О людях и прочих чудовищах

Письма на фабрику спичек

*

– …да потому что не бывает так в жизни, – сказал Сигай и встал из-за стола, задев головой низкий кухонный плафон, и тени принялись раскачиваться, и Анатолию показалось, что качается дом.

– А как бывает? – спросил Анатолий.

– А так: вот живут себе люди, всякое у них происходит, а потом умирают, понятно… Это жизнь тебе, а не романы всякие, как бывает там — тут не бывает!

– Ты очень умный, Сигай, – сказал Анатолий.

– Ну а то, – сказал Сигай.

– Ты не понимаешь, когда я тебя стебу? – спросил Анатолий.

Сигай не понимал, когда его стебали. Он когда в школе учился, то прыгнул с гаражей в сугроб, а из того сугроба торчали ржавые прутья раскуроченного забора. Кто-то крикнул: «Сигай!» а он сиганул, надевшись на эти прутья как мышь на вилку. Полгода потом в больнице пролежал, а кличка так к нему и прилипла.

– А чего ты меня стебёшь? – спросил Сигай. – Водка в морозилке?

– Ну я просто сказал: расстались как в романе, а ты начал мне… В морозилке.

– Знаешь что бесит? – сказал Сигай. – Я ведь даже не про халяву метафизическую говорю. Я про это вот… Про ощущение, что мне главное начать, а всё как-то само продолжится, а потом закончиться счастливо. Так только в фильмах бывает, в книгах, понимаешь? И хватит меня Сигаем звать, я — Миша.

Сигай, то есть не Сигай, а Миша, пошёл на балкон за водкой. Анатолий подумал, что зря он его позвал, хотелось душевного тепла, а ему опять идиотские морали читают.

*

Анатолий был довольно-таки спокойный мужик. Жена его полюбила за это спокойствие, много раз сама говорила. Бывало, в коридоре чемодан её лежит, красный пластиковый, из него свешиваются нижние розовые женины тряпки, будто чемоданьи кишки, тарелки битые по полу. Жена стоит в одном носке, в руке силиконовая лопатка, она ей омлет переворачивала, и вдруг перестаёт орать и говорит сипло: «Анатолий, спокойный ты человек, камбала ты, свежемороженая, люблю тебя, суку такую».

Но потом жена его бросила конечно. Женщине хочется упругости, душевного пинг-понга. И тут уж невозможно жить с Анатолием, невыносимо, всё равно что играть в пинг-понг с пружинным матрасом. Она ушла за упругостью. Анатолий смотрел, как она идёт через двор к мусорным бакам, возле которых остановилась машина, запихивает красный чемодан в жёлтое «Яндекс-такси». Анатолию было жаль, что жена ушла, с ней было хорошо. Но он понимал, что так всем будет лучше, потому что вместо силиконовой лопатки она и за нож могла схватиться.

*– Шалава, – сказала бабушка. – Я сразу сказала.

– Ну Ба, – попросил Анатолий.

– Шалава и есть, – повторила бабушка. – У меня глаз верный.

Бабушка и сама была не мать Тереза, её глазу стоило доверять.Анатолий вдруг захотел положить трубку, но так было нельзя, в конце концов он жил в бабушкиной квартире и поливал бабушкины каланхоэ, пока она отдыхала в Туапсе.

– Забухаешь теперь? – спросила бабушка.

– Работу пойду искать, – грустно сказал Анатолий.

– Позвонить Коблогруздеву? – спросила бабушка.

– Ну нахер, – ответил Анатолий.

*Когда Анатолий был ещё мальчиком Толей, после школы он приходил к бабушке на работу пить чай с овсяным печеньем. Она работала в огромном и очень холодном зале. Там стояли столы, покрытые кафельной плиткой, там были всякие колбы и стеклянные сферы, соединённые оранжевыми резиновыми трубками. Бабушка разливала чай, доставала бумажный кулёк с печеньем и звала Коблогруздева, «чтобы было веселей». И приходил Коблогруздев в белом халате поверх свитера.

Коблогруздев был тощ, в шее у него словно бы застрял углом детский кубик. Его огромные бледные уши, похожие на маринованные грузди, гармонировали с фамилией. А волосы он зачёсывал через плешь.

Сначала Толя и правда ждал веселья: фокусов или смешных историй, но Коблогруздев просто сидел, заталкивал в чай печенья — одно за одним, одно за одним, черпал эту бурду ложечкой и молча смотрел на Толю. Коблогруздев изучал в бабушкиной лаборатории слизевиков.

«Ну что, мальчики, вот и попили чаю!» – Говорила бабушка в конце. – «Коблогруздев, у тебя на перчатке дырка, это не дело, тэбэ надо блюсти!»

Однажды, когда Толя лежал под ночником в потёмках бабушкиной спальни, он понял, что случилось страшное: слизевики пробрались в Коблогруздева через дырку в перчатке. Они выели его изнутри, поселились в нём, надевают его с утра на себя и волокут в лабораторию, а после работы возвращают домой.

Лишь однажды глаза Коблогруздева вдруг озарились, будто слизевики включили в его голове лампочку на шестьдесят ватт. Он вдруг спросил Толю негромким голосом:

– Анатолий, ты когда-нибудь задумывался о том, каким образом надо прилагать внутренние усилия, чтобы сделать себя гармонической личностью, сиречь человеком разумным и последовательным?

– А? – удивился Толя непонятному «сиречь».

– Неважно, – сказал Коблогруздев, и лампочка в его голове погасла.

*– Так я звоню? – спросила бабушка.

– Не звони, – ответил Анатолий. – У него что ли работа есть?

– Он же профессор, пристроит тебя по старой памяти. Помнишь, как мы весело чаи гоняли?

– Помню, Ба.

Анатолий представил бабушку. Сидит себе на веранде туапсинского санатория. Перед ней стакан варенца и креманка со свежей малиной. Нет, не с малиной, а с клубникой — в малине жёсткие косточки. Бабушка одета в ситцевый халат поверх купальника. Сразу после завтрака и разговора с внуком она отправится плавать в бухте Инал.

– Я нанесу ему звонок, – сказала бабушка из далёкого Туапсе.

– Ба, я сам найду работу.

– Находил ты уже себе работу. Чем дело кончилось?

Анатолий посмотрел на морозилку «Бирюса» и согласился с тем, что кончилось всё не очень.

*Он тогда увидел объявление:

«Требуются на работу ГРУЗЧИКИ на овощехранилище ЗА ГОРОДОМ. Доставка до работы автобусом и обратно. Безплатный ОБЕД!!!! Зарплата два раза в месяц от 34 тысяч. Звоните ГЕННАДИЮ»

Анатолию это показалось отличной идеей: ездить на работу автобусом с простыми людьми, возить тележки с помидорами и кабачками, обедать столовским борщом, а на второе дадут пюре и гуляш. Выкурить после обеда сигарету и поржать над анекдотом. Компот из сухофруктов опять же. А на обратном пути водитель включит по телевизору детективный сериал такого извода, которые только в этих автобусах и смотрят.

Геннадию он позвонил через «вацап», у того на аватарке стояла фотография стопки ящиков с синей надписью поверх: «Ящики дерево и пластик, паллеты для грузовиков покупаем ОПТОМ!»

Геннадий оказался Анной, просто имя в объявлении осталось от прошлого менеджера. У неё был в точности такой голос, каким разговаривал бы с людьми шарик с пищалкой, если бы умел.

– Патиссоны! – сказала Анна.

– Что: «патиссоны»? – удивился Анатолий.

– Которые снизу ехали — все помёрзли! – сказала Анна.

– Это очень плохо! – сказал Анатолий.

– Это я не вам, – сказала Анна. – Что у вас с ногами?

– Это вы не мне?

– Уже вам, – сказала Анна. – У меня тут записано: «спросить про ноги».

– С ногами у меня всё хорошо, – сказал Анатолий. – Сорок третий размер.

– Шестьсот на четыреста, – сказала Анна. – Это я не вам.

– Я понял, – сказал Анатолий.

– Вот я записала: «сорок третий размер», – сказала Анна. – И на кой чёрт я это записала?

– Вы же сами спросили, – сказал Анатолий.

– А! Не «ноги», а «налоги»! – сказала Анна. – Ну и почерк у него! Вы не самозанятый?

– Нет, – сказал Анатолий.

– Это хорошо, – сказала Анна.

– Я безработный, – сказал Анатолий.

– А вот это уже плохо, – сказала Анна. – Автобус идёт от часового завода, в шесть утра. Не опаздывайте. Когда приедете — сразу ко мне в офис, я вас оформлю.

В автобусе по телевизору показывали «Голые и Смешные». Все работяги спали в неудобных позах, сосед Анатолия ронял ему на плечо свою голову, стриженную под машинку. В салоне бодрствовали только Анатолий и водитель. Анатолий подумал, что смешное из передачи надо убрать, пусть остануться только голые.

Сразу на выходе из автобуса их поджидал бригадир — мелкий мужичонка с железными зубами:

– У нас аврал, парни, – сказал он. – Патиссоны опять помёрзли.

– Вот же говно, – сказал сосед Анатолия по автобусу и плюнул под ноги.

– До обеда патиссоним, – сказал бригадир.

– А после обеда? – спросил сосед Анатолия.

– Тоже патиссоним, – ответил бригадир.

– Как пройти в офис? – спросил Анатолий.

– Хули ты там забыл? – спросил бригадир. – Мы, значит, это говно патиссонное возить будем, а ты в офисе зашкеришься?

Вся бригада посмотрела на Анатолия с неодобрением. Он решил не шкериться в офисе, а поработать. Можно и после обеда сходить к Анне, которая Геннадий.

Они прошли через проходную с турникетом и рамкой металлодетектора. Бригадир прикладывал свой пропуск к турникету, пропуская бригаду. На складе пахло плесенью и овощной смертью. Анатолию вручили тележку, гружёную ящиками с тяжёлыми и склизкими патиссонами. Он поднатужился и покатил тележку к выходу, где стояла огромная фура. За ним катил тележку его сосед по автобусу. Анатолий старался не отставать. Он подумал, что физический труд — это прекрасно, можно размышлять о чём-то своём, пока тело работает. Ты мыслишь, ты улучшаешь физическую форму, ты делаешь лучше мир — надо же кому-то разбираться с этим патисонным говном. Чистый дзен!

Заднее колесо тележки наполовину провалилось в зазор между пандусом и фурой. Анатолий присел, ухватился за край и потянул тележку на себя. Колесо соскочило в зазор, и железный край тележки упёрся в пандус, защемив Анатолию пальцы.

– Блядь! – сказал Анатолий.

– Ты чего? – спросил его сосед по автобусу, выглядывая из-за тележки.

– Защемило, – сказал Анатолий.

– Блядь! – сказал сосед по автобусу. – Парни, давайте дёрнем!

Тележку приподняли и Анатолий вытащил из-под неё руку. Было очень больно. Работяги заворожённо смотрели, как белая хэбэшная перчатка пропитывается тёмной кровью. Работяг растолкал железнозубый бригадир и резко сказал:

– Снимай, чо пялишься?

Анатолий снял перчатку. Мизинец остался лежать внутри.

– Блядь! – сказал бригадир. – Ты в журнале тэбэ расписывался?

– Нет, – сказал Анатолий, глядя на чёрно-красную, будто лакированную руку без мизинца.

– Не гони, – сказал бригадир. – Журнал, который в офисе!

– Вы же меня не пустили в офис, – сказал Анатолий.

– Блядь, – сказал сосед Анатолия по автобусу.

*– Толик, ты уснул там? – спросила бабушка в телефоне.

– А? Нет, я тебя слушаю, – сказал Анатолий.

– Это я тебя слушаю, - сказала бабушка. – Не нравишься ты мне. Совсем скис. Ладно, сегодня бухай, завтра отсыпайся, а в среду поедешь к Коблогруздеву. Оно и правильно, не помешает тебе поработать.

– Ладно, Ба, – сказал Анатолий. – Как скажешь, Ба.

У бабушки была огромная квартира. Даже не квартира, а половина второго этажа в двухэтажном доме. Можно было продать эту квартиру, денег хватило бы лет на семьдесят. Но дело же не в деньгах, а в том, что вот наступила осень, жена ушла, жизнь не имеет вкуса, возле лестницы в «К&Б» курит мужик, похожий на спившегося попика, грязная собака тащит из мусорки коровий мосол. Зачем в таком состоянии бухать? Ты не поднимешься в небо и не погрузишься в ад, ты останешься в лимбо, просто утром будет тошнить.

Зазвонил телефон. На экране было имя жены. То есть бывшей жены. То есть жены, они же пока не развелись.

– Алло? – сказал Анатолий.

– О господи, – сказала Анна. – Я не хотела тебе звонить! Я перепутала номер.

– Я понимаю, – сказал Анатолий.

Она вечно путала номера. Жена промолчала, но трубку не положила. Анатолий подумал, что у неё совсем не поменялся голос, всё так же похож на шарик-пищалку, проникает внутрь каждой сверлящей нотой и остаётся там, делая тишину звенящей.

– Патиссоны, – сказал Анатолий.

– Не начинай, – ответила Анна. – Я звонила грузчикам. Грузчик из тебя — полное говно.

– Это да, – согласился Анатолий.

– Погоди, раз уж… Ты не видел сумочку мою? С чёрными слониками?

– Вообще никогда не видел, – сказал Анатолий.

– Там документы лежат! Не могу найти нигде!

– А, точно. Видел, но давно. Не попадалась на глаза.

– Можешь поискать? – спросила Анна.

– Могу, – сказал Анатолий.

– Ты же член в штанах не найдёшь! – сказала Анна.

