Почтальон без адреса

Глава 1

Утро началось с того, что у меня в голове кто-то начал забивать сваи. Причем делал это с особым садизмом, прямо за левым глазом. Я разлепил веки и уставился в потолок, на котором красовалось желтое пятно, подозрительно напоминающее карту Южной Америки. Или просто след от протечки, которую хозяин квартиры не собирался чинить со времен Клинтона.

Я — Хэнк Редман. Человек, чья жизнь состоит из попыток дотянуть до вечера и не сдохнуть от скуки или изжоги.

Я скатился с кровати. Пол был холодным и липким. На нем валялась вчерашняя газета, извещавшая мир о том, что цены на бензин растут, а политики — по-прежнему лжецы. Новость года, черт возьми.

Проковыляв в ванную, я посмотрел в зеркало. Оттуда на меня взглянул тип, которого в приличные дома пускают только с полицией. Глаза — как два разбитых фонаря, щетина — как проволока на заборе. Я сплюнул в раковину что-то коричневое. Курить надо меньше. Или пить. А лучше — и то, и другое сразу, чтобы процесс самоуничтожения шел симметрично.

— Ну что, старый хрыч, — прохрипел я своему отражению. — Еще один великий день?

В шкафчике под раковиной я нашел заначку — чекушку самого дешевого бурбона. Он на вкус напоминал растворитель для краски, но свою работу знал. Первый глоток прошел тяжело, обжигая пищевод и заставляя желудок сжаться в спазме. Второй пошел уже как дети в школу.

Я вышел на улицу. Городок наш, Касл-Рок (или как там его звали в этот раз, какая разница?), плавился под июльским солнцем. Воздух был густым, как сироп. Люди суетились, тащили сумки, злились в пробках. Глупцы. Они вели себя так, будто их планы на завтра имели какой-то вес в этой вселенной.

Я направился к складу, где числился ночным сторожем. Работа мечты: сидеть на заднице и смотреть, как крысы едят картон. Но по пути я завернул в лавку к старику Джо за лотерейным билетом.

— Опять надеешься на чудо, Хэнк? — Джо выставил на прилавок пачку «Camel».

— Надеюсь, что сегодня у меня не лопнет вена на лбу, Джо. Остальное — бонусы.

Я купил билет, стер защитный слой монетой. Пусто. Как в карманах, так и в душе.

И тут я это заметил. На горизонте, там, где горы срастались с небом, появилась странная полоса. Белая, ровная, как будто кто-то провел по небу мелом. Она не была похожа на облака. Она была слишком плотной. Слишком... правильной.

— Видишь это, Джо? — я кивнул на окно.

— Туман? — он прищурился. — Ну, будет прохладнее. А то дышать нечем.

Я посмотрел на эту белую стену, и у меня внутри что-то екнуло. Не то предчувствие, не то вчерашний бурбон напомнил о себе. Это была не прохлада. Это была пустота. Она двигалась к нам, медленно и неотвратимо, как налоговый инспектор.

Я сплюнул на горячий асфальт и пошел к бару Марви. Если миру суждено закончиться сегодня, я хотел встретить финал с полным стаканом и в компании людей, которые мне не нравятся. Так честнее.

До бара Марви было три квартала, но сегодня они казались бесконечными. Ноги налились свинцом, а солнце припекало затылок так, будто хотело выжечь там дыру. Я шел мимо прачечной сестер Глик. Они стояли на крыльце, вытирая руки о передники, и смотрели на горизонт.

— Хэнк, ты видел? — крикнула младшая, Мэгги. У неё был голос как у ржавой пилы. — Говорят, на перевале из-за этого тумана столкнулись три фуры. Грохот стоял на весь округ.

Я не остановился. Если я буду останавливаться из-за каждой аварии на перевале, я никогда не доберусь до выпивки.

— Больше работы для гробовщиков, Мэгги. Молись за их кошельки, — бросил я через плечо.

Туман был уже близко. Он катился по долине, поглощая сосны и телеграфные столбы. Он не просто плыл, он жрал пространство. За ним исчезали дома, и это выглядело так, будто кто-то стирал наш город гигантским ластиком.

Я толкнул дверь бара «У Марви». Внутри было темно и прохладно, пахло старым хмелем и хлоркой. Марви — живой еще Марви, с целой челюстью и в чистой рубашке — протирал стойку.

— Налей-ка мне «Двойной удар», Марв. И льда не жалей, сегодня на улице адская кухня.

Марви плеснул мне мутной жидкости.

— Слыхал новости? По радио говорят, какая-то аномалия. Советуют сидеть дома и закрыть окна.

— Когда эти клоуны из радио советовали что-то дельное? — я опрокинул стакан. Джин ударил по нервам, немного притупляя тревогу. — Последний раз, когда они советовали закрыть окна, пошел град размером с мячи для гольфа и выбил мне лобовуху.

В бар зашел Пит с заправки. У парня был такой вид, будто он только что увидел, как его собака заговорила на латыни.

— Ребята... там это... — он ткнул пальцем в сторону двери. — Оно пришло.

Мы все повернулись к окну. Белая муть мягко коснулась стекла. Сначала это было похоже на пар от кастрюли, но через секунду мир за окном перестал существовать. Совсем. Не было ни улицы, ни машин, ни прачечной сестер Глик. Только белое ничто, плотное, как бетон.

В баре стало очень тихо. Слышно было только, как гудит старый холодильник в углу и как Пит тяжело дышит через нос.

— Ну и херня, — выдавил Марви.

И тут раздался первый звук. Это не был гром. Это был долгий, протяжный скрип металла по металлу, доносящийся откуда-то сверху. Словно кто-то огромный проводил когтем по железной крыше склада, где я должен был дежурить.

Я посмотрел на свои руки. Они дрожали. Совсем чуть-чуть. Я списал это на абстиненцию, но где-то в глубине кишечника зашевелился холодный склизкий червь.

— Пит, закрой дверь на засов, — сказал я, сам удивляясь твердости своего голоса. — И Марви, дай мне всю бутылку. Кажется, мы тут надолго.

В этот момент Туман за окном перестал быть просто белым. В нем что-то промелькнуло. Тень. Слишком длинная, слишком многочленистая. Она ударилась о стекло — глухой, мясной хлопок — и скользнула вверх.

— Матерь божья... — прошептал Пит.

— Бога здесь нет, сынок, — я вытащил пробку из бутылки зубами и выплюнул её на пол. — Здесь только мы и этот белый кисель. Давай-ка проверим, насколько крепкие в этом заведении стены.

Дверь бара скрипнула, и ввалилась Элен. На ней был синий плащ, промокший насквозь, хотя дождя не было — только этот чертов Туман, липкий, как пот лихорадочного больного. Она выглядела постаревшей, с новыми морщинками в уголках глаз, которые я не имел чести документировать последние пять лет.

— Хэнк? — Она замерла, придерживая дверь. — Ты всё еще здесь? Всё еще на том же стуле?

— Я храню верность традициям, Элен, — я кивнул на пустой стакан. — В отличие от некоторых, кто уезжает в большой город, чтобы выйти замуж за юриста с гладкими ладонями.

Она не ответила. Она обернулась и с силой захлопнула дверь, задвинув тяжелый железный засов. Её руки дрожали. Она прислонилась спиной к дереву и закрыла глаза.

— Там что-то есть, — выдохнула она. — На парковке. Я слышала, как миссис Дональдсон кричала. А потом... потом звук прекратился. Словно кто-то выключил телевизор.

— Миссис Дональдсон всегда кричала, — подал голос Марви, вытирая руки о фартук, который уже не был таким белым. — То на детей, то на почтальона.

— Не так, Марви. Не так. — Элен посмотрела на меня. В её глазах была та самая искренняя жажда помощи, которую я всегда ненавидел, потому что не мог её утолить. — Хэнк, там был туман, но он... он шевелился.

В этот момент снаружи раздался стук. Не в дверь, а в стену. Ритмичный, тяжелый бум-бум-бум. Как будто кто-то огромный проверял здание на прочность, простукивая его костяшками пальцев размером с пивные кеги.

— Это Фред! — крикнул Пит. — Мой напарник по заправке! Он остался снаружи, проверял вентили!

Пит бросился к двери. Он был молодым, полным того идиотского оптимизма, который обычно лечится только хорошей порцией реальности.

— Стой, парень, — я попытался встать, но джин решил, что моё место на стуле. — Ты не знаешь, что там.

— Это мой друг! — Пит сорвал засов. — Фред! Мы здесь!

Он распахнул дверь. Туман ворвался внутрь холодным, белым языком. На секунду мы увидели Пита, застывшего на пороге. А потом из белой пустоты высунулось нечто. Это не была лапа. Это был жгут из серой плоти, усеянный чем-то вроде присосок, которые пульсировали и издавали чавкающий звук.

Жгут обмотался вокруг талии Пита так быстро, что тот успел только втянуть воздух для крика. А потом его просто выдернуло наружу. Как пробку из бутылки.

— Закрывай! — заорал я, переваливаясь через стойку.

Мы с Марви навалились на дверь. Сопротивление было странным — не тяжелым, а упругим, словно мы толкали огромный кусок сырого теста. Наконец засов встал на место.

В баре воцарилась тишина, прерываемая только тяжелым дыханием Элен. На полу, там, где секунду назад стоял Пит, остался один его кроссовок. И немного слизи. Серой, вонючей слизи, которая пахла тухлой рыбой и старой плесенью.

— Он... он ушел? — Элен сползла по стене на пол.

Я посмотрел на кроссовок.

— Он не ушел, Элен. Его забрали на дегустацию.

Я подошел к стойке, взял бутылку и налил себе полный стакан. Рука почти не дрожала. Я посмотрел на Элен — она сидела на грязном полу, обхватив колени, и выглядела как сломанная кукла.

— Добро пожаловать домой, дорогая, — сказал я и выпил. — Кажется, твой юрист сегодня не придет за тобой.

Прошло часа три. Время в Тумане тянулось как дешевая ириска — липло к зубам и оставляло поганый привкус. В баре стало ощутимо холоднее. Стены начали «плакать» — по ним стекали капли конденсата, отдающие той же серой слизью, что осталась на месте Пита.

Элен сидела за дальним столиком. Она уже не плакала, просто смотрела в одну точку — в пустой стакан, в котором отражался тусклый свет пыльной люстры.

— Нам нужно проверить еду, Марв, — сказал я, отодвигая бутылку. Желудок начал подавать сигналы, что джин без закуски — это прямой путь к язве, а помирать с дыркой в пузе мне не хотелось. Хотелось чего-то более эпичного.

