Память

Глава 1

Без меня в доме завелся непарный носкоед. Муж по утрам никак не может найти носки.

– Возьми вон тот в углу и этот на стуле, – говорю я. – У них хотя бы дырки симметричные.

– Я опаздываю, – сердится он, – лучше бы помогла.

Я улыбаюсь и развожу руками.

– Поищи в комоде поглубже. Может, еще те остались, которые я…

– Больше месяца прошло, Стаска, – грустно говорит он. – Какое там…

Но все-таки поискал, все-таки нашел.

– Я еще полезна, видишь.

– Стаска, родная. Пойду уже, – он прыгает на одной ноге в прихожую, надевая носок, я иду за ним. Мальчишка мальчишкой. – Ты только не уходи без меня, ладно?

– Я родителей сегодня навещу.

– Иди. Только не уходи совсем. Я люблю тебя.

Улыбаюсь.

– Что-то ты часто повторять это стал. Не уйду.

– Не уходи. Я буду о тебе думать. Ну, давай, закрывайся.

– Эй-эй!

– Извини. – Хлопнул себя по лбу. – Да, я сам закроюсь.

Ушел. Родной мой.

Днем мама сказала то же:

– Ты только не уходи.

– Не уйду, – смеюсь я. – Заладили!..

Мама смотрит мне в лицо:

– Какая ты красивая у меня! Только бледная.

– Ну, загорелой я уже не буду, мам. – Я тянусь к кружке, промахиваюсь, снова смеюсь. – Ох уж эта привычка чаевничать! Неискоренимо. Мама, ты мне, что ли, пирог отрезаешь? Мне не надо. Я на диете.

Смутилась.

– Трудно привыкнуть.

– Ну, все хорошо. Зато ничего не болит больше.

– Счастливая! А Лиска вчера опять мучалась гастритом. – Помолчала. – Ты только не уходи, – просит она снова. – Мы любим тебя.

Я только улыбаюсь. Глупые мои. Чего же вы так боитесь? Куда я уйду? Что бы ни говорили ученые, о чем бы ни рассуждали философы в своих премудрых книжках о памяти, смерти, сущности любви – не уйду, не уйду, не бойтесь. Я ведь тоже люблю вас.

– Пока любите, никуда не уйду, – говорю я тихо. – Не бойся, мам. Лучше скажи, как непарного носкоеда извести? Совсем распоясался в доме моего одинокого мужчины.

Небо вечером прозрачно-синее, город полон ярких быстрых огней, желтые фонари, сияют витрины, летят фары, дрожат и меняют цвет вывески, вспыхивают, гаснут окна. Жаль, что я не чувствую запахов: сейчас весна, сладко пахнут почки, а в булочной за поворотом печется хлеб. Никакой логики в том, что я вижу и слышу как прежде, а осязать и обонять не могу.

Но как же зато хорошо, когда ничего не болит!..

Ваца, наверное, уже дома, переживает, что меня нет. Раньше он не переживал, когда я не возвращалась допоздна: нет так нет, самостоятельная девочка. А теперь боится. Все они боятся, что я уйду и уже не вернусь.

Я говорю ему: если верить статистике, я должна была уйти через две недели после возвращения. Но по той же статистике женщинам полагается любить слезливые сериалы, а мой отец должен был умереть десять лет назад от сердечной недостаточности. Я умерла в марте, вернулась через девять дней, сейчас конец апреля. Уже выбиваюсь. Нет этой статистики, лженаука, не надо дрожать перед ней, говорю я. В Книге Книг написано, что мертвые будут с живыми, пока те любят их – и точка, остальное забудь.

Он отвечает: я однажды тебя потерял, Стаска. Страшно потерять снова. Почему-то, когда теряешь, начинаешь ценить куда больше прежнего. Я ведь даже не знал, вернешься ли ты: не всегда возвращаются, не все. В Интернете столько пишут про это… и как теряют снова.

Не читай в Интернете. Не слушай ученых. Забудь обо всем. Я здесь. Я твоя статистика. Не уйду, пока ты любишь меня.

