Последний дубль

Глава 1

Мы снимали шестую ночь подряд, и к этому времени, фильм никому особо не нравился. Продюсер хотел фестивали, режиссёр — бессмертие, актриса хотела домой, а я хотел получить деньги хотя бы за август. Фильм был о женщине, которая ждёт мужа с войны. Муж, разумеется, не возвращался, женщина медленно сходила с ума, и Андрей, наш режиссёр, называл это историей о невозможности отпустить прошлое. Андрей носил чёрное, пил американо без сахара и каждые полчаса говорил, что ему нужна правда. После этого мы обычно двигали какой-нибудь прибор на двадцать сантиметров левее.

Я работал вторым оператором. Это такая должность, при которой тебя называют оператором, когда нужно перетащить дорогую камеру, и ассистентом, когда речь заходит о деньгах. По крайней мере, «так» было написано в договоре. Первого оператора у нас не было уже со второй недели — продюсер решил, что кино прекрасно снимается и одним человеком, особенно если второму продолжать платить как второму. В итоге камеру таскал я, снимал я и получал тоже я. Всех, без кого можно было «обойтись», сократили со второй или третьей недели. Вообще группа у нас была компактная, если использовать приличное слово. Андрей режиссировал, я снимал, Дима писал звук и заодно разбирался со всем, во что можно воткнуть кабель, Маша хлопала хлопушкой и выполняла остальные обязанности, названия которым обычно придумывают на ходу. Женя водил машину и периодически запасал для нас кофе. Отдельного осветителя не было: осветителем становился тот, у кого в нужный момент были свободны обе руки. Продюсер называл это мобильной группой. Мы называли это отсутствием денег. Ещё была актриса — Лена. Ей было тридцать два, хотя на сайте агентства стояло двадцать семь. У неё было хорошее лицо — не красивое в рекламном смысле, а такое, которое камера почему-то не уставала разглядывать. Усталые глаза, немного слишком резкие скулы и выражение человека, который давно понял про окружающих что-то неприятное, но решил не сообщать им об этом.

Снимали мы в старом деревянном доме километрах в сорока от города. Художники почти ничего там не меняли: кривые половицы, обои, печь, старые занавески — всё уже было достаточно убогим, чтобы выглядеть убедительно. За окном поставили синий прибор, внутри оставили пару тёплых источников и свечу. Получилось красиво. Кино вообще любит делать красивым то, возле чего в настоящей жизни ты постарался бы долго не задерживаться.

В ту ночь снимали сцену у окна. Лена должна была войти, зажечь свечу, услышать шум во дворе и произнести: «Ты всё-таки пришёл». Потом пауза, крупный план и всё остальное, что Андрей называл кульминацией.

— Камера?

— Есть.

— Звук?

— Пишется.

Маша сунула в кадр хлопушку, назвала номер сцены и хлопнула. Сорок третья, дубль первый. Лена вошла, дошла до окна, сказала текст и вышла из кадра. Всё прошло нормально — настолько нормально, насколько вообще может выглядеть женщина в ночной рубашке, разговаривающая с пустым двором около четырёх утра.

Андрей уже подался вперёд, явно собираясь сказать что-нибудь о внутренней тишине или недожатой паузе, но вместо этого замолчал и наклонился к монитору.

— Подождите.

Мы подождали. На площадке это умеют хорошо. Если режиссёр говорит «подождите», все мигом ждут, особенно, когда твоя группа «мобильная».

Андрей придвинулся к экрану ещё ближе.

— Она ещё там.

Лена стояла возле двери рядом с импровизированным гримёрным столом и искала сигареты в карманах «дамской» сумочки. Я сначала решил, что Андрей увидел в кадре стойку, пыль или отражение кого-нибудь из нас. Потом посмотрел на монитор.

Там Лена всё ещё стояла у окна.

Не зависший кадр. Пламя свечи двигалось, занавеска чуть подрагивала, плечи Лены поднимались от дыхания. Просто сама Лена почему-то не ушла вместе с той, что сейчас была возле двери.