– Чего тогда спрашиваешь? – сказал Анатолий.

Анна зарычала и бросила трубку. И Анатолий понял: набухаться всё таки надо.

*К бабушкиному кабинету примыкала лоджия. Она была невелика, но каким-то невообразимым способом вмещала множество предметов. На стенах висели велосипеды и санки, южный угол был заставлен лыжами, палками, клюшками, бамбуковыми удочками. В центре стоял бильярд с разодранным сукном. И все плоскости занимали подопечные Анатолия — бабушкины каланхоэ.

А в северном углу лоджии стоял бабушкин книжный шкаф сталинской постройки. Шкаф был наполнен бухлом. В нём стояли водочные бутылки, которые дед покупал за талоны, настойки разнообразных ягод, на которые бабушка тратила вынесенный с работы спирт, какие-то молдавские вина с пластиковыми пробками, давно превратившиеся в уксус… Но в основном коньяк: бутылки всех форм, керамические ёмкости, фанфурики, мерзавчики и даже стрёмные коньячные сабли из Дагестана. Шкаф в алкогольную Нарнию. Можно было войти в него за интересными приключениями на невидимых дорожках, среди невиданных сизых зверей. Но был риск прогулять там пару осенних дней, чтобы выйти в жаркое августовское лето, куда-то в дачное Подмосковье, в одном только пуховике цвета голубиной блевоты, облегающем мохнатое тело.

Он достал бутылку коньяка, принёс её на кухню и положил в кастрюлю с тёплой водой из-под крана. В холодильнике стояла вскрытая банка шпрот и тарелка осклизлой варёной картошки. Анатолий закрыл холодильник, откупорил коньяк и глотнул прямо из горла. В принципе можно шпротами закусывать. Жирный шпротий бок, похожий на промасленную ржавую железяку…

Анатолий вышел в коридор, снял трубку с древнего телефона и постучал по рычажку. Бабушкин телефон был запараллелен с телефоном из квартиры этажом ниже. Там жил Сигай — приятель детства, с которым Анатолий и сейчас временами пересекался. Вроде бы он пил.

– Алло? – сказали в трубке.

– Сигай, здорово, – сказал Анатолий. – Будешь прямо сейчас бухать?

– Буду, – сказал Сигай. – А кто это?

– Анатолий со второго, – сказал Анатолий. – И это, у тебя есть что пожрать?

– Шпроты есть, – сказал Сигай.

– Сразу нахуй, – сказал Анатолий.

– Тогда котлеты. Я котлет нажарил, куриных с майонезом.

– Давай. Бери котлеты и поднимайся.

– А! Так ты со второго этажа?

– Сигай, ты очень умный, – сказал Анатолий.

– Я знаю. Ладно, я сейчас рыбье говно из аквариума почищу и приду. А это, а водка у тебя есть или тоже надо принести?

*Анатолий открыл дверь на звонок, и ещё подумал, что молодец Сигай, быстро с этим рыбьим говном разобрался, но вместо Сигая с котлетами за дверью стоял мент.

– Гражданка Кошкина дома? – спросил мент.

– Да, – сказал Анатолий. – То есть нет.

Кошкина — это фамилия Анны, жены, которая Анатолия бросила. Мент сделал неуловимое движение и оказался в прихожей. Анатолий знал, что нельзя пускать ментов в квартиру, ничем это хорошим не заканчивается, но тут он вроде как его и не впускал.

Лицо мента и вообще всё, торчащее из воротника, показалось Анатолию страшно знакомым, хотя на лица у него была отвратительная память, считай что и не было никакой.

– Интересно получается, – сказал мент. – Так всё же: да или нет?

Он цепко посмотрел на Анатолия и сглотнул слюну, и его угловатый кадык дёрнулся вверх-вниз, как будто ружейный затвор, как будто мент теперь стал на боевой взвод. И Анатолий вдруг вспомнил.

– Коблогруздев, ты? То есть вы?

– Откуда вы меня знаете, – страшно удивился мент.

Он достал удостоверение и показал Анатолию.

– Младший лейтенант полиции Коблогруздев.

– Погоди… Бабушка сказала, что ты профессор

– Так. Это не имеет отношения к делу, – сказал мент. – Я ваш участковый вообще-то. А профессор – это мой дядя, я с ним не то чтобы...

– Чёрт. Простите, – сказал Анатолий. – Мы с вашим дядей чай пили в детстве. То есть: в моём детстве, он то взрослый был. С печеньем овсяным. Ну да бог с ним, с печеньем…

– Кошкина, – сказал мент.

– Нет её. Бросила меня и ушла. Не знаю куда.

– Жаль, – сказал мент.

– Ну… Её можно понять, как можно жить со мной.

– Я не об этом, – сказал мент. – Ну, то есть, мне тоже жаль, примите соболезнования и всё такое, но тут соседи ваши…

– То есть «соболезнования», – испугался Анатолий. – С ней всё в порядке?

– Я не знаю, – сказал мент. – Соседи ваши возле мусорки нашли сумку.

Мент достал пакет из «К&Б», в нём лежала маленькая сумка с чёрными слониками. Анатолий злорадно подумал, что в кои-то веки не он оказался виноват в пропаже чего-то ценного.

– Тут документы на имя Анны Кошкиной, – сказал мент. – Но дома её нет.

– Я сейчас позвоню, – сказал Анатолий.

И он принялся звонить, чтобы обрадовать её, ну и подстебать конечно тоже, но телефон жены был недоступен, потому что так всегда бывает.

– Трубку не берёт, – сказал Анатолий.

– За это штраф вообще-то полагается, – сказал мент и протянул Анатолию пакет. – Вы ей скажите, что документами не дело разбрасываться.

– Передам, если увижу, – сказал Анатолий. – Спасибо вам.

– И ещё, – сказал мент, вытаскивая из кармана какую-то продолговатую бумажку. – Моя визитка. Приказано раздавать населению, потому что такие сейчас времена: мошенники всякие и терроризм.

На визитке был герб с орлами и надпись: «ВАШ УЧАСТКОВЫЙ Валентин Петрович КОБЛОГРУЗДЕВ», а ниже располагался телефон и какая-то информационная мелочь россыпью.

*В паспорте у неё была красивая фотография. Обычные люди в паспорте плохо выглядят: хоть сейчас бери такое фото и приклеивай на могильный крест. И торчит этот крест, немного наискось. А кругом осень, дождик сеется, и ты стоишь один возле могилы, и яркие пластмассовые цветы в липкую землю воткнуты небрежно.

Анна с фотографии смотрела строго, но чувствовалась в ней какая-то чертовщинка, придурь какая-то, из-за которой она и среди сгнивших патиссонов была ничего себе.

В дверь снова позвонили и Анатолий подумал, что ну вот и вернулась Анна, сейчас войдёт, а он протянет ей сумку со слониками и скажет: вот твои документы, Анна, и вот твои слоники, и вот он я. Не уходи от меня, давай снова трахаться на лодке посреди озера с кувшинками, давай опять своруем в «Ашане» пять банок томатной пасты, можешь даже ножом меня пырнуть, не уходи только, осень же кругом, а скоро и зима, надо греть друг друга, не бросай меня, моя Брунгильда…

За дверью стоял мужик с кастрюлей. То есть не мужик, а Сигай. От кастрюли вкусно пахло съестным.

– Здорово, Сигай, – сказал Анатолий, убирая паспорт обратно в сумку со слониками. – Заходи.

– О, я эту сумку видел, – сказал Сигай. – Я её в ментовку отнёс.

– А чего мне не отнёс? – спросил Анатолий.

– Да я как-то… Не сопоставил как-то, – смутился Сигай.

На кухне Сигай сразу взялся за тряпку, вытер стол, и расставил тарелки. В кастрюле, прямо поверх котлет, лежал огурец, очищенная луковица и несколько помидоров. Сигай быстро нарезал салат, посыпал его солью и посмотрел на Анатолия.

– Масло растительное есть?

– Да кто его знает, – сказал Анатолий. – Я вообще-то бухать собирался.

– Ну и ладно, ну и так нормально будет.

Он разлил коньяк по рюмкам и протянул одну Анатолию.

– За мир, – сказал Анатолий.

– Ну давай, – легко согласился Сигай.

Они выпили и Сигай принялся закусывать. Ел он хорошо, деятельно так, отламывал котлету вилкой, отправлял её в рот, закидывал поверх неё салат, перекладывал кусочком хлеба, и хрустел так, что аж брызгало. Такому едоку и шпроты можно скормить, и картошку, ему всё нипочём…

– От меня жена ушла, – сказал Анатолий.

– Ну?! – огорчился Сигай и даже перестал жевать. – И как ты? Справляешься?

– Да не знаю пока. Она только сегодня ушла.

– А были какие-то предпосылки? – спросил Сигай. – Или у неё хахаль?

*Железнозубый бригадир довёл Анатолия до остановки автобуса. Там стояла зелёная «Волга», а рядом курил какой-то рыжий мужик.

– Кореш мой, – сказал бригадир. – Ты не бзди, доедешь до больницы, там тебе всё по красоте сделают.

– Ага, – сказал Анатолий.

Всю дорогу рыжий непрерывно дымил, подкуривая одну от другой. Окурки он затаптывал в пепельницу на дверной ручке. Анатолий держал на коленях банку из-под борща. В неё напихали лёд, а в этот лёд положили его мизинец, замотанный в платок. Под толстым слоем бинтов руку дёргало и Анатолий подумал — а болит ли палец, который в банке лежит? Может и болит, но боль беспроводным способом не передаётся и это очень хорошо.

– Дайте сигарету, – попросил Анатолий.

– Свои надо иметь, – ответил рыжий, но сигарету дал.

Они долго ехали какими-то полями, так что Анатолий начал задрёмывать, но наконец остановились возле кирпичного здания с вывеской «Поликлиника №15». Справа поликлиника была забрана строительными лесами, по которым шастали рабочие. Слева она выглядела так, словно неделю назад наши отступали от фрицев и постарались всё взорвать, чтобы врагу не досталось. В центре был вход с бетонным козырьком из которого росла берёзка.

– Сначала в регистратуру иди, а потом к хирургу, – сказал рыжий кореш бригадира.

Анатолий вошёл в вестибюль, прижимая к животу банку со льдом. Внутри было сумрачно и пахло свежей штукатуркой. Не было там никакой регистратуры, только стояла на полу разбитая наискось вывеска «Регистратура» и на ней спала трёхцветная кошка. Анатолий увидел на стене стрелку: «Хирург каб. 102» он пошёл по коридору в направлении стрелки. В коридоре было пусто, играла под ногами подгнившая доска, да солнце светило через окна, образовывая пыльные сияющие столбы.

В сто втором кабинете на паллете с кафельной плиткой сидели три мужика во всём строительном. Каждый мужик держал в руке надкушенный батон, а между ними на газете стояло вёдрышко майонеза.

– А где хирург? – спросил Анатолий.

– В душе не чаю, – ответил главный мужик и зачерпнул батоном майонез. – Тут же ремонт, братишка.

И двое оставшихся мужиков тоже по очереди окунули батоны в майонез. Было в этом что-то торжественное, как будто в пустой комнате собрались трое на мистерию с хлебом и майонезом, а тут вошёл четвёртый с непонятным делом и отвлекает их.

Анатолий вышел из поликлиники и увидел, что зелёной «Волги» нет во дворе, только в кустах копошатся куры. Он двинулся по улице посёлка, где с одной стороны были трёхэтажные дома, а с другой стороны натуральная деревня с колодцами, коровами и петухами на заборах.

Как в дыму он шёл по улице, надеясь что кто-то заберёт себе его боль. Но никто ничего не забрал, а просто он вышел к остановке, от которой как раз собирался отъезжать рейсовый автобус. Анатолий сел в него и добрался домой через два с половиной часа. Он был совершенно вымотан, лёд в банке растаял, так что Анатолий положил скорбный тряпичный узелок в морозилку к пельменям и решил, что ничего от его пальца не убудет, если он немного вздремнёт.

Он лёг на диван в зале, положив под голову жёсткую подушку и уснул дурацким сном, в котором его поселили жить в лифте, так что ему приходилось постоянно терпеть рядом с собой хмурых случайных людей, а иногда они застревали, и Анатолий томился, будто у него гости, которые не хотят уйти.

Пришла из театра бабушка и спросила как там его первый рабочий день, и Анатолий сквозь сон сказал, что всё норм, но пожалуйста не заставляйте его жить в лифте, лучше доехать уже до чердака и поселиться там. И бабушка накрыла его пледом, а потом ушла. Она вечно куда-то уходила.

А поздно вечером кто-то принялся трезвонить в дверь. Анатолий накрыл голову подушкой, но звон не прекращался, так что он встал и пошёл открывать, волоча на плечах бабушкин плед.

За дверью оказалась девушка, которую он никогда раньше не видел, но узнал её по пронзительному голосу. Дальше был какой-то сумбур. Она сказала, что её из-за него уволили. Анатолий сказал, что ну и ладно. Она спросила что у него с пальцем. Анатолий сказал, что не стоит переживать, ну палец, ну и что, у него ещё девятнадцать таких пальцев, этот не был даже в пятёрке любимых. Потом она на него орала, Анатолий утомился слушать и лёг обратно в кровать. Она ходила, куда-то звонила, хлопала дверями, щёлкала светом, а потом стало тихо и темно, остался только уютный ночник, который бабушка включала, когда маленький Толя болел. И девушка легла рядом с ним. И девушка сказала ему: «Боже, какой ты идиот, боже… Какая ты улитка!» И девушка сказала ему: «Снимай уже трусы».

