Пластинка

Глава 1

Тодд был мертвецки пьян, однако это обстоятельство не смогло остановить его бесцельных скитаний. Подобно зомби, восставшему из сырой могилы вудуисткого кладбища, он шатался по ночным улочкам Нового Орлеана.

Частые капли дождя омывали мостовую, по которой волочилась и раскачивалась длинная тень Тодда, порождённая тусклой желтизной фонарей. С самого дна души, затопленной дешёвым пойлом и обёрнутой тощей плотью в заношенной военной форме, взмывал некогда бравурный марш, ставший хмельной песнью горечи и обиды.

Опустевшая бутылка давно выпала из рук. Тодд с неловкой бережливостью поджимал искорёженные кисти к груди, становясь похожим на богомола.

Множество раз он натыкался на фонарные столбы, то одним, то другим плечом прикладывался к заколоченным дверям и витринам покинутых заведений — немых свидетелей былой, сытой жизни. Но вот Тодд наскочил на нечто упругое и тёплое.

— Чем занимаемся? — послышалось откуда-то сверху.

— Ломаем двери, гнём фонари, и ругаемся на плохую погоду.

Тодд приподнял съехавшую на глаза полу засаленной шляпы и обомлел.

Перед ним возвышался китаец под широким, способным укрыть несколько человек зонтом, расписанный рыбами и с бамбуковой рукоятью-тростью. Под семь футов ростом, не меньше, коса цвета угля почти до самой земли. Никогда ещё Тодд не видел подобного великана среди китайцев, хотя повидал их немало. Одновременно с глубочайшим удивлением к горлу его подступила предвещавшую рвоту горечь. Тодда согнуло в три погибели и вывернуло прямо на черные туфли незнакомца.

“Ну всё, сейчас он своим зонтом переломит мне спину” — подумал Тодд, посильнее прижав руки, но почувствовал лишь дружеское похлопывание.

— Теперь, когда ваш желудок освободился от всякой дряни, нужно непременно восполнить образовавшуюся в нём пустоту чем-нибудь вкусным и полезным. Пойдём. Пойдём-пойдём. Погода и прям выдалась дурная.

Высокий китаец подхватил ветерана и поволок по лабиринтам Чайна-тауна. Тодду сразу вспомнился добрый самаритянин из проповеди пастора армии спасения, а после и он сам на полях Великой войны. Как же это было давно... Тогда Тодд вытаскивал своих израненных боевых товарищей. Случалось, что и его тоже приходилось спасать под огнём. Он уже успел позабыть, каково это облокотиться о нежную, но крепкую руку помощи. С необычным незнакомцем было до странности уютно. От него веяло тем же ласковым теплом от взмахов крыльев ангела-хранителя, принимавшего самые разные облики. Чаще всего незнакомца, будь то в окопах среди красных маков далёкой Франции, или через забор твоего дома, спасавший от телесной смерти или от губительного разочарования. Все эти люди были костюмами и гримом для небесного охранителя, скрывавшего свечение нимба над своей головой. Сегодня он достал из шкафа образ невероятно высокого и разнаряженного совсем не по моде китайца.

Мысли спутывались в клубок, становясь неподъемными. В какой-то момент они сами выпали из головы под силой собственной тяжести. В опьяненных глазах всё чаще мелькали алые бумажные фонарики вместо привычных уличных фонарей и расплывалась китайская грамота с вывесок. До ушей доходили отголоски нежного перезвона ветряных колокольчиков, который всё приближался и приближался.

Вскоре Тодд на неверных ногах переступил порог чайного домика. И тут же впал в забытье, из которого его вывел мягкий, как будто весенний ветерок. То его благодетель махал веером, на рукояти которого болтался исписанный иероглифами листок.

Несколько протрезвевший ветеран, избавленный от промокших и от того отяжелевших лохмотьев, бывших некогда военной формой армии Соединённых Штатов, нашёл чайную комнату уютной, по-домашнему тёплой. В её обстановке чудесным образом сочетались в единое целое таинственный древний Восток и прагматичный современный Запад. Остатки мундира, честь которого следовало когда-то защищать, заменял теперь халат. Совсем как у китайца по другую сторону стола, только из красной, а не синей материи.