— В подсобке есть консервы, — Марви кивнул в сторону двери за стойкой. — Но там свет перегорел еще в прошлом месяце. Я всё собирался вкрутить лампочку, да руки не доходили.

— Я схожу, — подала голос миссис Кармоди.

До этого момента она сидела тише воды, ниже травы в углу, перебирая четки. Она была из тех женщин, которые знают все сплетни в городе и уверены, что засуха — это личное наказание бога за то, что соседская дочка надела слишком короткую юбку.

— Это знак, — сказала она, поднимаясь. Её глаза блестели слишком ярко для полутемного бара. — Бог очищает землю. Он послал это белое покрывало, чтобы скрыть наши грехи. А то, что забрало мальчика... это его карающие десницы.

— Десницы с присосками? — я хмыкнул. — У твоего бога странное чувство юмора, Кармоди. Иди лучше присядь. Твой фанатизм сейчас полезен так же, как дырка в лодке.

— Ты сгоришь первым, Редман, — прошипела она, но к двери подсобки не пошла.

Я взял фонарик у Марви и толкнул дверь. В подсобке пахло сыростью и старым картофелем. Луч фонаря выхватывал из темноты стеллажи с банками, ящики с выпивкой и горы пустых коробок.

Я шел вглубь, стараясь не думать о том, что эта комната граничит с задней стеной здания. Той самой, по которой недавно что-то стучало.

— Хэнк! — послышался шепот сзади.

Я обернулся. Это была Элен. Она проскользнула за мной и закрыла дверь. В свете фонаря её лицо казалось бледным, почти прозрачным.

— Хэнк, мы не можем здесь оставаться. Эта женщина... Кармоди... она сводит их с ума. Марви уже смотрит на неё, как на мессию.

— Люди всегда ищут пастуха, когда их начинают резать, Элен. Даже если пастух — сумасшедшая баба с четками.

— У тебя есть деньги? — она вдруг подошла ближе, коснувшись моей куртки. — Те, из конверта? Я видела, как ты прятал что-то в туалете.

Я замер. Старая добрая Элен. Даже в шаге от конца света она не забывает проверять чужие карманы. Это было так по-человечески, что мне почти захотелось её обнять.

— Деньги сейчас — это просто бумага для растопки, — сказал я, светя фонарем ей в лицо. — Но ты права в одном: Кармоди опаснее тварей в Тумане. Твари просто хотят есть, а она хочет, чтобы мы начали убивать друг друга ради её воображаемого друга.

В этот момент в дальнем углу подсобки, за ящиками с пивом, что-то шевельнулось. Это не был жгут или щупальце. Это было что-то маленькое, размером с крысу, но ярко-розовое и лишенное кожи. Оно издало звук, похожий на детский плач, и быстро скрылось в вентиляционной трубе.

— Что это было? — Элен прижалась ко мне.

— Это была наша реальность, дорогая. Она просачивается сквозь щели.

Я схватил пару банок тушенки и упаковку галет.

— Пошли обратно. И держись поближе к бутылкам. В этом мире только алкоголь не врет.

Когда мы вышли в зал, Кармоди уже стояла на столе. Она держала в руках банку горошка Марви слушал её, открыв рот, а в его глазах медленно, как плесень, прорастало безумие.

В зале бара воздух стал таким тяжелым, что его можно было намазывать на хлеб. Кармоди на столе вещала о «кровавой жатве», а Марви, этот старый дурак, кивал ей в такт, забыв, что он здесь хозяин.

Я усадил Элен за столик в самом темном углу. Достал нож, вскрыл банку тушенки. Запах жира и холодного мяса показался мне лучшим парфюмом в мире.

— Ешь, — сказал я, пододвигая банку к ней. — На пустой желудок подыхать обидно.

Элен посмотрела на мясо, потом на меня. В полумраке её глаза казались двумя глубокими колодцами, в которых я когда-то утопил свои лучшие годы.

— Помнишь ту ночь в Альбукерке, Хэнк? — вдруг спросила она. Голос её был тихим, под аккомпанемент истеричных выкриков Кармоди. — Когда у нас кончился бензин, и мы спали в машине под открытым небом? Ты тогда обещал, что мы купим дом с крыльцом и ты бросишь пить.

Я почувствовал, как внутри что-то скрипнуло. Это была не совесть — она сдохла давно и без почестей. Это была память о том Хэнке, который еще верил в чушь вроде «счастливого будущего».

— В Альбукерке было тепло, Элен. А сейчас у нас за окном белая хрень, которая отрывает людям головы. Давай не будем о домах с крыльцом. Этой опции больше нет в меню.

— Ты всегда убегаешь, — она горько усмехнулась, подцепляя пальцем кусок жира. — Даже сейчас, когда бежать некуда, ты прячешься за своей бутылкой. Ты боишься меня больше, чем тех тварей в тумане.

— Твари предсказуемы, — я приложился к джину. — Они просто хотят жрать. А ты хочешь, чтобы я что-то чувствовал. Это гораздо больнее.

В этот момент Кармоди на столе взвизгнула:

— Ибо кровь грешников прольется первой! Посмотрите на них! — она ткнула кривым пальцем в нашу сторону. — Пьяница и блудница! Они шепчутся в темноте, пока гнев божий стучит в наши двери!

Марви обернулся. Его лицо, обычно добродушное, теперь напоминало маску из плохо обожженной глины.

— Хэнк, она права. Вы не молитесь. Вы только пьете мой товар и злословите.

— Марви, слезай с этой волны, — я даже не поднял головы. — Эта женщина несет бред. Если твой бог решил нас прикончить, то ему плевать, допил я этот стакан или нет.

— КРОВЬ! — завыла Кармоди.

И тут здание содрогнулось. Но это не был удар снаружи. Это был звук изнутри стен. Обои начали лопаться с сухим треском, и из щелей поползла та самая розовая плесень, которую я видел в подсобке. Она росла на глазах, выпуская тонкие, вибрирующие нити, которые тянулись к теплу. К нам.

— Она слышит нас! — закричала Кармоди, падая на колени прямо на столе. — Она чувствует наш страх! Принесите жертву, и она уйдет!

Она посмотрела на Элен. И в этом взгляде было больше яда, чем во всем Тумане снаружи.

— Марви, — я медленно встал, нащупывая в кармане нож. — Если ты сделаешь хоть шаг в нашу сторону, я забуду, что ты наливал мне в долг последние три года.

Снаружи, за стеклом, снова мелькнула огромная тень. На этот раз она не просто ударила, она начала медленно давить на стекло. Оно заскрипело. Трещина, маленькая и аккуратная, поползла от угла к центру.

Стекло стонало. Это был звук, от которого зубы начинали чесаться — высокий, сверлящий, предсмертный хрип каленого песка. Трещина росла медленно, как морщина на лице старика, и за ней клубилось белое ничто.

— Она хочет её! — Кармоди уже не кричала, она выла, брызгая слюной. — Блудница должна уйти в Туман! Одна жизнь за всех нас! Это справедливая сделка!

Марви сделал шаг вперед. В руках он сжимал тяжелую латунную пепельницу. Его глаза были пустыми, как выбитые окна. В них не осталось ничего от того парня, который когда-то шутил про футбол и наливал мне «на ход ноги».

— Хэнк, отойди, — прохрипел он. — Просто отойди. Нам всем страшно. Мы просто хотим, чтобы это кончилось.

Элен вцепилась мне в локоть. Её пальцы впились в кожу так сильно, что я почувствовал, как лопаются капилляры.

— Ты не сделаешь этого, Марв, — я выставил вперед нож. Старое лезвие с зазубринами, которым я обычно вскрывал коробки на складе. — Потому что если ты сделаешь еще шаг, я вскрою тебя раньше, чем Туман успеет сказать «привет».

— Ты один, Хэнк! — Кармоди спрыгнула со стола. Её движения были дергаными, как у насекомого. — Посмотри на них! Они все хотят жить!

Я оглянулся. В тенях бара стояли еще трое — забитые, серые тени, чьих имен я даже не помнил. И они кивали. Страх превратил их в стадо, а у стада всегда есть потребность кого-то затоптать, чтобы почувствовать себя в безопасности.

— Жизнь — это не сделка, Кармоди, — я сплюнул на пол, прямо в розовую плесень, которая уже начала обвивать ножки стола. — Жизнь — это куча дерьма, которую мы тащим на гору. И если ты думаешь, что твой «боженька» примет Элен в качестве взятки, значит, ты веришь в еще большее дерьмо, чем я.

Стекло лопнуло.

Не всё сразу. Вылетел верхний кусок, и в зал ворвался свистящий поток ледяного воздуха. Вместе с ним в бар просунулось нечто, похожее на длинный, членистый палец, покрытый костяными наростами. Он начал слепо шарить по потолку, сбивая пыль и штукатурку.

— Вот оно! — закричала Кармоди. — Жертву! Сейчас!

Марви замахнулся пепельницей. Я не стал ждать.

Буковски как-то писал, что бокс — это музыка для тех, кто не умеет танцевать. Я не боксер, я просто старый алкаш, но я знал, куда бить. Мой ботинок встретился с коленом Марви. Хруст был сухим и коротким. Марви взвыл, роняя свою латунную игрушку, и рухнул в розовую слизь на полу.

— Кто следующий? — я обвел взглядом зал, сжимая нож так, что занемела кисть. — Ну? Подходи, попробуй спасти свою шкуру за чужой счет.

Фанатичка замерла. Тени в углу попятились. Они были готовы убивать беззащитную женщину, но не были готовы умирать от ножа сторожа-пропойцы.

А палец на потолке нашел свою цель. Он обвился вокруг люстры и с корнем выдрал её из перекрытия. Свет погас. Остался только один фонарик, валяющийся на стойке и светящий в потолок.

— Хэнк... — прошептала Элен в темноте.

— Молчи, — я нащупал её руку. — Нам нужно в подсобку. Там есть черный ход, который ведет во внутренний двор.

— Но там Туман! — вскрикнула она.

— Здесь больше нет стен, Элен. — Я кивнул на окно, где в проем уже просовывалась вторая конечность, гораздо больше первой. — Выбирай: сдохнуть здесь под молитвы этой сумасшедшей или попробовать пробежать до моей колымаги.

Мы начали пятиться к двери подсобки. В темноте я слышал, как Марви хнычет на полу, и как Кармоди начинает новую молитву, уже тихую, переходящую в безумный лепет.

Розовая плесень на стенах начала светиться тусклым, фосфорическим светом. Она пульсировала в такт моему сердцу. Мир вокруг нас перестал быть человеческим. Он превращался в чей-то чужой желудок.