Я прохожу мимо булочной, где выпекают хлеб, и вспоминаю запах горячего хлеба. Запах утренних кофеен. Запах фонтана летним днем на площади и запах сахарной ваты, запах пота, дождя, ржавого железа, запах…

Ускоряю шаг. Город мчит, льется, танцует, горит вокруг; я возвращаюсь к Ваце.

Дверь квартиры приоткрыта, чтобы мне не пришлось проходить сквозь – он знает, что я не люблю.

– Поздно.

– Пешком шла. Метро и автобусы сейчас битком.

Он косо улыбается, склоняясь над противнем с ножом, его лицо немножко светлеет.

– Я пиццу приготовил. Будешь?

– Я же на диете, – говорю я с укоризной.

– А, да! Прости, я опять забыл. Пошли кино смотреть, я скачал… какое-то. Про гражданскую.

– Опять про войну? Мужчины.

– Женщины. Про любовь там тоже есть.

– Тогда ладно.

Я заскучала где-то через полчаса. Про любовь было слишком сентиментально, а война много стреляла и шумела. Каждый раз, когда мы смотрим кино вместе, мне хочется привычно положить голову ему на колени или устроиться у него на плече. Но я воздух, и я не могу. В такие моменты мне остро хочется обратно свое живое больное тело.

– Сними ты эту бандану, – говорит он. Я морщусь. Волосы выпали после химиотерапии, отрасти уже не успели.

– Не сниму. Не хочу, чтобы ты видел.

– А то я не видел раньше. Стаска, ну это же…

– Я тоже хочу пиццу, – перебиваю я, пристально глядя на него. – Лучше расскажи мне, какая она на вкус. Подробно. Не забудь оливки.

Он вздыхает и начинает рассказывать. Я слушаю его голос, вспоминаю его запах. Дела мне нет до пиццы, на самом деле.

Иногда возвращенцы остаются годами. Я читала. Иногда даже всю жизнь, до самой смерти своих людей. Об этом есть полдесятка романов, пара научных публикаций и много сплетен в Интернете.

Вообще про это пишут скупо. Много – только подростки; они всегда много пишут обо всем, потому что ничего толком не знают. Кто знает – пишет скупо, жадно, словно боясь отдать лишнее. Это как о плотской любви – столько общих слов, а правда слишком близка к телу, слишком своя, слишком застенчива. И не нуждается в корсете из букв.

Но мне бы сейчас парочку корсетов пожестче, чтобы мои не боялись за меня.

Солнечные пятна пляшут на асфальте, нежный шелест листьев и нарастающего дождя, я прячусь под навес уличного кафе. Вспыхивают зонты, распускаясь. Не то чтобы я разлюбила дождь, но капли проходят сквозь меня, а это здорово мешается. И каждый прохожий норовит разрезать зонтом. Я понимаю, что не видят, видят только кошки, родители, муж – но того, что неудобно и неприятно, это не меняет.

Дробный стук капель по навесу, шелест, гомон, далекий звон, воркуют голуби у лужи. Рыжая девчонка останавливается, подставляет лицо дождю, ноги ее босы, пятки грязные, сандалии болтаются в руке. Идет дальше вдоль дорожки, по мокрой траве. Я горько и остро завидую. По ее скулам стекает прохладная вода, и пахнет светом, теплой влажной землей, молодыми листьями, сиренью. Я не чувствую.

Как не хватает тела!.. Ваца развел дома ужасный бардак, а я не могу прибраться. Только хожу следом и нудю: Ваца, убери носок из-под дивана, Ваца, вымой за собой тарелку, Ваца, опять кофе на полу, пожалуйста, вытри, Ваца! Не жена, а бормашина. Он покорно соглашается и тут же забывает. Он много сейчас работает, очень много: мы по уши в долгах из-за моего лечения. А я только гуляю днями напролет.

Интересно, как правильно: нудю или нужу?..

Девчонка пошла к мосту, я бреду за ней. Ведет ладонью по старым пыльным перилам, напевает что-то под нос, ныряет в парк по ту сторону речки. Я останавливаюсь посередине, перегибаюсь и смотрю вниз. Там бег воды, пятна, тени, блики солнца, как золотые печати, и небо течет, плывет в просветах ветвей.

