Падь Кандальная

Глава 1

Конец сентября в Забайкалье – особенное время, напитанное душком тревоги. Как только первые заморозки ударят по сопкам, деревни пустеют, мужики уходят в кедрач на выколот. Пропадают там недели по две, а то и дольше, живут в стылых балаганах.

Бабы собирают их основательно, но как-то слишком молчаливо. Они пакуют в рюкзаки крупу, сало, патроны да спички, а сами то и дело зыркают в сторону темной полосы леса на горизонте. Прячут глаза и крестят вслед. Всегда переживают. Тайга — она ведь не совхозное поле. Она живая, древняя, и кто в нее вошел — еще не факт, что обратно выйдет.

Бить кедру – каторжная, изнуряющая работа. Колот, похожий на огромную деревянную киянку пуда на полтора, оттягивает руки так, что к вечеру пальцы не сгибаются.

Бьешь по стволу со всего маху, дерево гудит, и сверху с глухим стуком сыплется коричневое золото — кедровая шишка. Этим в Забайкалье и живут: сдали перекупам, купили муки, бензина, зиму пережили. В тот год ореха в доступной тайге почти не было, пустошь.

Потому Саня уговорил деда Елизара, строгого семейского из красночикойских староверов, и проводника Илью сунуться в Кандальную падь.

Местные в пади орех не брали, по словам стариков, место это дурное. Там еще при царе золотые прииски были, потом каторга для декабристов. А в тридцатые годы лагпункт работал.

Дед Елизар туда идти не хотел, двуперстно крестился, теребил бороду и повторял: «Земля там, Сашка, тяжелая. Не Божья. Скверной политая».

Но Сане край были деньги нужны. По суду надо было отдавать долг за угнанный разбитый УАЗик. Добрались на ГАЗ-66 по старой, заросшей лежневке.

С первого взгляда стало понятно, что тайга в Кандальной жуткая. Кедрач стоял исполинский, стволы в три обхвата. Сквозь темную, почти черную хвою с усилием пробивался зеленый, болотный свет.

Зато шишки море, ступить некуда, ковром лежат. К вечеру второго дня мужики набрали тридцать мешков.

Саня махал колотом, ошалевший от жадности, Илья сгребал шишку в мешки, а дед Елизар из последних сил крутил ручную шелушилку.

Саня подошел к огромному, узловатому кедру. Размахнулся колотом и ударил в ствол.

БУХ. Сверху посыпался орех. Но звук удара не утих в ветвях. Он ушел вниз, под землю. И через секунду из-под толстого слоя перегноя и хвои пришел ответный стук.

Тук. Глухой, металлический. Будто под землей кто-то ударил кайлом в камень.

Саня замер, отирая пот.

— Илюх, слыхал?

Проводник не ответил. Он стоял на коленях у мешков, замерев, как гончая. Узкие глаза смотрели в землю.

— Не бей больше, — тихо сказал Илья. — Корни сердятся.

— Какие корни, ты чего? Пустоты карстовые, эхо гуляет, — Саня снова поднял колот и с силой впечатал его в ствол.

БУХ.

Секунда тишины. И снизу: КЛАНГ. КЛАНГ. КЛАНГ. Звук был отчетливый. Железо бьет по породе. И не в одном месте, а сразу с трех сторон, прямо под их ногами.

Дед Елизар бросил шелушилку. Лицо его под окладистой бородой посерело. Он вытащил из-за пазухи медный литой крест на кожаном гайтане.

— Бросай струмент, Сашка. В лагерь ходу. Живо!

Ночевали в балагане — навесе из жердей и тента. Костер разожгли жаркий. Елизар сидел отдельно, пил чай со своей посуды — чужакам семейские не дают, грех.

— Я ж говорил тебе, малец, — бормотал дед. — Здесь кедрач не на земле растет. Он на костях стоит. Декабристы, поляки, уголовные, политические… Сколько их в шахтах этих сгинуло. Без отпевания, без савана. В породу закатаны. Деревья их кровью, их желчью питаются. Оттого и орех здесь такой крупный. Саня отмахнулся, нервно закуривая.

— Дед, кончай жути гнать. Завтра добьем норму, загрузим шишигу и ходу.

Ночью Саня проснулся от холода. Костер прогорел до углей. Тайга вокруг была абсолютно, неестественно тихой. Ни уханья совы, ни треска веток. Зато снизу, из-под земли, доносился ритмичный синхронный звук.

