После тебя

Глава 1. В деревню

Под размеренную песню колёс и рельс за окном сменялись километры пути: посёлки, русская луговая пустота и какая-то тяжёлая, но посильная печаль. Саша обнимала во сне свой рюкзак, словно это был человек. По сути, это было то немногое, что осталось от человека.

Она не раздевалась. Так было бы удобнее сорваться с места и выпрыгнуть из тухлого плацкарта на перрон. Хотя даже в существование станции она не верила: место, куда она ехала, можно было назвать лишь карандашной отметкой на карте.

Это место было невесть где и невесть когда построено. Саша тоже почти случайно узнала о нём: из дневника, не своего.

«На 1900-м километре есть деревня. Говорят, там можно вылечиться. Еду».

Было достаточно этих слов, связанных знакомым быстрым почерком.

Промозглая весна встретила Сашу на мокрой станции посреди поля. Из ориентиров — только рыжая от ржавчины табличка: «1931 километр ЮУ». Где-то далеко — лес и одна-единственная дорога, больше похожая на тропу.

С каждым шагом по чавкающей пожухлой траве становилось легче дышать. Рюкзак не давил на плечи грузом потери и одиночества. Мысли перестали шуршать в Сашкиной голове — теперь они послушно выстроились в заданном порядке.

Мысли о недавнем прошлом: последний курс универа, посиделки в темноте при свете неоновой колонки, дешёвая пицца, прогулки вместе с рассветом по проезжей части. Воспоминания о том, как она узнала о страшной болезни — не своей, но идущей рядом тенью. О том, как пришла в пустой дом. Пустой — потому что покинутый.

Теперь вместо него остался рюкзак.

Но Саша свято верила в чудеса, поэтому приехала.

Кроны деревьев смыкались над головой древним сводом готического замка. Стволы, словно колонны, подпирали небо. Сладкий воздух пропитывал всё вокруг. Такой сладкий, какого в городе не найдёшь. Его хотелось не вдыхать, а есть ложками, чашками, горстями. Чтобы стекало по подбородку, по локтям. Чтобы лёгкие надышались им до предела.

И прохлада. Прохлада окутывала изнутри, до дрожи. До тех приятных мурашек, которые при каждом шаге рассыпаются и исчезают. Тёплые лучи света выхватывали человеческое из этой лесной глуши и отогревали, пока любой путник нежился, словно кот. Весь путь был похож на сказку — на начало чуда.

По дороге Саша не встретила никого. Только пасущихся коров на опушке. Они угрюмо промычали вслед и продолжили свою коровью работу, мерно перетирая зелень. Одна из коров смотрела слишком долго, не моргая, и Саша ускорила шаг. Но это придало уверенности: место не заброшено человечеством, и девушка держит верный путь. Всё же ориентироваться по смазанным в чужом дневнике координатам — не самая лучшая затея.

В какой-то момент Саша стала замечать ели, лапы которых были сплошь увешаны лентами и маленькими самодельными куклами из соломы и ветоши — оберегами. Жуткими лицами без глаз и ртов провожали они путницу. Ленты на деревьях колыхались, будто от дыхания кого-то большого. Путница лишь прибавляла скорость, гонимая животным непокоем.

Запах влаги и сырой полыни — горький и свежий — встретил Сашу у коньков деревенских крыш. Старая, посеревшая деревушка на берегу маленькой речки доживала свой последний век. Но блеяние и кудахтанье означали: какая-никакая жизнь здесь всё же была.

Ветерок в этом месте почти затих, играя в прятки с какой-то древней силой. У заросшей травой грунтовой дороги валялся двухколёсный велосипед — старый, но на ходу: цепь была без ржавчины, а колёса целы. Поскрипывали ставни крайнего дома, и деревянный, косенький забор дрожал от поступи мохнатого вороватого кота.

Саша вошла в деревню, и воздух лёг ей на плечи так знакомо, будто это место когда-то уже называло её по имени.

