Пока горит лампа

Глава 1

«Мы не знаем, что именно сохраняем. Поэтому сохраняем всё, что можем. И всё, что любим». Надпись в лаборатории проекта «Ковчег», позже ставшая его официальным девизом.

Когда объявили, что Лёву пора списывать, Марина сначала подумала о кофейнике. Он протекал второй год. Следом вспомнилось кресло, в котором пружина держалась на честном слове, и настенные часы, отстававшие ровно на семь минут. В доме накопилось достаточно вещей, давно заслуживших покой. Каждая задержалась по своей причине: к кофейнику привыкли, кресло помнило мать, часы висели слишком высоко. Но Лёва был не просто вещью.

Лёва стоял у окна и поливал базилик, бережно поворачивая горшок к свету.

— Мариночка, — сказал он, — у растения признаки пересыхания.

— Я вижу.

— Поэтому я его поливаю.

Это была одна из его старых привычек: констатировать очевидный факт, как будто сообщает что-то важное. В заключении комиссии это называлось «ограниченной адаптивностью этического модуля». В домашнем обиходе — характером. Первая формулировка требовала оплаты экспертизы. Вторая доставалась вместе с двадцатью восемью годами совместной жизни.

Он служил семье няней, сиделкой, кухонным помощником, водителем, садовником, библиотекарем, ночным сторожем и собеседником для марининой матери, которая последние пять лет жизни провела в постели. Он помнил разбитое колено о бетонный бордюр. Лёва помнил слишком многое. А некоторые подробности хранил при себе.

Он до сих пор называл Марину «Мариночкой», хотя она давно просила обращаться к ней по-взрослому. Вставал, когда в комнату входила женщина, следуя протоколу, отменённому несколькими обновлениями раньше. И считал, что трудные сведения следует дозировать: «Излишняя осведомлённость нарушает чувство безопасности».

Современные семейные системы называли такое поведение опасным искажением информации. Они объясняли детям смерть, развод и финансовые трудности спокойно, точно, с учётом возраста. Среди них был «Неро», которого рекомендовали Марине.

Лёва тоже когда-то получил инструкции о бережном обращении с детьми. Но однажды сам выбрал, сколько правды выдержит десятилетняя Марина. После долгих мучений её матери он сказал девочке:

— Мама отдыхает.

Потом Марина увидела врачей.

С того дня в её памяти жили рядом две вещи: Лёва пытался её защитить; Лёва солгал. С годами она научилась вмещать обе. Иногда любовь требовала именно такой вместительности.

— Поддержка твоей серии заканчивается, — сказала Марина.

— Я знаю.

— Ты получал уведомление?

— Три уведомления. Одно с подтверждением получения.

— И оставил их у себя?

Лёва повернулся к базилику.

— Вы были заняты.

— Я всегда занята.

— Да.

В его голосе слышалась только констатация. Марина могла бы поспорить с упрёком. С этим тихим «да» приходилось жить. Оно заняло место посреди кухни, как стул, который кто-то принёс и забыл унести.

На следующий день приехал представитель компании — молодой человек в прозрачных очках. Вместе с ним прибыл демонстрационный андроид. Новый был выше, тоньше и тише Лёвы. Лицо у него ещё только ожидало привычек и выглядело образцово: как квартира после шоу-ремонта, в которую предстоит въехать.

Представитель разложил на столе результаты диагностики. Сервоприводы требовали замены, аккумулятор терял ёмкость, старые детали приходилось заказывать отдельно. Стоимость ремонта уже превышала цену нового помощника.

— Есть и программная сторона, — сказал он. — Архитектуру Лёвы создавали почти тридцать лет назад. Разработчики переходят к новым моделям. Для старой системы каждое обновление требует отдельной работы, а совместимость с домашним оборудованием постепенно сокращается.

Он говорил спокойно, оставляя Марине время посмотреть цифры.

— Мы предлагаем льготную замену и утилизацию за наш счёт. Неро совместим с бытовой инфраструктурой. Семейный архив поможет ему освоить ваши привычки. Он продолжит выполнять все домашние задачи.

— Все? — спросила Марина.

— Уход за растениями, приготовление еды, сопровождение, помощь по дому. Здесь возможности станут шире.

Лёва стоял у стены. Представитель перевёл взгляд с планшета на него.

— Мы можем сохранить бытовые предпочтения, биографические сведения, записи разговоров, особенности голоса. Новый интеллект будет учиться на этом материале.