Нельзя долго смотреть на воду. Из глубины поднимается призрачный город – у меня всегда пересыхают губы, когда я вижу это. Опрокинутый город из серого камня, небо между каменными домами, каменные лестницы взбегают вверх, к садам на каменных крышах. Я вижу это в воде и когда закрываю глаза. Поэтому я стараюсь не закрывать глаза. Отучиться бы заглядывать в воду.

Отворачиваюсь.

Он спал, когда я пришла. По телевизору бормочут про землетрясение и кризис, а муж клубком и пульт выпал из руки.

Знаете, что самое острое?.. Я больше не прикоснусь к тебе, мой спящий мужчина. Мои руки – воздух, мое тело закопано в землю. Я не знаю, смогу ли к этому привыкнуть – что ты рядом, а мои руки воздух. Против смерти ничего нет. Вот это самое страшное.

И уже ничего не изменить.

– Ваца, – зову я. И смотрю на него. Он просыпается. – Вацик, иди спать в постель. Здесь же неудобно.

Морщится.

– Стаска, не будь белочкой. Все эти ласкательно-уменьшительные, копеечка, автобусик, дурасик... так по-женски.

– Я женщина, – напоминаю я.

– По-бабски.

– Ложись по-человечески, Вацище, твое спинище завтра отвалится.

– Так лучше.

Иду за ним и распоряжаюсь: выключи телевизор, выключи свет, убери свитер с подушки. Он смеется. Мол, про свитер я бы догадался и сам, а про свет чуть не сказал тебе. Жаль, что возвращенцы не могут научиться выключать свет волевым усилием. Еще лучше, говорю я, было бы уметь на расстоянии мыть пол и мысленно сортировать носки. Но от этого и живые не отказались бы.

Я краем глаза смотрю на зеркало: в нем отражается каменный город. Ваца раздевается, стягивает штаны, рассказывает что-то про одного менеджера с работы. Город смотрит на меня множеством глаз, янтарных и черных окон, серые лестницы серебрятся в лунном свете, горбатая улочка...

– Стаска, слушаешь?

– Да, Ваца. Не забудь выключить свет.

– Он питается одними бутербродами, мам.

– Стана, ничего страшного. Хочешь, я приду, наготовлю ему супа и котлет на неделю?

– И снова курит как паровоз. Это хуже бутербродов.

– Ну с этим я уже ничего не сделаю… Стан, ты выглядишь чуть более румяной, чем позавчера.

– Это вряд ли. Ой, время… я побежала.

На этот раз я на автобусе – зайцем, как в детстве. Но в детстве я хоть сколько-то весила и даже занимала чуть-чуть места.

Теперь я уже не изменюсь. Я всегда буду той же, какой умерла. Смерть – это все-таки точка, мертвые не меняются.

– Я пришлааа!.. – говорю я, скользнув в приоткрытую дверь. – Ваца, пошли в парк гулять?..

Тихо. Иду на кухню. Он за столом, смотрит в окно, ужасно серьезен. Думает о чем-то своем. Я сажусь на подоконник.

– Я хочу сходить в парк, – говорю я. – Мы с тобой так давно не проводили выходные вместе. Там снова открылась та кафешка, помнишь, мы туда года два назад ходили?.. Пойдем?

Молчит. Я заглядываю ему в глаза и холодею.

– Ваца, – зову я. – Ваца, я здесь. Ваца!

– Отослать факс, – говорит он неразборчиво. – И не забыть напомнить про…

– Ваца!..

Он вздрагивает.

– Как ты внезапно появилась. Не пугай.

– Я тут уже несколько минут, – говорю я нервно.

– Да? Прости, задумался.

– Ты смотрел мимо меня. Как будто меня нет.

– Я просто задумался. – Усмехается. – Глаза горят! Ты красивая сейчас.

Я целую кончики пальцев и касаюсь ими воздуха у его губ. Моя ладонь колеблется от его дыхания. Но я не чувствую.