*Сигаю не понравился тёплый коньяк, Анатолий же не мог пить холодный. Так что он переложил две бутылки водки из шкафа в морозилку, вооружился лейкой и стал поливать каланхоэ, пока Сигай отправился кормить аквариумных рыбок. Дед Сигая был морским биологом и так любил свою биологию, что даже таскал её домой, как другие таскают с работы спирт или свиную вырезку.

Анатолий любил всякую живность, но рыбы — это не про жизнь, это что-то пёстрое и холодное. Что за интерес: наблюдать как разноцветная фигня сопрягается под водой туда-сюда, гадит тонкими колбасками, шевелит губами, плодит стеклянных мальков, а потом вдруг утром лежит кверху брюхом в водорослях, а соседи по аквариуму уже половину этой фигни сожрали. Вот и все рыбы, как они есть: унылые инопланетяне или ржавые шпроты в банке, вообще не интересно. А Сигаю было интересно, он тоже стал морским биологом по примеру деда. Да и как не стать с таким-то количеством моря в квартире…

*– Анекдот, короче, – сказал Сигай. – Один чувак пишет на фабрику спичек: «Здравствуйте! Много лет покупаю продукцию вашего завода и всегда внимательно пересчитываю спички из коробка. Иногда их шестьдесят, иногда пятьдесят восемь, а иногда шестьдесят две! Вы что там — с ума все посходили?!»

Сигай расхохотался и покрутил головой. Анатолий пристально посмотрел на него и разлил водку по стаканам. Он терпеть не мог этот анекдот.

– Выпьем, – сказал он.

– За что? – спросил Сигай.

– За твои новые волосы, – сказал Анатолий.

– Ха-ха… Не понял, – сказал Сигай.

Они чокнулись и выпили. Сигай зацепил котлету, откусил и стал жевать.

– Я же тебя по школе помню, – сказал Анатолий. – То есть не по школе, а когда ты в школу ходил. У тебя же плешь была во всю башку. Вот я и говорю: за новые волосы!

– Ты меня извини, – сказал Сигай. – Но ты меня с хозяином квартиры путаешь, похоже. Я не Сигай. Я — Миша. Просто ты сказал: «Хочешь бухать?» а я как раз хотел, ну и вот…

– Что за Миша? – не понял Анатолий. – А где Сигай?

– Если ты про хозяина, про Даниила Степановича, то он в Египте сейчас, в экспедиции.

– А ты?

– А я — Миша. Он меня за аквариумами нанял следить. Я у него типа с рыбками сижу, фишситтер, типа.

– Вот блин, – сказал Анатолий. – Прости, Сигай. То есть Миша. У меня память на лица плохая.

– А ты всё: Сигай да Сигай… Ну мне неудобно просто.

Анатолий задумался — вот так разговариваешь с человеком, думаешь что знаешь про него многое, а это и не он вовсе. И что теперь делать? Как-то странно сидеть на кухне с неизвестным мужиком. А с другой стороны — пришёл, поддержал, котлетами накормил. Вкусные котлеты, кстати. Надо рецепт спросить, пусть Аня потом… Вот же, блять..

Сигай, то есть не Сигай, а Миша, стряхнул крошки в свою кастрюлю и посмотрел на Анатолия:

– Ну так я пойду, наверное, раз такое дело, – сказал он.

– Не, погоди. Ну сядь, садись, правда. Какая разница вообще. То есть – ты гораздо лучше Сигая даже.

– Чем? – удивился Миша.

– Котлетами! – сказал Анатолий. – И вообще. Где Сигай, когда он нужен? В Греции!

– В Египте.

– Да пофиг! А ты тут. И это хорошо. Давай дальше бухать, у меня вон какое горе.

– Жена ушла, ты говорил.

– И нет у неё никакого хахаля, а просто знаешь — мы с ней расстались как в каком-то сраном романе! Ну что ей было уходить, когда всё хорошо?

*Анатолий подумал, что хватит уже грузить Сигая своим горем — как ушёл за сигаретами, так и пропал на сорок минут… То есть не Сигая, а Мишу. Да ему что Миша, что Сигай.

По всей кухне стояли пустые тарелки, а в раковине обосновалась сигаевская кастрюля из-под котлет, наполненная маслянистой водой. Анатолий в который раз удивился: вот сидят двое мужчин, пьют водку. Откуда столько грязной посуды? Как будто рядом с ними какие-то незримые гости, человек восемь, которые съели их еду, испачкали посуду, а потом вернулись в свою перпендикулярность, прихватив заодно неприятные воспоминания о себе. Как в давешнем сне про то, как он жил в лифте. В прихожей прозвенело.

– Открыто! – крикнул Анатолий, потому что вставать было лень.

Дверь хлопнула, Анатолий понял, что это не Анна, но и не Сигай, а какой-то другой, неожиданный человек, может быть из перпендикулярности. Человек покашлял негромко, звякнул чем-то, а потом в кухню вошёл мент, Коблогруздев. Он был в форме с погонами, но разулся, и оказалось, что он носит оранжевые носки с изображением лисичек.

– Анатолий, здравствуйте, – сказал Коблогруздев.

– Мы тут бухаем, – сказал Анатолий. – Можете халат мой накинуть и тоже побухать, а то мне рядом с погонами как-то...

Коблогруздев сел на сигаевский стул и посмотрел на Анатолия пристально. Что-то нехорошее принёс Коблогруздев в бабушкин дом.

– Анатолий, – сказал Коблогруздев.

– Что-то с Анной? – спросил Анатолий. – Чего вы пришли? Что случилось?

– Странно, что вы про это спросили, – сказал Коблогруздев, и стало понятно, что он очень взволнован. – Где ваша жена, Анатолий?

– Уехала куда-то, я не знаю, – сказал Анатолий. – И трубку не берёт.

– Понятно, – сказал Коблогруздев. – А ещё есть вопрос: где вы охлаждаете водку?

– В стиральной машинке, – сказал Анатолий. – Что за вопрос тупой. В морозилке охлаждаю.

– Покажите! – резко сказал Коблогруздев и поднялся.

Они пришли на балкон, где стояла бабушкина морозилка «Бирюса». Коблогруздев открыл дверцу и Анатолий увидел, что по пути на балкон мент натянул чёрные латексные перчатки вроде тех, которые выдают к понтовым бургерам. Он выдвинул полку, достал водочную бутылку и посмотрел на Анатолия.

– Ничего не хотите объяснить? – спросил Коблогруздев.

– Насчёт водки? – удивился Анатолий, и вдруг до него дошло. – Господи. А я и думаю чего он слинял и не приходит. Это вам Сигай позвонил? Ну да, у меня в морозилке палец. Это мой палец, вот, смотрите…

Коблогруздев достал из морозилки икеевский зип-пакет. В нём лежал серый, покрытый инеем палец. С красным лаковым ногтем, какие любила носить Анна и с золотым обручальным кольцом.

*– Ну зачем мне врать, – сказал Анатолий. – Она уехала сегодня, мы созванивались два раза, а потом она трубку брать перестала. Что вы думаете: я её из ревности убил, отнёс в подвал и расфасовал по бочкам этим синим пластмассовым? А палец себе на память прихватил?

– Какие бочки? – спросил Коблогруздев.

– Да нет никаких бочек! То есть нет, там стоят синие бочки, но я не знаю что в них лежит, это я просто выдумал, ну бред же! Хватит на меня смотреть, я же десять раз повторил: это мой палец, видите — мизинца нет.

– Там безымянный палец с кольцом.

– А если на сосиску кольцо надеть, она в безымянную сосиску превратиться? Ну вы умный, как Сигай!

– Он не Сигай. Он Рябов Михаил Феликсович. И он не ваш сосед, он приходит ухаживать за аквариумом вашего соседа, а вы постоянно путаете его с соседом, а они ведь даже не похожи. Ваш сосед тоже никакой не «Сигай». Как его зовут, помните?

Анатолий увидел, что Козлогруздев положил на стол включённый диктофон. Решил было возмутиться, но понял, что он же не преступник, фигли возмущаться.

– Вы сказали, что дважды созванивались с женой, – сказал Коблогруздев. – Можете показать в телефоне исходящие звонки?

Анатолий достал из кармана телефон, разблокировал экран и протянул Коблогруздеву. Тот потыкал пальцами и показал телефон Анатолию. В списке за сегодня было несколько исходящих звонков Анне.

– Ну вот, видите? – сказал Анатолий.

– Все исходящие на какого-то Геннадия, – сказал Коблогруздев.

– У нас такой прикол, – сказал Анатолий.

– А если я пробью номер у оператора, на кого он окажется оформлен? – спросил Коблогруздев.

– Да я откуда знаю, может и на Геннадия. Она работала менеджером на складе патиссонов и прочего говна. Я на работу устраивался, звонил Геннадию, но он уже уволился, а на его месте работала она.

– Где вы сейчас работаете? – спросил Коблогруздев.

– Временно не работаю, – ответил Анатолий.

– Как давно?

– Ну не знаю. Ну года три.

– Ничего себе: «года три». А на что живёте?

Анатолий почесал голову и посмотрел на Коблогруздева. Почему всё так тупо происходит, а? Тупо и стыдно.

– Бабушка денег подкидывает, – сказал Анатолий.

– Бабушка — это Мицотакис Нина Андреевна, – уточнил Коблогруздев.

– Ну да.

– Анатолий, зачем вы врёте? Ваша бабушка умерла три года назад, она и в квартире давно не прописана. Я точно проверил.

*Бабушка умерла в двадцать втором. В феврале у неё нашли опухоль мозга, а в апреле она умерла. Нина Андреевна была очень деятельной женщиной, так что последний месяц перед смертью написала завещание, оставив Анатолию свою квартиру и семь миллионов на банковском счету.

– Эти курицы, мои подруженьки, захотят меня в землю закопать, – сказала бабушка. – Чтобы было куда ходить, оградку поправлять и вспоминать какая Ниночка была славная девчушка.

– Ба, хорош.

– Они хорошие, но я так не хочу. Ты сделай так, Толик. Когда я умру — сожги меня в крематории, а урну забери.

– Ба.

– Потом поезжай в Туапсе, там есть бухта Инал. У меня там… Опущу подробности из скромности, но я бы хотела туда, Толик.

– Ба!

– Не нуди. Зайдёшь в воду где-то примерно по пояс. И вытряхнешь урну в Чёрное море, понял?

– Понял.

– Обещаешь?

– Да.

– Ну и молодец.

В апреле, когда всё уже случилось, на Анатолия навалилась вся эта дурацкая волокита, и явились бабушкины подруженьки, а это были сильные женщины, бабушке под стать. И они сразу оттёрли Анатолия, потому что это он для себя Анатолий, а для них он Толик несмышлёный, они его видели вот таким, а тётя Тамара, помнишь тётю Тамару, вон она, с синими волосами, так она тебе клизмочку делала, когда ты горячих булочек на даче обкушался.

Так что на похороны явился поп и не стали бабушку сжигать, а похоронили её по-божески в могиле, на поминки собрались всякие люди, ели кутью и пироги с грибами и капустой, выступал старенький Коблогруздев, говорил своё любимое «сиречь». Выступали другие какие-то люди, выступали черти лысые какие-то, которых Анатолий до этого и не видел никогда.

И был крест со строгой бабушкиной фотографией. И были яркие пластмассовые цветы, любовно воткнутые в мокрую землю.

*– Я не вру, – сказал Анатолий. – Она мне денег оставила, вот я их и проедаю постепенно.

– Видите как получается, – сказал Коблогруздев. – Безработный мужчина с когнитивными расстройствами поссорился с женой. Соседи возле мусорки нашли её сумку с документами. В морозилке у мужчины лежит отрубленный женский безымянный палец с обручальным кольцом. Где его жена, мужчина говорить отказывается, телефон у неё недоступен. Я вижу, что всё это в совокупности выглядит как данные, указывающие на совершение преступления, сиречь — это основание для возбуждения уголовного дела, глава вторая статьи сто сороковой…

– У вас это «сиречь» фамильное что ли?! – заорал Анатолий.

Коблогруздев вскочил и отпрыгнул от стола. Мелькнула мысль: а вдруг у этого мента поехавшего пистолет? Застрелит же, гад! Коблогруздев напрягся как перед дракой, оскалился, взгляд его перескакивал с Анатолия на кухонный нож, лежащий на столе рядом с банкой шпрот. В натуре застрелит!

– Всё-всё-всё, – сказал Анатолий. – Просто слово не нравится, вот руки на стол кладу, спокойно, не стреляйте!

И тут вдруг страшно грохнула входная дверь. Так иногда случалось из-за сквозняков или перепадов давления, если дверь была закрыта неплотно. Она прогремела словно гром, задребезжали окна и Анатолий обрадовался, что Коблогруздев не успел достать свой пистолет, не то обязательно бы выстрелил с перепуга.

– Что тут за говно?! – спросил из-за спины голос Анны. – Толик, ты снова забухать решил? Как же, сука, здорово ты пристроился!

*– Не уезжай, – сказал Анатолий. – Ну давай ты завтра уедешь, какая уже разница? Поздно.

– Никогда не поздно от тебя свалить, – сказала Анна.

– Хорошая шутка с пальцем, – сказал Анатолий. – Меня чуть в тюрьму не посадили.

– Да, мне тоже понравилось.

– Сосед теперь точно решит, что я трекнулся.

– А ты на самом деле трекнулся, – сказала Анна. – Сидишь тут как сыч, пьёшь и разговариваешь с выключенным телефоном. Я сама чуть с тобой не трекнулась. Очень хорошо, что я тебя бросила. Может быть ты выйдешь уже на мороз, а не будешь ныть о том, что вот бы тебе тепла и вот бы тебе сердца.