Глава 2. Софья

По раскисшей кое-где грязи, под лай собак, Сашка шагала вглубь деревни, не оглядываясь и не замедляя шага. Поселение было небольшим. С самой широкой улицы деревня читалась вся: лес уже подбирался к крайним домам, у обочины темнел ларёк с хлебом, а дальше торчала церковь с обвалившейся крышей. Девушка засмотрелась на красный кирпич сельского дома Божьего, на красивые высокие аркатуры, на крышу из лазури неба. Она и не заметила, в какой момент пасмурный путь остался позади, а небо над деревней вдруг прояснилось.

— Туда сейчас не ходят, — послышался старый, тёплый голос за спиной.

Саша не успела обернуться, а голос уже продолжил:

— Не здешняя ты, под тяжестью сгибаешься. Зачем сюда приехала, милая?

— Я? — Сашка обернулась, потом спохватилась, достала телефон и открыла фотографию. Только забыла объяснить зачем.

Она протянула телефон бабке перед ней. Бабуля пощурилась, запахнула старую вязаную кофту на пуговицах и, улыбнувшись одними морщинами, ответила:

— Ты с дороги уставши, наверное? Давай зайдёшь ко мне в гости, опнёшься. А я пока очки поищу — без них не вижу… ничего.

Метнув взгляд на развалины церкви, она на миг прикусила последнее слово — и всё же сказала то, что сказала.

Саша молча кивнула и пошла за местной жительницей. Та представилась Софьей Николаевной. С виду — простая деревенская женщина, но было в ней что-то необъяснимое. В том ли, как она повязала бордовую косынку с узорами из красных гроздей рябины узлом назад, или в том, как она легко шла с мешком трав за спиной. От неё пахло крапивой и пожухлой листвой, словно она вышла прямиком из осени.

Дом бабули стоял чуть в стороне от деревни — не на краю и не среди других, словно его когда-то поставили с оглядкой. Потемневший сруб держался крепко, окна сидели низко, а калитка скрипела не от старости, а как вахтёр, спрашивающий, пускать ли.

Внутри пахло сухими травами, золой и старым деревом. Недавно побелённая печь дышала ровно. Пол тихо отзывался под шагами, а под хозяйкой — молчал: она знала, куда наступать. Ничего лишнего — тяжёлый стол с вмятинами, лавки вдоль стен, иконы в красном углу со старой лампадкой без особых украшений, веники разных душистых трав и углы, где взгляд не задерживался. Здесь не было ни привычного уюта, ни угрозы — только чувство, что тебя ждали и уже знают, кем ты выйдешь за этот порог.

— Да не стой у порога, оставь в сенях рюкзак, да за стол садись. Рукомойник у крыльца, если нужно.

Бабуля захлопотала, перелетая от одного угла к другому. Этакая домашняя суета, полная уважения и заботы ко всему вокруг. Саша аккуратно села на край скамьи, держа руки в карманах. Несмотря на тепло и деревенский простой уют, ей хотелось съёжиться — так неловко было занимать собой чужой дом.

Софья Николаевна нашла очки и, надев их почти на кончик носа, села за стол:

— Ну, показывай, кого ищешь. Ну-ка. Та-а-ак, — протянула бабуля, выставляя левую руку с телефоном от глаз чуть подальше и придерживая очки правой. — Может, и был такой.

У Саши спёрло дыхание: она столько была в пути, столько прошла и узнала на нём, чтобы наконец получить существующую в реальности зацепку. Даже не смутило слово «может». Не смутило и то, что местная уже знала, зачем девушка приехала.

— Ох, молодые, — вздохнула Софья. — Не просто он от тебя ушёл же.

— Как вы догадались?! — выпалила Сашка, тут же разгибаясь и даже привставая.

— Сапоги новые, жизнь та же.

Бабка не обратила внимания на наворачивающиеся девичьи слёзы, лишь налила в железную кружку чай и поставила перед гостьей. Запахло смородиной и ромашкой. Повисла пауза. Слышалось только глухое тиканье старых часов да блеяние серой козы во дворе.

— Да помогу я тебе, не реви. Вижу: тяжёлое носишь, давит тебя, — Софья вздохнула. — Девка, когда жертвует, она ведь не умирает. Она стирается. Потихоньку, — старушка снова села рядом, погладила легонько стол, выбирая свой путь в этой истории. — Знаю немного, но путь найти помогу. Только так просто у нас не делают. Взял — значит, положи. А чем — сам решай.