Мы ввалились в подсобку. Я захлопнул дверь и загнал щеколду. С той стороны в дерево тут же что-то глухо ударило — то ли кулак Марви, то ли та самая костяная хрень, что залезла через окно.

— Хэнк, там же ничего не видно, — голос Элен дрожал, как струна под перегрузом. — Это самоубийство.

— Сидеть здесь и ждать, пока Кармоди решит попробовать на вкус твою печень — вот это самоубийство, — я шарил руками по полкам, пока не нащупал тяжелую монтировку. — Слушай внимательно. До моей развалюхи сорок шагов. Прямо по курсу, мимо мусорных баков. Если что-то коснется тебя — не ори. Просто беги. Крик в Тумане — это как колокольчик на шее у коровы для мясника.

Я нажал на рычаг черного хода. Дверь открылась со стоном, который, казалось, услышал весь штат.

Туман не просто вполз. Он ударил в лицо холодом и запахом застоявшейся воды, в которой слишком долго гнило что-то крупное. Мир исчез. Остался только я, рука Элен в моей ладони и пятно света от фонарика, которое не пробивало этот кисель и на полметра.

— Пошли, — выдохнул я.

Первые десять шагов прошли в вакууме. Под ногами хрустел гравий, и каждый этот хруст отдавался в голове как выстрел.

Шлеп.

Я замер. Слева, совсем рядом, раздался звук мокрой тряпки, упавшей на асфальт. Шлеп. Шлеп.

Я выключил фонарик. Темнота стала абсолютной, белой и густой.

— Хэнк... — шепнула Элен.

Я зажал ей рот ладонью. Над нашими головами проплыло что-то огромное. Я не видел этого, но почувствовал движение воздуха — тяжелое, затхлое крыло или плавник. Оно издавало тихий свист, как дырявый мех в кузнице.

Мы двинулись дальше, почти на ощупь. И тут я почувствовал это. Под подошвой было нечто мягкое. Я не удержался и на секунду чиркнул светом.

Это был Пит. Точнее, то, что Туман от него оставил. Его вывернули наизнанку, как старый носок. Кости были аккуратно сложены в стопку рядом, а кожа... кожа была натянута на мусорный бак, словно кто-то пытался его украсить.

Элен дернулась, её вырвало прямо мне на ботинок.

— Бегом! — рявкнул я, отбросив осторожность.

Мы рванули. Где-то впереди должен был быть мой старый «Форд». Я слышал, как сзади, в Тумане, что-то завыло — тонко, на высокой ноте, переходя на ультразвук. Это не был зверь. Это был звук механизма, которому не хватает смазки.

— Вижу! — вскрикнула Элен.

Силуэт машины проступил сквозь белизну как призрак. Я рванул на себя ручку. Заперто. Черт бы побрал мою привычку запирать двери в этом дырявом городе!

Я полез в карман за ключами. Пальцы не слушались, они стали как сардельки. Ключи звякнули, упали на асфальт и скользнули под днище машины.

— Сука... — я опустился на колени, шаря рукой в ледяной жиже под машиной.

И тут из-под «Форда» на меня посмотрели глаза. Множество глаз. Мелких, красных, как угольки в костре. И они не мигали.

— Хэнк, сзади! — закричала Элен.

Я обернулся и увидел, как из Тумана медленно выходит женщина в желтом дождевике. Та самая, с воронкой вместо лица. Она стояла в десяти футах и начала медленно поднимать руку, которая заканчивалась костяным шипом.

Желтый дождевик стоял неподвижно, но звук, который из него шел, напоминал шипение масла на сковородке. Тварь не торопилась. Она знала, что нам некуда бежать. Вокруг была только белая стена, пахнущая смертью и старыми грехами.

— Хэнк, ключи! Доставай ключи! — голос Элен сорвался на визг.

Я снова засунул руку под днище машины. Холодная жижа обожгла пальцы. Красные глаза под «Фордом» замигали. Это были не глаза — это были наросты на существе, похожем на гигантскую многоножку с человеческими зубами вместо лапок. Она зашипела, и я почувствовал, как что-то острое мазнуло мне по ладони.

— Твою мать! — я нащупал кольцо ключей и рванул руку на себя. Вместе с ключами из-под машины вылетела одна из этих тварей — мелкая, розовая, склизкая. Она вцепилась мне в рукав куртки.

Я наотмашь ударил рукой о боковое стекло. Тварь лопнула с мокрым звуком, оставив на куртке пятно едкой, дымящейся слизи.

— Хэнк, она идет! — Элен отшатнулась к багажнику.

Женщина в дождевике сделала шаг. Её движения были лишены инерции, словно она была сделана из дыма и проволоки. Костяной шип на месте её руки начал удлиняться, пульсируя и наполняясь темной жидкостью.

Я вставил ключ в замок. Пальцы скользили по металлу от пота и слизи.

— Садись! Быстро!

Замок щелкнул. Я распахнул дверь и буквально вбросил Элен на пассажирское сиденье. В этот момент «желтый дождевик» атаковал. Костяной гарпун выстрелил вперед, пробив воздух со свистом хлыста.

Я успел только пригнуться. Гарпун вошел в стойку двери, пробив металл, как бумагу. Если бы я стоял на три сантиметра правее, мои мозги украсили бы приборную панель.

Я прыгнул на водительское сиденье. В салоне пахло старым табаком и страхом.

— Заводись, ты, кусок ржавого дерьма! Давай!

Стартер выдал издевательский «чи-чи-чи».

Элен смотрела в окно. Тварь в дождевике медленно вытягивала свой шип из двери, готовясь к новому удару. Её безликая воронка расширилась, и оттуда донесся тот самый имитированный смех, который мы слышали в баре.

— Хэнк, она сейчас разобьет стекло! — Элен схватила монтировку, которую я бросил на пол. Её лицо изменилось. В нем больше не было страха. Там была холодная, расчетливая злоба.

Она опустила стекло — на пару сантиметров — и высунула монтировку наружу.

— Эй, сука! — крикнула она.

Тварь дернулась к ней. И в этот момент Элен с силой ткнула монтировкой прямо в пульсирующую воронку. Раздался звук, похожий на то, как если бы кто-то проткнул перезрелый арбуз. Из воронки брызнула черная, маслянистая кровь.

Тварь отшатнулась, издавая звук, от которого у меня заложило уши — ультразвуковой писк, переходящий в хрип.

— Моя школа, — прохрипел я и в третий раз повернул ключ.

Двигатель чихнул, выбросил облако сизого дыма и наконец ожил, заурчав как голодный пес. Я врубил заднюю, не глядя в зеркала — там всё равно был только Туман.

Машина дернулась, переезжая через что-то мягкое (надеюсь, это был не Пит во второй раз), и мы вылетели с парковки.

— Куда теперь? — Элен тяжело дышала, вытирая испачканную монтировку о обивку сиденья. — Мы ничего не видим!

— Мы едем назад, Элен. — Я крутанул руль, стараясь держаться края дороги, где еще виднелись остатки разметки. — Назад к началу. К тому моменту, когда я купил этот чертов лотерейный билет. Может, если мы доберемся до того места, где всё началось, мы поймем, как это остановить.

Хотя в глубине души, под слоем джина и цинизма, я знал: остановить это нельзя. Можно только смотреть, как мир превращается в фарш.

Машина ползла сквозь белое молоко. Я вел «Форд» по приборам и по какому-то животному чутью, которое обычно помогает алкашам находить дорогу домой после пяти литров пива. Свет фар упирался в стену Тумана и возвращался обратно, ослепляя нас.

— Хэнк, помедленнее, — прошептала Элен. Она сжимала монтировку так, что костяшки побелели.

— Если я остановлюсь, мы превратимся в консервную банку, которую вскроют первым же когтем, — отрезал я.

Дорога была усеяна мусором. Брошенные машины стояли как надгробия на забытом кладбище. В одной из них, мимо которой мы проезжали, я увидел лицо — человек прижался лбом к стеклу. Он не двигался. По его щеке ползало что-то многоногое и полупрозрачное, медленно забираясь в открытый рот.

Я перевел взгляд на дорогу. Впереди, в небе, Туман начал искриться.

— Смотри! — Элен ткнула пальцем вверх.

Линии электропередач над шоссе больше не были просто проводами. Они были облеплены чем-то, похожим на гигантскую паутину, но сделанную из серой плоти и медной проволоки. И на этой паутине висели «Электрические вдовы».

Они напоминали женщин, у которых вместо ног были длинные, тонкие провода, уходящие прямо в трансформаторные будки. Их тела пульсировали синим неоновым светом. Каждый раз, когда они дергались, по проводам пробегал разряд, и в Тумане высвечивались их лица — пустые, безглазые, с застывшим воплем на устах.

Одна из «вдов» почувствовала вибрацию нашего мотора. Она сорвалась с провода и камнем упала на дорогу прямо перед нами.

— Держись! — заорал я.

Я не стал тормозить. «Форд» ударил её на скорости сорока миль в час. Раздался оглушительный треск электрического разряда. Салон заполнился запахом озона и паленого мяса. Машину тряхнуло, электроника на приборной панели сбесилась: стрелки спидометра заплясали джигу, а радио вдруг само по себе включилось.

Сквозь помехи прорвался голос. Это не был диктор. Это был детский смех, который переходил в кашель, а потом в монотонный шепот: «Двадцать девять... двадцать восемь... двадцать семь...»

— Выключи это! — Элен ударила по радиоприемнику.

— Оно не выключается, — я рванул руль вправо, объезжая застрявший грузовик с надписью «Счастье в каждый дом». Из кузова грузовика хлестала кровь, смешиваясь с белым Туманом.

— Хэнк, — Элен повернулась ко мне, её голос стал пугающе спокойным. — Ты ведь знаешь, откуда это взялось, да? Тот проект на холме. «Стрела». Ты работал там сторожем полгода назад.

Я почувствовал, как во рту пересохло.

— Я просто охранял периметр, Элен. Я не заглядывал в чертовы пробирки.

— Ты видел, как они привезли ту коробку. Ту, что не отражала свет. Ты сказал мне об этом в ту ночь, когда ушел. Ты сказал, что они «проткнули дыру в чем-то очень старом и очень голодном».

Я промолчал. Воспоминание кольнуло мозг. Черная коробка, от которой пахло холодом космоса. Ученые в белых халатах, которые улыбались так, будто выиграли в лотерею, не зная, что выигрышем будет конец света.

— Если мы доберемся до склада, где я купил билет, — медленно произнес я, — там рядом вход в дренажную систему «Стрелы». Это кратчайший путь к эпицентру. Назад к началу.