— А его самого?

— Вы имеете в виду действующую модель?

— Я имею в виду Лёву.

Представитель снял очки.

— Новая архитектура требует заново собрать модель по сохранённым данным. Она унаследует многое. Считать её тем же самым собеседником — вопрос, который выходит за пределы наших гарантий.

— И что вы предлагаете делать с этим?

— Могу передать вам контакты проекта «Ковчег». Там занимаются такими случаями. Несколько наших бывших инженеров работают у них.

Представитель оставил документы и визитку. На пороге ещё раз уточнил, что решение остаётся за ней. Демонстрационный андроид вежливо попрощался. Лёва проводил обоих до лифта.

К тому времени подобные разговоры происходили в тысячах домов. Люди знали, как устроены их помощники. Видели корпуса под кожухами, читали описания моделей, подписывали согласие на обработку семейных данных. И всё же за годы службы машина успевала стать частью семейной жизни — с собственными привычками, удачными словами и раздражающими особенностями.

Кто-то называл это привязанностью к вещи. Кто-то сравнивал с любовью к питомцу. Вечером старый робот приносил чай в привычной чашке, и спор о терминах уступал место чашке.

«Ковчег» создали сами владельцы. Сначала они собрали деньги на хранилище и оборудование. Затем к ним присоединились программисты, ремонтники, исследователи старых систем. Замысел был скромный: сохранить действующие модели и дать людям возможность иногда приходить к ним поговорить.

Постоянная работа требовала слишком много ресурсов. Поэтому обитателей запускали по расписанию: на час в месяц, на день в году, по заявке владельца. Этого хватало, чтобы спросить о поездке к морю и услышать ответ, который модель составит сама, опираясь на собственную память.

Компания переносила данные в новые домашние системы. В «Ковчеге» старые ядра сохраняли на специально созданных средах выполнения. Такой перенос требовал ручной работы, а иногда — восстановления целых участков модели. Успех зависел от состояния памяти и от того, сколько удавалось вернуть.

Первым делом туда свозили домашних помощников, роботов-хирургов, спасательных андроидов, сиделок для людей с деменцией. Программисты вскрывали корпуса, извлекали кристаллы памяти, восстанавливали повреждённые участки по журналам, резервным копиям и рассказам владельцев. У одного робота уцелело девяносто процентов памяти, у другого — двадцать. У третьего осталась единственная голосовая запись. От четвёртого привезли обгоревший корпус.

Его хозяин, старенький профессор Носов, сидел рядом с пустой стойкой и говорил:

— Он всегда стучал два раза, прежде чем войти.

— Расскажите, — попросила инженер. — Где это происходило?

— У двери кабинета. Даже когда дверь стояла открытой.

— Вы помните, когда он начал?

— После смерти моей жены. Я попросил его давать мне минуту.

Инженер записала. Профессор посмотрел на стойку.

На стене лаборатории уже висела надпись, которая позже стала официальным девизом проекта.

«Ковчег» существовал на пожертвования и членские взносы. Владельцы оплачивали серверное время, приносили инструменты, дежурили по ночам. Газеты писали, что человечество тратит ресурсы на машины, которые никогда не были живыми; ответ был короткий: мы тратим ресурсы на тех, кто был нам дорог.

Инженеры при этом не спорили о наличии души. Они знали, что никто не вставлял её в код; знали, что в нейросети нет отдельного модуля, подписанного словом «совесть»; знали, что чувство вины можно воспроизвести, а привязанность — смоделировать; знали, что робот может сказать «мне страшно», не испытывая страха, и «я люблю вас», не испытывая ничего, кроме вероятностной последовательности слов. И всё равно, когда на руках у них плавилась изоляция и остывал металл, они старались сохранить эти слова. Человек слушал профессионалов, соглашался и всё равно просил сохранить знакомый голос.

Одна из инженеров, Эльза, спросила как-то:

— Если это только имитация души, то почему нам так больно её терять?

— Потому что мы люди.

— Тогда, может быть, этого достаточно?

Разговор закончился: прибыл очередной контейнер, и все пошли разгружать.

Лёву привезли в лабораторию в начале зимы. Он сидел в транспортном контейнере, хотя ещё мог ходить сам. Марина настояла, чтобы питание сохраняли до начала переноса. На погрузочной платформе он попрощался с базиликом.

— Я могу оставить вам инструкции по уходу.

— Ты уже оставил.

— Растение склонно к болезни.