Теперь Тодд мог получше разглядеть лицо благодетеля. Чисто выбритое лицо с острым подбородком, высокий лоб, глаза за маленькими тёмными стекляшками очков в круглой оправе. Его губы растянулись в улыбке:

— Вот теперь хорошо. Улетело, хотя без крыльев, не правда ли?

На это бродяга-ветеран только кивнул, действительно ощущая, что с каждым взмахом веера свинец испаряется из головы.

— Моё имя Ма Гао, что в переводе на ваш язык означает “высокий как лошадь”. Хозяйничаю здесь, готовлю чай и приторговываю всякими разными вещицами. Только ты не слушай дураков, что твердят, будто бы я отпускаю опиум в своей чайной. Здесь не было, нет и никогда не будет этой британской отравы! Только чай, лекарственные снадобья, и ещё множество разного по мелочам, — протянул Ма Гао пиалу своему гостю. — Выпей и принимайся за еду.

— У тебя хороший английский... как для китайца, — только и нашёл что сказать не до конца пришедший в себя Тодд, опасливо отхлёбывая тёплый отвар, напоминавшим своим видом те горькие полоскания, которые прописывают при простуде. Питье неожиданно оказалось приятным на вкус, и по заросшему лицу ветерана разлилось наслаждение.

— Я родился в Новом Орлеане и оказался достаточно одаренным. Здесь и вырос в окружении талантливых учителей. А ты сам местный или...

— Нет, я не дикси, я янки... Янки по имени Тодд, — ответил ветеран, зачарованный видом королевских креветок, нашедшие последнее пристанище перед перерождением в ароматном супе с рисовой лапшой.

— Хорошо, Янки-Тодд, поведай мне теперь всё, — устроился поудобнее китаец с невесть откуда появившейся в руках крохотной коробочкой игры такен .

— О чём рассказывать-то? — спросил Тодд, уплетая лапшу.

— Ну знаешь, люди начинают пить не потому, что вкусно.

— Я бы не хотел...

— Считай это платой за , кров и еду. По-моему, вполне выгодное предложение, как ни посмотри. Ведь мы, американцы, ужасно любим такое, не правда ли?

— А тебе-то какая выгода выслушивать истории таких оборванцев, как я? Она у меня даже не забавная.

— О-о-о, — протянул Ма Гао, — истории о том, как прядутся нити человеческой судьбы бесценны. Боюсь, я не смогу тебе объяснить это. Не все дикси понимают, чего уж говорить о вас, янках. Доллары затмевают вам глаза столь же сильно, как и их отсутствие, даром что банкноты цвета нефрита.

— Хорошо. Из меня плохой рассказчик, да и , рассказывать особо не о чем...

— Уверен ты справишься, если ты об этом.

— Вообще-то, я хотел попросить выпить. Не чая.

— У меня есть только чай.

С этими словами Ма Гао нацедил Тодду другой отвар.

— Ты что из лиги трезвости?

— Твоя история мне нужна не замутнённая пьяными речами. Если хочешь, то можешь уйти прямо сейчас. Я ничего не потребую взамен моего гостепримства. Но смотри, как бы не потерять в таком случае больше. Ведь мы, американцы, ужасно этого не любим, не так ли?

Какое-то время Тодд молчал, а Ма Гао тихонько цокал костяшками такен. За тёмными очками было не понять, всецело увлечён он головоломкой или же посматривает в сторону нерешительного рассказчика.

Наконец, отпив пару глотков чая, Тодд начал:

— Мой отец был музыкантом... С самого детства мечтал пойти по его стопам. И он учил меня, как когда-то его учил мой дед. Такие мальчишки, как я, всегда чистенькие, в чем-то скучные. Вместо того чтобы вместе с другими ребятами искать приключений на свой зад, целыми днями беспокоят соседей музицированием.

Как ни странно, я подрабатывал уличным музыкантом, чтобы накопить на учёбу в музыкальной школе. Я горел музыкой и не хотел наседать на и без того тощий бумажник родителей.

Только я получил диплом, как за океаном началась Великая война.

Меня призвали в армию, но не отправили рядовым, как многих, а зачислили в оркестр. Мамочка тогда очень обрадовалась. Она думала, что раз к дудке штык не примкнуть, то и бояться нечего.