Вечером на нас рухнула гроза; мы убежали от нее в супермаркет. Бродили вдвоем между ярких полок, он долго выбирал сыр, потом чай – и болтал, болтал, болтал. Я слушала, иногда говорила тоже. Потом Ваца купил зонтик, зонт вспыхнул и распустился над нами, и мы пошли домой. Еще накрапывал дождь, быстро вечерело. Неслись машины, и Ваца по привычке прикрывал меня от брызг.

– Ужасно жаль, что я не могу обнять тебя за талию. Было бы куда удобнее идти.

– Чем пахнет сейчас, Ваца?

– Дождем. Сыростью. Мокрым асфальтом. Кстати, ужасно холодно.

– Здесь должно пахнуть свежими булочками.

– Хлебопекарню закрыли на ремонт, Стаска.

– Жаль. Я и не знала.

– Ничего. Смотри, какое небо сейчас.

Я посмотрела. Клубы туч словно изнутри светятся красно-фиолетовым. Пышно и мрачно. И тут меня словно дернуло. Я даже не сразу поняла, отчего.

– Запах, – говорю я.

– Что?

– Ты не чувствуешь? Цветы. Пахнет цветами.

– Да тут же их нет… – теряется Ваца.

Каменный город окружает меня, как ливень. Улица злой кошкой изгибает позвоночник, дома сдвигают головы и тени, узкие лестницы режут стены, как ручьи, пламенеют фонари – и запах цветов. Теплый, яркий, нежный.

Голова кружится.

– Стаска!..

– Я здесь, Ваца, – выдыхаю я. – Я здесь. Я не уйду.

– У тебя было такое лицо…

– Я просто задумалась. Пойдем домой.

Каменный город провожает меня взглядом из каждой лужи, из каждой зеркальной витрины. Спиной чувствую.

Вечером я прошу:

– Убери зеркала.

– Ты что-то в них видишь?..

– Ничего такого. Просто… – Я смотрю в его тревожные глаза. – Я себя в них не вижу, вот и все. Пожалуйста, убери.

Он завесил их моими водолазками и развернул к стене.

Я не врала ему с тех пор, как мы поженились. Да и до того – разве что придумывала оправдашки, когда опаздывала на свидания… Он все равно обычно понимал, что я вру. А я понимала, что он понимает.

Все-таки Ваца вымок и простудился, несмотря на зонтик. Выпил аспирина, укутался до ушей, уснул мгновенно. Так и не понял, когда я соврала.

Как жаль, что я не могу спать. Будь у меня живое тело, я бы тоже промокла, чихала, укуталась бы так же и уснула носом в его плечо. Можно сколько угодно рассуждать о том, как прекрасна смерть и как она полезна человечеству, но вот эти мелочи – их же невыносимо терять, запахи, прикосновения, даже право простудиться и побыть больной и слабой.

Горячий стакан в ладонях, костер, дым ест глаза, сладко болят стертые плечи и ноги. Запах близости, жаркого тела, кожа под губами прохладна, под кожей тонко пульсирует кровь. Колкая дорога на пляж усыпана ржавой хвоей, песок струится между пальцами – песок, волосы, вода, колючий шиповник оставляет красные полосы, чай с душицей...

Смерти нечего противопоставить.

Как же тоскливо мое глупое бессмертие в такие ночи.

Ваца перестал есть только бутерброды, начал нормально готовить и ходить в спортзал. «Оклемался, – заговорили его коллеги. – Наконец стал забывать жену».

– Не забыл, – гордо отвечала я им, но они не слышали.

В тот же месяц он пошел на повышение и стал очень серьезный. Я посмеивалась: не важничай, деловая колбаса, ты все тот же мой Ваца, только занятой и в хорошем костюме. Он светло улыбался и пожимал плечами.

Не помню, какой был день. Наверное, что-то в середине августа. Очень дождливое утро, я помню, как мурлыкала вода в трубах. А потом стало солнечно.

– Смотри, – говорю я, входя в кухню и стягивая бандану. – Мне кажется, они немного отросли. Такой ёршик… Но мне кажется, да?

Задумчивый взгляд мимо.

– Ваца, – говорю я, подходя вплотную и заглядывая ему в глаза.