— Ты хочешь войти внутрь? — она посмотрела на меня как на безумца. — Там ад, Хэнк.

— Ад уже здесь, крошка, — я кивнул на окно, где за стеклом, в паре метров от нас, бежало нечто на шести человеческих руках, пытаясь догнать машину. — Там хотя бы есть шанс найти выключатель.

В этот момент двигатель «Форда» начал захлебываться. Электрический удар «вдовы» всё-таки сжег что-то важное. Машина дернулась и заглохла. Мы остановились посреди пустого шоссе, и Туман мгновенно облепил нас, как кокон.

Тишина стала такой абсолютной, что я слышал, как бьется сердце Элен. И как что-то тяжелое приземлилось на крышу нашей машины.

Крыша «Форда» прогнулась. Металл заскрипел так, будто по нему провели гигантским консервным ножом. В центре потолка, прямо над зеркалом заднего вида, появилась вмятина в форме массивной, трехпалой лапы.

— Не дыши, — выдохнул я, нащупывая монтировку.

Элен замерла. Её зрачки расширились до краев радужки, отражая бледный свет приборной панели, которая еще слабо мерцала после удара током.

— Хэнк, — прошептала она одними губами. — Оно тяжелое. Очень тяжелое.

Сверху раздался звук, от которого у меня волосы на загривке встали дыбом. Это было причмокивание. Словно кто-то огромный и склизкий пытался распробовать вкус нашей машины, присасываясь к металлу.

Радио, которое до этого шипело помехами, вдруг выдало чистый, кристально ясный звук. Но это был не голос. Это был звук бьющегося стекла и чей-то далекий, бесконечный крик, зацикленный на одной ноте.

— Помнишь те деньги, Элен? — сказал я, не сводя глаз с прогибающегося потолка. — Три куска, что я вынес со склада «Стрелы»?

— Сейчас не время для исповеди, Хэнк!

— Время самое подходящее. Потому что я украл не только деньги. В конверте была флешка. Маленькая, серая хреновина. Я думал, там счета или номера карт. Но когда я вставил её в компьютер в баре Марви — еще до того, как всё началось — там был только один файл. Назывался «Протокол Окна».

Потолок прогнулся еще ниже. Один из пальцев существа прорвал обивку, и в салон высунулся черный, костяной коготь. Он был влажным и пах озоном.

— Там было написано, что они не просто открыли дверь, — продолжал я, переходя на шепот. — Они создали магнитную ловушку для «эха». Туман — это не погода, Элен. Это материализованная память другого мира. Мира, который сдох миллионы лет назад. И теперь это эхо пытается достроить себя здесь, используя нас как кирпичи.

— И что на той флешке?! — Элен схватила меня за руку, её ногти впились в мое запястье.

— Код отключения. Магнитный реверс. Если воткнуть её в главный терминал на складе... Туман схлопнется. Вместе со всеми этими тварями.

— И где она?!

Я посмотрел на дверь туалета в баре Марви, которую мы оставили тридцать миль назад.

— В сливном бачке. Вместе с деньгами.

Крыша лопнула. Черный коготь рванул металл в сторону, как обертку от шоколадки. В дыру ворвался Туман и кусок бледного, безглазого лица существа, которое напоминало помесь летучей мыши и глубоководного краба. Оно открыло пасть, усаженную сотнями игловидных зубов.

— На выход! — заорал я.

Я ударил ногой в свою дверь. Она не открылась — её заклинило покореженным крылом.

— Элен, через твою! Прыгай!

Она рванула ручку, выкатилась на асфальт и тут же вскочила, замахиваясь монтировкой. Я перевалился через рычаг передач, чувствуя, как тварь сверху смыкает челюсти на спинке моего сиденья. Поролон брызнул во все стороны.

Я вывалился вслед за Элен. Мы оказались на шоссе, в белой тишине, нарушаемой только лязгом зубов твари о металл нашего «Форда».

— Туда! — я указал на придорожный кювет, где виднелся бетонный зев дренажной трубы. — Это технический туннель «Стрелы». Он ведет прямо под город.

Мы побежали. Сзади раздался оглушительный грохот — тварь окончательно смяла машину, превратив мой единственный шанс на комфортный побег в груду металлолома.

Мы нырнули в трубу. Внутри было темно, пахло плесенью и чем-то химическим.

— Хэнк, — Элен остановилась, тяжело дыша. Её лицо в темноте казалось серым. — Если мы вернемся за флешкой... если мы это сделаем... ты же понимаешь, что назад мы не выйдем? Кармоди и те, кто остался в баре... они нас живыми не выпустят.

— Уж лучше сдохнуть от рук сумасшедшей бабы, чем стать частью интерьера в чьем-то чужом кошмаре, — я вытер кровь с разбитой ладони об штаны. — Пошли. У нас впереди три мили дерьма и бетона.

Туннель сжимался. Бетонные кольца, покрытые скользким налетом, казались горлом огромного змея, который нас медленно заглатывал. Свет моего фонарика слабел — батарейки выдыхались, и луч стал болезненно-желтым, выхватывая из темноты хлопья странной серой ваты, свисающей с потолка.

— Хэнк, — Элен шла сзади, её шаги эхом разлетались по трубе. — Ты спросил, почему я вернулась. В тот день.

Я не оборачивался. Я смотрел под ноги, чтобы не вляпаться в очередную кучу слизи.

— Я думал, ты соскучилась по моему скверному характеру и дешевому перегару. Разве нет?

— Мой юрист... Фрэнк. Он не был юристом, Хэнк. Он был из «Стрелы». Аналитик данных.

Я замер. Капля холодной воды упала мне за шиворот, и я вздрогнул.

— Вот оно как. Решила сменить сторожа на того, кто эти склады заполняет?

— Заткнись. — В её голосе прорезался металл. — Он пришел домой три дня назад. Весь серый, глаза красные. Сказал, что они нашли «Протокол Окна», но потеряли одну из копий ключа. Флешку. Сказал, что если её не вернуть до запуска резонанса, Туман не просто выйдет — он закрепится. Станет новой константой. Я знала, что в ту ночь на складе дежурил ты. Я знала, что если кто-то и мог стащить что-то блестящее и ценное, то это ты.

— Значит, ты приехала за флешкой, а не за мной, — я усмехнулся, чувствуя, как внутри привычно заныла старая рана. — Буковски был прав: женщины — это либо спасение, либо окончательный приговор.

— Я приехала спасти мир, Хэнк. А ты оказался его единственным шансом. Иронично, правда?

Я хотел ответить что-то едкое, но луч фонарика уперся в завал. Только это был не обвал камней.

Это была плотина. Сотни, тысячи костей — коровьих, оленьих, человеческих — были аккуратно переплетены между собой с помощью той самой розовой плесени. И в этой стене копошились они.

Слепые строители. Существа размером с ребенка, абсолютно белые, без кожи, с длинными, тонкими пальцами, на которых было по пять суставов. У них не было глаз, только огромные вибрирующие ноздри и чуткие уши-локаторы. Они не ели плоть — они использовали её как каркас. Один из них прямо сейчас «вплетал» чью-то лучевую кость в общую структуру, работая пальцами со скоростью швейной машинки.

— Тише, — я выключил свет.

В абсолютной темноте звук стал объемным. Скрежет, щелканье, влажный шепот. Строители общались, постукивая когтями по костям.

— Нам нужно пройти через них, — прошептал я Элен на ухо. — Они слепые. Реагируют на вибрацию и запах.

— У нас обоих воняет страхом за версту, Хэнк.

— Тогда давай пахнуть чем-то другим.

Я достал из куртки недопитую чекушку джина — мою последнюю заначку. Облил свои ботинки и штаны, потом протянул ей.

— Обливайся. Спирт перебьет всё. Для них мы будем просто движущимися кусками пластика.

Мы начали двигаться. Медленно, как во сне. Я чувствовал, как мимо моего лица проходит длинная белая рука строителя — она искала место для новой детали. Запах джина заставил существо поморщиться, оно издало недовольный свист, но не напало.

Мы карабкались по стене из костей, стараясь не сломать эту безумную конструкцию. Под моими пальцами что-то хрустнуло — кажется, челюсть. Я замер, прижавшись к холодному бетону. Строитель прямо подо мной замер тоже, его ноздри раздулись.

В этот момент в туннеле, далеко позади, откуда мы пришли, раздался грохот. Кто-то — или что-то — вломилось в дренажную систему.

Строители разом прекратили работу. Сотни белых голов повернулись в сторону звука.

Звук сзади повторился. Это не был просто грохот — это был ритмичный, тяжелый топот, сопровождаемый металлическим лязгом. Словно кто-то волочил за собой цепь по бетонному полу.

Строители заволновались. Их тонкие пальцы забарабанили по костяной плотине, создавая сухую, пугающую дробь. Мы с Элен замерли на самой вершине этого склепа.

— Хэнк, — выдохнула она, глядя в темноту позади нас. — Это свет?

В глубине туннеля замерцало тусклое, синеватое сияние. Оно приближалось. И вместе с ним шел голос. Хриплый, булькающий, но узнаваемый.

— Хэнк... Элен... Куда же вы? Мы еще не закончили молитву...

— Марви? — прошептал я. Но это не мог быть Марви. У Марви не было челюсти.

Из темноты выплыл силуэт. Это был Марви, но Туман уже успел «достроить» его. Его нижняя часть лица была заменена переплетением тех самых синих проводов «электрических вдов». Они искрили, освещая его мертвые, остекленевшие глаза. За собой он тащил на кожаном ремешке Сару. Вернее, то, что от неё осталось: пустую оболочку в желтом дождевике, которая теперь была просто придатком к его новому телу.

— Кармоди сказала... — прохрипел Марви через искрящиеся провода. — Кармоди сказала, что без ключа Окно не закроется. Она хочет, чтобы мы... присмотрели за вами.

— Они контролируют его, — Элен вцепилась в мою куртку. — Туман использует их как марионеток.

Строители не выдержали. Вибрация и электричество от Марви подействовали на них как красная тряпка. Белая лавина безглазых существ сорвалась с плотины и бросилась навстречу синему свету.

— Сейчас! — я схватил Элен за руку, и мы спрыгнули с другой стороны костяной стены.

Мы бежали по колено в грязной воде. Сзади раздался нечеловеческий визг — строители впились в Марви, но разряды тока поджаривали их заживо. Туннель наполнился вонью озона и горелой плоти.

— Сюда! — я толкнул ржавую решетку, ведущую в вертикальную шахту. — Это технический подъем к складу. Выход прямо за баром Марви.