– Слушай…

– Ты очень хороший, Толик, – сказала Анна. – Но все твои разговоры, все твои дела — это просто бесконечные письма на фабрику спичек. Помнишь этот анекдот?

– Тупой анекдот. И вечно ты его вспоминаешь.

– Это ты тупой, а анекдот очень умный.

Она поцеловала его в лоб, поднялась и вышла из комнаты. Он слышал, как она спускается по лестнице, бросает ключи от квартиры в почтовый ящик, выходит на улицу, идёт в сторону мусорных баков, где всегда останавливаются такси. Свет автомобильных фар мазнул по потолку, выхватив из темноты бронзовую люстру с пыльными хрустальными подвесками.

Надо жить дальше. Надо понять как жить дальше. Надо дожить до утра и понять как жить дальше. Надо дожить до утра, позвонить бабушке, и пусть она расскажет как ему дальше жить.

Передай другому

1

– Ох, божечки! – сказала Ольга. – Ну что за говно!

Последний речной трамвайчик учапал в затон сорок минут назад, а ведь мечталось, а ведь грезилось: скамейки деревянные, стены эти, крашеные в сто слоёв, а на бортах висят кранцы. И она садится в этот трамвайчик, и он везёт её… Нет, не кранцы. Автопокрышки там старые висят, и когда корабль швартуется, их крепенько так сжимает, и вода волнуется в теснине между причалом и бортом, и страшно, что упадёшь туда: всё, каюк. И что теперь?

Она снова почувствовала это напряжение, будто чуть выше пупка проклюнулась чёрная дыра, сейчас затащит всю её, Ольгу, в это своё чёрнодырье, как страшно, божечки, страшно-то как! Но нет, не затащила, унялась.

– И что теперь? – сказала Ольга вслух.

– И ничего теперь, – сказал строгий голос. – Дебаркадер закрывается, освободите помещение.

За спиной оказался дед в чёрной форме с жёлтой надписью «Охрана» на лацкане. На голове у него была несерьёзная панама с уточками, и Ольга сообразила, что панама наверняка слетела с какого-нибудь пассажира, а охранник её выловил из воды и присвоил.

– Мне очень на остров надо, – сказала Ольга.

– Это на который?

– На Монетный.

– Это другое дело. Ежели надо, то доставай сотовый смартофон и звони своим, нехай забирают тебя моторной лодкой.

– Нет у меня там своих, – сказала Ольга.

– А ежели нету, то и звонить нечего, и эсмээски отправлять некому, – закруглил свою мысль охранник и в нетерпении погремел связкой ключей.

– Дедушка, а у вас там есть свои? – спросила Ольга. – Ну или пофиг чьи, главное, чтобы на моторке?

– Ежели и есть, то тебя мои свои не касаются! Освободите помещение, река закрыта!

– Ну что за говно!

Ольга спустилась по сходням, которые пружинили под ногами, и от этого замирало сердце. Волны набегали на белый песок, а потом, понятное дело, отбегали обратно. Пахло рыбой и тиной. Под воду, в зыбкую тьму вели тоненькие бороздки речных мидий. Солнце почти скрылось за горизонтом, показывая красную макушку. Вон же он, этот сраный Монетный остров, километра три всего. Над водой звучало «тыц-тыц-тыц-ты-ты-тыц-тыц-тыц», это на Монетном играла музыка. Там пьяные любители природы жарили шашлыки, там пили водку и ледяное пиво, там…

На втором ярусе дебаркадера вдруг появился сигаретный огонёк. Курит, старая гнида.

– Эй! – крикнула Ольга. – Эй! Охрана.

– Чего? – пронеслось по воде.

– Старая гнида ты, вот чего! – заорала Ольга изо всех сил.

Чёрная дыра над пупком вдруг проснулась, моментально подчинила себе всю Ольгу и властно толкнула к реке, так что она даже кроссовками влезла в воду.

– Да ёптыть! – прошептала Ольга.

Взгляд её заметался по берегу: чёрно-зелёные пятна засохшей тины, ракушки, консервные банки, занесённый песком пакет из «Магнита». Божечки! Она бросилась к этому пакету, вытащила из песка и несколько раз встряхнула: вроде без дырок. Приговаривая: «Скорей-быстрей! Быстрей-скорей!», Ольга скинула кроссовки, запихнула их в пакет, расстегнула платье, стянула его через голову и осталась в трусах и лифчике. Божечки, их бы тоже снять, промокнут же. Остров вниз по течению, оно тут слабое, три километра проплыть, как нефиг делать. Да я же утону тут нахер, я же плавать не умею! То есть умею, но в бассейне, а сколько того бассейна? Ольга вспомнила бассейн в интернате, но не сообразила, сколько же в нём метров.

– Девушка! – крикнула сверху старая гнида. – Эй!

– Чего тебе?! – заорала Ольга.

– Ко второму дебаркадеру иди! Там Сазан сидит!

– Нахер мне твоя рыба?!

– Сазан — это не рыба. Это рыбак. Митька Карпов, – пояснила старая гнида. – Он на моторке. Может, довезёт тебя.

– А почему тогда Сазан?

– В душе не чаю!

– А чего ты сразу про него не сказал, а?! – крикнула Ольга.

– Я же не знал, что ты в реку полезешь!

– Спасибо, дед!

– Да ты не одевайся, так иди! – крикнула старая гнида и радостно заквакала, словно жаба.

Огонёк окурка полетел вниз и погас в речном зеркале.

2

Сазан, одетый в брезентовую штормовку, удил с лодки. На голове у него была панамка с огурчиками из «Рика и Морти» и Ольга подумала, что даже знает, кто эту панамку ему подогнал.

– Здрасти! – крикнула она и помахала рукой.

Сазан мельком посмотрел на неё, потом густо плюнул в воду и уставился на разбегающиеся круги.

– Сазан! Вас же Сазаном зовут? – спросила Ольга.

– Зовут, – ответил Сазан.

Он вдруг громко икнул, поднялся и чуть не упал в реку. Сазан был пьяный в зонтик. Он развернулся и долго смотрел на Ольгу: сначала сверху вниз, потом снизу вверх. Встретившись с ней глазами, Сазан снова икнул и сказал:

– Принесла?

– Что именно?

– Ну это… Чего ты там несла?

– Чушь прекрасную?

– А?

– Стихи такие знаете? «Когда мы были молодые и чушь прекрасную несли, фонтаны били…»

– Голубые! – перебил Сазан. – Не надо вот этого!

– Извините, – сказала Ольга.

– А, это же не ты, да?

– Не знаю, – сказала Ольга. – Наверное, не я. Потому что я тут первый раз.

– Места тут рыбные, – сказал Сазан. – А вот люди…

– Отвезите меня на Монетный остров, – попросила Ольга. – Я дам вам денег. Сколько вам денег дать?

– Три… Ик! Стасорок тысяч, – сказал Сазан.

– Сколько? – удивилась Ольга.

– Триста сорок. Тысяч, – сказал Сазан. – Ямаховский мотор. Двести пятьдесят кубиков! Во какой!

Он показал большой палец, выражая огромное уважение к ямаховскому мотору. Только бы в воду не грохнулся, пьяненький такой.

– У меня столько нет, – сказала Ольга. – Хотите пятьсот рублей?

– Хочу, – мотнул головой Сазан.

– Отвезите на Монетный остров, и они ваши, – сказала Ольга.

– Кто «они»? – удивился Сазан.

– Пятьсот рублей.

– У меня столько нет, – расстроился Сазан.

– Отвезёте и будут! – сказала Ольга. – Вас надо отталкивать?

– Две недели, как оттолкнулся, – сказал Сазан и спрыгнул в воду. – Залезай.

Ольга быстро забралась в лодку и села на лавочку. Под ногами было сыро и грязно, на дне лежали вёсла, удочки, верёвки, проволочная сумка для рыбы, пустые бутылки и раскисшие окурки. Сазан упёрся руками, лодка зашипела килем по песку, а может и не килем, чёрт её знает, чем там она зашипела. Сазан прыгнул в лодку, сел на корму к мотору, порылся под ногами и кинул Ольге оранжевый спасжилет.

– На. Одень.

– Спасибо, – сказала Ольга.

Это был матерчатый спасжилет, из которого кто-то повынимал пенопластовые вставки. Такой жилет не поможет, если они в воду упадут. Такой жилет скорее утонуть поможет. Сазан завёл двигатель: заревело, затарахтело, пахнуло в лицо выхлопом. Лодка развернулась, прошла мимо двух дебаркадеров, набрала скорость. Дебаркадер: какое красивое слово. Раньше Ольга назвала бы это пристанью, но теперь понимала, что нет, простовато как-то. Пристань — сооружение нехитрое. Внизу ржавый понтон, а вверху площадка из досок и будка с надписью «Касса», в которой сидит баба под вентилятором и кушает арбуз. А тут плавучий дом с колоннами. Дебаркадер. Надо запомнить.

Лодка создавала две волны, которые расходились будто шов от молнии на сумке, тугой воздух сдувал и путал волосы, стало даже немного весело, но вдруг резко перестало сдувать и путать: мотор почмокал и заглох.

– М-да, – сказал Сазан.

– Сломались? – спросила Ольга.

– Заправиться забыл.

– И что теперь?

– Плыть! Только плыть! Да сиди ты, я пошутил. На вёслах дошкандыбаем.

Он вставил вёсла в уключины, едва не заехав Ольге по уху, натянул хэбэшные перчатки, серые от грязи, и погрёб. Ольга думала, что за вёсла Сазану надо бы денег накинуть. Или наоборот? Да фигли думать, у неё всего тысяча и осталась после трёх дней в дороге. Чёрная дыра над пупком пульсировала, проявляла себя, после шутки Сазана Ольга реально чуть из лодки не сиганула, чтобы плыть, чтобы поскорее…

– Разгадай загадку, – сказал Сазан. – Эй! Слушаешь?

– Слушаю.

– Чего у коровы мало?

– Мало?

– Да. Чего?

– Ну не знаю… Телят?

Сазан пошевелил губами, мысленно прикладывая ответ к загадке.

– Почему телят? – спросил он.

– Рогов?

– Достаточно у ней рогов.

– А чего тогда?

– У коровы, хе-хе, мало «ко»! Хе-хе! Поняла?

– «Ко»? Что ещё за «ко»? – спросила Ольга, но Сазан не отвечал, давился смехом и крутил башкой.

Ольга подумала, что Сазан слегка ебобо. Торчит в одиночестве на реке, ловит рыбу и пьёт водку. Временами ходит на дебаркадер к охраннику. Они там сидят при свечах и загадки друг другу загадывают. В панамках. Всякий так умом поедет. Божечки, скорее бы доплыть.

– А! Молоко? – поняла Ольга.

– Ага! – обрадовался Сазан. – У коровы мало ко!

– Всего одно.

– Ага!

– А было бы у неё много ко, была бы она ко-ко-ко-корова…

Сазан расхохотался. У него это прекрасно получалось, задорно так, запрокидывал слипшуюся бороду и ржал, блестел редкими зубами. Ольга даже сама начала смеяться, хотя четыре дня назад ей казалось, что всё, больше никогда, отхохоталась. Кокококорова, божечки.

3

Физические усилия не отрезвили Сазана, а странным образом сделали ещё более пьяным, так что он промахнулся мимо песчаного пляжа с пристанью, погрёб куда-то в темноту и заросли. Последние сто метров он уже и не грёб, а кемарил, отпустив вёсла: уснул, хороняка. Моторка ткнулась носом в заросли рогоза и осоки. Ольга потрепала его за плечи:

– Сазан! Сазан! Дяденька! Уснул, блин.

Сумерки уже опустились. Ольга поняла, что если разуется, то наверняка пропорет ногу какой-нибудь разбитой бутылкой. Она на секунду задумалась, но потом тряхнула головой и сунула пятьсот рублей в карман Сазану. Задрала платье до самых бёдер, выбралась из лодки через нос. Вода залилась в кроссовки, это было мерзко. Ольга пошла вперёд и вдруг остановилась. Божечки, этого дурака снесёт течением, он столкнётся с сухогрузом, которые так по реке и шастают, и утонет нафиг.

– Сазан! – крикнула Ольга. – Саза-а-ан!

– А нет – так и нет! – громко сказал Сазан и упал в лодку лицом вперёд.

Ольга вспомнила, что на дне кроме удочек и разного хлама были верёвки. Она вернулась, но взобраться на лодку не смогла: та раскачивалась, по дну катались бутылки, Сазан стукался об борт головой.

– Да за что же мне это, а? – прошептала Ольга.

Она перегнулась через борт и на ощупь стала искать верёвку. Сазан был твёрдый и горячий, будто вынутый из печи. Ольга потянула на себя моток верёвки, и тот вдруг разом весь выскочил из-под Сазана, так что Ольга чуть не упала в воду. Она примотала конец верёвки к «утке» на носу лодки, пошла в сторону берега и увидела какой-то железный трап, поднимающийся из воды. Ольга привязала конец верёвки к поручню, вышла на берег, сняла кроссовки, вылила из них воду, сняла и выжала носки. Тут она сообразила, что идиотский оранжевый жилет против утопления, а на самом деле для, всё ещё на ней. Но не было сил возвращаться, ноги дрожали, и дрожала в нетерпении чёрная дыра над пупком.

Ольга обулась, попетляла в зарослях, но быстро вышла на широкую тропу, которая привела её к пляжу. Чёрная дыра гудела и негодовала, тащила её короткой дорогой через лес, но тут Ольга её окоротила. Вдоль берега стояли мангальные беседки, от которых вкусно пахло горелым мясом. Она подумала, что не помнит, когда ела последний раз, а это чревато голодным обмороком. Ей не надо было к мангалам. Ей не надо было к многочисленным палаткам. Она обернулась и увидела большой стенд с телефонами МЧС и плакатом про брошенную спичку в лесу. Вот оно. Вот.