Шевелит губами, смотрит в сотовый, мешает поджарку на сковородке.

– Ваца! – я почти кричу уже. – Ваца, Ваца, я здесь, Ваца!

Он шагнул сквозь меня к окну. Я молчу с каменным лицом, глядя ему в спину.

Мои нейронные сети и слезные железы похоронены еще весной – почему же так хочется заплакать?

– Ваца! Не дури!

– Я с этим разберусь, ничего страшного. Нормальная текучка кадров…

– Ваца!

– Сделайте ксерокопии документов, – бубнит он себе под нос. Я бью его кулаком в грудь, кулак проходит насквозь.

– И не забудьте переправить мне по факсу!

Я расплакалась на полу, спиной к плите, а муж так и топтался по мне, пока готовил.

Забеспокоился он вечером. Позвонил родителям.

– Я здесь, – твердила я, пока он говорил по телефону. – Здесь, здесь, просто обернись. Не тревожь маму.

Не находил себе места полночи. Я слышала, как он говорил со мной вполголоса. Только не уходи, говорил он, только вернись. Очень тихо. Пил кофе, не спускал глаз с сотового, нервно курил на лестничной клетке. Лег, оставив входную дверь приоткрытой.

– К тебе же могут прийти грабители, – говорю я, ходя взад-вперед по комнате. – Закрой дверь, балбес. Заходи кто хочешь, да? Закрой дверь, я же здесь, здесь, здесь…

Не слышит.

Я хвостиком бреду по пятам, куда он ни идет искать меня. В парки, в мои любимые кафешки, в библиотеку, на кладбище. Я здесь, твержу я, только обернись. Он оборачивается, но смотрит сквозь меня.

В Книге Книг сказано: мертвые будут рядом с живыми, пока те любят их. Про такое там ни слова. Я рядом с ним. Но для него я ушла.

В какой-то момент он все-таки устал и отчаялся. Перестал искать.

Сгорбился на скамейке.

– Утопиться, что ли, – говорит он тихо. – Зачем это все…

– Не смей, – говорю я. Я сижу на дорожке перед ним. – Ты простужен и небрит. Зачем твоему отцу вечно небритый сын-возвращенец?

– Стаска.

– Я здесь.

– Зачем ты ушла?

Молчу.

– Ты обещала не уходить. Ты же обещала.

– Я здесь.

Дождь переходит в ливень и снова в дождь. Парковая дорожка изгибает позвоночник, по ней стелется вечерний туман, и я чувствую запах цветов. Но я обещала не уходить. Я же правда обещала.

– Я понимаю, что ты не виновата. Ты тоже не знала.

– Ваца.

Один за другим зажигаются рыжие фонари. Не припомню их в этом парке.

– Мне хочется уйти за тобой.

Что за подростковый максимализм, Ваца? Не подозревала его в тебе. Не глупи. Вернись, поешь, согрейся, образумься. Смерть только в книжках такая красивая.

– Я знаю, что ты этого не хотела бы.

Деревья растут ввысь и вширь и сдвигают головы, и дождь вокруг встает серой стеной. Голова кругом. Ваца, я здесь, я все еще здесь.

– Стаска…

Думаю, прижав прохладную мокрую ладонь ко лбу. Такое чувство, будто у меня температура, странно. Мостовая горбатой улочки очень холодная, пробирает до костей. Ваца смотрит сквозь меня, а за его спиной лестницы рассекают каменные стены, растут вверх, тянутся к висячим садам на крышах…

Смерть – это все-таки точка, вспомнила я. Мертвые не меняются.

– Я люблю тебя.

– Нет, подожди. Это не я, Ваца. И не любовь. Всегда одна и та же – это не я прежняя. Только память. Понимаешь?..

Кажется, я сама не очень понимаю. Температура.

У тебя почти ночь, вернись домой, поешь, укутайся в плед, аспирин там на полке, теплые носки… позвони моей маме утром. Температура. От запаха камня, дождя и цветов кружится голова, фонари гаснут – здесь скоро рассвет.

Лето заканчивается, и с ним, кажется, мое короткое бессмертие с тобой.

Мне пора, Ваца.