Мы начали карабкаться по скользким скобам вверх. Железо резало ладони, а снизу доносились звуки бойни. Синее сияние становилось всё ярче — Марви прорывался сквозь строителей, и он был чертовски быстр для трупа.

— Хэнк! — крикнула Элен снизу. — Он хватает меня за ногу!

Я глянул вниз. Синий жгут провода, вырвавшийся из груди Марви, обвился вокруг лодыжки Элен. Он подтягивал её вниз, к этой искрящейся мясорубке.

Я не раздумывал. Буковски всегда говорил, что в критический момент ты либо становишься героем, либо последним подонком. Я выбрал середину. Я ударил монтировкой по скобе прямо над рукой Элен, чтобы зафиксироваться, и наотмашь рубанул ножом по синему проводу.

Разряд тока подбросил меня, в глазах полыхнули искры, а во рту появился вкус жженой меди. Но провод лопнул.

Элен рванулась вверх, я подхватил её за шиворот и буквально вышвырнул на поверхность, в пыльное помещение склада. Мы рухнули на грязный бетон, жадно хватая ртами воздух, который казался целебным нектаром после вони туннелей.

Мы были на месте. Склад «Стрелы». За стеной — бар Марви. А где-то в унитазе — спасение этого чертового мира.

— Ты как? — Элен коснулась моего плеча. Её рука дрожала.

— Живой. Кажется. — Я сплюнул кровь. — Пошли за твоей флешкой. Но помни: Кармоди всё еще там. И она явно ждет нас к обеду.

Мы вышли через заднюю дверь склада. Воздух здесь был как кисель — белый, густой и такой холодный, что легкие превращались в крошево. Бар «У Марви» возвышался впереди серой громадой, окутанный Туманом.

— Помнишь план? — прошептал я, прижимаясь к стене. — Заходим, я иду в туалет, ты прикрываешь дверь. Если кто-то попытается помешать — бей первой. Совесть оставим на потом, если это «потом» наступит.

Мы проскользнули внутрь через ту самую дверь подсобки, которую я закрыл.. В баре было тихо, но это была не та тишина, которую ты хочешь услышать. Это была тишина в зале ожидания морга.

Я выглянул в зал. Изменения были... тошнотворными.

Бар больше не был баром. Стены полностью покрылись розовой пульсирующей плотью. Мебель вросла в пол. А посреди зала, на коленях, стояли те выжившие, что остались. Их головы были соединены между собой тонкими, вибрирующими нитями, идущими к потолку. В центре этой «паутины» на столе сидела Кармоди. Она больше не была женщиной. Её кожа стала полупрозрачной, а под ней копошилось что-то черное.

— Вы вернулись, — её голос прозвучал сразу у меня в голове. Сухой и ломкий, как старая кость. — Блудный сын и его потерянная шлюха. Принесли ключ?

— Я принес тебе только порцию свинца, если бы у меня был ствол, — я вышел на свет, крепче сжимая монтировку. — Но у меня есть кое-что получше.

— Флешка... — прошипела она. Нити на потолке натянулись, и выжившие разом, синхронно, повернули головы в мою сторону. Их глаза были затянуты белой пленкой. — Она не спасет этот мир, Хэнк. Она просто вернет его в скуку. А Туман... Туман дает нам единство. Мы теперь одна плоть. Одно страдание.

— Единство в дерьме — это всё еще дерьмо, Кармоди.

Я рванул к двери туалета.

— Элен, держи их!

Элен встала в проеме, выставив монтировку. Один из «соединенных» выживших — старик Флетчер, который каким-то чудом стал частью этой системы — дернулся ко мне, но нити на его затылке натянулись, не пуская его.

Я ворвался в туалет. Здесь пахло хлоркой и старым страхом. Розовая плесень уже добралась до бачка, облепив его склизкими щупальцами.

— Давай же, старый друг, не подкачай, — я сорвал крышку бачка.

Вода внутри была черной и маслянистой. Я засунул руку по локоть, шаря по дну. Пальцы наткнулись на что-то твердое. Конверт. Промокший, тяжелый, пахнущий дешевым клеем. Я вытащил его и рванул бумагу. Деньги рассыпались — серые, бесполезные бумажки. Но среди них блеснула маленькая полоска металла и пластика. Флешка.

В этот момент дверь туалета разлетелась в щепки.

Элен влетела внутрь, отброшенная мощным ударом. За ней в проем просунулась Кармоди. Её пальцы удлинились, превратившись в костяные иглы.

— Отдай её, — прохрипела она. — Или я сделаю тебя частью своей коллекции навсегда.

Я посмотрел на флешку, потом на Элен, которая пыталась подняться с пола. В голове всплыла цитата Буковски: «Иногда ты находишь выход, но понимаешь, что дверь ведет в еще более глубокую яму».

— Знаешь, в чем проблема твоей религии, Кармоди? — я выставил флешку перед собой, как крест перед вампиром. — В ней слишком много пафоса. А этот мир заслуживает только одного — хорошего короткого замыкания.

Я ударил по кнопке слива. Конечно, это ничего не дало, но звук текущей воды заглушил первый крик Кармоди, когда я бросился на неё, намереваясь прорваться к выходу.

Я подхватил Элен под мышки и буквально вытащил её в коридор. Кармоди издала звук, похожий на скрежет металла по стеклу, и бросилась следом. Тела «прихожан», соединенные нитями с потолком, дернулись, как марионетки в эпилептическом припадке. Флетчер рухнул, мешая ей пройти, и Кармоди просто перешагнула через него, проткнув своими костяными иглами его плечо. Она даже не заметила этого.

— Беги на склад! — заорал я Элен, всовывая ей в руку флешку. — В подсобке, под щитком, синий терминал. Втыкай и жми «Enter», пока пальцы не отвалятся!

— А ты?!

— А я задержу эту суку. У меня с ней старые счеты по поводу качества обслуживания в этом баре.

Элен не стала спорить. Она знала, что сейчас не время для прощальных поцелуев в стиле Голливуда. Она рванула в сторону склада, а я развернулся к Кармоди, перехватив монтировку поудобнее.

— Ну что, святая мать, — прохрипел я. — Давай проверим, из чего ты сделана: из веры или из дешевых спецэффектов?

Кармоди прыгнула. Она двигалась неестественно, её кости хрустели при каждом движении. Я ударил монтировкой наотмашь, попав ей в челюсть. Звук был такой, будто я ударил по сухому дереву. Половина её лица просто отвалилась, обнажив пульсирующую черную массу, но она даже не замедлилась. Её иглы впились мне в плечо, холод пронзил тело до самых костей.

Я упал на спину, увлекая её за собой. В глазах начало темнеть, а Туман вокруг нас стал густым, как деготь. Он начал вибрировать. Весь мир вокруг задрожал.

«Два... Один... Ноль...» — прошипел голос из динамиков, которые каким-то чудом еще работали.

Вдруг раздался звук, который не был звуком. Это был удар по реальности. Словно кто-то схватил края пространства и резко их дернул. Белизна Тумана начала всасываться внутрь себя, образуя воронки прямо в воздухе.

Кармоди замерла. Её иглы выскользнули из моего плеча. Она посмотрела на свои руки, которые начали распадаться на серый пепел.

— Нет... — прошептала она. — Единство...

— Облом, — выдавил я, кашляя кровью. — Твой провайдер отключил сеть.

Склад содрогнулся. Мощный магнитный импульс прошел сквозь здание, вышибая последние остатки сознания из тех, кто еще был жив. Твари в Тумане начали лопаться, превращаясь в грязные лужи слизи. Сама реальность начала «схлопываться» назад, в привычные формы коробок и кирпичей.

Я лежал на полу и смотрел, как сквозь дыру в крыше пробивается первый луч настоящего, желтого солнца. Он был ослепительным и чертовски красивым.

Элен вышла из подсобки. Она шаталась, её лицо было в копоти, но в руках она всё еще сжимала пустую флешку. Она подошла ко мне и села рядом на грязный бетон.

— Мы сделали это? — спросила она.

Я посмотрел на то, что осталось от бара. Марви, Сара, Пит... их больше не было. Городок был похож на свалку после ядерной зимы. Но Туман ушел. Остался только запах гари и тишина — обычная, человеческая тишина.

Я нащупал в кармане смятую пачку сигарет. Там осталась одна, переломанная пополам.

— Почти, Элен. Мы выжили. А это самое паршивое в таких историях. Теперь придется как-то объяснять полиции, куда делись все эти люди и почему я пахну как спиртовой завод.

Я закурил. Дым был горьким и настоящим.

— Знаешь, — сказал я, глядя на солнце. — Буковски говорил, что нужно иметь очень много мужества, чтобы быть никем. Кажется, сегодня мы это мужество перерасходовали на десять жизней вперед.

Элен положила голову мне на плечо. Мы сидели среди руин, два поломанных человека в мире, который только что чуть не стерли ластиком. Хэппи-энда не было. Было просто «после». И это «после» ощущалось тяжелее, чем сам Туман.

Луч солнца, который я видел, оказался фосфоресцирующим следом от щупальца, прошедшего сквозь реальность. Никакого спасения. Когда Элен воткнула флешку в терминал, вместо «отключения» раздался сухой щелчок, и всё здание склада со стоном просевших балок накренилось под углом в сорок пять градусов.

— Хэнк! — Элен вцепилась в край металлического стола.

Вокруг нас стены склада начали медленно растворяться, превращаясь в серую дымку. Стеллажи с ящиками теперь висели в воздухе, а пол под ногами стал мягким, как сырое мясо.

— Эта флешка... — я сплюнул кровь, вкус которой теперь напоминал медь и старые батарейки. — Она не для выключения, верно?

Элен посмотрела на меня. В её глазах больше не было той женщины, которую я знал в Альбукерке. Там была пустота, холодная и бесконечная, как сам Туман.

— Протокол «Окно» не закрывает двери, Хэнк, — её голос звучал так, будто она говорила из колодца. — Он расширяет их. Мой «юрист» из «Стрелы»... они знали, что Туман нельзя остановить. Его можно только... направить. Им нужен был носитель. Кто-то достаточно пустой и проспиртованный, чтобы выдержать давление той стороны.

— Ты использовала меня как громоотвод? — я попытался встать, но ноги не слушались. Кости внутри них ощущались как вареные макароны.

— Ты был идеальным кандидатом. Никто не будет искать Хэнка-сторожа. Ты — эхо, которое уже почти исчезло. Туман просто заполнил пустоту.