Настоящая Лена тоже это заметила. Она перестала искать сигареты и подошла ближе.

На экране прошло ещё несколько секунд. Другая Лена продолжала смотреть в окно, словно для неё сцена не закончилась и кто-то забыл произнести нужное слово. Потом она медленно повернулась, прошла через комнату и исчезла из кадра.

— Задержка, — сказал Дима.

Дима не только отвечал за видеосигнал, он обладал полезным свойством: любому явлению успевал подобрать техническое название раньше, чем остальные успевали испугаться.

— Беспроводной передатчик. Иногда буферит.

— На десять секунд? — спросил я.

— Иногда.

Он произнёс это уверенно. Мне всегда нравилось, как техника позволяет превратить «я понятия не имею» в профессию.

Андрей велел сделать ещё дубль.

Дима перезапустил передатчик, проверил приёмник, поменял батарею, переставил антенну и совершил ещё несколько действий, смысл которых был понятен только ему и Господу Богу. Судя по выражению Димы, Господь тоже пока не разобрался.

На втором дубле экран отстал примерно на пять секунд. На третьем — почти на пятнадцать.

Дима уже не говорил, что так бывает.

Он убрал беспроводную систему и соединил режиссёрский монитор с камерой каким-то валявшимся кабелем. На маленьком дисплее самой камеры изображение шло без задержки. На мониторе же — нет.

— Так не бывает, — сказал Дима.

Лена наконец нашла сигареты, спустя два дубля.

— Спасибо. Теперь мне значительно спокойнее.

Андрей попросил ещё один дубль.

На этот раз после своей реплики Лена вышла, а мы остались смотреть на монитор. Другая Лена не ушла.

Прошло десять секунд. Пятнадцать. Двадцать.

Постепенно я заметил довольно неприятную вещь: никто уже не смотрел на настоящую Лену. Живой человек стоял в двух метрах от нас, курил и явно нервничал, но гораздо больше нас интересовал тот, которого рядом не существовало.

Лена на экране всё ещё находилась возле окна.

Потом повернулась.

Только к двери не пошла.

Она посмотрела прямо в объектив.

Настоящая Лена опустила сигарету.

— Я этого не делала.

Мы знали.

Экранная Лена смотрела несколько секунд, и у меня появилось дурацкое ощущение, будто она не просто смотрит в камеру. В кино актёр редко смотрит точно в объектив, если этого нет в задаче, и глаз быстро учится чувствовать разницу.

Она смотрела сюда.

На нас.

Потом её губы шевельнулись.

Звука на режиссёрском мониторе не было.

— Что она сказала? — спросила Маша.

Никто не разобрал.

Через секунду другая Лена отвела взгляд и вышла из кадра.

Андрей первым потребовал открыть запись с камеры. Мы посмотрели её один раз, потом второй. Там всё было нормально: Лена вошла, сказала реплику, выдержала паузу и ушла. После неё камера несколько секунд снимала пустую комнату.

Ни взгляда в объектив, ни движения губ.

— Значит, монитор придумывает, — сказал я.

— Монитор ничего не придумывает, — ответил Дима.

— Рад за монитор.

Лена закурила вторую сигарету. Обычно Андрей начинал ругаться из-за дыма, потому что дым менял свет. Сейчас он сделал вид, что не заметил.

Через полчаса мы уже экспериментировали.

Разумеется, экспериментировали.

Дайте человеку что-нибудь необъяснимое и пока ещё не смертельное, и минут через двадцать он попробует выяснить, способно ли оно показать средний палец.

Первой вызвалась Маша. Встала перед камерой, подняла руку, и через несколько секунд экранная Маша сделала то же самое. Потом сделала рожки и страшную гримасу. Потом станцевала максимально нелепый танец, такой, что Андрей попросил её прекратить. Она продолжила. Наш звукарь оказался менее душным, чем казалось, и снимал на телефон. Андрей ворчал, что мы теряем время.