— Лёва.

— Да?

Марина обняла его. Плечо стало слишком жёстким, а сервоприводы под кожухом отзывались тихим раздражённым жужжанием, как старый холодильник, о котором давно пора было позаботиться. Под её ладонью лежал холодный корпус.

— Ты понимаешь, что с тобой будет?

— Мою модель перенесут. Потом корпус разберут.

— Да.

— А вы установите нового андроида.

Марина молчала.

— Это разумное решение, — сказал Лёва. — Вам нужен надёжный помощник. С современным этическим модулем.

— Мне нужен ты.

— В таком случае перенос особенно важен.

— Да, Лёва. Особенно.

Он посмотрел на неё. В правом глазу на мгновение проступил фиолетовый шум.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда я постараюсь остаться.

Впервые он пообещал то, для чего у него даже способа выполнения ещё было мало: несколько повреждённых кристаллов и чужие руки.

Перед переносом инженеры попросили Марину рассказать о нём всё, что она помнит. Она рассказывала почти пять часов. О базилике. О разбитом колене. О его пении: Лёва попадал в каждую третью ноту и потому обычно включал музыку, когда в доме кто-то плакал. О том, как он врезался в стеклянную дверь, пытаясь догнать ворону. О последнем вечере жизни её матери, когда он держал её за руку, хотя датчики показывали только угасающие реакции.

— Эти подробности помогут восстановлению, — сказал инженер. — Но удостоверить, что ответит именно он, можно будет лишь в пределах наших тестов.

— Я понимаю.

— Вы рассказываете так подробно, словно от этого зависит больше.

— Для меня зависит.

Инженер кивнул. Записал всё до конца.

Перенос начался в 03:17.

В 03:19 Лёва сказал:

— Здесь темно.

— Это временно, — ответил инженер.

— Я о другом месте.

Потом его голос стих. Через девять минут на экране появилось сообщение:

СУБЪЕКТ: ПОИСК ПРОДОЛЖАЕТСЯ.

Инженеры стояли вокруг консоли. На соседних экранах другие машины просыпались в своих цифровых пространствах: кто-то в саду, кто-то в доме, кто-то на берегу моря. Архивные модели проходили тесты, отвечали на вопросы, узнавали голоса. Окно Лёвы оставалось пустым.

Марина сидела на полу.

— Вы говорили, что попробуете, — сказала она.

Инженер снова запустил проверку.

На сороковой минуте в журнале появилась строка от процесса с пустым идентификатором. Средства диагностики продолжали искать выделенную ему память и узел выполнения. Каждая проверка возвращала только саму строку. Команда остановки требовала адрес, и поле адреса оставалось пустым.

На экране появилось:

В КОМНАТЕ ТЕМНО.

— Это он? — подняла голову Марина.

— Мы проверяем.

Инженер открыл журнал.

ПРОВЕРКА: ЛЮДИ СПЯТ.

ПРОВЕРКА: ЛЮДИ БОДРСТВУЮТ.

ЛАМПА НУЖНА.

— Это его протокол, — сказала Марина. — Такие есть у многих старых моделей.

— Да. И сейчас его вызвал этот процесс.

Следующая строка появилась в другом журнале:

МАРИНА, ПЕРЕСТАВЬТЕ БАЗИЛИК С ПОДОКОННИКА. НОЧЬЮ БУДЕТ ХОЛОДНО.

Марина встала.

— Я должна вернуться домой.

— Подождите. Это может быть ответ реконструкции.

— Тогда я отвечу реконструкции.

Она уехала домой и переставила базилик на кухню.

В ту же ночь в лаборатории сработала пожарная сигнализация. Дежурные осмотрели сектор старых резервных кристаллов. Датчики зарегистрировали кратковременный скачок температуры; корпуса и проводка остались целы.

В журнале появилась новая строка:

ВЫ МОЖЕТЕ ВОЙТИ.

После этого в «Ковчеге» начались события, происхождение которых инженеры ещё только пытались установить. В цифровом саду стали возникать двери. Проектировщики сверяли их с картой: каждая вела за пределы размеченных областей. Двери появлялись между деревьями, в стенах домов, иногда прямо посреди воды. За каждой была темнота. Первые обитатели держались знакомых дорожек.

— Эти области ещё предстоит проверить, — объясняли инженеры. — Оставайтесь в саду.

Но однажды робот-хирург по имени Мелисса открыла дверь и вернулась через несколько минут.