Шурх-дзынь… Шурх-дзынь…

Так звучит кандальный шаг, когда сотня закованных в железо ног одновременно шагает по каменному штреку.

Саня толкнул Илью.

Проводника на месте не оказалось. Спальник был пуст.

— Дед! — Саня дернул Елизара.

Старовер сидел с закрытыми глазами и шепотом, без остановки читал Псалом 90-й, «Живый в помощи». Саня выскочил из балагана, схватив фонарик и карабин. Луч скользнул по стволам исполинских кедров.

В свете фонаря тайга изменилась. Корни деревьев, выпирающие из земли, извивались, как толстые змеи. Земля вокруг них рыхлилась, осыпаясь в черные провалы. Возле кучи набитых шишками мешков кто-то копошился.

— Илья! Какого хера ты там… Луч выхватил фигуру Илью, который сидел на корточках, раскачиваясь из стороны в сторону. Он был по локоть в земле. Саня подошел ближе, и его обдало таким запахом гнили, аммиака и застоялой шахтной воды, что к горлу подкатила тошнота.

— Илюха… — Саня коснулся плеча проводника.

Илья повернулся. Глаза его были белыми, закатившимися. Изо рта текла черная земля вперемешку с хвоей.

— Земля кушать хочет, — произнес Илья не своим, надтреснутым, сиплым голосом. — Сто лет ковыряли. Больно. Теперь мы кушать будем. Тут Саня увидел, что держал Илья.

Это был не корень. Илюха сжимал в руках почерневшую от времени кость предплечья, на которой болталось проржавевшее кольцо кандалов. Кость уходила глубоко в землю, прямо под корни кедра, и пульсировала, словно живая. Земля под ногами Сани вдруг мелко задрожала.

КЛАНГ. Удар пришелся снизу. Почва под мешками с орехами просела, обнажая старый, обвалившийся вентиляционный штрек рудника. Из черного зева дыхнуло смертным холодом. То, что полезло оттуда, не было призраками. Это были корни кедров, сплетенные с человеческими останками.

Почерневшие скелеты, вросшие в древесину, обмотанные ржавыми цепями. Каторжане, ставшие частью леса. Они не тянули руки — они тянули гибкие, покрытые корой плети с обломанными кайлами и кирками, вросшими в костяшки пальцев.

Один из таких корней-хлыстов метнулся к мешкам, вспорол мешковину. Крупные, жирные кедровые шишки посыпались в провал. Земля забирала свой урожай обратно.

— Бросай всё, Ирод! — крик деда Елизара перекрыл скрежет железа.

Старовер стоял у старенькой шишиги, двигатель которой натужно кряхтел, дед успел завести ее кривым стартером. В одной руке Елизар сжимал тяжелый топор, а в другой горящую головню. Корень с ржавым кольцом на конце хлестнул Илью по ногам, обвился вокруг лодыжки и рванул вниз. Проводник даже не вскрикнул, только утробно хрюкнул, когда его наполовину утащило в черную дыру. Саня, действуя на инстинктах, вскинул карабин и выстрелил прямо в переплетение корней и костей. Пуля с визгом срикошетила от ржавых кандалов.

— Руби! — заорал Елизар, швыряя Сане топор.

Саня, что есть силы отшвырнул бесполезный карабин, поимал обеими руками топор и со всего маху ударил по корню. Из разруба брызнул не сок, а густая, черная, воняющая дегтем кровь. Хватка ослабла, и Саня, теряя кирзачи, поволок Илью из провала. Они закинули беспамятного эвенка в кузов. Елизар рванул с места так, что «шишига» взревела, ломая подлесок.

В зеркало заднего вида Саня видел, как земля на поляне вздыбается. Огромные кедры раскачивались, хотя ветра не было, а их ветви лязгали друг о друга не деревом, а тяжелым, казенным железом.

В деревню вернулись седыми. Илья онемел, месяц пролежал в горячке, а как встал — ушел в тайгу, на север, к своим, и больше его никто не видел. Долг Саня так и не отдал — пришлось продать дом и уехать на вахты, подальше от леса, на голый северный песок.

А дед Елизар с тех пор перестал есть кедровые орехи. Говорит, когда их щелкаешь, вкус во рту появляется странный. Не смоляной. Кровавый. И отдает ржавчиной.