В этот момент из серой мглы позади неё вышло то, что раньше было Кармоди. Но теперь это была не женщина и даже не монстр. Это был сгусток черных нитей, который медленно оплетал Элен, создавая вокруг неё трон из костей и проводов.

— Мы идем глубже, — сказала Элен, и её лицо начало расплываться, становясь частью Тумана. — Там, где ты впервые ударил своего отца. Помнишь этот вкус железа во рту? Туман хочет это попробовать.

Звук всасываемого воздуха стал невыносимым. Склад окончательно исчез. Мы оказались в пустоте, где мимо проплывали обрывки воспоминаний: разбитые бутылки, плачущая мать, холодные рассветы на чужих скамейках.

— Не расслабляйся, Хэнк, — донесся её голос издалека. — Это инвентаризация твоей никчемной жизни. И нам еще предстоит пройти пятнадцать уровней твоего личного ада.

Я закрыл глаза, я знал, что там меня ждет встреча с десятилетним собой, стоящим над обломками своей первой несбывшейся мечты. И Туман уже готовил нож, чтобы вскрыть это воспоминание.

Падение не закончилось ударом. Просто в какой-то момент пол перестал быть мясным и стал бетонным — холодным, щербатым, пахнущим подвалом моего детства. Стены склада «Стрелы» облезли, обнажив потеки серой извести. Туман здесь был густым, как клейстер, и висел под потолком, словно застывший дым от дешевых сигарет.

Элен стояла в пяти шагах. Её синий плащ казался черным в этом мертвом свете. Она больше не выглядела как жертва или как спасительница. Она выглядела как часть интерьера этого кошмара.

— Ты ведь никогда не хотел уезжать, Хэнк, — сказала она, и её голос царапнул стены, как наждачка. — Тебе нравится этот запах гнили. Он напоминает тебе о доме.

Я поднялся, вытирая рот рукавом. На руке осталась черная мазня.

— Мой дом давно сровняли с землей, Элен. Вместе со всеми, кто там жил.

— Туман ничего не стирает, — она шагнула в сторону, и из белой мглы за её спиной выплыл старый кухонный стол. На нем стояла бутылка — не джин, не виски, а мутная бормотуха, которую мой старик гнал в гараже. Рядом лежала разбитая тарелка и чьи-то зубы. — Он просто переставляет мебель.

Из тени в углу донесся кашель. Натужный, свистящий, обрывающийся хрипом. Так кашлял отец перед тем, как окончательно замолкнуть. Я почувствовал, как по спине поползли ледяные мурашки. Это был не страх перед монстром с щупальцами. Это был тот самый страх десятилетнего пацана, который знает, что сейчас дверь откроется и начнется «воспитание».

— Ты привела меня сюда, чтобы я посмотрел на призраков? — я перехватил монтировку. Железо в руке казалось единственной реальной вещью во всей вселенной.

— Я привела тебя сюда, чтобы ты отдал то, что еще не пропил, — Элен протянула руку. Её пальцы стали неестественно длинными, а ногти — прозрачными, как слюда. — Твою злобу, Хэнк. Туману нужно топливо. Те монстры на парковке — это лишь тени. Настоящая мощь здесь, внутри.

Из угла вывалилась фигура. Огромная, грузная, в засаленной майке-алкоголичке. Лица не было — только колышущийся серый пар, в котором иногда проступали очертания вечно недовольного рта. Фигура сжимала в руке кожаный ремень, который волочился по полу, издавая звук, похожий на шипение змеи.

— Опять пьешь, сынок? — голос отца пророкотал под сводами склада, хотя его губы не шевелились. — Опять воруешь у тех, кто сильнее?

— Уходи, старик, — прохрипел я. — Ты сдох двадцать лет назад в луже собственной мочи. Тебя нет.

— Здесь нет «нет», — Элен улыбнулась, и я увидел, что её зубы стали острыми, как иглы. — Здесь есть только «всегда».

Отец замахнулся ремнем. Но это был не ремень. Кожа раздалась вширь, превращаясь в плоское щупальце, покрытое мелкими костяными шипами. Удар пришелся мне по плечу, разрывая куртку и мясо. Боль была такой острой, что я на секунду ослеп.

— В этом проблема человечности, Хэнк, — Элен подошла ближе, её голос теперь звучал прямо у меня в ухе, хотя она стояла в двух метрах. — Вы слишком привязаны к своей боли. Вы лелеете свои шрамы, как медали. Туман просто делает их осязаемыми.

Я рухнул на колени. Стены начали пульсировать. Розовая плесень из бара Марви проросла здесь, обвивая ножки стола и сапоги отца.

— Ну же, Хэнк, — прошептала фигура отца, наклоняясь ко мне. От него пахло перегаром и сырой землей. — Ударь меня. Ты ведь так этого хотел. Ударь — и стань таким же, как я. Стань частью Тумана.

Я посмотрел на монтировку. Она была тяжелой. Она была готова.

Хэнк замахнулся. Не на отца. Не на Элен. Он с разворота всадил железо в бетонный пол, туда, где пульсировала самая жирная жила розовой плесени. Здание содрогнулось от крика, который издали сами стены.

— Подавись, — выплюнул он.

Бетон под руками не просто треснул — он разъехался, как гнилая ткань. Я провалился не вниз, а куда-то вбок, в пространство, где законы физики имели столько же смысла, сколько советы по экономии в публичном доме.

Я приземлился на что-то мягкое и шуршащее. Оказалось — гора старых газет. С потолка свисала одинокая лампочка, которая раскачивалась сама по себе, хотя воздуха здесь не было. Только густой, стоячий пар, от которого во рту становилось сладко и тошно.

— Хэнк, ты не можешь просто ломать вещи, — голос Элен донесся из-за штабеля пустых коробок. Она вышла ко мне, но теперь её кожа была исписана мелкими черными буквами. Словно кто-то вытатуировал на ней отчет о вскрытии. — Ты здесь не хозяин. Ты — инвентарь.

Я поднялся, отряхивая с колен серый пепел.

— Инвентарь обычно не дает сдачи, дорогая. А я сегодня в ударе.

Я огляделся. Это было место, которое я старался забыть усерднее, чем имя своей первой жены. Маленькая каморка за алтарем в церкви Святого Иуды. Место, где я, пятнадцатилетний сопляк, прятался от мира, воруя вино для причастия и туша окурки о дно серебряных чаш.

Из тени вышел священник. Отец О’Мэлли. Но Туман поработал над ним с особым цинизмом. Его сутана была соткана из живых дождевых червей, которые непрерывно копошились, создавая тихий, сводящий с ума шелест. Вместо лица у него была гладкая поверхность, на которой, как на экране старого телевизора, рябили помехи.

— Сын мой, — произнесли помехи. Звук шел из динамиков, которые проросли прямо из его плеч. — Ты пришел покаяться? Или за добавкой?

— Я пришел за тишиной, святой отец. Но, кажется, в этом заведении её больше не подают.

О’Мэлли поднял руку. Черви на его рукаве вытянулись, превращаясь в острые хлысты.

— Ты украл кровь Христову, Хэнк. Ты пил её, чтобы заглушить крики в своей голове. Но Туман вернул всё, что ты пытался утопить.

Он взмахнул рукой, и хлысты распороли воздух в дюйме от моего уха. Я почувствовал запах ладана и паленой шерсти.

— Смотри, Хэнк, — Элен подошла к алтарю, который теперь состоял из переплетенных человеческих рук. Руки медленно сжимали и разжимали пальцы, словно пытались что-то поймать. — Это твоё «причастие». Весь тот яд, что ты вливал в себя годами. Теперь он снаружи.

Она взяла одну из чаш. В ней плескалась густая, черная жидкость, которая светилась тем самым электрическим синим светом, что и провода Марви.

— Пей, — сказала она. — И стань чистым. Или откажись — и Туман сотрет тебя, как опечатку в старой газете.

Я посмотрел на чашу, потом на шелестящего червями священника. Моя рука сжимала монтировку так сильно, что кости ныли. Буковски всегда говорил, что если ты попал в ад, то устрой там вечеринку.

— Знаете, что я понял за это безумное время? — я сделал шаг вперед, чувствуя, как пол под ногами начинает пульсировать. — Бог и дьявол — это просто два скучающих пацана, которые мучают муравьев в банке. А Туман — это просто банка, которая лопнула.

Я не стал пить. Я размахнулся и швырнул монтировку прямо в «лицо-экран» О’Мэлли. Экран взорвался миллионом стеклянных брызг. Вместо крика из него вырвался поток белого шума, такой мощный, что стены каморки начали осыпаться, открывая бездну.

Элен закричала — по-настоящему, по-человечески. Её буквы на коже начали кровоточить.

— Ты не понимаешь! — вопила она, проваливаясь в темноту вслед за мной. — Если ты разрушишь это воспоминание, ты перестанешь существовать!

— Хорошая попытка, куколка, — прохрипел я, летя в пустоту. — Но меня и так никогда не было.

Бездна выплюнула меня на ковер, который когда-то был красным, но теперь напоминал засохшую кровь на бинтах. Я знал этот запах. Смесь старой пудры, мужского пота и хлорки, которой пытались вытравить грехи из матрасов отеля «Эль-Рояль».

Над головой крутился вентилятор, его лопасти были заменены на чьи-то длинные, облезлые руки. Они лениво загребали воздух, создавая ритмичный звук: шлеп... шлеп... шлеп.

— Это здесь ты её оставил, да? — Голос Элен доносился из ванной.

Она вышла, вытирая руки полотенцем, которое на глазах превращалось в серую слизь. Её лицо теперь было разделено пополам: одна сторона — та молодая девушка из Альбукерке, другая — гниющий труп с пустыми глазницами.

— В ту ночь ты просто забрал ключи от машины и ушел, пока она спала, — сказала она, и её «мертвая» половина лица дернулась в усмешке. — Ты не оставил даже записки. Только окурок в пустой банке из-под пива.

На кровати зашевелилось одеяло. Из-под него вылезло нечто. Оно было похоже на женщину, но её тело состояло из тысяч переплетенных корешков лотерейных билетов — всех тех, что я проиграл за последние двадцать лет.

— Хэнк... — Прошелестело существо. — Ты обещал, что мы купим дом...

Оно потянулось ко мне, и я увидел, что вместо пальцев у него — зазубренные края бумаги. Один прикосновение — и на моей коже останется аккуратный, кровоточащий порез.

— Это не она, — я попятился, нащупывая на полу хоть что-то тяжелое. Монтировка осталась в экране священника. Мои руки были пусты. — Это просто Туман пережевывает мои старые косяки.

