Общество Мёртвых Поэтов

Глава 1

— Показалось. Точно показалось движенье, — седой сторож Фомич тряхнул сонной головой и до конца разлепил подслеповатые глаза. — И чё я полез сюда?

Дом-музей усадьбы Строковых подлежал сносу. Век обязывал.

— Проведи ревизию и составь опись. Подробную! — заезжал на прошлой неделе полный чиновник в толстых очках из министерства. — На аукцион редкостей выставим.

Матвей Поликарпыч ткнул пальцем в серый бланк:

— От и до.

Фомич не хотел выходить на полную пенсию, хотя возраст уже подпирал под седьмой десяток.

— Прощевай, привычка, — сказал он, с трудом приподнимая сросшийся с потолком люк чердака. Побелка посыпалась на его голову. Вытертый пиджак и сморщенная физиономия приобрели меловой цвет бюста Ильича, встречавшего редкого посетителя глубинки.

Фомич в темноте нашарил болтавшуюся на проводе клавишу выключателя.

— Ну и видок, — прошептал музейный служитель, глядя в осколок зеркала под портретом великого русского поэта генерала Гальского. — На мертвеца больше смахиваю. Туды и дорога.

Богатырь в золотых погонах, с пышными усами, облачённый в китель первой войны, полководец взирал на Фомича, хмурясь. Ароматы лежалой пыли и клея пропитали тесный чердак над выставочной залой.

— Тут описывать нечего, — подумал Фомич. — Рулоны старых обоев, чьи-то черновики и замызганные шторы.

Рядом с изображением генерала, в такой же выщербленной временем рамке, косился на сторожа лик поэта деревенской глубинки — Каренина, одетого простолюдином, но с галстуком. Погибший при пожаре молодой литератор успел присвоить народную любовь.

— Гальский, Каренин, Сырцов, — пересчитал Фомич, — все вас забыли. Один бизнес начался.

За портьерой, у медного ларя с сухими цветами, что ранее приносили почитатели, пискнула мышь.

Поэт-авангардист Сырцов в кожаном пиджаке и фраке глазами будто молил сторожа:

— Спаси Христа ради, родимый, — так начиналась строчка его нетленки.

Медные часы в нише у духового окна вякнули — один случайный удар сломанного механизма, примерно раз в полгода.

— Гневаются, — решил сторож.

Фомич стоял и внимал звукам чердака. Под кровлей посыпалась штукатурка — и стихла.

У пустого оклада древней иконы, сверху всего собрания, нависал самый крупный портрет — Капустина. Поэт — современник «золотого века» — обозревал то ли сородичей, то ли Фомича. Лампочка хлопнула и погасла — Фомич крался, достав из кармана слабый фонарь.

Луч осветил князя Гальского, следом Каренина. Скользнул по Капустину и остановился на авангардисте Сырцове.

— Только вы и остались, родимые. Общество, — огорчился Фомич. — Икону и ту увели.

Огорчённый сторож совсем позабыл про низкую балку перекрытия.

Гвазднулся — успел понять Фомич, ударившись виском. Тело бесшумно сползло на замусоренный пол.

Взгляды некогда могучей кучки ожили. Они пялились на бледное кольцо света, в середине которого было лицо Фомича.

— Жаль мужика. Русский ведь, наш, крестьянский сын — моргнув, начал вещать деревенский Каренин.

Рука авангардиста Сырцова поправила фрак:

— Уважает искусство, радеет. То в наши дни — немало.

Густо прокашлялся седой генерал Гальский. Сдув пыль с золотого погона, он шевельнул усом:

— Один в обороне. Слышал я намедни из подпола…

— Закроют музей, — подхватил басом Капустин. — Золотой век, серебряный… Прахом пойдём у ворья!

Все четверо чревовещали. Чердак наполнился гулом обрывков сочинений позабытых поэтов.

Фомич шевельнулся. Дёрнулся раз, другой. Кровь рассечённого виска окропила ладонь.