Артур и Зинаида. VIP-площадка «Бражник»

17:00 Выездная регистрация

18:00 Фотосессия

19:00 начало Праздничного Ужина

22:00 Afterparty возле бассейна: Аквадискотека, Караоке, Бар

Охрана, Дресскод, Приглашение

Чёрная дыра сжала её так, что даже хрустнуло по меридиану. Ольга всхлипнула и быстро пошла в сторону «Бражника», божечки, только бы не жених, божечки! Розовые кроссовки изгвазданы чёрной грязью. Платье мокрое, к ногам прилипли какие-то листья, ох будет вам сейчас дресскод, ох…

Чёрная дыра перешла на какой-то новый режим. Внутри Ольги поднималась мощная волна, взгляд её как будто совместился со встроенным прожектором, она видела людей насквозь и понимала: не тот, не тот, не тот. Охранник заступил ей дорогу, но Ольга пристально посмотрела на него, и охранник отшатнулся, как от несущегося поезда.

Дети бегают возле бассейна. Белый шатёр. Входная арка украшена цветами, а над ней два золотых кольца. Столы, люди, цветы, еда, бутылки, бутылки, бутылки. Тамада с микрофоном, одетый в красный костюм и оранжевые кроссовки. Семён, его зовут Семён. Невеста. Не очень-то юная невеста, лет под пятьдесят. Жених. Молодой высокий парень, крепкий такой, спортсмен наверное. Не просто спортсмен, а десятиборец и олимпийский чемпион! Жених. Жених! Ей нужен жених, вот же говно…

– …и что же это за слово, дорогие друзья? Какое первое слово произносит всякий человек? – говорил ведущий, стоя к Ольге спиной.

Ольга подошла к нему и выхватила микрофон из-за плеча.

– Это слово: «мама», – сказала она. – Прости, Семён, у меня быстрое сообщение.

Тамада опешил. Все уставились на Ольгу. Застыли улыбки. Остановились челюсти. Ох, блин. Ольга посмотрела на Артура. Да, это он…

– Дорогие гости, – сказала Ольга волнуясь. – Я без приглашения, но так-то с приглашением. Сейчас. Не выключайте микрофон, я быстро.

Артур поднялся из-за стола и посмотрел на Ольгу с тревогой. Ну и кобелина ты, Артур! Ну и кобелина! Стоит и прикидывает, когда он с Ольгой спал. А он не спал, зря прикидывает.

– Артур. Меня просили передать тебе песню, – сказала Ольга.

Она вцепилась в микрофон двумя руками и перестала сдерживать чёрную дыру над пупком. Неведомые токи заструились к центру груди, поднялись вверх по горлу, Ольге показалось, что она удерживает во рту сияющий стеклянный шар.

Она запела. В её песне не было слов, а были только бесконечные, перетекающие ноты. Сначала появился низкий горловой звук, от которого волоски на её руках встали дыбом. Поверх баса поплыл второй звук, звонкий и точный. А потом прорезались третий и четвёртый. Ольга не умела так петь, она вообще петь не умела, ну максимум какую-нибудь попсу, пока на работе посудомойку загружает. Это пела чёрная дыра, изливала себя, перетекала в молодожёна Артура, ну и немножко остальных пригрузила, не без того. Лопнул бокал за столиком слева. Расплескалось красное вино. Невеста Зинаида заткнула уши пухлыми руками.

Потому что страшная ведь песня, очень страшная. Земле положен предел. И есть те, которые будут забраны с Земли, а есть те, которые останутся. И Ольгу заберут с Земли. И Дато, который вбежал четыре дня назад в заводскую столовую и запел, его тоже заберут с Земли. И Артура, который стоит рядом с невестой Зинаидой, тоже заберут. И пора бы Артуру собраться да предупредить следующую женщину, которая тоже будет спасена.

4

Ну и дела, ну и дела. Остров — это, конечно, полное безобразие. Мало того что сюда добраться непросто, так теперь отсюда и не выберешься, во всяком случае до утра.

Когда чёрная путеводная дыра открыла свой внимательный глазик внутри Артура и мерзко завозилась, он совершенно офонарел. Вскочил на стол, посмотрел на Зинаиду, схватился за голову и побежал через зал к выходу. Вот как новая идея огорашивает человека, к ней не подготовленного! Ольга видела мысленным взглядом, как он срывает с себя свадебное, ныряет в реку, зажав в зубах кошелёк и смартфон, быстрыми саженками преодолевает три километра, выбирается из воды и угоняет первую попавшуюся машину, приезжает в аэропорт и летит в сторону Владивостока, опрокидывая в бизнес-классе рюмку за рюмкой. Удобно быть могучим десятиборцем, а она целый день проплакала тогда.

Пока все не очухались, Ольга спиной-спиной пошла к выходу. За шатром она увидела тележку, как из магазина, на которой привезли продукты для гостей. Ольга взяла палку сервелата и бутылку воды. А потом завизжала невеста. Хотя, почему невеста? Жена уже, выездная регистрация же в пять часов состоялась. Ну и всех сразу отпустило. Ольга углубилась в лес, а куда ей было идти? Чёрная дыра над пупком сделала своё дело и теперь сладко спала до поры до времени.

«Где эта прошмандовка?! – кричала жена Зинаида. – И где этот пидарас?! Я им головы поснесу!!!»

Ольга, пока была в шатре, глянула на Зинаиду всего пару раз. Не хотела она на неё смотреть, жалко её было, мужа молодого прямо из-за свадебного стола увели. Но успела разглядеть, что работает Зинаида в Прокуратуре, так что теперь у Ольги на ровном месте появились огромные проблемы. Но если вдуматься, то не пофиг ли на проблемы в нынешней ситуации?

Ольга хотела отыскать Сазана в лодке и дать ему половину колбасы, чтобы отвёз её обратно. Но она заблудилась, ходила по тёмному лесу, раздвигая ветки, боясь, что хлестнёт по глазам или что в яму свалится и ногу сломает. Наконец, она вышла на свет фонаря, там стоял кирпичный сарай с выбитыми стёклами. Это хорошо, что стёкла выбиты, значит, заброшенное место, может, и тропа до него заросла.

Ольга подёргала висячий замок, и он отвалился: проржавел. Там хранились какие-то шланги, очень много шлангов, скрученных в бухты. Она довольно удобно устроилась, содрала с сервелата кожуру и откусила большой кусок. Колбаса была невероятно вкусной, Ольга ела её, запивая водой. Заполночь пошёл сильный дождь. Она сидела бездумно. Всегда ли она теперь будет такой? Было бы неплохо. Нет, это не бездумность, это просто задолбалась она страшно, люди так не устают, она теперь даже и спать не может, так она устала. А спать надо. И есть надо.

Дождь внезапно кончился. Шумели деревья, издалека слышался призрачный «тыц-тыц-тыц». Ольге показалось, что кто-то остановился перед дверью сарая, она замерла, прижав к себе колбасу, вслушиваясь в звуки поблизости. Заныл под ухом комар. Щёлкнула пластиковая бутылка, восстанавливая форму. Никого снаружи не было. Она поняла, что в сарае одуряюще пахнет резиной. Удивительный какой-то запах, одновременно мерзкий и притягательный. Ольга решила подышать свежим воздухом. Она подошла к двери и открыла её. За дверью стояла жена Зинаида в свадебном платье с оборванным подолом. В одной руке у Зинаиды была бутылка виски, в другой руке у неё было ружьё.

– А вот и ты, – сказала Зинаида и ударила Ольгу прикладом по уху.

5

– Я правда не знаю, – сказала Ольга. – Мне показалось, что во Владивосток. Но не знаю. Я не вру.

– Владивосток, – сказала Зинаида. – Ну, допустим. Уже что-то.

– Мне очень в туалет хочется, – сказала Ольга. – Развяжите руки.

– В рот тебе. Ручку от зонтика. Обсосёшься, – сказала Зинаида.

– Ну куда я денусь?

– Никуда. Вот именно. Никуда.

Зинаида откупорила виски и хорошенько приложилась. Крепкая она, как кладка кирпичная. Божечки, как в ухе звенит. Зинаида достала сигарету, чиркнула спичкой и закурила. Потом протянула бутылку Ольге.

– Открой рот. Глотни.

– Мне нельзя, спасибо.

– Да наплюй, я тоже на таблетках. День такой, что надо набухаться, понимаешь?

– Понимаю.

– Не понимаешь ты, Патрикеева Ольга Ивановна, двадцать четвёртого февраля две тысячи третьего года рождения.

– Вы же слышали песню…

– Слышала я. И видела я. Моим глазам свидетелей не надо. Пришла прошмандовка болотная, увела мужа.

– Вы же понимаете, что никого я не увела. Вот же я. Ну… Не пара мы!

– Ха-ха! Не пара! – Зинаида накатила ещё, отставила бутылку и положила ружьё на колени. – Кто ты такая, скажи? И почему упала на голову уважаемым, между прочим, людям?! А я скажу, кто ты такая. Патрикеева Ольга Ивановна, прописанная в городе Владивостоке, улица Мира, дом сто двадцать три, квартира восемь. А? Удивилась?

Ольга закрыла глаза и задумалась на минуту. Потом посмотрела на Зинаиду и сказала:

– Хорошая ты баба, Зинаида Ивановна Купчина, тысяча девятьсот семьдесят третьего. Хорошая, но недоверчивая очень. Профессия такая. Но не только профессия. Брат же у тебя был сводный, Андрюшка. Когда вам конфеты дарили, Андрюшка свои сразу съедал, а ты откладывала, прятала, по половине конфетки в день съедала и обратно в фантик заворачивала. Нравилось тебе, что запас. Ну и Андрюшка, гад такой, находил твои конфеты и сжирал подчистую. А ты плакала.

Зинаида смотрела на Ольгу, выпучив глаза.

– Я же говорила, что не вру. Я этого говна сама не понимаю. И я об этом не просила.Я этого не хочу. Я в туалет хочу.

Зинаида поднялась, отложила ружьё, зашла Ольге за спину, чиркнула спичкой и пластиковая стяжка свалилась с запястий. Она вернулась, подобрала ружьё, села и спросила хрипло:

– Когда? Я не поняла, когда это будет?

– Через один год и три месяца.

– Понятно… Понятно. А что это будет?

– Не знаю. Солнце вроде бы. Что-то там случится на Солнце.

– А вас, значит, спасут…

– По обстоятельствам, Зинаида Ивановна. Только тех, кто захочет.

– Артурчик захочет. Очень он себя любит.

– Ну а кто себя не любит?

Ольга вышла из сарая и присела в кустах орешника. Светало. Что же так быстро светает. Сбежать бы, да от Зинаиды не сбежишь. Словно услышав своё имя, Зинаида вышла из сарая. Её причёска сбилась и стала похожа на растоптанный торт. Лицо всё было в потёках косметики, но ружьё она сжимала крепко.

– Патрикеева! – крикнула Зинаида. – Выходи. Тебя никто не отпускал.

– Тут я, – сказала Ольга, выходя из кустов.

Зинаида посмотрела на неё тяжело, Ольга даже почувствовала себя так, словно на голову положили блин от штанги.

– Артурчик бабу, значит ищет? – спросила Зинаида.

– Да, женщину.

– Значит, с ней и останется, – сказала Зинаида.

– Ну почему? – удивилась Ольга. – А если у неё муж есть?

– Так муж же тут сгорит, – сказала Зинаида. – Нахер ей муж? А он, знаешь, любит пристроить.

– Понимаю.

– Понимаешь, да. – Зинаида покачала головой. – Но вообще, знаешь что? Вообще, он может и к тебе вернуться, а?

– Да зачем ему?

– Или ты к нему пристроишься, а?

– Ну а мне зачем?

– Хе-хе… Зачем…

– Пойду я, тётенька? – сказала Ольга осторожно.

– Погоди, – ответила Зинаида. – Погоди. Зачем ждать, а? Хули мне жить дальше?

– Ну…

– Гну. Если всё одно подохнем через год…

– И три месяца!

– Сорок пять декад, – веско сказала Зинаида, словно подводя черту. – Так сейчас сделаем. Сначала я тебе в голову выстрелю, не-не-не, это справедливо, ты меня мужа лишила. А потом уж себе, помолясь…

– Не стреляйте в меня, тётенька, – попросила Ольга.

– Ты, значит, жить будешь с Артурчиком моим. Всё у тебя по-кайфу будет. Но стрелять не надо. А почему?

– Меня не спасут.

– Врёшь!

– Не вру.

– Врёшь!

– Я не уйду.

– Ха-ха! Да врёшь же!

– Я беременная… Как же мне уйти, а ребёнка тут бросить?

6

Сазан спал в лодке лицом вверх. По его щеке ползла улитка, и Ольга одно жуткое мгновение думала, что Сазан умер. Но он не умер.

– Вставай, Сазан, – сказала Ольга. – Я принесла.

– А? – Сазан открыл глаза.

– Сервелат, – сказала Ольга. – И бухло. Но бухло только на том берегу, сейчас не дам.

– Красивое ухо, – сказал Сазан. – Фиолетовое.

Он стянул с себя штормовку, тельник и трико, оставшись в одних только ситцевых трусах в цветочек. Выбрался из лодки, зашёл по грудь в воду и трижды погрузился с головой.

Ольга закрыла глаза, прижала ладони к животу и шептала: «Де-бар-ка-дер. Дебар-кадер. Дебаркадер. Ко-ко-ко-корова».