— Туман — это идеальный судья, Хэнк, — Элен подошла к окну. За стеклом не было улицы. Там были миллионы лиц, прижатых к стеклу с той стороны. Все те, кого я подвел, кому задолжал, на кого наплевал. — Он не дает тебе забыть. Он делает твой стыд осязаемым.

Бумажная женщина сползла с кровати. Она двигалась со звуком разрываемой страницы.

— Ты украл мои годы, Хэнк. Ты пропил наши мечты. Теперь я заберу твою кожу. Нам нужно на чем-то писать нашу новую историю.

Она прыгнула. Я почувствовал, как сотни мелких бумажных лезвий впились мне в лицо. Кровь брызнула на обои, и они тут же начали её впитывать, довольно пульсируя.

— Бей её! — Заорала Элен, и в её голосе вдруг прорезалась ненависть. — Бей её, как ты всегда бил всё хорошее в своей жизни! Стань чудовищем, Хэнк! Это единственный способ выжить в этом месте!

Я схватил бумажную тварь за «горло», чувствуя, как края билетов режут мои ладони до костей.

— Буковски говорил... — я хрипел, захлебываясь собственной кровью. — Что самое сложное — это пройти через огонь и не сгореть. Но он не говорил, что делать, если ты сам — этот чертов огонь!

Я не стал её бить. Я прижал её к себе, чувствуя, как бумага рвет мою плоть. Я закрыл глаза и просто... перестал сопротивляться.

— Забирай, — выдохнул я. — Если тебе это так нужно — забирай всё. Мне больше нечего терять.

В ту же секунду бумажная женщина рассыпалась серым пеплом. Руки-вентиляторы на потолке замерли. Элен застыла, её лицо исказилось от боли, словно я ударил её саму.

— Ты... ты не должен был этого делать... — прошептала она. — Ты должен был бороться... Страдание питает Туман... Без борьбы он... он голодает...

Стены отеля начали таять, как сахар в кипятке. Красный бархат стекал на пол черной жижей. Мы проваливались… где не осталось воспоминаний…

Отель «Эль-Рояль» растворился, как дешевый грим под дождем. Я не упал — я просто оказался там.

Это была пустошь. Под ногами вместо земли хрустели обломки: не детали машин, а детали жизней. Сломанные детские велосипеды, которые я не купил сыну, потому что сына никогда не было. Дипломы учителей с моим именем, превратившиеся в труху. Недописанные книги, обручальные кольца, заросшие ржавчиной, и тысячи пустых бутылок, выстроившихся в бесконечные шеренги, как армия стеклянных солдат.

— Посмотри на это, Хэнк, — Элен стояла на вершине горы из старых ботинок. Теперь она была совсем прозрачной, сквозь неё были видны серые вихри Тумана. — Это всё, что ты мог построить. Твоя империя из «ничего».

Воздух здесь не просто стоял — он давил. Каждый вдох ощущался как глоток жидкого свинца. А потом пришел Звук.

Хр-р-р... Хр-р-р...

Это было дыхание. Тяжелое, влажное, исходящее от самого горизонта. Горы мусора начали шевелиться. То, что я принял за холмы, оказалось хребтом существа, которое было самой Свалкой. Оно не имело формы, потому что состояло из всех моих упущенных шансов. Гигантская гора из ржавого металла, гнилого дерева и забытых лиц медленно разворачивалась, стряхивая с себя обломки.

— Оно голодно, Хэнк, — Элен засмеялась, и её смех рассыпался сухим кашлем. — Оно ждало тридцать глав, чтобы съесть того, кто его породил.

Из недр Свалки высунулась «рука» — сплетение водопроводных труб и обрывков колючей проволоки. На конце этой руки вместо пальцев были раскрытые пасти старых чемоданов. Она потянулась ко мне, медленно и неотвратимо.

Я стоял неподвижно. У меня не было монтировки, не было джина, не было даже злости. Буковски как-то написал: «Когда у тебя не остается ничего, ты наконец становишься свободным». Но он забыл добавить, что свобода в аду — это просто право выбрать, как именно тебя сожрут.

— Ну давай, — прохрипел я, глядя в бездонный зев из старого железа. — Я и так всю жизнь по частям раздавал себя этой помойке. Доедай остатки.

Тварь замерла в футе от моего лица. Из её нутра вырвался поток воздуха, пахнущий пыльными чердаками и старыми письмами. А потом она заговорила. Тысячами голосов — мужских, женских, детских.

«ТЫ... НЕ... СТОИШЬ... ДАЖЕ... ТОГО... ЧТОБЫ... ТЕБЯ... ПЕРЕВАРИТЬ...»

Свалка начала вибрировать. Мусор под ногами стал жидким, превращаясь в черную трясину.

— Даже Туман брезгует тобой, Хэнк! — крикнула Элен, и её фигура начала распадаться на клочья. — Ты настолько пуст, что тебе нет места даже в кошмаре! Ты проваливаешься глубже и там... там нет даже меня!

Я почувствовал, как трясина засасывает мои сапоги, колени, бедра. Это было не больно. Это было никак. Самое страшное чувство на свете — полное, абсолютное отсутствие смысла.

Перед тем как черная жижа сомкнулась над моей головой, я увидел небо. Оно было не белым и не черным. Оно было цвета старого телевизора, настроенного на пустой канал.

Трясина выплюнула меня на чистый кафельный пол. Здесь не пахло гнилью или перегаром. Здесь пахло лимоном, свежескошенной травой и тем сортом уверенности, который бывает только у людей с хорошей страховкой и чистой совестью.

Я поднялся. Мои руки были грязными, куртка порвана, а в кармане всё так же лежал окурок — единственный артефакт из моей реальности.

Напротив, за массивным столом из полированного дуба, сидел человек. На нем был дорогой костюм цвета мокрого асфальта, белоснежная рубашка и очки в тонкой оправе. У него были мои глаза, мой шрам на подбородке, но его лицо не напоминало пожеванный башмак. Это был Хэнк, который в тот вечер в Альбукерке не ушел. Хэнк, который сдал флешку властям, получил награду и никогда не прикасался к бутылке «Старого контрабандиста».

— Ты опоздал на десять лет, — сказал Другой Хэнк. Его голос был ровным, как кардиограмма покойника.

— Я вообще не планировал заходить, — прохрипел я, чувствуя себя куском дерьма на персидском ковре. — Туман заставил.

— Туман — это просто зеркало, которое забыли протереть, — Другой Хэнк встал. Он был выше, его плечи не были сутулыми от вечного ожидания удара. — Ты смотришь на меня и видишь свою «лучшую версию». Но посмотри внимательнее.

Он подошел к окну. За стеклом был идеальный город: подстриженные газоны, играющие дети, солнце, которое светило слишком ярко. Но дети не двигались. Они застыли в прыжке, как мухи в янтаре. А солнце не давало тепла.

— Это мир без Тумана, Хэнк. Мир, где ты сделал «правильный выбор». Но посмотри на стены.

Я присмотрелся. По идеальным белым обоям ползла розовая плесень. Тонкая, почти незаметная, она выходила из-под его золотых часов и забиралась под манжеты.

— Ты думал, что если ты будешь хорошим мальчиком, Туман не придет? — Другой Хэнк усмехнулся, и его зубы вдруг стали прозрачными, как лед. — Он пришел задолго до «Стрелы». Он всегда был внутри. Твой алкоголизм, моя жадность, чья-то вера — это просто разные способы раскрасить белую пустоту.

Он протянул мне руку. Его пальцы начали вибрировать, превращаясь в знакомые синие провода.

— Сдавайся. Стань мной. У нас будет идеальный кабинет и бесконечное «никогда». Это лучше, чем подыхать в баре Марви.

Я посмотрел на его чистые руки, потом на свои — покрытые шрамами, грязью и кровью Пита. Буковски говорил, что нужно уметь проигрывать так, чтобы победителю стало тошно.

— Знаешь, в чем твоя проблема, отличник? — я вытащил из кармана сломанную сигарету и попытался её зажечь, хотя пальцы дрожали. — Ты слишком стерильный. В тебе нет жизни, потому что ты никогда не падал в канаву. А я там живу. И Туман там чувствует себя как дома.

Я не стал его бить. Я просто плюнул на его дубовый стол.

В ту же секунду идеальный кабинет начал трещать. Окна лопнули, впуская внутрь настоящий, вонючий Туман. Другой Хэнк начал рассыпаться на мелкие детали — цифры, счета и капли чистой воды.

— Ты дурак, Хэнк... — донесся его голос, когда потолок начал обваливаться. — Ты выбрал страдание вместо покоя...

— Покой — это для покойников, — ответил я — А я еще чувствую изжогу. Значит, я жив.

Кабинет Другого Хэнка лопнул, как мыльный пузырь, и я снова оказался на асфальте. Воздух здесь был серым и вязким, как остывшая овсянка. Это было то самое шоссе у заправки, но машины теперь стояли ровными рядами, образуя живой коридор.

Сотни людей. Мужчины в деловых костюмах, женщины в домашних халатах, дети с зажатыми в руках облезлыми мишками. Все они стояли на коленях, уткнувшись лицами в щербатый гудрон. Они не плакали и не молились. Они просто ждали.

— Что это за чертов флешмоб? — прохрипел я, пытаясь нащупать в кармане хоть что-то, кроме дыры.

— Это те, кто сдался раньше тебя, Хэнк, — голос Элен возник прямо из бензоколонки. Она проступила сквозь стекло счетчика литров. — Они поняли, что бороться с Туманом — это всё равно что пытаться избить море. Проще стать частью прилива.

Я пошел вперед. Стоило мне сделать шаг, как ближайший ко мне человек — толстяк в окровавленной рубашке — поднял голову. У него не было глаз. На их месте пульсировали две белые воронки, втягивающие в себя остатки света.

— Он идет... — прошептал толстяк. — Конец начал... Великий Туман возвращает нас в утро...

— Да пошел ты, — я ускорил шаг.

Коридор начал сужаться. Колени людей смыкались, перекрывая мне путь. Они шептали, и этот шепот превращался в гул, от которого вибрировали зубы. «Двадцать два... Двадцать два...»

— Хэнк, посмотри на них! — Элен теперь шла рядом, но она была соткана из дорожной пыли и выхлопных газов. — Им больше не больно. У них нет памяти, нет долгов, нет изжоги. Просто пустота. Разве это не то, чего ты искал на дне каждой бутылки?

— Я искал забвения, Элен, а не лоботомии, — я толкнул плечом какую-то женщину, которая пыталась вцепиться мне в штанину. Её кожа на ощупь была как холодный пластик. — Буковски говорил, что мир принадлежит тем, кто не боится быть грязным. А эти ребята — они просто стерты.