— Чуть не убился до сроку, — подумал сторож. На коленях пополз к отверстию люка и, чертыхаясь, покинул чердак.

Прохладное дуновение воздуха шло снизу, из выставочной залы. Фомич присел на ступеньку, прижав носовой платок к виску. В его голове монотонно шумело.

— Господа… что это прозвучало? Песенная строка? — выдохнула поэтесса Белкина, перебирая гроздья жемчужин на самом мелком портрете за ширмой.

— Я же командовал подъём! — возразил генерал.

— Что с нами будет, господа? Всё же перевернут с ног на голову — как захотят, — сказал авангардист. — Молодость и свободу!

— Владейте собой, господа! Негоже! — пробасил Капустин, тряся бородой. — Будет с вас. Довольно.

— А ежели правда против засилья пустая? — возразил Каренин.

— Не спроста. Помните Левитина? — перебил вдруг Сырцов. — Мы же его уделали. Плагиатор не только писать — и говорить перестал.

— Одолели. Как по уставу, — генерал, внутренне покраснев, взмахнул жезлом.

— Увидите, братие. Погодите, — усмирил спорщиков Капустин. — Совестлив он. Духом силён Фомич.

На обратном пути из усадьбы-музея Фомич никого не встретил. Вернувшись в съёмную комнату, сторож пошёл к умывальнику.

— Кто это? — ахнул Фомич. Из зеркала на него смотрел крепкий мужчина лет тридцати пяти — он сам, только вдвое моложе.

— Как оно? Это всё после ревизии чердака, — недоумевал Фомич.

Он глянул ещё раз и нервно расхохотался.

— Молод, красив, полон сил, — думал он. — Рожа заживёт быстро.

— Что ты хочешь теперь? — мысль клевала его голодной птицей.

— Сохранить надо. Наследие предков, — вдруг вскричал Фомич.

Его уже гладкие, нисколько не скрюченные пальцы шарили под кроватью.

— Чемодан из оленьей кожи, отцовский ещё. Деньги на смерть. Выкуплю то, что осталось, — он понимал, что сохранилось немного, — старинный сундук, ветхие книги, портреты классиков… эти портреты.

— Помирать теперь рановато. Заработаю, — решил сторож. Он тщательно выбрился, переоделся во вновь ставший впору костюм-тройку, схватил кожаный чемодан и побежал в местное управление культуры.

Очередь, видимая даже из коридора, заставила сторожа охолонуть. Мало того, что его никто не узнавал, — ещё и пускать не хотели.

— Куда, молодой человек? Здесь по записи, — сердито взглянул вахтёр Евгенич, старинный приятель.

— Я… э… — не нашёлся Фомич.

— Дистрибьютор проклятый? С товарами? — сжал его шею сухими руками Евгенич. — До свидания!

Присев на облезлую лавочку, у ног которой растеклась крупная лужа, он дожидался конца рабочего дня.

— А Матвейка-то, стервец, Поликарпыч давеча Богородицу уволок. Ах, бесстыдник! — поправляя манжету, не унималась поэтесса Белкина. — Тут вы тоже проспали.

— Воздастся ему, подлецу, — загудел, потрясая указательным пальцем, Гальский. — Раньше бы сквозь строй пустили.

— Уже любезный, уже, — огладил густую бороду Капустин. — Не спал я. Всё видел.

— Что же теперь с нами? Что с нами будет? — нервно тёр выпирающие из-под рамки ладони авангардист Сырцов.

Деревенский поэт Каренин шумно вздохнул и выдал строку:

— Строковы берегли в революцию, а намедни Фомич не покинет. Вывожу на суд резолюцию: нечисть в жадности сгинет!

Спор продолжался…

— Вассисуарий Дмитриевич, слушаю-с, — голос подчинённого сегодня фальшивил.

— Матвей, ты что делаешь? — прошипел министр, распекая чиновника по телефону. — Как смел без моей подписи?

— Та… эдак-с… В собраньи на прошлой неделе обговорили же… с Вашего, так сказать, позволения.