Лёвочка

На докладчике был голубой шейный платок в крупный горошек цвета фуксии. Красивый платок, подумала Анна. Но это не горошек. Какие-то фигурки? Турецкий огурец? Нет, он скорее круглый. Разбитое сердечко? Фу, пошлятина. Клубничка? Фу. Ёжик из «Смешариков»? Ей понравилась эта мысль и она некоторое время перекатывала её в голове. Ёжик. Йооожык. Да… Человек в платке с Ёжиком херни не скажет!

…И это очень важно понимать, – сказал докладчик. – Теперь давайте поговорим о внутренней фокализации или о «фокализесьон интерн» в терминах французского структуралиста Жерара Женетта. Сальников подсвечивает в зыбкой обыденности романа его подспудную инфернальщину повествования…

Господи, какая же херня, подумала Анна. И чего он этот платок накрутил? После пятидесяти лет мужчины, которым надо лицом торговать, смотрят на себя в зеркало и говорят: «Батюшки, ну и щачло! Не змея полуседая и всезнающая! Это какая-то ящерица паскудная в кожных складках. Не шея, а писюлька стариковская!» И давай себя украшать, волосики через лысинку начёсывать, да перья в жопу втыкать… Но шейный платок — это да, это первым делом!

– Чего у тебя с лицом? – толкнула её в бок Лариска.

– Нормально у меня с лицом, – сказала Анна.

– Смотришь так, будто он чепуху говорит.

– Дай коньяку, – сказала Анна. – А то я нихера не понимаю.

– Он очень умный мужик, – Лариска достала из сумки бутылочку из-под «Растишки». – Он Юзефович на ютюбе так уделал, на передаче этого самого, как его, что она чуть не заплакала.

Анна сделала осторожный глоток коньяку и вернула бутылочку Лариске. Если мужик такой умный, что даже Юзефович плакала, то нормально его не понимать, не грешно. Коньяк ласково пролился куда-то в душу, красивый смешариковый платок что-то там бубнил, впереди был ресторан и долгие январские выходные, а тут как раз объявили перерыв.

Все сорвались в буфет, а они с Лариской отправились покурить. Про выход на балкон за высокими плотными шторами, знали только самые прожжённые. Заныриваешь в портьеры и оказывашься в коротком коридоре: слева высокие окна, справа бархатная колышущаяся стена, торжественно и странно. Вот за портьерами телефон и зазвонил. Анна вытащила его уже на балконе, пока Лариска подкуривала сразу две сигареты. На экране высветилось имя: «Лёвочка». Ну вот и здрасти, подумала Анна.

– Алё, – сказал Лёвочка. – Алё, кто это?

– А ты кому звонишь, – спросила Анна.

– Ты с кем? – спросила Лариска и Анна замахала на неё рукой.

– Тебе звоню. Но кто ты? – сказал Лёвочка. Он был пьяный в колбасу.

– Лёвочка, ты выпиваешь сейчас? – спросила Анна.

– А то нет, – сказал Лёвочка. – А хули делать.

– И давно?

– А чего ты? Голос совести моей?

– А кто я, Лёвочка?

– А ты… Ты… Ты — Анна, вот кто ты!

«Кто это?» – проартикулировала Лариска одними губами. Анна забрала у неё сигарету и глубоко затянулась. Господи, только этого ей не хватало. В трубке раздавалось какое-то бумканье, словно в комнате работал телевизор с новогодними передачами. И чей-то пьяный голос на заднем плане орал: «Лев, ёб твою мать! Леэээв! Мать твою ёб!»

– Давно бухаешь? – спросила Анна.

– Давно, – сказал Лёвочка удивительно трезвым голосом. – Приезжай. Или всё.

– Слушай, я с подругой. Я на творческом вечере этого, как его. Мы билеты два месяца…

– Я не шучу! – сказал Лёвочка. – Прям вот всё…

И бросил трубку. Баю-баюшки-баю, две недели водку пью, пришёл серенький волчок, режет кольцами лучок… Лариска глотнула коньяку и протянула Анне бутылочку. Он не шутил, да. Он вообще шутить не умел, у него шутильный орган не вырос.

– Милая моя! Кто это был? – сказала Лариска. – Что за синебол такой? От него водкой аж через микрофон несёт!

– Да вот, – сказала Анна. – Есть у меня такой Лёвочка. Ты прости меня, милая. Мне надо уехать.

– Куда уехать? А кот?

– Какой кот?

– Мы в кабак едем потом! В «Чёрный кот»!

– В рыжий!

– Похер!

– Прости, Лариска, прости меня, не могу. Он там…

– Это мужик твой?

– Нет, – сказала Анна чуть помедлив. – Но если я не приеду, то всё.

Лариска многое могла сказать, многое. У неё губы сжались, как у лягушки. Они всегда сжимаются, когда Лариска обижена. У лягушек бывают губы? Такая вот любимая лягушка, которую она, Анна, обидела.

*

Билет до Иркутска стоил семьдесят тысяч, Анна купила его, пока ехала в аэропорт на такси: есть ли пределы жадности авиакомпаний? Нет ей пределов. Или нет им пределов. Одна ли у них жадность на всех или у каждой своя, личная жадность? И ведь не бизнес-класс: сраный эконом в «Победе». Она не стала доплачивать за выбор места, так что летела на среднем кресле, которое не выбрала бы никогда.

Возле иллюминатора сидел огромный парень в спортивной одежде, кавказец. Когда стюардессы ходили по салону и проверяли кто как пристегнулся, Анна обратила внимание на то, что он гладко выбрит. Но через час у него появилась лёгкая щетина, через два уже небольшая борода. А что же будет в Иркутске, господи? Анне нравились бородачи, потому что не было видно что там у них с шеей. А вот у Максима никогда не росла борода, какое-то клочковатое посмешище.

Справа сидела училка неопределённо-пенсионного возраста. А если и не училка, то что-то неотличимое, с раз и навсегда вызубренным пониманием Правильного и Неправильного. Она была в вязаном жилете и в чёрной блузке с бантом. Она сидела с поднятым подбородком и поджатыми губёшками. Очки её блестели. Ей не нравились стюардессы, Анна, бородеющий парень, пилот, воздух и облака: всё было на троечку с огромным минусом, с натяжечкой. Когда они набрали высоту, училка достала из сумочки Максима Горького.

Анна вынула из внутреннего кармана бутылочку из-под «Растишки» и хорошенько глотнула. Училка положила между страниц закладку, посмотрела на Анну и сказала:

– Тут запрещено пить алкоголь. Думаете я не знаю что у вас там? А я знаю.

– Скажите стюардессам, – сказала Анна. – Вызовите и скажите, вон кнопочка. Нас посадят в Перми или в Омске. Меня выведут, а вы проторчите лишних пять часов. Валяйте.

Училка протянула руку и ткнула в кнопку. Анна подумала что ну вот и прилетели. В Перми может и не посадят, но весь мозг сейчас вынесут. Подошла стюардесса и улыбнулась:

– Воды?

– Воды, – сказала училка. – И достаньте, будьте так добры, подушечку из моей ручной клади.

– Конечно, – сказала стюардесса.

– Спасибо, – сказала Анна училке. – Правда, спасибо.

– На вас лица нет, – ответила училка. – Вы бы поспали, чем пить.

– Ага.

Анна думала, что не заснёт, потому что нервы, Лёвочка, училка, которая оказалась ничего себе. Кресла эти пыточные с пластиковыми хомутиками, чтобы нельзя было разложить. Но она уснула, едва закрыв глаза, словно провалилась в прорубь. Во сне она тоже летела в самолёте над какой-то большой и праздничной землёй. Там текли реки, стояли невиданные города, сновали корабли, поезда, дирижабли и самоходные повозки. Всё вместе походило на ожившие картины голландцев, всяких там Брейгелей и Аверкампов, но с некоторой примесью Босха. Или на карту в «Героях меча и магии», только без магии и мечей.

Всё было неплохо, но Анна поняла, что в этом мире она, увы, огромная картофелина. Ну то есть не тупо в картошка с глазками и ручками-палочками, а как если бы её поразил ботанический вирус и клетки перестроились во что-то крахмалистое, в ресторане ей приносят красно-синюю лампу, а из пупка выперли фиолетовые отростки, похожие на кошкины пенисы, плоть сделалась рыхлой и рассыпчатой.

Анна в ужасе проснулась и некоторое время осознавала, что да, никакого прекрасного мира внизу не существует, там только далеко разнесённые в пространстве холодные города, где каждый день люди мучают людей, убивают их, например, до смерти душат, мелкие человеческие обмылки с трёхструнными душами с одной стороны, а нелепый, но добрый Максим лежит в сугробе с чёрным лицом. А теперь вот и Анна стала картофельной, господи, когда же этому предел.

Она открыла глаза. В самолёте было темно, свет выключили, потому что они влетели в поздний вечер. Училка негромко похрапывала в соседнем кресле. Кавказец сосредоточенно ел отварную курицу из зип-пакета.

– Приятного аппетита, – сказала Анна.

– А? – спросил кавказец перестав жевать.

– Приятного аппетита, говорю.

– Благодарю, – сказал кавказец и стряхнул крошки с бороды. – Хотите?

– Нет, спасибо, – вежливо сказала Анна.

– Я не про то. Вот. Шоколадка. Берите, пожалуйста.

– О, мерси. Спасибо.

Она допила коньяк, съела «Сникерс» какого-то крошечного формата и посмотрела на часы. Совершенно невозможно было понять, долго ли осталось лететь. Училка храпела, кавказец питался, стюардесса дремала на откидном стульчике, время от времени улыбаясь. Собаки во сне зайцев гоняют, а она улыбается. Слава богу, что я не картофельная, подумала Анна. Сон успел улетучиться, так что мысль эта была хоть и приятной, но совершенно непонятной.

*

Когда Анна вышла из аэропорта была уже ночь. Над входом грустно помаргивала надпись «С Новым 2022 годом!» хотя было понятно, что праздник уже съеден. Анна вспомнила, что на балконе стоит контейнер с оливье и если она не вернётся хотя бы послезавтра, то всё прокиснет, а там вместо колбасы отварная говядина.

Потом она вспомнила Лариску, которая доказывала, что если в оливье положили говядину вместо колбасы, то это уже всё что угодно, только не оливье. Покладистая Лариска терпела мужа, который похаживал налево, но была строга в вопросах рецептуры. Анну иногда подмывало сказать, что муж, который трахается с девочкой из бухгалтерии — это всё что угодно, только не муж. Но она никогда так не говорила, потому что Лариску с её лягушкиными обидами было жаль.

К аэропорту подъезжали машины и забирали тех, кому надо было в город. Анна посмотрела в телефон и увидела, что «Яндекс такси» уже двадцать минут предлагает ещё немного подождать, но все водители сбрасывают её заказ, хотя вон они, торчат на парковке и курят. Можно до утра так простоять, а ведь холодно, пальто короткое, ноги мёрзнут, Лёва. Она убрала телефон и пошла к таксистам сама. Как сказал Лубнин: если нет Мазая, то сам греби, зая.

– Здрасти, Владимир! – крикнула Анна и широко улыбнулась на ходу. – Да-да, я вам, «белый хэнде четыреста восемьдесят шесть»! Вы мой заказ взяли, а потом отбили. Уф, ну и мороз, дайте зажигалку.

Потрясённый Владимир, одетый в какую-то маскировочную охотничью куртку, достал зажигалку и прикурил Анне сигарету. Она добавила в свой взгляд лучистости. Ещё немного и Владимир сломается, ещё немного…

– А, вам в Чирково надо? – понял Владимир. – Ну нахер, я туда не поеду. Это сто пятьдесят километров, да ещё через этот мост ебучий.

– Сто сорок, – поправил его таксист в красном пуховике. – Да езжай, чего ты? Видишь девушка мёрзнет.

– Три часа туда, потом три часа оттуда! – возмутился Владимир. – И мост! Сам езжай, Рыжий!

– У вас такая машина, что вам любой мост нипочём! – сказала Анна изо всех сил удерживая улыбку. – Я вам тысячу сверху дам, наличными!

– Да я вам сам тысячу дам, только бы туда не ехать, – ответил Владимир.

– Ну а вы, Рыжий? – посмотрела Анна на парня в красном пуховике. – Отвезёте меня? Это же ваш «Форд»?

– Простите, девушка, но я уже смену закончил, я чисто так, с пацанами покурить.

– Сразу видно, что человек вы компанейский и всех тут знаете, – сказала Анна. – Кто бы взялся доехать до Чирково? Дело у меня там важное. Дело жизни и смерти, безо всяких преувеличений.

– Давайте я вас до автовокзала подкину, – сказал Рыжий. – Там ночью пускают, там тепло и буфет: чаю попьёте, буузов покушаете. А в семь утра автобус до Чиркова пойдёт. Или в шесть даже. Я вас бесплатно отвезу, мне по пути.

– Крюгер приехал, – сказал Владимир и плюнул в сугроб.

Неподалёку остановилась старая зелёная «Волга». Её стёкла заиндевели, но водитель расчистил узкую полоску, сквозь которую смотрел на мир выпученными глазами. Рыжий докурил, бросил окурок в урну и пошёл к машине Крюгера.

– А это его имя, Крюгер? – спросила Анна.

– Не, – ответил Владимир. – И не фамилия.

– У него лицо обезображено?

– Рожа как рожа, – сказал Владимир. – Ну просто так повелось: Крюгер. У него баба была, она в феэсбэ работает…

– И поэтому он Крюгер?

– А как это связано? – удивился Владимир.