Когда её двойник спустя семь или восемь секунд воспроизвёл танец, люди засмеялись.

Даже Лена.

Задержка между тем росла. Десять секунд превратились в двадцать, двадцать — почти в минуту. Дима больше ничего не перезапускал. Стоял с руками в карманах и смотрел на аппарат так, как будто это нормально, бывает, какой-то там «буфер» засорился.

Первым изменение заметил я.

На мониторе Маша подошла к столу и взяла пластиковый стакан с водой.

В реальности она стояла рядом со мной и курила.

Удивительно, но Андрея это уже никак не волновало.

— Маш, — я позвал её.

Она наклонилась, чтобы посмотреть.

Экранная Маша выпила воду и вернула стакан на стол.

Настоящая перевела взгляд с монитора на стакан.

— Это старая картинка?

Дима покачал головой.

— Нет. Прямой сигнал.

— Видимо, не очень то «прямой».

Прошло секунд сорок. Маша докурила, бросила окурок в банку и машинально потянулась к воде.

Все посмотрели на неё.

Она заметила это и остановилась.

— Ну всё, — сказала она, — не произошло.

Отдёрнула руку и отошла от стола.

Несколько секунд ничего не происходило. Потом Маша закашлялась. Сначала немного, потом сильнее, вернулась к столу и схватила стакан.

Глотнула.

Только когда поставила его обратно, поняла.

Улыбка исчезла с её лица.

После этого шутить стали меньше.

Мы ещё какое-то время проверяли. Не потому, что хотели, а потому, что если невозможность повторяется несколько раз, человек начинает надеяться обнаружить правила. Правила успокаивают. Даже плохие.

Монета падала на ту сторону, которую монитор показывал минутой раньше. Телефон звонил после того, как мы уже видели звонок на экране. Лена увидела себя сидящей на стуле и решила, что до конца смены больше вообще не сядет. Примерно через минуту я случайно задел стойку, Лена отступила, чтобы её пропустить, и оказалась ровно на том самом стуле.

Она вскочила сразу.

— Мы сами это делаем.

— Что именно? — спросил Андрей.

— Повторяем то, что увидели. Может, никакого будущего там нет. Мы смотрим, а потом сами бессознательно повторяем.

Андрей пожал плечами.

— Тогда не смотрите туда.

Лена несколько секунд разглядывала его.

— Иногда мне кажется, что ты купил диплом в переходе.

К пяти утра изображение уходило вперёд уже минут на десять. Может быть, на пятнадцать — точно мы не знали, потому что проверять перестали. Коллеги начали обходить режиссёрский монитор чуть дальше, чем требовалось. Никто этого не обсуждал, и оттого становилось только заметнее.

Андрей всё равно хотел закончить сцену.

— У нас площадка до шести тридцати.

— Андрей, — сказала Лена, — у тебя монитор показывает будущее.

— Пока он показывает только как вы пьёте, курите и садитесь на стулья.

— Очень хороший критерий безопасности.

— Ещё два дубля и заканчиваем.

Если бы конец света начался во время смены, Андрей, наверное, сначала уточнил бы, оплачивается ли сверхурочка. За это я любил режиссеров. Если сейчас с потолка потечет кровь, уверен, первый вопрос будет: «Мы сможем это использовать в кадре?»

Лена хотела уйти. Я видел это. Она уже сняла костюмное пальто, потом почему-то снова надела. Наверное, деньги, усталость, любопытство. Самые плохие решения вообще редко принимаются по одной серьёзной причине.

Мы вернулись на позиции.

Я проверил камеру и невольно посмотрел на монитор.

Там уже шёл дубль.

Только не наш.

На экране Лена стояла возле окна. Свеча не горела. Андрей находился у камеры, хотя обычно сидел за монитором. Маша держала хлопушку.

Настоящая Маша в этот момент сидела у стены и ела печенье.