Саша напряглась. Ожидаемо: за просто так ничего не откроется. Без намёков стало ясно — нужно что-то особенное.

— Что вы хотите? Денег? Работу какую сделать?

Бабуля усмехнулась:

— Да что эти бумажки могут, когда счёт на души живые идёт. Работу, да… — вздохнула и посмотрела в один из тёмных углов своей избы. — Внук у меня был, не мальчишка, рядом жил. Ушёл — и не вернулся. Виновата тут я, задолжала… Душа его покоя не знает, мается, по ночам зовёт. Надо бы его проводить по-людски, даже если и хоронить-то нечего.

Саше стало холодно от слов хозяйки. Девушка всегда боялась неизведанной тайной стороны. Даже гадалок обходила за километры. Но вспышками вспомнились рассветы в маленькой квартирке, смех, разговоры, поездки до звёздного неба и обратно. Согласие резало связки:

— Что вы всё же хотите? Я всё сделаю.

— Осторожнее со словами. Поможешь мне его пригласить и проводить. А потом я тебе скажу, что сделать. И пойдёшь себе, куда ногам нужно идти.

— А чего сами не сделаете?

— Мёртвые с родными торгуются. С чужими — уходят. Всю деревню он знал, тебя — нет.

Софья назначила «свидание» под вечер, когда день уже закончил свою работу, а ночь ещё не успела открыть глаза. Она выставила Сашку во двор, наказала не входить и не уходить и сказала только, что девушке нужно будет сказать и как себя вести. Ни спрашивать, ни сочувствовать, ни оборачиваться — даже если кто-то будет позади.

На вечерней заре Николаевна пригласила путницу в дом. Мягким прикосновением ладони к спине довела до скамьи и посадила лицом к образам. Саша оказалась и не в глубине дома, и не снаружи. Лишних предметов не было. На столе стояли миска с молоком и отломанный ломоть хлеба. Ждали своего. Дом освещался только огнём из печи. Дверь оставили приоткрытой, указывая путь.

— Помни: только будь, милая. Слушай и говори то, что я тебе наказала, — в её голосе читались сожаление и благодарность. — Смотри в огонь или в стол. И имя… не говори. Не должно чужому горлу его звать.

Софья села на табурет у печи, и они стали ждать. Недолго.

В какой-то момент настала другая тишина. Треск огня по поленьям стих, часы в соседней комнате перестали звучать, воздух стал плотным, тягучим, вязким. Пришёл. Николаевна кивнула Саше.

— Тебя здесь видели, — старательно, чуть ли не по слогам проговорила девушка. Ей было жутко, но нужно было держать лицо перед страхом, чтобы всё прошло гладко.

— Дорога твоя длинная, извилистая, Васька, но преодолеешь ты её. Не держу я тебя здесь, — ведьма выдохнула и взяла свечу.

Она зажгла свечу от уголька из печи и пошла по всем комнатам. По солнцу. Саша всё это время слышала позади себя нервное дыхание, и словно кто-то переминался с ноги на ногу. Она сжимала свои колени ладонями, вперившись в огонь печи. Нужно продолжать смотреть в огонь, выжигать глаза этим светом, чтобы та сторона не смогла зацепиться за живую душу и утащить на свой путь. Когда огонь почти догорел, колдунья кивнула Саше во второй раз.

— Здесь тебе больше делать нечего.

Это был не приказ, а граница. Разграничить кровь мог только тот, кто ею не связан. Чужак. Как только треск в печи смолк насовсем, а воздух перестал тяготить лёгкие, бабуля похлопала девушку по плечу, и та встала, взяла рюкзак и вышла за ворота. Нельзя помочь с уборкой, попить чаю или остаться на ночь. Если задержится, то часть дороги мертвеца пойдёт за ней — не душа, а тёмное эхо. Софья закрыла дверь.

Через полчаса она вышла к своей помощнице.

— Спасибо тебе, милая. Ушёл Васенька, — она смахнула слезу уголком бордового платка. — Спасибо, родная. Теперь мой долг отдам.

Старая женщина повела Сашку под руку по дороге через несколько домов.