— Команды закрыть от меня не было! — взревел Вассисуарий Дмитриевич. — И вообще, грунт слабый, как выяснилось, — новостроя не будет!

Рукавом клетчатого пиджака Матвей Поликарпыч отёр хладный пот и пропищал:

— Слушаюсь. Только вот экспонаты утилизированы. Негодные. Предлагаю открыть кафетерий в усадьбе.

— Хренотерий не хочешь? — совсем озлился Вассисуарий Дмитриевич. — Завтра с докладом. На ковёр! — и положил трубку.

— Ага! Отчехвостил — потом ещё и мзду ему дай, — скупой полный чиновник совсем не любил расставаться с присвоенным.

Фомич сидел долго — считая листы, опадающие с соседнего клёна, — и едва не пропустил раздражённого Матвея Поликарпыча. Тот выскочил из дверей и понёсся в сторону городского банка.

— Уважаемый, погодите, — изменив голос на тонкий, профальцетил Фомич. — К вам по безотлагательному делу я.

— Что нужно? — буркнул полный чиновник. — Занят я!

Сторож, прикинувшийся незнакомцем, не стал томить бывшего шефа:

— Страсть моя собирать портреты и реквизит прошлых лет. Слышал — усадьба к закрытию движиется. Мне бы выкупить парочку.

— Хе, — хмыкнул Матвей Поликарпыч, удивлённо взглянув на молодца. — Деньги-то есть? Сколь?

— Тысчонок-то семь наберётся, — ответил Фомич, тряхнув кожаный чемодан.

— Пройдёмте-с в контору, — полный чиновник бережно взял под локоток так и не узнанного сторожа и развернулся.

— Смотритель, собака, опись увёл. Ковыряется с нею, бездельник, — рассказывал вконец разомлевший чиновник в толстых очках. — Но добра там достанет на энту всю сумму.

Матвей Поликарпыч жадно смотрел на купюры и уверял:

— Там портреты князя Гальского, деревенского гуру Каренина, даже самого мэтра Капустина. И ещё парочка кое-каких, — распинался полный чиновник, описывая непригодившееся ему самому имущество. — Сундук есть со старыми книгами, кордебалетный костюм и даже оклад от пропавшей иконы. Для фотографий сгодится.

Послышалось лёгкое рукотрясение: нежная ладонь чиновника, мозолистая — сторожа.

— Строковы-то берегли, а нынче не те корабли. В колоду сажают патриотов — и гротескней толпа обормотов, — вещал авангардист Сырцов, глядя на кованый ларь с реквизитом.

Ширма, за которой таилось изображение Белкиной с бусами, осторожно качнулась.

— У-у-у, — слились пять голосов с портретов, и крышка откинулась. На пол шлёпнулись пышные цирковые усы и выцветший короткий парик из театра российской империи.

Люк задрожал — и тут же всё смолкло.

Матвей Поликарпыч сунул в руку незадачливому покупателю скупую записку следующего содержания: «Фомич, пусти на чердак, пусть выберет себе то, что понравится». Размашисто подмахнул и влепил жирную печать с гербом.

— Сторожу дашь прочитать — он и укажет, где взять.

Полный чиновник, насвистывая, шагал домой, ощущая вес мелкорублёвых банкнот в кожаном чемодане.

— Прасковья, неси к столу! — нараспев скомандовал он жене; та суетилась на кухне.

Зайдя в гостиную, Матвей Поликарпыч сильно удивился: за широким столом восседал сам министр Вассисуарий Дмитриевич.

— Ра-рад приве-ветствовать-с, уважаемый, — заикаясь, промямлил плотный чиновник и поправил очки. Не показалось.

— Ка-акими судьбами-с? — добавил Матвей Поликарпыч.

— Ну чегой-ты, как рыба? Ртом воздух шевелишь! — улыбнулся министр. — По важному делу к тебе. Привыкай.

— Так… так… завтра ж велели. Мне, — не поверил Матвей Поликарпыч.