— Андрей.

Он подошёл.

Мы оба смотрели на экран.

На хлопушке было написано:

СЦЕНА 47

Я знал сценарий достаточно хорошо.

— У нас есть сорок седьмая?

Андрей ничего не сказал.

Фильм заканчивался сорок шестой.

Под номером сцены стояло:

ДУБЛЬ — ПОСЛЕДНИЙ

Постепенно возле монитора собрались остальные.

Экранная Маша назвала номер сцены и хлопнула. Лена начала играть.

Текст был незнакомый.

Она говорила длинными фразами, иногда останавливалась, будто кто-то отвечал ей из-за камеры. Мы не слышали звук, но по движениям губ было ясно: это не наша сцена.

Настоящая Лена приблизилась к экрану.

— Что? — спросил я.

— Ничего.

— Ты что-то поняла?

Она подождала.

— Кажется, она сказала: «Я тебя не звала».

Андрей перевёл взгляд на неё.

— Этого нет в сценарии.

— Да знаю я.

На экране камера начала медленно поворачиваться вправо.

Сама.

Кадр прошёл через стол, край печи, нашу стойку и остановился на стене.

В настоящей комнате там была старая штукатурка, розетка и кабель, который мы приклеили к полу ещё вечером. На мониторе же, в этой стене была дверь. Узкая, деревянная, почти одного цвета со стеной.

Она стояла приоткрытой.

Из-за неё шёл холодный синий свет.

— Что это? — спросила Маша.

Андрей ничего не сказал.

Я посмотрел на настоящую стену.

Потом обратно.

Камера на мониторе чуть приблизилась к двери.

Изображение погасло.

Лена первой отступила от стола.

— Всё. Я еду домой.

На этот раз Андрей её не останавливал.

Дима выключил монитор.

Несколько секунд чёрный экран выглядел прекрасно. Просто пластик, стекло, металл. Обычная вещь. Никогда бы не подумал, что кусок выключенной техники способен настолько поднять настроение.

Лена уже снимала пальто, когда я заметил голубой свет на лице Димы.

Монитор включился сам.

Там опять была комната.

Теперь уже никто не пытался шутить.

Дима выдернул кабель питания.

Экран продолжал работать.

Он отключил видеокабель.

Ничего.

— Илья, сними объектив, — сказал Андрей.

— Зачем? Это поможет? Может, у кого-то есть святая вода?

— Сними. Вообще не время для шуток.

Я снял объектив с камеры. На её собственном дисплее появилась темнота. Как же жалко было матрицу в тот момент.

Но на режиссёрском мониторе мы всё ещё были.

Дима долго смотрел на него.

— Это не с камеры.

Он произнёс это тихо. Почему-то, я запомнил именно эту фразу.

Пока он говорил «буфер», «радиоканал», «задержка сигнала», всё ещё существовал нормальный мир, в котором вещи имеют причины. После слов «это не с камеры» нормальный мир не исчез, конечно. Просто стал немного дальше.

На мониторе всё ещё шла сорок седьмая сцена.

Теперь появился звук.

Слабый, грязный, будто звук доносился из соседней комнаты, через стену.

Экранная Маша подняла хлопушку.

Настоящая лежала на столе.

— Сорок семь. Дубль последний.

Хлоп.

Хлопушка на нашем столе ответила.

Негромко.

Верхняя планка сама приподнялась на несколько сантиметров и упала.

Маша отступила.

— Нет.

Никто не спросил, чему именно она сказала «нет».

Лена пошла к двери.

На экране её двойник остался возле окна.

Когда настоящая Лена взялась за дверную ручку, из динамика донёсся её же голос:

— Не туда.

Она замерла.

Обернулась к нам.

— Вы слышали?

Мы слышали.

Экранная Лена продолжала смотреть куда-то мимо камеры.

Настоящая отпустила ручку.

— Я этого не говорила.

— Мы знаем, — ответил Дима.