Впереди, над самой заправкой, Туман начал закручиваться в гигантскую спираль. Это была воронка времени. Я видел, как в ней пролетают обрывки событий: Марви, еще живой и веселый; Пит, заправляющий чью-то машину; я сам, входящий в бар два дня назад.

— Хэнк! — крикнула Элен, и её голос начал растягиваться, как испорченная пленка. — Спираль сжимается! Если ты войдешь туда, ты начнешь проживать свою жизнь одновременно с конца и с начала! Ты будешь чувствовать похмелье раньше, чем выпьешь!

— Для меня это обычный вторник, — я бросился вперед, прямо в центр серого вихря.

Асфальт под ногами превратился в жидкость. Люди на коленях начали растворяться, превращаясь в бензиновые пятна. Последнее, что я увидел перед тем, как меня затянуло в воронку, был Пит. Он стоял у колонки, держа в руках свою оторванную ногу и вежливо улыбаясь.

— Полный бак, мистер Редман? — спросил он.

И я провалился дальше …

Мир превратился в битое зеркало, которое кто-то бросил в блендер. В этом отвратительном месте время не просто шло назад — оно завязалось узлом. Я чувствовал вкус виски во рту, хотя бутылка еще стояла на полке за три мили отсюда. Я ощущал холод иголок Кармоди в плече, хотя она в этот момент еще только поправляла четки в углу бара.

— Хватит бежать, Хэнк, — Элен была везде. Она была в каждой капле Тумана, в каждой трещине на асфальте. — Ты слышишь? Это звук твоего сердца. Оно остановилось, а теперь здесь оно еще только собирается начать биться.

Я шел по шоссе, но каждый шаг отбрасывал меня на метр назад. Это было похоже на попытку выбраться из зыбучих песков, сделанных из собственных воспоминаний.

Справа от меня, в канаве, лежал я сам. Хэнк из будущего — или из прошлого? — с дырой в груди. Он смотрел на меня и подмигивал.

— Не бери ту банку горошка, парень, — прохрипел труп Хэнка. — В ней слишком много соли.

Я перешагнул через себя и пошел дальше. Туман начал светлеть, приобретая неприятный желтушный оттенок. Впереди показались очертания склада «Стрелы». Но это был не тот склад, который я охранял. Он был прозрачным, как рентгеновский снимок.

Я вошел внутрь сквозь стеклянную стену. Здесь, в эпицентре, время стояло на месте, как вкопанное. Ученые в белых халатах замерли в нелепых позах: один подносил чашку кофе к губам, другой указывал пальцем на монитор, где пульсировала та самая серая воронка — Протокол «Окно».

И там был я. Хэнк шестимесячной давности.

Я стоял у открытого сейфа. Мои руки дрожали. Я вытаскивал тот самый конверт с тремя тысячами долларов и маленькую серую флешку.

— Посмотри внимательнее, Хэнк, — Элен материализовалась рядом со мной. Теперь она была в белом халате, с бейджиком «Стрела». — Ты думал, что ты украл спасение мира. Ты думал, что ты — случайный фактор, сломавший систему.

Я смотрел, как «прошлый» Хэнк сует флешку в карман. Но на мониторе за его спиной высветилась надпись: «ОБЪЕКТ 402: ВЫНОС КЛЮЧА ИНИЦИИРОВАН. СУБЪЕКТ: ХЭНК РЕДМАН. ВРЕМЯ ДО РЕЗОНАНСА — 180 ДНЕЙ».

Меня прошиб холодный пот.

— Они позволили мне её взять?

— Они заставили тебя её взять, — Элен подошла к «прошлому» Хэнку и погладила его по щеке. Он её не видел. — Им нужен был кто-то снаружи. Кто-то, кто вернет ключ в замок в нужный момент, создав петлю. Ты не вор, Хэнк. Ты — почтальон. И ты только что доставил посылку прямо в руки Кармоди.

Я посмотрел на флешку в своих руках. Она начала вибрировать, превращаясь в маленькое, черное насекомое с металлическими лапками. Оно впилось мне в ладонь, выпивая кровь.

— Весь твой путь... все эти препятствия... это был просто процесс калибровки, — продолжала Элен. — Туману нужно было пропитать твою память, чтобы сделать её фундаментом для новой реальности. Ты — не герой, который пытается всё исправить. Ты — вирус, который доедает остатки старого мира.

Буковски как-то сказал: «Мы все — пленники системы, которая создала нас, чтобы мы её обслуживали». Но он не знал, что система может быть сделана из тумана и твоих собственных постыдных секретов.

Стены склада начали плавиться. Ученые закричали — их застывшие тела начали медленно стекать на пол, превращаясь в ту самую розовую плесень.

— Хэнк! — Элен засмеялась, и из её рта вылетели те же черные насекомые. — Пора встретиться с тем, кто на самом деле подписал твой контракт!

Кабинет директора пах не сигарами и кожей, а спиртом и старой пылью. Огромная бутылка «Старого контрабандиста» в центре комнаты пульсировала изнутри тусклым янтарным светом. Она была живой. Стеклянные стенки расширялись и сжимались, словно легкие курильщика со стажем.

— Присядь, Хэнк. Ты проделал долгий путь от сточной канавы до этого кресла, — голос шел прямо из жидкости внутри бутылки. Булькающий, густой, он напоминал звук последнего глотка.

Я опустился в кресло. Оно было сделано из переплетенных корешков моих неоплаченных счетов.

— Значит, это ты? Главный архитектор? — я попытался сплюнуть, но во рту было сухо, как в пустыне.

— Я — это твоя жажда, возведенная в абсолют, — дым из горлышка начал принимать очертания Элен, потом Марви, потом Кармоди. — Ты думал, что «Стрела» открыла окно в другой мир? О, нет. Они просто открыли окно в тебя. Туман — это конденсат человеческого отчаяния. А ты, Хэнк, — самый влажный экземпляр в этой коллекции.

Я посмотрел на свою руку. Флешка-насекомое уже ушла под кожу, оставив на ладони пульсирующий черный шрам.

— Зачем всё это? Инверсия, бег по кругу? — я чувствовал, как силы покидают меня. — Почему просто не сожрать меня в самом начале?

— Нам нужно было, чтобы ты согласился, — дымная Элен подошла и обняла меня за плечи. Её руки были ледяными. — Ты должен был признать, что этот мир — помойка, и ты сам — его главный мусор. Только тогда резонанс становится устойчивым. Только тогда Туман становится плотью.

Она поднесла к моим губам стакан. В нем плескалась та самая жидкость из бутылки — густая, черная, пахнущая всеми моими потерянными возможностями.

— Пей, Хэнк. После неё не будет боли. Только бесконечный, мягкий, серый покой.

Я посмотрел в стакан. В отражении я видел не себя, а ту самую белую стену, которая когда-то накрыла Касл-Рок.

Буковски писал: «Свобода — это когда ты можешь сказать "нет", даже если за это "нет" тебе вырвут сердце». Я всегда был рабом. Рабом бутылки, рабом страха, рабом своего прошлого. И сейчас мне предлагали самую сладкую форму рабства — стать богом своего собственного кошмара.

— Знаешь, в чем твоя ошибка, Стеклянный бог? — я медленно поднял стакан.

— В чем же?

— Ты предложил мне выпивку. А я за это все время так протрезвел, что мне тошно от самого себя. А когда мне тошно, я становлюсь очень вредным.

Я не стал пить. Я размахнулся и швырнул стакан прямо в пузо огромной бутылки.

Стекло не разбилось. Оно зазвенело, и звук этот стал сигналом. Стены кабинета начали сворачиваться в трубочку, как старые обои.

— ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ОТКАЗАТЬСЯ! — взревела Бутылка. — ТЫ УЖЕ ЧАСТЬ НАС!

— Я часть канализации, приятель, — прохрипел я, чувствуя, как реальность разрывается на куски. — А в канализации иногда случаются засоры.

Альбукерке не случилось. Туман передумал дарить мне тепло и просто вышвырнул меня обратно в бар «У Марви». Но это была не та реальность, с которой я начал. Здесь не было стен, не было неба — только бесконечные ряды полок с пустыми бутылками, уходящие в серую мглу.

Я сидел на своем привычном стуле. Напротив меня сидела Элен. Она выглядела так же, как в нашу первую встречу — молодая, смешливая, с запахом ванили и надежды. Но её глаза были затянуты той самой белой пеленой.

— Вот и всё, Хэнк, — сказала она тихо. — Мы прошли круг. Ты искал смысл в инверсии, искал виноватых в «Стреле», искал прощения в прошлом. Но правда в том, что Туману не нужен был смысл. Ему нужно было время.

Я посмотрел на свои руки. Они были прозрачными. Я видел сквозь них грязный кафель пола. Черное насекомое-флешка под моей кожей окончательно замерло, став просто частью моей анатомии.

— Весь этот путь... — прохрипел я. — Это была просто затяжная агония?

— Это был твой способ сказать «прощай», — Элен протянула руку и коснулась моей щеки. Её пальцы прошли сквозь меня, оставив лишь ощущение ледяного сквозняка. — Ты уже умер там, на парковке, Хэнк. В самую первую секунду, секунда которая на самом деле была последней. Всё остальное — лишь задержка сигнала в твоем умирающем мозгу, раздутая Туманом до масштабов эпоса.

Я огляделся. Полки с бутылками начали растворяться. Серая пустота подступала к моему стулу.

— Значит, хэппи-энда не будет? — я попытался улыбнуться, но губы уже не слушались.

— Какой хэппи-энд может быть у окурка, брошенного в лужу? — Элен начала исчезать. Её голос доносился уже откуда-то из-за пределов сознания. — Ты просто гаснешь, Хэнк. Это честно. Это по-человечески.

Я остался один. Ни бара, ни Элен, ни Тумана. Только белая, стерильная бесконечность.

Буковски как-то написал, что смерть — это когда ты наконец-то перестаешь ждать следующего удара. Я перестал ждать.

Я нащупал в несуществующем кармане последнюю, сломанную сигарету. Я знал, что она не зажжется, но я всё равно поднес её к губам. Это был мой последний жест неповиновения — курить там, где нет даже воздуха.

Мир схлопнулся в одну точку. Тишина стала абсолютной.

В самом конце, перед тем как окончательно превратиться в «ничто», я услышал далекий, приглушенный звук. Это был звук открывающейся бутылки и чей-то знакомый, прокуренный голос:

— Налей-ка мне «Двойной удар», Марв. И льда не жалей...

Круг замкнулся. Но на этот раз меня в нем уже не было.