– Эй! – крикнул Рыжий и энергично помахал рукой. – Девушка! Крюгер вас отвезёт!

В машине было жарко, пахло пылью и ванильным ароматизатором. Анна поняла почему водителя называли Крюгером: он носил шляпу «федора» и сочетание с бесформенным пуховиком цвета голубиного говна смотрелось очень странно, словно человечку лего приделали чужую голову.

Крюгер сразу зарядил десять тысяч, но Анна сказала, что хоть она и из Москвы прилетела, но сама не москвичка, с Саратова она, там жизнь куда беднее чем в Иркутске. В итоге сошлись на пяти тысячах, но только наличными чтобы. Поколесили по городу в поисках работающего банкомата, потому что ну какие в Чирково банкоматы, девушка, там население человек пятьдесят, всё сплошь старички, чего вы там забыли.

Они выехали из города в сторону Ангарска. Временами Анна проваливалась в сон, а Крюгер непрерывно что-то рассказывал, причём голос его просачивался даже в спящий мозг Анны, так что она перестала различать где его рассказ, а где шкодливые виньетки сна.

…и шляпу эту я от одной барышни получил по великой любви. Барышня моя служит в одной организации, не могу сказать какой, сами понимаете. И однажды они работали над бандой колдунов, которая промышляла по Иркутской области: отводили людям глаза, забирали имущество, а потом превращали их в бумажные буковки, можете представить? Ну и взяли за жопу одного бородастого, привели в допросную комнату, двух попов даже вызвали из епархии, потому что сами понимаете, как ещё с этим семенем…

…и друзья в полосочку! Барышня моя из-за стекла за колдуном наблюдала: чёрный, говорит, мужик, неприятный. Не в том смысле чёрный, что негр или там чурка, а вот как шампиньон – сверху белый, а загляни ему под юбочку: пластинки-то чёрные…

…ну и мост, мама дорогая. В том году обещали отремонтировать, и в позатом обещали, а кому он нахер нужен этот мост? Тут максимум охотнички шастают, да я не знаю, колдуны может какие-нибудь…

…аж угольки из кадила высыпались. А этот прям сквозь зеркало смотрит на меня, типа увидел, разглядел! Зрачки большие, как два водоворота, и всасывают! Тут бы всякий обосрался, но…

…за семьдесят тысяч, натуральный камень шлифованный: красиво, но жопа мёрзнет. На следующее утро у барышни моей случился приступ аппендицита из-за этого гарнира. Сколько раз шампиньоны жарили, а тут нате, хрен из-под кровати! Я и «скорую» не ждал, сам её в больницу отвёз, заиньку, а там уже ага, сразу на операционный стол…

…шов, говорит, какой-то странный. Присмотрелась, ан это не просто шов, это буквы еврейские: алеф, мем и тав. Так големов делали, может слышали? И вот когда шовный материал растворится, то что будет? Если первой растворится алеф, то останется слово «мет», а на иврите это что означает? Не знаете? А она знала, потому что…

…пора! Просыпайтесь, говорю. Спите? Вы бы проснулись, мы приехали. Вам тут куда конкретно нужно?

Анна открыла глаза и вытерла платком рот, мамочки, слюней напускала как ребёнок. За окном был круг фонарного света на сугробе. Часы на приборной панели показывали половину второго ночи.

– Слушайте… мы шишигу проезжали без колёс? Из кабины ещё дерево растёт? Газ шестьдесят шестой?

– А! Точно, стоит. Да вон, сто метров за поворотом, – сказал Крюгер.

– Ага. Спасибо. Всё, мы приехали, дальше я сама.

– Я впереди развернусь?

– Не, впереди тупик, жопой сдавайте. Слово «мет» с иврита переводится как «мёртвый».

– А? Чего?

Господи, напугала человека, кругом лес, ночь, деревня дикая, подумала Анна. А ему ещё назад ехать, а там ещё и мост этот ебучий.

– Ох… Простите, я уснула, мне чушь какая-то снилась.

– Перевод я знаю, – сказал Крюгер. – А там прям такой тупик, что не развернуться?

– На «Волге» стопудово не получится, – сказала Анна. – Только жопой.

*

Во дворе, в сугробе, навзничь лежал мужик в ватнике, ситцевых трусах и валенках, так что Анна испугалась что всё, опоздала. Она подошла к мужику, но это был не Лёвочка, это был какой-то другой. Мужик громко и как-то радостно рыгнул, и Анну обдало сложным запахом водки, триалона и уксуса. На холм, заросший белыми деревьями, поднимались красные фонари машины Крюгера. Вот фары высветили водонапорную башню, а вот он перебрался через макушку холма и исчез совсем.

– Мужчина, вы простудитесь в сугробе, – сказала Анна.

– Датынахнупох! – ответил мужчина и почесал в складках ситца.

Анна поднялась на крыльцо и потянула на себя обитую линолеумом дверь. В сенях горела лампочка, но распространяла она не свет, а какой-то сумрак. Там стоял бочонок с квашеной капустой, старый холодильник, летняя резина, пластиковые ящики с пахучими яблоками, связки никому не нужных книг, которые Лёвочка использовал для растопки. На стенах висели засаленные ватники, страшные самодельные шубы, шапки с длинными ушами. В углу стояло ружьё очень дорогого вида, вроде бы не Лёвочкино, но не ситцевого же мужика? Анна толкнула дверь и вошла.

В комнате было жарко натоплено, табачный дым лежал пластами, так что Анна не стала закрывать. За столом сидели явно не первый день, он был заставлен тарелками с мужицкой снедью: небрежно обжаренными кусками мяса, картошки в мундире и красной капусты. Между тарелками стояли банки томатной пасты, майонеза и грибов, пепельницы с ёжиками окурков, водочные и пивные бутылки.

За столом их было двое. Анна едва на них взглянула и поняла, что а чёрт его знает, может она и опоздала.

Лёвочка сидел во главе. В обычном состоянии Лёвочка, как бы он ни выглядел, всегда напоминал пьющего интеллигента, который сбежал из тоталитарной страны на пароходе, спрятавшись между ящиков в трюме. Теперь же это был император, решивший обосноваться в деревне Чирково Иркутской области. В детстве его отправили в солдаты, он прошёл через пот и кровь, он видывал некоторое дерьмо. Строгая, осознающая себя сила: карает, милует. Он скальпель, отделяющий живое от мёртвого, упругое от гнилого. Глаза Лёвочки блистали жидким золотом, прожжёная сигаретами флотская тельняшка облегала дрищеватое тело как риза.

Слева сидел мужик в майке-алкоголичке и в брюках на подтяжках. Брюки были с лампасами. Мужик держал перед собой майонезную баночку с самогоном и восхищённо смотрел на Лёвочку, который, видимо, прямо перед появлением Анны произносил тост. Военный. Или мент. Служивый, короче.

– Здравствуй, Лёвочка огнегривый, – сказала Анна. – Едва-то я успела!

– Опа! – обрадовался Лёвочка и даже вышел из образа императора. – Се — Анна! С-с-дись, Аннушка, у нас как раз переблюда мен! Быков, знакомься!

– Прифафывайса, сефть фсехда усфеесь, – невнятно, будто с кашей во рту поправил Быков.

Точно мент, поняла Анна, осторожно усаживаясь на советский железный ящик из-под молочных бутылок, покрытый каким-то половиком. В пальто было жарко, но повесить его было некуда.

Быков повернулся к Анне и улыбнулся так, что у неё подкатило к горлу: оказалось, что у мужика есть только правая половина лица, а слева какой-то чёрно-красный лагман с осколками костей. А она-то надеялась, что это просто пьянка.

– А в сугробе стало быть Орёл отдыхает? – спросила Анна. – Чей так светел взор незабываемый?

Анна попробовала вспомнить какой у ситцевого мужика был взор, но то ли он лежал с закрытыми глазами, то ли они были бездумны, словно два пупка. Но, в отличии от Быкова, ситцевый мужик явно не был ожившим покойником.

– Орлов, да, – сказал Лёвочка. – Участковый наш. Но это в прошлом, теперь он будет Орлом. Потому что…

И Лёвочка снова завёлся рассказывать о том, как мир человеческий испорчен, как дошёл он до ручки. Нет любви духовной, а есть только пакостное взаимное расчёсывание эго. Нет любви телесной: люди трутся слизистыми оболочками, стараясь при этом сделать другому побольнее. Дружба стала взаимным паразитированием. Материнство… Сыновний долг… Книги… Фильмы… Искусство… Керамика…

Слушать его было очень скучно, потому что ничего нового Лёвочка не говорил, на эти рельсы он становился раз в два-три года. Но Быков смотрел на Лёвочку и кивал на каждую фразу как болванчик, готовый идти, призвать, смести, отринуть и разверзнуть. Когда Лёвочка остановился и открыл рот чтобы выпить, Анна сказала:

– Ты зачем опять покойников тревожишь?

– А? – спросил Лёвочка?

– Фа? спросил Быков.

– Ну вот вы, мужчина, – сказала Анна Быкову, стараясь не смотреть на страшное правое. – Вы же сами себя убили, верно? Надели китель парадный и ствол в рот вставили.

– Анна! – скривился Лёвочка.

– Фа?! – Быков посмотрел на Анну, перевёл взгляд на Лёвочку и вдруг в глазах его возникло какое-то неприятное воспоминание.

– Вы, мужчина, скорее всего сейчас в морге лежите, – сказала Анна. – Да оно и правильно, не дело мёртвым ходить средь живых, что же вы, а?

Быков уронил самогон и схватился за голову. Анне было его немного жаль, но ходить покойникам и в самом деле не стоит. Ведь, он давно уже отмучился, не от хорошей жизни люди себе в рот стреляют, а тут опять запрягли. Он отнял руки от лица, бросил на Лёвочку взгляд полный тоски и любовной страсти, вскочил и выбежал из дома.

Лёвочка остался сидеть, по лицу его разлилась горечь невероятная, опять ему Анна конец света обломала. Пока он бронзовел, Анна сняла пальто и, поколебавшись, повесила на гвоздь, вбитый в стену. Она сходила в сени, взяла оранжевый пластиковый таз с кривой надписью «корп. №1», вернулась в комнату и стала собирать в него посуду со стола.

– Но вы же… – начал Лёвочка горько. – Вы же все… Вы же давно…

– Прогнили, да, – сказала Анна. – Но ты знаешь, не до конца ещё, нет. У меня вот подруга есть, Лариска, так она мужа своего любит до сих пор, хоть он и трётся своими слизистыми с кем попало. Ты скажешь, что она слабая и бесхарактерная? Да ничего подобного! Когда в Приднестровье война случилась, она всю семью оттуда вывезла — грузовик угнала, белую простыню прикрепила и поехала. Девчонка! Двенадцать лет!

– Что же хорошего: война! – сказал Лёвочка.

– Не Лариска же её учинила, – сказала Анна. – А ты и ей жизнь пресечь желаешь!

– Агнцы не подлежат наказанию, – сказал Лёвочка.

– Это ещё кого агнцами считать. По вашим понятиям Лариска самая натуральная коза! Она даже в бога твоего не верит, прикинь. Красится? Да. Аборт делала? Делала. Постов не соблюдает! Но это ладно, ты думаешь муж её — козёл?

– Сама же говоришь, что блудит…

– Блудит. Но знаешь какой он бескорыстный? Всем помогает, кто ни попросит. Этому крышу худую починил, тому сына в институт пристроил. Однажды встретил на улице старушку мёрзнущую, так попросту снял пальто своё и ей отдал! – Анна знала, что главное отвлечь Лёвочку от императивной идеи, тут надо говорить-говорить непрерывно. – Ты скажи мне лучше: а с детьми как быть? Дети чем вам насолили?

– Детей в агнцы, – сказал Лёвочка.

– А если он рогаткой котёнку глаз выбил?

– Козёл!

– А если случайно?

– …

– А вот женщина, положим, грешница, но беременная! Как с такой быть?!

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! – заорал Лёвочка страшным голосом. – Как всё сложно! Как сложно всё, когда ты приезжаешь! А-а-а-а-а-а!

– Это ничего, – сказала Анна. – Это ничего.

Она поставила полный таз с посудой в раковину, вытерла руки, подошла к Лёвочке, обняла его голову и прижала к своей груди. Ей чудовищно хотелось спать. Если закроет глаза — свалится без чувств.

Лёвочка поплакал немного, потом оторвался от Анны, встал, поплёлся в сени, аккуратно закрыл дверь.

Анна пустила воду и вдруг пошла горяченькая. Починил всё же бойлер, кулёма. Она надела фартук и принялась мыть посуду. Лёвочка хлопнул уличной дверью и захрустел на задний двор. Некоторое время Анна вслушивалась, потом раздался выстрел и звук упавшего тела. Господи, как у него всё сложно, подумала Анна. Она вытащила из пачки последнюю сигарету и закурила, прикрыв один глаз, чтобы дым в него не попадал. Пепел падал в мыльную воду и шипел. Грязное становилось чистым. Когда Анна домывала разнокалиберные вилки, дверь за спиной открылась и послышались шаги босого человека. Анна замерла, обратившись в слух.

– Ну здравствуй, Аннушка, – сказал Максим, её бывший муж, которого восемь лет назад придушили какие-то гопники и бросили мёртвого в сугробе.

*

– Ты кури, кури. В меня уже не лезет, – сказала Анна.

Лёвочка закурил. Они лежали на его кровати в темноте, голые. Анна смотрела одним глазом на его профиль и в каждой скупой чёрточке видела своего Макса. Таков был Лёвочка, мог принять образ любого мужчины, а может и женщины, но это неточно, женщиной она его ещё не видела.