— Нет. Сейчас. Я не говорила сейчас.

Она посмотрела на дверь и отпустила ручку.

После этого никто особенно не настаивал на том, чтобы немедленно выйти. Не потому, что мы решили остаться. Просто дверь вдруг перестала казаться безусловно хорошей идеей.

На мониторе Лена произнесла:

— Ты всё-таки пришёл.

Потом была пауза.

Мы слышали лёгкий фон, потрескивание чего-то похожего на старую плёнку, хотя снимали на цифру.

— Я тебя не звала.

И снова пауза. Получилась длинной, слишком длинной. Мы прислушались. За шорохом сигнала был ещё один голос.

Мужской.

Очень тихий.

Большую часть слов разобрать не удалось.

Только последнее.

— …ждала.

Настоящая Лена побледнела. Посмотрела на Андрея.

— Андрей.

— Что?

— Выключи это.

— Оно уже выключено.

Никто не поправил его.

Экранная камера снова повернулась к стене.

Дверь была открыта шире.

За ней кто-то стоял.

Тёмная фигура на фоне синего света. Обычные человеческие пропорции: голова, плечи, руки.

От этого почему-то становилось хуже.

Если бы там было что-нибудь с рогами, щупальцами или хотя бы без лица, всё сразу стало бы проще. Тогда мы знали бы, с каким ужасом имеем дело.

Фигура просто стояла.

— Кто это? — спросила Маша.

Настоящая Лена наклонилась к экрану.

— Я его знаю.

Все посмотрели на неё.

Она помолчала.

— Нет.

— В смысле?

— Не знаю его.

— Ты только что сказала….

— Я знаю, что сказала.

Она отошла от монитора.

— Мне показалось.

На экране фигура сделала шаг вперёд.

Потом ещё один.

Каждый раз изображение становилось немного темнее, словно с её приближением в комнате оставалось меньше света.

А потом люди в кадре начали поворачивать головы.

Сначала Андрей.

Потом Дима.

Маша.

Я.

По очереди.

Никто из них не смотрел на дверь.

Все смотрели куда-то за камеру, будто в глаза нам.

Лена смотрела туда давно.

Андрей схватил свою куртку и набросил на монитор.

— Хватит. Собираемся.

Голубой свет просвечивал сквозь ткань.

На этот раз никто не спорил.

Мы начали складывать оборудование. Получалось довольно смешно: несколько взрослых людей увидели несуществующую сцену и человека за стеной, после чего всё равно аккуратно сматывали кабели кольцами и искали крышки от объективов. Наверное, привычка сильнее страха. Или просто руки должны быть чем-нибудь заняты.

Я убирал оптику, когда из-под куртки донёсся голос Андрея.

— Камера?

Настоящий Андрей стоял в нескольких метрах от монитора.

Все остановились.

Из-под куртки ответил мой голос:

— Есть.

Я медленно выпрямился.

— Звук? — спросил экранный Андрей.

Через секунду оттуда же ответил Дима:

— Пишется.

Настоящий Дима посмотрел на меня.

Потом хлопнула хлопушка.

Мы больше ничего не собирали.

Под курткой начался дубль.

Мы его только слышали: шаги Лены, скрип пола, тихое дыхание. Иногда отдельные слова. Иногда длинные паузы. Один раз экранная Лена коротко засмеялась, и от этого стало хуже, чем от всего остального, потому что настоящая Лена не улыбалась уже давно.

Раздался особенно громкий скрип половицы.

Та же доска скрипнула в нашей комнате.

У окна.

Мы все повернулись.

Лена стояла там.

Она посмотрела вниз, потом на нас.

— Я была возле двери.

Никто ничего не сказал.

— Я только что была возле двери. Возле этой чертовой двери. Вы видели?

— Мы видели, — ответил я.

— Как я сюда пришла?

На этот вопрос ответа не было.

За окном зажёгся синий прибор.

Дима дёрнулся к блоку питания, хотя тот лежал отключённый. Следом включился тёплый источник возле печи. Потом контровой.

