Очерки

Ощущения

Я открыл глаза и протёр их от накатившихся слёз. Перед взором моим впервые за долгое время оказались не собственные ладони, а в меру просторное светлое пространство.

Некой "стеклянной" искренностью было пронизано то место. Светлым оно было настолько, что я невольно начинал чувствовать, как самые дальние уголки разума каким-то образом оказывались освещены. Я не могу сказать, что этот свет успокаивал или радовал меня, скорее, он обличал всю мою сущность, оставлял ее нагой и беззащитной. Пространство казалось свободным от любых примитивных эмоций, потому я решил, что плакать здесь было бы как-то... неподобающе.

Застывши в сгорбленной, подобной эмбриону позе, я подставляю тыл. Возможно, сейчас моя плоть скрывает не органы, а внутреннюю слабость, от которой я давно пытаюсь избавиться...

Мысли

На письменном столе лежал листок, на котором, в свою очередь, "лежали" черновые стихи. Лежали распростёршись, абсолютно не стесняясь пустоты своего содержания. Впрочем, их ли это вина? Ведь они совсем не виноваты в том, что автор не смог вложить в них ничего хорошего.

Я решил добавить пару строк. Как обычно, стихи были попыткой объяснить свои чувства — я всё надеялся, что когда-то они найдут отклик. Неудивительно, что этого не произошло. Я стал придумывать, как бы изловчиться и подобрать красное словцо так, чтобы очередная строчка хоть как-то выбралась из однообразия прочих подобных.

— Опять про любовь, — подумал я и начал перебирать "нестандартные" на мой взгляд слова. — Больница... нет, уже было. Бензин, спички... Ну, нет, про огонь и так уже писали все, кому не лень... "Ты сожжешь меня до тла, пoшлa нaxyй cyкa бля," —

Я был вынужден остановиться. Погружённый в невероятно энергозатратный мыслительный процесс, я не заметил, как чернильное пятно расползлось по листу. Оно было похоже на большую тучу, скрывающую эти позорные стишки от людских глаз. Если от любви до ненависти один шаг, то от любительских стихов до графомании — половина от него... А любовь моя была сильна. Правда, сделать с этим я ничего больше не мог, кроме как пытаться излить душу на листок бумаги.

Стоит ли пытаться изображать то, что невозможно изобразить? Стоит ли пытаться передать то, что невозможно передать? Стоит ли делать что-то, когда это что-то некому оценить?

Коробка

Котёнок лежал в картонной коробке из-под «Балтики 9». Коробка стояла в луже, и её дно уже превратилось в холодную кашу. Он не спал и не бодрствовал, а просто был. Это было его основное состояние.

Мир за бортом коробки был набором не связанных между собой явлений. Иногда мимо проходили башни на двух ногах, от которых пахло странной едой. Они смотрели в плоские коробки в своих руках и не видели его коробки. Он тоже не старался их увидеть.

Он не думал «я голоден» или «мне холодно». Он был голодом и был холодом. Серая крыса с глазами-бусинками изучала его без интереса, ведь она искала ресурсы, а он ресурсом, пока что, не был. Муха садилась на кривой край коробки, чистила лапки и улетала, выполнив свою небольшую миссию. Они все были заняты своим делом. И он был занят своим — процессом лежания в коробке.

Его мысли были похожи на сам дождь — такие же мокрые, прерывистые и лишённые смысла. Он не ждал спасения. Здесь же, в коробке, всё было честным. Картон размокал и возвращался в первичное состояние. Он, котёнок, тоже постепенно возвращался. Всё шло по плану. Главное — не мешать процессу своим вмешательством.

Он свернулся чуть плотнее. Снаружи завыла сигнализация, потом стихла. Кто-то крикнул. Мир продолжал свою бессмысленную работу. А в коробке из-под «Балтики 9» шла своя, тихая и абсолютно логичная работа по превращению живого в нечто иное. Всё было правильно.

—

Что я имею кроме физической оболочки? Люди начинают умирать сразу, как только родились. Ещё несколько десятков лет — и всё пойдёт на спад, если я, конечно, доживу.

Что у меня внутри, кроме органов, костей, мышц? Пустота. Отсутствие мыслей, идей, пародия на наличие личности, вкуса, таланта.

Почему всё так? Может, Бог проверяет мою выносливость, а может, я всё делаю неправильно.

С другой стороны, сейчас я полностью свободен — остались, как всегда, только вера, надежда и любовь. Любовь, возможно, ещё недолго со мной пробудет. Пока жива вера — и надежда неспособна умереть.

Так что я продолжаю верить и надеяться на то, что снова смогу любить и быть любимым. Впрочем, это необязательно для существования, хоть и обязательно для жизни.

У меня нет проблем в плане материальном — но для этого мне пришлось потерять многое, что было важно для духовного. Я думаю, нет смысла указывать, что именно произошло — каждый вправе молчать о своём прошлом. Хотел бы я всё вернуть, чтобы начать сначала? Нет. Я буду начинать сначала с той же точки, в которой нахожусь.