— Ночевать тебе надо. Но у меня нельзя, а вот дом внука моего пустует. Не бойся, там не страшно ночами. Только как проснёшься, обувь свою оставь и возьми какую-нибудь в сенях. Надо так, чтобы вернулась ты.

Сашка опустила голову и посмотрела на свои потускневшие кроссовки. С носком они были тёплыми, уже почти приросшими к конечности. Но этот атрибут городской жизни не вписывался в непроходимые леса и оторванные от большой цивилизации деревни.

Дом внука стоял целый, не развалившийся. Видно было, что за ним присматривают. Калитка закрыта, но не на замок, а так, как закрывают «на потом». На первый взгляд снаружи всё аккуратно, но если присмотреться: занавески на окнах висят, но выцвели; одна чуть перекошена, будто кто-то дёрнул и не поправил. На крыльце нет мусора, но и следов жизни нет — ни обуви, ни ведра. Дверь закрыта плотно, и от этого особенно заметно: её давно не открывали изнутри.

На входе, в сенях, девушку обдало застоявшимся воздухом, пропитанным запахом пыли, сухого дерева и чем-то знакомым, но давно позабытым. По оставленным на своих «служебных» местах вещам чувствовалось: всё застыло в последнем живом дне. Самым заметным был звук — жёсткая тишина без уютного скрипа половиц, без сердечного ритма огня в печи. Казалось, говорить громко нельзя, нарушая какие-то неведомые правила хорошего тона.

Дом помнил руки — он засипел, как старик, которого разбудили. Он был ни мёртв, ни жив. Это дом, который не получил ответа, что делать дальше: ждать своего хозяина или разрушаться. Если зажечь внутри свечу, то он покажется обжитым. Если оставить пустую тьму, то останется заброшенной тенью. И в этом выборе есть что-то неправильное, будто решаешь не ты.

— Тут и лечь можно. Не роскошь, конечно, да и не холодная земля, — старушка подержалась за железную кровать рукой, будто бы держала кого-то другого.

— Спасибо, — кивнула Сашка. — Я и правда уже устала.

Бабушка поставила на стол сумку и вытащила оттуда несколько свечей, хлеб, сыр, небольшую баночку варенья и молоко.

— Помни про обувь. Не своими ногами дальше идти надо.

На этом и попрощались. Как только дверь гулко закрылась, путница чуть ли не набросилась на еду. Она и забыла уже, что была голодна чуть ли не с поезда. Вся деревенская еда ей нравилась: была сочная, свежая, настоящая. А всё, что девушка знала до деревни, было лишь имитацией вкуса. И сон не заставил себя ждать.

Под потрескивание свечи Саша проваливалась в дремоту. Под шерстяным покрывалом тело перестало болеть от усталости, перестало зудеть от натирающих лямок рюкзака, перестало тяжелеть от каждого пройденного километра пути. В голову полезли мысли; даже если и неприятные, Сашка могла их безболезненно обдумать. Например, зачем она тащит этот рюкзак.

В нём было не так много вещей — только самое необходимое для гигиены да сменная одежда. Но такая тяжесть была в этой клади, в чужом записном блокноте, что лежал в спинном кармане. И никогда девушка не позволяла себе даже подумать о том, чтобы оставить поиски, бросить этот рюкзак на пути.

Ворох мыслей разбился о посторонний шум.

Сашу из глубокого сна достали звуки чьего-то присутствия: шорохи, скрипы, шёпот. Свеча уже догорела, а в окно глядела непроглядная ночь, не моргая своими чёрными глазищами. Девушка лежала на продавленном матрасе, с головой накрывшись покрывалом. Спать ещё хотелось, но ещё больше хотелось не бояться.

Шорохи гудели возле кровати, касались края покрывала, но отдёргивали свои лапы. Скрип ходил по комнатам, заглядывал в печь, шерудил кочергой, садился то на табурет, то на стул. Шёпот говорил, почти не замолкая: разделялся на множество голосов, соединялся в один. И тихонько пел.

Где-то завыла собака. К ней присоединились ещё две или три. Шорохи замерли. И резко, быстрым сквозняком, вырвались в сени, а затем во двор.

А Саша просто уснула тем сном, которым засыпают дети летом у бабушки в деревне: лёгким, тёплым и беззаботным.