Один за другим.

Комната стала такой, какой была во время съёмки. Осмотрелся: Маша находилась у стола, Андрей — левее камеры, Дима — возле стены, Я — у камеры, а Лена — у окна. Мы уже стояли на тех местах, на которых видели себя в сорок седьмой сцене.

Никто специально туда не вставал.

— Не двигайтесь, — сказала Лена.

Все сразу начали двигаться.

Маша шагнула в сторону, запнулась о кабель и вернулась к столу. Андрей пропустил её и невольно отступил туда, где должен был стоять. Я поймал качнувшуюся стойку и снова оказался у камеры.

Мы замерли.

Из-под куртки послышалось:

— Мотор.

Андрей посмотрел на монитор.

— Нет.

Через несколько секунд голос повторил:

— Мотор.

— Пошёл ты.

Наверное, это была самая искренняя режиссёрская команда, которую я от него слышал.

Лена вдруг произнесла:

— Ты всё-таки пришёл.

И тут же закрыла рот ладонью.

Сначала решил, что она просто шутит, ещё одна неудачная. Потом увидел её глаза. Её чертовы глаза были расширены от ужаса, а острые скулы будто стали ещё точёнее. Тогда понял, она не шутила.

— Я не хотела.

Никто не шевельнулся.

Справа от нас кто-то ответил:

— Я знаю.

Голос был совершенно обычным.

Мужчина говорил тихо, почти мягко, как человек, который не хочет мешать соседям. Если бы он закричал, наверное, стало бы проще.

Мы повернулись к стене.

Сначала там была только штукатурка.

Потом я увидел тонкую синюю линию.

От пола почти до потолка.

Лена медленно покачала головой.

— Нет.

Линия становилась шире.

Не быстро. Миллиметр за миллиметром.

Двери не было. Ни ручки, ни петель, ни рамы. Стена просто расходилась, а за ней находился холодный синий свет. Маша попятилась к выходу.

Из щели потянуло воздухом. Занавеска возле окна шевельнулась.

Под курткой снова послышались шаги.

Один.

Пауза.

Второй.

В настоящей комнате никто не двигался.

Третий.

На полу возле стены появилась тень.

Самого человека ещё не было видно.

Тень уже была.

Она лежала поперёк половиц и доходила почти до стола.

И тогда в коридоре постучали.

Три обычных удара.

Мы все дёрнулись.

— Ребят? — позвал кто-то снаружи. — Откройте.

Дима шумно выдохнул.

— Женя.

Наш водитель уехал за кофе около часа назад.

Дима направился к двери.

Из-под куртки его собственный голос произнёс:

— Не открывай.

Он остановился.

Снаружи снова постучали.

— Ребят, вы там?

Андрей подошёл ближе.

— Жень?

Несколько секунд никто не отвечал.

Потом:

— Да.

Что-то в голосе было не так. Совсем немного. Интонация, может быть, ударение. Я знал Женю, да, всего шесть дней и всё равно почувствовал.

Андрей тоже.

— Как зовут твою жену? — спросил он.

Мы посмотрели на него.

— Ты охренел? — ответили из коридора.

Теперь это точно был Женя.

Он именно так бы и ответил.

Андрей уже положил ладонь на ручку.

Из-за двери тихо спросили:

— Андрей, а у меня есть жена?

Рука Андрея отдёрнулась.

Мы молчали.

Потому, что знали, у Жени не было жены.

Через несколько секунд человек за дверью постучал снова.

Один раз.

Потом послышались шаги.

Они удалялись по коридору.

Очень медленно.

Никто не вышел проверить.

Страх вообще не умеет долго держаться на одной высоте. Организм сдаётся. Через какое-то время начинаешь думать, что хочется пить, что затекла спина, что сигареты остались в машине. Наверное, поэтому люди иногда открывают двери, которые открывать не следует. Не от храбрости. Просто устают бояться и бороться.