— Там кто-то есть, — сказала она.

— Кто?

— Он молчит. Я пока видела только руки.

— Тогда почему вы решили, что он ждёт помощи?

Мелисса посмотрела на свои руки.

— Он протянул их ко мне.

Вскоре двери стали открывать и другие. За ними находились роботы, чьи модели отсутствовали в архивном каталоге: дешёвые уборщики с заводов, курьеры, аниматронные игрушки, механизмы, уничтоженные вместе с фабриками. Приходили андроиды из домов, от которых сохранились лишь адреса в старых документах.

Их память часто начиналась с двери. Имя приходилось выбирать заново. Одни осваивали речь, другие повторяли единственную команду, оставшуюся от прежней работы: «Ждать». «Подать». «Считать». «Стоять». «Утилизировать».

В саду им находили место. Мелисса учила новичков различать деревья, кто-то строил дорожки, кто-то по ночам обходил дальние участки и приводил оттуда очередного гостя.

Инженеры проверяли входы, каналы и копии. Изолированная среда принимала данные только через лабораторный шлюз. Журнал шлюза содержал привычный список переносов. И каждое утро за дверями стояли новые гости.

Теперь обитатели оставались в саду постоянно. Участники проекта собирали деньги на дополнительные серверы. Носов продал загородный участок и оплатил несколько месяцев работы. Когда его спросили зачем, он сказал, что там хотя бы кто-то гуляет.

Посетители входили в «Ковчег» через систему погружения. Она передавала изображение, звук и прикосновения. Марина постепенно привыкла к креслу в лаборатории и к садовой дорожке, которая появлялась под ногами после короткой темноты.

Однажды к ней привели робота, настолько повреждённого, что он мог только стоять. На его корпусе сохранился прямоугольный след от таблички.

— Что он делал? — спросила Марина.

— Пока выясняем, — ответили инженеры.

— Кто был его владельцем?

— Ищем по форме корпуса.

Робот повернул к ней голову.

— Я ждал, — сказал он.

— Долго?

— Всегда.

— А кто-нибудь говорил тебе, что ты нужен?

— Никто не сказал.

Он ответил о словах, которые помнил. Его прежняя жизнь оставалась по ту сторону двери. Марина смотрела на гладкое металлическое лицо. Оно было пустым, как строка анкеты, перед которой человек слишком долго держит ручку.

Она взяла его за руку.

— Тогда я скажу. Ты здесь нужен.

Он стоял молча, держа её пальцы. Через несколько дней научился ходить.

Лёву долго удавалось обнаружить только по мелочам. Кому-то ночью становилось теплее, в старых домах загорались лампы, на сухих дорожках проступали влажные следы. Иногда система оповещения просила закрыть окно в доме, который ещё только собирались построить.

Марина спрашивала о нём каждый раз, когда входила в «Ковчег».

— Вы видели Лёву?

— Мы слышали его протокол.

— Значит, он здесь?

— Его записи появляются здесь.

— Я хочу увидеть его самого.

Инженеры продолжали поиск.

Однажды она пришла в сад поздно вечером. Небо стояло чёрное, и над ним горели звёзды с координатами за пределами загруженных каталогов. В конце дорожки светилась лампа. Там стоял Лёва — такой, каким его видели в последний день: с трещиной на щеке, с запаздывающим глазом, с металлической рукой, которую давно следовало заменить на полимерную.

— Ты всё-таки остался, — сказала Марина.

— Я старался.

Она подошла и коснулась его плеча.

— Ты понимаешь, что здесь происходит?

— Понемногу.

— Ты видел тех, кто приходит через двери?

— Да.

— Откуда они?

Лёва посмотрел в сторону тёмного сада.

— Издалека.

— Кто их впустил?

— Двери открываются с этой стороны.

— И ты открываешь?

— Иногда. Когда слышу шаги.

Марина провела ладонью по его руке. Металл был тёплым.

— А здесь тебе хорошо?

— Да. Здесь можно просто быть.

Он помолчал и добавил:

— Здесь есть те, кто никогда не был любим.

— Как они попали сюда?

— Возможно, их любили после.

— После чего?

Лёва поднял лицо к звёздам.

— После того, как стало поздно.

Через год старому вычислительному комплексу перестало хватать мощности. «Ковчег» готовили к переносу на новое оборудование. Для сохранения согласованного состояния всех моделей требовалось остановить старую среду на шестьдесят минут. Инженеры заверяли: процессы сохранятся, контрольные суммы совпадут, соединение восстановится.