Вассисуарий Дмитриевич погладил роскошную лысину и произнёс:

— Всё, Матвеша. Будешь моим замещающим. Должностёнку твою при усадьбе Строковых в комиссиях упразднили вчера. Сторожа хватит — пустая забота тебе. — Он налил себе чарку домашней настойки и опрокинул залпом.

— Свои люди — оно завсегда будет сподручней! — крякнул Вассисуарий Дмитриевич. — Лишнего не возьмёшь и сверху края не выпросишь, так?

Потея, плотный чиновник мелко кивал головой. Очки сползли на мясистый нос.

Фомич бежал в усадьбу Строковых.

— Успеть! Не растащили бы! Не опечатали бы!

Забыв про усталость, Фомич влетел в пока ещё свои владения. В выходной посетителей не было — никто не толпился у входа.

— Тише, надёжа идёт, — приложил к усам палец портрет князя Гальского. Поэтесса романов Белкина махнула ширмочкой и замерла. Подперев голову ладонью, в раздумьях застыл авангардист Сырцов. Каренин, повеса при жизни, устремил пламенный взор на Белкину. Расправил кустистую бороду герой золотого века Капустин — и обмер.

— Выпей, служащий! — приказным тоном продолжил министр. — И помолимся перед обедом!

— Ну, хвались, кому молишься? — подошёл к занавешенному в углу образу Вассисуарий Дмитриевич. — Спасителю? Троице?

— Бо… бо… — блеял овцой Матвей Поликарпыч.

Министр отдёрнул цветастую занавеску. Он долго молчал, покрываясь испариной, а затем глухо сказал:

— Знакомая Богородица! Из усадьбы, паскуда, увёл! — Вассисуарий Дмитриевич подошёл к задрожавшему всеми плотными телесами чиновнику и отвесил ему «министерского леща».

— Я… да приберечь только… — нелепо оправдывался Матвей Поликарпыч.

— Без оклада? — свирепо переспросил Вассисуарий Дмитриевич. — Чтоб опосля при пожаре…!

Чиновник, лишившийся очков от удара, издал непотребный внеротовой звук и присел.

То ли упасть в колени, то ли бежать — не мог решить Матвей Поликарпыч. Рука дёрнулась в конвульсии — кожаный чемодан стукнулся о порог. Купюры устлали пол между начальником и подчинённым.

Ещё днём Фомич положил в карман запасную лампочку — вспомнил только теперь.

Сторож отворил люк и первейшим делом починил свет. По привычке он огляделся вокруг — что тут неладное?

— Так, — поковырял в носу внимательный сторож. — У мэтра Капустина борода что ли гуще… прилизанная была! — Фомич всё приглядывался. — А князь Гальский пальца у усов не держал. Военный генерал как-никак!

Сторож прохаживался по скрипевшему полу.

— Вот, Сырцов, авангардный поэт, кудрявую голову ни с того ни с сего ладонью подпёр — я же помню ровные плечи… Стоп! — нога Фомича так и стояла на цыпочках. — Каренин-то. Его рука! Они же сложены были.

Сторож посмотрел на ширмочку, которую не приметил за все годы службы в усадьбе Строковых. Ткань цветом сливалась с шершавой стеной штукатурки.

Фомич отдёрнул материю — на него томно смотрела Белкина, поэтесса романов.

— Глаза, как жемчуг. Бусы под цвет очей… — вслух сказал сторож и бережно поправил её портрет.

Нога Фомича встала полностью — ступила на что-то мягкое.

— Усы, декораторские, хм… — задумался сторож. — Пригодятся, приберу. А это что? — в полумраке в углу чердака лежал выцветший парик российской империи.

— Пожалуй, сойдёт. Подстарят меня для общества, — решил сторож. — Ведь для всех нужно скрыть внезапную молодость!

Матвей Поликарпыч не помнил, как ушёл министр.

— Обложил матюками, велел сгинуть и ухнуться в ад, — размышлял он, лёжа на диване. Сначала у плотного чиновника пропал земной аппетит. Затем начались лихорадка и сердцебиение.