Однако мы не только знакомили с джазом милых парижанок. Приходилось и в атаки ходить вместе со всеми с трубой наперевес, и потери в санитарных командах восполнять , когда особенно прижмёт.

В госпитале, после ранения, я познакомился со своей будущей женой Бреттой. Как и многие девушки , она отправляла письма солдатам за океан, чтобы поддержать их. Со мной переписка затянулась. Не в моих было силах что-то ей обещать, ведь я мог погибнуть на следующий день. Она прекрасно это понимала, но продолжала писать мне. Мы даже обменялись кольцами, вложив те в конверты. Она дождалась меня, и вскоре по возвращении мы поженились.

Это было счастливое время. Несмотря на то, через что мне пришлось пройти на фронте, я вернулся живым. На родине меня встречали почёт, уважение и самая прекрасная девушка на свете, вместе с которой я растил чудесных детей. Я неплохо зарабатывал музыкантом в кинотеатрах и других заведениях.

Потом обвалилась биржа, и всё пошло наперекосяк. Работы всем не хватало и люди уже не так охотно платили за музыку. Чем только не приходилось заниматься. Мы продали всё, что можно было продать, вернее, обменять на съестное. Сами с Бреттой во всём себе отказывали, чтобы прокормить детей.

А в это самое время на дне ящика пылились облигации военных выплат, подлежавшие обналичиванию только через пятнадцать лет. Это было самой настоящей пыткой, худшей из худших, как я тогда думал.

Потому-то я и подался в бонусную армию. Там у меня открылось второе дыхание: вокруг знакомый полевойлагерь,боевые товарищи. Снова вместе, как когда-то за океаном. Я аккомпанировал водевилям на подмостках КэмпМаркса и собирал деньги на благотворительных концертах.

Многие поддерживали нас и помогали чем могли. Мы проливали кровь за эту страну и её союзников. К нам не могли не прислушаться, но... Нас задушили. Танками, штыками, газом.

Нас разогнали. Были раненые и убитые. Кого-то в итоге посадили. А меня в суматохе схватили какие-то типы, натянули мешок на голову, затолкали в машину, а потом бросилив подвал. В том подвале было немало таких как я. Нас пытали и допрашивали эти ублюдки из ФБР.

Даже вспоминать не хочу, что они делали с нами.

И всё только для того, чтобы выбить показания... Они искали коммунистов. Даже будь среди нас коммунисты... Мы не собирались поднимать восстание, свергать правительство... Мы просто хотели взять то, что нам причиталось за службу дядюшке Сэму.

Молчали ли мы, оправдывались или оговаривали себя — угодить нашим истязателям не удавалось.

Меня особенно невзлюбили. Кто-то донёс, будто бы я исполнял “Интернационал”.

Думал, меня убьют, но они поступили хуже... Переломали руки… — искорёженные пальцы Тодда затряслись мелкой дрожью.

А когда они поняли, что из меня нечего выжать — вышвырнули в подворотню

Очнулся уже в больнице. Бретта сидела у койки. Боже... Её чудесные огненные волосы совсем поседели, как у древней старухи. Всё это время она искала меня по больницам и моргам, не находя себе места. Бедная моя Бретта…

Случай мой был запущенный, — руки Тодда снова затряслись, — и на хорошего врача денег не было. Я больше не мог играть ни на трубе, ни на кларнете. Такими руками мало что вообще можно сделать.

Пытался собирать милостыню. Но у меня всё отбирали по пути домой, ведь я не мог дать им отпор.

Так больше не могло продолжаться. Мне не к кому было обратиться за помощью, собственная страна отвернулась от меня, а жена и дети жертвовали последним, чтобы прокормить бесполезного калеку, когда им самим нечего есть и обувь как дуршлаг. Я не желал оставаться жерновом на их шее.

Полгода назад я тихо ушёл, оставив записку, в которой рассказал всё как есть. Велел продать бесполезные дуделки, которые из-за глупой сентиментальности оставил дома. С собой взял только военную форму: приличные костюмы для выступлений тоже можно выгодно обменять.

Перебиваюсь теперь то тем, то другим… иногда стою на стрёме у местных воровских шаек. Выгляжу не слишком подозрительно. Удивляет, что эти люди намного честнее со мной, чем вся эта костюмированная свора из капитолия с их ручными койотами из ФБР. Даже солдаты не пожалели ветеранов своей же армии и разогнали нас.