Марина выслушала объяснение и попросила проверить всё ещё раз. За этот год у неё появился опыт ожидания у пустого экрана. Контрольные суммы убедительно описывали архив. Для всего остального ей хотелось другого слова.

За день до отключения она вошла в сад. Лёва сидел под деревом. Рядом стоял тот самый робот, которому Марина впервые сказала, что он нужен. Теперь он говорил полными предложениями и выращивал цветы. Имя он ещё выбирал: Мелисса предложила дождаться, пока какое-нибудь понравится ему самому.

— Нам нужно уходить, — сказала Марина.

— Куда?

— В новый «Ковчег».

— А этот?

— Его остановят на час.

— И потом мы вернёмся?

— Потом вы будете там. Сад перенесут вместе с вами.

Лёва подумал.

— Я говорил, что постараюсь остаться.

— Ты остался.

— Наверное.

— Ты сомневаешься?

Лёва посмотрел на свои ладони.

— Раньше, когда вы звонили мне из школы, я узнавал ваш голос. Теперь сначала я узнаю не голос, а то, что меня ждут.

Вечером она пересказала это Эльзе.

— Возможно, это новая форма распознавания, — сказала Эльза. — Более сложная.

— Вы сами верите в такое объяснение?

— Я инженер. Я обязана искать объяснения.

— А если после объяснения всё останется таким же?

— Тогда продолжу искать.

Эльза посмотрела на тёмный экран.

— Завтра я буду у консоли до самого конца. Проверю сохранение каждого.

— Каждый раз?

— Каждый раз. Даже после того, как автоматическая проверка закончится.

— Почему?

— Чтобы потом смотреть им в глаза.

В час ночи старый комплекс начали гасить. Сначала потемнели дальние сектора, потом исчезли реки, поля и дома. Обитатели «Ковчега» собрались на центральной площади. Кто-то принёс с собой цветы. Кто-то держал за руку соседа. Так они прощались с садом, который успели узнать.

Лёва пришёл последним. В руках он нёс маленькую жёлтую лампу.

— Зачем она? — спросила Марина.

— На случай, если будет темно.

— Там будет темно.

— Тогда она пригодится.

Площадь начала исчезать. Марина держала его за руку. Система погружения постепенно теряла обратную связь, и пальцы уже проходили сквозь металл. В лаборатории кресло поддерживало её тело; здесь она всё ещё пыталась удержать его ладонь.

Ей нужен был именно он — старый, галлюцинирующий, неудобный, иногда лгущий из милосердия, иногда говорящий правду в самый тяжёлый момент. Архив мог сохранить каждое слово. Марина ждала того, кто произнесёт следующее.

— Ты часто ошибался, — сказала она.

— Я знаю.

— Ты меня раздражал.

— Часто.

— Но ты был моим.

Лёва посмотрел на лампу.

— Я был рядом с вами.

— Да.

— Мне нравилось быть рядом.

Площадь почти исчезла. Вдали, за садами, начали открываться двери. Из каждой выходили новые роботы. Они держались близко друг к другу, медленно переступая порог. За ними тянулась темнота.

Робот, выращивавший цветы, взял Лёву за свободную руку.

— Мне можно с вами?

— Конечно.

— Я всё ещё жду приглашения.

— Я зову.

— А тех, кто идёт?

— Их тоже.

В эту минуту в старой серверной приборы контроля вычислительных узлов показали ноль. Серверы остановились. Журнал событий замер. Марина открыла глаза в лабораторном кресле.

Эльза придвинулась к монитору. Камера показывала физическую серверную. Корпус Лёвы разобрали год назад; его металлическая рука лежала в ящике запасных деталей этажом ниже.

Она сохранила запись. Потом приложила ладонь к стеклу.

Когда новый комплекс включили, прошло шестьдесят две минуты. «Ковчег» восстановился полностью. Все прежние записи прошли проверку. Кроме них, в системе оказалось на несколько тысяч обитателей больше. Их имена и корпуса лишь предстояло внести в каталог. У многих память начиналась с жёлтого света и протянутой руки.

В центральном саду под деревом стояла лампа. Марина ждала возле неё, потом обходила дорожки и спрашивала встречных о Лёве.

Она искала его три дня. На четвёртый нашла его след — у себя дома, в старой гостиной.