— И чемодан не забрал, и тысчонки… — всё сильнее переживал Матвей Поликарпыч. — Точно, выгонит, аки собаку.

Матвей Поликарпыч еле уснул. Чиновник вскочил среди ночи. На лице вмиг застыла скорбная восковая маска. Бледнее портрета.

Досмотр полицаев поутру был сух и краток. Никаких эмоций. Длинный гробастал ворованные плотным чиновником вещи в мешок — короткий строчил примечания в опись.

Прасковья рыдала белугой. Вдова повисла на чьём-то плече и уткнулась в пуховый платок, заглушающий стоны.

— Не реви, баба, послужишь ещё, — успокаивал Вассисуарий Дмитриевич. — Готовишь отменно, ещё не стара. Кухаркой возьму.

— Матвей По…поликарпыч, — чуть тише выла Прасковья. — Что он?

— С мёртвого спросу нема, — устало вздохнул министр. Под эти слова трое мещан выносили колоду с остывшим полным чиновником.

Фомич приоткрыл несмазанный люк чердака. Послышался знакомый скрип. Сторож вылез в коридор, прошёлся по залам. Размышления о предстоящем не лезли в голову.

— Просвежиться надо, пройтись, — твёрдо решил Фомич.

Задремав на ходу, сторож чуть не налетел на Вассисуария Дмитриевича.

— Ах, простите, господин министр, — отвесил поклон Фомич.

— Полно-те, полно, — пробасил Вассисуарий Дмитриевич. — Что ли, сторож наш? Не признал. Молодецки смотришься. Как тебя…

— Фомич я, вашбродь, — кратко ответил сторож.

— Усы и парик к чему? — хохотнул министр. — В тон заведенью?

Фомич приосанился и сказал:

— Следуя духу поэтов, одет по наитию золотого века Капустина!

Министр шаркнул ногой и продолжил:

— Матвей Поликарпыч того… преставился нынче. Подряд — к сокращению ставки, — Вассисуарий Дмитриевич поковырял в носу. — Надёжа теперь на тебя, Фомич. Коли хочешь, чтоб не прикрыли музей — владей и трудись пуще прежнего.

Фомич отвёл глаза на троих мещан, тащивших внутрь усадьбы лик Богородицы без оклада.

— Понял-с. Разрешите идти?

— Погодь, — министр расстегнул кожаный чемодан и, выудив оттуда хлипкую пачку банкнот, протянул Фомичу:

— Что ли, красочки прикупи да лачку раздобудь. Стены уж больно срамны, озаботься, любезный.

Дрожащей рукой сторож принял полтыщи и поклонился.

— Забавно, однако, руками водить, — отирая со лба капли пота, думал Фомич. Парик российской империи прел и ужасно давил. Губа зудела под копною усов.

— Тащите сюды — принесут. Подвиньте — подымут. Подсобить снять с чердака портреты и реквизит — без возражений, — сторож вспоминал безмолвных мещан, присланных к усадьбе-музею на единственный день.

Расписная икона святой Богоматери блестела начищенным окладом, в центре главного зала. Портреты великих поэтов более не пылились на чердаке — они украшали стены музея Строковых.

— Гордость моя, — улыбался Фомич. — Привёл таки дело в порядок.

Он вспоминал, как до ночи красил и лачил, сверлил коловоротом и пилил чурбачки — срамной веник в избе отдыхал по сравнению с ним, простым сторожем.

— А сколько энергии… — Фомич зажмурил глаза. С портретов на него смотрели князь Гальский, генерал, и авангардист Сырцов, новатор. Со стены напротив взирали поэт-народник Каренин, любимец крестьян, а также великий и златовековый Капустин, с прилизанной бородой. Благородно средь мёртвых поэтов-мужчин смотрелась и романистка Белкина, в дорогом ожерелье бус. Она стала очарованием общества, которое скоро увидит простой посетитель.

В тот миг, пока сторож смежил глаза и не смотрел, — они аплодировали. Беззвучно.