Стук больше не повторялся.

Синяя щель в стене не расширялась.

Шагов под курткой тоже не было.

Минут через пять Андрей снял её с монитора.

— Не надо, — сказала Лена.

Поздно, ведь на экране была пустая комната. Ни нас, ни фигуры. Лишь стол, окно, камера и печь.

Даже дверь в стене исчезла.

— А где мы? — спросила Маша.

На мониторе слева в кадр вошла Лена. А настоящая стояла рядом со мной.

Экранная подошла вплотную к камере.

На щеке у неё была тёмная полоска. В синем свете я не понял, кровь это или грязь. Она посмотрела прямо в объектив.

— Илья.

Лена рядом взяла меня за запястье.

Её пальцы были холодными.

На мониторе другая Лена сказала:

— Не выключай камеру.

Мы одновременно посмотрели на корпус.

Красная лампочка записи горела.

Я не помнил, чтобы включал её.

— Почему? — спросил я.

Получилось само собой. Глупо, конечно, разговаривать с монитором, который работает без питания, но к этому времени список глупостей сильно изменился.

Экранная Лена услышала.

Она оглянулась за собственную спину.

— Пока она пишет, он остаётся там.

Настоящая Лена сжала мою руку.

— Выключи. Пожалуйста.

— Подожди! — Я почти что накричал на неё.

— Илья, выключи камеру.

На экране другая Лена покачала головой.

— Не делай этого.

— Это не я, — сказала настоящая.

— Я вижу.

— Нет. Не видишь. Выключи, сколько ещё раз мне нужно это сказать!

Я посмотрел на монитор.

Потом на Лену.

И внезапно понял, что меня беспокоило всю ночь.

Стакан.

Стул.

Наши места в комнате.

Каждый раз мы считали, что монитор показывает событие, которое должно произойти. Потом сопротивлялись ему, меняли решение, пытались нарушить увиденное — и именно этим доводили себя туда, где уже были на экране. Он не показывал нам будущее. Мы всё время смотрели репетицию.

Я повернулся к Андрею.

— Он нас ставит.

Андрей ничего не спросил.

Понял сразу.

На мониторе экранная Лена перестала смотреть на меня.

Её взгляд медленно поднялся куда-то мне за плечо.

Настоящая Лена заметила это тоже.

— Илья.

Я не обернулся.

— Выключай.

Нажал STOP.

Красная лампочка погасла.

Одновременно погас весь свет.

Кто-то вскрикнул. Что-то тяжёлое упало. Андрей выругался, Маша спросила, где дверь, потом стало тихо.

В темноте очень хорошо слышно дыхание других людей.

И ещё лучше слышно лишнее.

Где-то возле стены кто-то дышал вместе с нами.

Медленно.

Спокойно.

Я считал вдохи, пока не понял, что не хочу знать, сколько нас в комнате. Через несколько секунд включился аварийный свет.

Стена была целой.

Никакой щели.

Монитор не работал.

Мы ещё некоторое время стояли, не двигаясь, а потом Андрей сказал:

— Всё. Домой.

Никто не спросил, закончили ли мы сцену.

Женю нашли в машине. Он спал, откинув сиденье, рядом стояли шесть стаканчиков с давно остывшим кофе. Он поклялся, что к дому не подходил. Потом обиделся, когда Андрей третий раз переспросил.

Мы уехали на рассвете.

Почти всю дорогу никто не разговаривал. Иногда кто-нибудь начинал что-то говорить, но через пару слов замолкал. Единственное, мы то и дело невзначай пытались выяснить, точно ли у Жени нет жены. Оказалось, что некоторые вещи звучат значительно глупее, когда пытаешься произнести их при дневном свете.

Через два дня Андрей закрыл проект. Официально из-за денег. Продюсер сказал, что мы и так вышли за бюджет. Никто особенно не расстроился.

Дима забрал камеру и монитор на диагностику. Вечером написал в общий чат: «Всё исправно». Минут через десять, сообщение всё же удалил.