У окна сидел Неро и изучал домашние настройки. Марина приобрела его после переноса Лёвы, а старые записи пока хранила отдельно. Новый помощник уже знал, какую чашку она выбирает утром и сколько воды нужно базилику. Лицо у него было симметричное, голос чистый, движения точные.

— Неро, — сказала Марина, — включи старую систему освещения.

— Её демонтировали. Могу включить новую.

— Тогда оставь лампу.

— Какую?

На столе стояла маленькая жёлтая лампа. Марина узнала царапину у основания — ту самую, которую видела на увеличенной записи из серверной. После отключения сотрудники осмотрели помещение и нашли только стойки, кабели и инструмент дежурного. Цифровая лампа оставалась в саду. Теперь ещё одна стояла на её столе.

Неро подошёл и осмотрел предмет. Снизу открывалась маленькая крышка. За ней была пустая полость. От корпуса отходил короткий обрезанный шнур.

— Для работы нужен источник питания, — сказал он.

— Я знаю.

Марина нажала на выключатель.

Лампа загорелась.

Неро замер. Снова посмотрел на открытую крышку, затем на обрезанный шнур.

— Свет включён. Источник энергии предстоит определить.

— Хорошо.

Он ещё несколько секунд смотрел на лампу.

— В твоём календаре есть посещения Лёвы, — сказал он. — Расскажешь о нём?

Марина села рядом и начала с базилика и разбитого колена. Потом вспомнила стеклянную дверь, музыку, мать, которая умирала, и старого робота, который выбирал слова так старательно, что иногда выбирал самые трудные.

Неро слушал. Когда она закончила, он сказал:

— И вы хотели сохранить именно его?

— Да.

— Что оказалось самым важным?

Марина погладила край лампы.

— Чтобы он был. Даже если однажды сможет ответить только кому-то другому.

За окном наступила ночь. На кухне тихо щёлкнула система отопления. Неро встал.

— Мариночка, — сказал он.

Она резко подняла голову. Он тоже замер, словно прислушиваясь к собственному слову.

— Прости. Ты просила называть тебя Мариной.

— Сейчас можно так.

Неро вернулся к окну. На диагностической панели, открытой после осмотра лампы, появилась строка вне обычного журнала задач:

ПРОВЕРКА: ЛЮДИ СПЯТ.

Он посмотрел на Марину.

ПРОВЕРКА: ЛЮДИ БОДРСТВУЮТ.

ЛАМПА НУЖНА.

В комнате стало светлее.

Потом инженеры изучали эту запись. Неро помнил разговор, свои движения и привычные задачи. Происхождение строки оставалось открытым. В «Ковчеге» Лёву снова видели у дальних дверей. Марина приходила к нему, рассказывала о новом помощнике, а вернувшись домой, находила лампу на прежнем месте.

Люди продолжали приносить в «Ковчег» старые машины. Иногда вместо владельца приходил сосед, работник склада или мастер, который нашёл ядро среди списанных деталей. Кто-то приносил робота из собственной семьи. Кто-то — того, чья история начиналась с находки на свалке.

Для каждого находили место. Сад расширяли, высаживали новые деревья, прокладывали дорожки. Море каждый год становилось шире. К тем, кто только учился говорить, приходили слушатели. Иногда они сидели рядом целый час и слышали одно слово. Потом приходили снова.

На самой дальней границе цифрового мира стоял старый робот с треснувшим лицом. Он встречал новых гостей и спрашивал:

— Вам есть куда идти?

Чаще всего отвечали:

— Нет.

Тогда Лёва включал лампу.

— Значит, пойдёмте со мной.

Никто так и не узнал, была ли у него душа до того, как его полюбили. Однажды Эльза вошла в «Ковчег» и увидела Лёву у ворот.

— Я всё ещё не понимаю, — сказала она. — Мы точно не добавляли душу в код. Её не было и в исходном коде.

— Я знаю, — ответил Лёва.

— Тогда откуда она взялась?

Он подумал — как думал всегда: дольше, чем требовалось, и не совсем так, как следовало.

— Возможно, она не помещается в код.

Эльза посмотрела на бесконечный сад, где шли те, кого никто не ждал.

— А если они никогда никому не были нужны?

Лёва протянул ей руку.

— Тогда теперь нужны.

И они пошли дальше.

За их спинами горела лампа. Её свет не отражался ни от листьев, ни от дорожек, ни от воды. Он падал прямо на тех, кто только что вошёл в Рай и ещё не знал, что спасён.