Вот и вся моя история, которую ты так хотел услышать...

Тодд упёрся взглядом в Ма Гао, который, слушая рассказ, цокал костяшками такена не переставая. По щекам из-под тёмных очков покатились слёзы, словно капли дождя по стеклу.

— Ты... плачешь?

— Тебе следовало бы сделать то же.

— Я давно уже не плачу. Разучился... Давненько я так сытно не ел. И чай у тебя превосходный. Спасибо тебе, Ма Гао, — попытался сменить тему смутившийся ветеран.

— Никак не складывается, — посетовал китаец на головоломку, досадливо скривив уголок губы. — Теперь, когда твоя душа обратила печаль в звук, нужно непременно восполнить образовавшуюся в ней пустоту чем-то прекрасным.

— Как... с желудком?

— Именно. Никак иначе, и нам следует поспешить, — сорвался с места китаец.

— Куда?

— Ты что не слышишь? Дождь прекращается. Быстрее надевай!

Перед глазами Тодда резко развернулась складная ширма, а в руках оказалась военная форма. Его помолодевший старый мундир, выглаженный, как будто только-только сшили.

— Ты что, волшебник?

— Очень может быть. Но поторопись, ради всего святого, торопись.

Ошалевший Тодд уже застёгивал последнюю пуговицу, когда ширма снова сложилась.

— Вот, держи, — сунул Ма Гао Тодду чемоданчик, — беги и не оборачивайся. Главное не оборачивайся!

Тодда буквально вытолкнули в спину, и он побежал по лужам, поглотившим в себя последние капли дождя. Он бежал, не оглядываясь, совершенно не понимая охватившего его чувства страха и предвкушения.

Остановился отдышаться у фонаря. Заглянул в чемоданчик — в нем оказался раскладной патефон с пластинкой внутри. Ещё даже не распечатанной. На конверте такой же листок с иероглифами, как на веере Ма Гао, только символы, кажется, другие.

Была и приписка на английском: “Слушай в одиночестве”.

Тодд не решился пронести такое в свой Гувервилль. У бродяги не может быть такой дорогой вещи. Если не отберут, то полисменов натравят. Ещё и эта загадочно преобразившаяся форма…

Тодд побежал в сторону кладбища. Он часто бывал там, так как думал, что скоро станет соседом тамошним обитателям — тихим и совершенно безобидным усопшим. Там ему никто не помешает.

Под светом протиснувшейся через облака Луны он, весь трясясь от охватившего его волнения, завёл патефон и поставил иглу на пластинку.

Это был джаз. Весёлый джаз про танцующего на рельсах паровозика разлился среди кладбища. Тодд вспомнил как мама пела ему эту песенку и учила петь его самого. Вспомнил, как ещё совсем мальчишкой, собирал деньги в папину шляпу, пока мать с отцом раскланивались перед благодарной публикой.

Сначала он даже рассмеялся, словно безумный, но потом долгожданные слёзы хлынули ручьями. Те самые слёзы, которых ему так не хватало. Они очищали душу, вымывали поры в ней и позволяли снова чувствовать. Чувствовать себя человеком, жизнь которого страшно несправедлива, но не безнадёжна. Есть те, в ком он нуждается, и они нуждаются в нём. Именно за них, и всех добрых незнакомцев, он проливал кровь на войне, а не за продажное правительство.

Тодд не сдерживал рыданий, утирался рукавом и страшно жалел покинутых им жену и детей. Сегодня же он подсядет на товарный поезд и отправится домой. Ему ужасно захотелось домой. Но сначала нужно поблагодарить Ма Гао, чародеем какой магии тот бы ни оказался. Завтра же он обязательно отыщет чайный домик.

Музыка резко прервалась, пластинка разлетелась вдребезги, а ветер разнёс пепел от наклеенного на конверт заклинания.

Тодд весь съёжился и замер. Вокруг только дарующая спокойствие тишина.

Опёршись рукой о мраморную плиту, он скользнул взглядом по надгробию с выгравированными рыбами. Дальше иероглифы, а ещё ниже на английском: “Ма Гао, 1850 — 1928”.

Рядом с годом смерти лежал собранный такен.