Лена вышла из чата через неделю.

Маша осталась.

Как-то ночью она прислала мне фотографию хлопушки. Обычная наша хлопушка, исписанная маркером, с её дурацкими рисунками.

На ней была сорок третья сцена.

Под фотографией Маша написала:

«Ты помнишь, что было написано внизу?»

Я не ответил.

Карту памяти я почему-то оставил себе. Наверное, профессиональная привычка. Наверное, идиотизм.

На ней были все наши файлы. Сорок третья сцена, дубли с первого по шестой, немного технического материала, пустая комната после команды «стоп».

Сорок седьмой не было.

Я проверил дважды.

Потом увидел последний файл, у него не было номера сцены и времени создания.

Только название:

LAST_TAKE

Я не открывал его почти два месяца. Иногда трусость — это просто здравый смысл, которому дали плохое название. Потом однажды выпил и решил, что бояться видеофайла на карте памяти унизительно.

Открыл.

Сначала была та самая комната. Пустая.

Уже рассветало. Синий прибор не горел. Свечу убрали. Где-то за стеной пели птицы. Я промотал минуту — ничего. Ещё минуту.

Кто-то вошёл в кадр.

Я остановил.

Вернул назад.

Закрыл. Стало холодно, будто по полу задул сквозняк.

Собрался.

Снова включил.

Мужчина подошёл к стулу и сел спиной к камере. Обычная тёмная куртка, короткие волосы, руки на коленях. Лица не было видно. Он долго сидел.

Потом немного повернул голову и спросил:

— Камера?

Я закрыл ноутбук.

Голос я знал.

Только не мог вспомнить чей.

На следующий день открыл файл снова.

Мужчины там не было.

Три минуты пустой комнаты.

Потом ещё семь.

Потом конец записи.

Я удалил файл, очистил корзину, карту памяти разрезал ножницами и выбросил в контейнер возле магазина. Довольно театрально, зато помогло.

Прошло почти полгода.

Я перестал работать с Андреем. Потом перестал думать о том доме. Иногда видел Лену в рекламе или сериалах и ловил себя на том, что смотрю не на неё, а на людей за её спиной. Со временем прошло и это.

Вчера я впервые за несколько месяцев вышел на ночную смену. Никакого старого дома. Большой павильон, белые стены, реклама престижного банка. Всё новое, чистое, дорогое. В кофемашине было молоко трёх видов. Это казалось хорошим знаком. Если бы ещё был личный бариста, я бы специально порол дубли.

Около часа ночи мы готовили очередной кадр. Я стоял возле камеры, новый режиссёр сидел за монитором. Девушка из агентства листала телефон, гаферы ругались из-за чего-то совершенно нормального.

— Камера? — спросил режиссёр.

Я уже хотел ответить, но на мониторе увидел себя. Изображение запаздывало примерно на секунду. Я поднял руку и экранный повторил движение, где-то через две секунды.

Режиссёр посмотрел на меня.

— Илья?

Я не ответил. На мониторе я поднял голову. А вот настоящий я, всё ещё смотрел прямо, в монитор.

Экранный Илья медленно повернулся куда-то вправо, за собственное плечо.

Я остался стоять.

— Всё нормально? — спросил кто-то.

На мониторе мой рот шевельнулся.

Звука не было.

Но я понял слова:

Не оборачивайся.

Я не обернулся.

Изображение ушло секунд на десять вперёд.

На экране за моей спиной пока никого не было, я готов поклясться, пробурил дыру в этом экране.

Потом в самом краю кадра появился кусок тёмной куртки.

Режиссёр наклонился к монитору.

— Это кто там?

Я молчал.

Экранный я вдруг посмотрел прямо в объектив.

Не на режиссёра.

На меня.

А затем за моей спиной кто-то очень тихо спросил:

— Камера?

На мониторе я уже обернулся.

В комнате — ещё нет.