– Всё с Орлова началось, – сказал Лёвочка. – Участковый наш новый. Пришёл познакомиться и проверить как я ружьё в сейфе храню. А какой у меня сейф? Шкаф деревянный. С гвоздиком.

– И вы набухались…

– Сначала он взятку хотел. А уж потом, через полчаса, начали бухать…

Восемь лет назад, весной, когда Лёвочка подсел к ней на лавочку в заброшенном дворе, словно персонаж Булгакова, он ей сказал, что инопланетянин. И попросил любой небольшой предмет, чтобы доказать. Анна дала ему десять рублей и хотела встать и уйти, но Лёвочка подбросил монетку в воздух и она повисла в двадцати сантиметрах от ладони, медленно покачиваясь вокруг своей оси. Анна промокнула платком слезы, потому что она тогда плакала постоянно, будто дура, и спросила: «А как это у тебя получается?»

– И рассказал он мне, что у них в Ангарске огромный раскирдаш – генерал Быков намедни застрелился. Ну и тут, знаешь, прям ассоциация включилась – Бык, то есть вол. Орёл. Ну и я — Лев.

– Вол — это оскопленный бык, – зачем-то сказала Анна.

– Это образ, – ответил Лёвочка и положил руку ей на грудь.

– Не надо, перестань, – сказала Анна. – Я этого не хочу с тобой. Моего Максима нет, заменитель мне не нужен. Ты же не он, а?

– Я же не он, – согласился Лёвочка.

– Ну и лежи спокойно. Слушай! Так Орлов твой не покойник? Он же околеет там!

– Не околеет. Он в деревню пошёл, у него тут баба живёт.

И он ей сказал тогда на лавочке, что Земле скоро настанет конец. Но он, как существо высокогуманное, как очень разумное существо, хочет чтобы любой житель Земли, да вот хоть Анна, дала ему разрешение на полную перезагрузку всего. Обещал, что будет совсем не больно, но очень справедливо. Анна сказала, что для фокуса с десюльником у него дохера завышенные требования. И Лёвочка сказал, что окей, справедливо, после чего быстро достал пистолет и выстрелил себе в рот.

– Не будешь страшный суд устраивать? – строго спросила Анна.

– Ну… Ты же пока против, – ответил Лёвочка. – Ты же с аргументами.

– Про инопланетянина было забавнее, – сказала Анна. – Есть что-то рациональное. А эти твои библейские заморочки, ты меня извини. Ну я понимаю на бытовом уровне, но… Перья всякие, глаз в треугольнике… Ну я не знаю. Вот бог — он какой?

– Да откуда я…

– Но ты же не он?

– Я же не он…

– Но ты же типа от него!

– Типа да. Но там, знаешь, там такое всё, неопределённое. Как в калейдоскоп смотришь, а он весь переливается, но только не стёклушками цветными, а смыслами…

– Стёклушками… Ну а вот если бы я не приехала?

– Приехала бы, – Лёвочка уронил окурок себе на грудь и зашипел. – Это как с магнитом и гвоздём. Само как-то устраивается.

– Ага, само. Знаешь сколько билет стоит?

– Ну хочешь… Хочешь — я тебе не буду звонить?

– Другую найдёшь?

– А хотя бы!

После выстрела в рот Лёвочка превратился не в покойника, не в человека, мучающегося предсмертной болью, нет. Он стал каким-то странным манекеном. Каким-то белым болваном из газетного папье маше. Сплошь покрытый буквами, он дрожал на весеннем ветру, рассыпался мелкими клочками бумаги. И Анна увидела, что рядом с ним даже воздух подрагивает полупрозрачными буквами, словно кто-то написал столько текста, что он стал воздух, плоть, реальность… А потом буквы стали меняться. Их кто-то очень быстро переписывал.

– Найдёшь дуру какую-нибудь обиженную. И она всех нас укокошит. Ну вот ты Вола себе выбрал уже и Оленя.

– Орла.

– Орла. Я сплю уже. А вдруг ты что-то уже натворил, а? Вдруг ты уже сдвинул что-то и мир покатился?

– Вдруг.

– Ну вот. Осторожно надо быть. Нельзя дур…

– Типа — ты самая лучшая? – спросил Лёвочка. – Всех спасёшь?

Но Анна не ответила, Анна уже спала.

*

Именуемый Лёвочкой поднялся с постели и укрыл спящую Анну одеялом. Он вышел на улицу. Снег был засыпан клочками бумаги с буквами всех алфавитов Земли. В сером холмике возле бани ещё различалась нога и штанина Быкова с лампасом, но всё истаивало на глазах.

Какая разница кто он: житель другой звезды, тетраморф, пять Дхьяни-Будд, точка, скользящая по кривой шести измерений? Есть Анна и пока всё работает. Цикл завершается, шестерни входят в сцепление, гусиное пёрышко падает со скоростью, равной скорости свинцовой пули.

Почему-то Анна всё связывает с сугробами и снегом. Это Анна такая? Или это край такой: холодный и рыхлый, укрывающий грязь? Именуемый Лёвочкой вспомнил, как задушил Аннушкиного мужа и положил в снег. А без этого не было бы Аннушки, без этого именуемый Лёвочкой давно превратил бы мир в огненный калейдоскоп смыслов. Снег. Снег. Лучше снег. И пусть всё вертится.

Письма издалека

1

Вместе с газетой и тремя журналами Бунге выдали толстый конверт, сплошь покрытый лиловыми штемпелями почтовых отделений и марками с изображением медуз. Какая-то Helen Bastwich из Сиднея написала письмо ему, Сергею Бунге.

Он заглянул в окошко, там сидела и смотрела в телефон девица с ногтями, выкрашенными в разные цвета.

– Я не ждал письма, – сказал Бунге.

– Чего? – спросила девица.

– Это письмо, – терпеливо сказал Бунге. – Я его не ждал. На нём и адреса моего нет, только индекс и фамилия.

– Так бывает, – сказала девица. – Если кто не помнит адрес, то пишет индекс.

– Дедушка, можно быстрее? – поторопила Бунге женщина в сиреневой пушистой шубе, которая стояла в очереди за ним.

– А вдруг это мошенники? – спросил Бунге в окошко.

– Да не, вряд ли, – сказала девица. – Мошенники же звонят обычно. Да выкиньте его просто.

– Дедушка… – снова начала женщина в пушистой шубе.

– Я не дедушка, – сказал Бунге.

Он сунул газету, журналы и письмо в портфель, вышел из почты на улицу и закурил. Бунге не был дедушкой, у него и детей не было, потому что детям нужно воспитание, а он всё время разъезжал. Жена не выдержала, ушла от него, снова вышла замуж и родила троих, а ещё троих они с мужем усыновили. Или удочерили? Дома лежала фотография, которую жена прислала из своей Австрии. Веранда, бывшая жена в полосатом свитере, который он, Бунге, привёз ей из Калининграда, её Клаус, шестеро белоголовых клаусят и два огромных кота, которые любили жрать мороженое. Про котов Бунге знал, что они именно коты, а не кошки, насчёт же детей никогда не интересовался.

Мимо прошла женщина в пушистой шубе, фыркнула на сигарету, посмотрела надменно. Бунге вспомнил, что надо взять коньяка — сегодня придёт Каптри.

2

Здраствуй дорогой Bunge Sergey пишу тебе твоя Helen. Как у тебя дела? У меня хорошо дела. Погода стоит хорошая. Дядя Мозыс помнит когда ты приезжал в гости купаться и ввихнул ногу. Тетя Sarah все мучаитса кружениями головы. А она у нас танцовщится ты должын помнить. Это ёе и мучаит что не танцует абсолютный факт. Помниш инжыр в нашем дворе? Мы там сидели и лакомились жаренной свиньей еще. Прилагаю к письму листя с того инжыра на память тебе. Что ты же нам не пишешь Boger Sergey совсем позабыл. Привет от дяды Мозыса от тети Sarah и от мальчиков. Лю лю. Твая Helen Bastwich

Из конверта высыпалось немало бурой трухи, вероятно истлевшие в пути листья того самого инжира, про который писала Хелен из Сиднея. Бунге тщательно всё подмёл и разлил по второй. – Голяк какой-то, – сказал Каптри. – В смысле «веник»? – спросил Бунге. – В смысле чушь какая-то, – сказал Каптри. – Просто ошиблась, – ответил Бунге. – Так бывает. Они чокнулись маленькими хрустальными рюмками, выпили, закусили. Письмо было написано от руки почерком человека, для которого русский не родной: латиница перемежалась неумело нарисованными русскими буквами. Марки на конверте все были из серии «Ядовитые животные Австралии». – Но не мошенники же, да? – спросил Бунге. – Да ну нет, – покачал головой Каптри. – Не вижу способа мошенничества. А ты видишь? – Не вижу. Каптри достал сигарету, и приятели закурили. Раньше, до развода, курить в квартире не полагалось, теперь же тут было крепко накурено. Бунге жил на первом этаже старенького двухэтажного дома, у него был огромный балкон с погребом, вдоль окон стояли в кадках фикусы Бенджамина. На кухне засвистел чайник. Бунге пошёл за кипятком и подумал, что максимум две рюмки ещё и хватит. Пока он заваривал чай на своей маленькой кухоньке, Каптри курил и смотрел в окно, где соседка выбивала на снегу ковёр.

– Слушай, а это не Валька твоя? – спросил Каптри, осенённый внезапной мыслью. – Валька тут при чём? – не понял Бунге. – Ну она же в Австралию уехала! Ха-ха! Юморит, нет? Каптри потушил сигарету в пепельнице и заглянул в кухню из балконной двери. Его редкие волосы собрались в два невесомых рога и сияли в вечернем солнце. Бунге залил кипяток и накрыл заварочный чайник колпачком. Он достал из ящика кухонный нож с красной наборной ручкой из стеклопластика, нарезал тоненько лимон, присыпал сахаром. – В Австрию, Каптри. В Австрию, а не в Австралию. – Отставить Вальку, – сказал Каптри и откинулся в своём кресле. После чая Каптри засобирался домой. Бунге проводил его до выхода из подъезда, подышал морозным воздухом, заглянул в почтовый ящик и вернулся. Мыть посуду не хотелось, но жизнь выучила Бунге доделывать все дела до конца. Он помыл посуду и поставил её в сушку. Подталкиваемый той же жизненной выучкой, Бунге достал лист бумаги и написал красивым крупным почерком:

Здравствуйте, Хелен! Получил Ваше письмо. Вероятно, случилась какая-то ошибка. Дело в том, что я не знаю ни вас, ни дядю Мозеса, ни тётю Сару. И я никогда не бывал в Австралии. Скорее всего мы с Вашим знакомым или родственником полные тёзки. Попробуйте отыскать его по другому адресу. С уважением. Сергей Бунге (не тот).

Вечер стремительно надвигался на город, в голове немного кружилось от коньяка и Бунге решил прогуляться через старый парк, а заодно отправить письмо.

3

Второе письмо он нашёл в почтовом ящике рано утром. Бунге возвращался с прогулки. Возле подъезда на специальной табуретке сидела Мария Яновна из четвёртой квартиры. Табуретку ей каждое утро выносил её великовозрастный внук. Мария Яновна подкладывала под тощий зад расшитую подушечку, облокачивалась на трость и сидела, ровная, словно проглотила аршин, глядя через зелёные очки на шастающих по двору котов. – Почтальона не было! – громко сказала Мария Яновна. – Доброе утро, Мария Яновна, – сказал Бунге. – Был газовый работник. Проходила эта шалава из пятой, а почтальона не было! – сурово сказала Мария Яновна. Шалава из пятой была на год старше Марии Яновны. Бунге увидел, как что-то белеет за узкой щелью. Он нацепил очки для чтения, открыл почтовый ящик и достал конверт. На этот раз письмо пришло из Калининграда, но в строчку «От кого» была вписана всё та же Хелен Баствич. Бунге надорвал конверт, развернул письмо и быстро пробежал его глазами.

Здравствуй дорогой Сергей Бунге, пишет тебе твоя Хелен. Как у тебя дела? У меня дела всё лучше. Погода стоит пасмурная. Дядя Мозес часто вспоминает, как ты приезжал в гости, купался в океане и тебя за бок ужалила медуза. Тетя Сара всё страдает от приступов головокружения. А она у нас танцует, ты должен помнить. Её это расстраивает. Помнишь нашего Джека, пса, который стережёт двор? Мы ещё сидели, лакомились жаренной свиньей, а ты ему кидал кости и всё удивлялся какой Джек ухоженный. Прилагаю к письму клок его шерсти на память. Спасибо, что написал. Привет от дяди Мозеса, от тёти Сары, мальчиков, девочек и Джека. Лю-лю. Твоя Хелен Баствич

Из конверта высыпалась рыжая шерсть, может быть и собачья. Бунге закрыл почтовый ящик и задумчиво почесал затылок. Что за идиотские шутки? Он вернулся домой, запер дверь и набрал городской Каптри. Сначала в трубке не было даже гудков, а потом как-то вдруг сразу раздался голос Анны, жены Каптри:

– Бунге, ты? – Привет, Анна, я. Можешь своего на минутку?

– Сколько же вы вчера выжрали, Бунге? Бунге тут же понял, почему голос Анны показался ему таким холодным. Каптри, скотина, где-то по дороге нализался. Скорее всего завернул в гаражи к своим яхтсменам. Выгораживать его не стоило, потому что сам виноват, а его Анна обладает чувствительностью сейсмографа. – Анна, честное слово — по пять рюмок маленьких. – Ну да. – Я уж не мальчик, врать не стану. Напился что ли? – Напился, да. И подрался, – сказала Анна. – В больницу загремел. – Ах ты! Что с ним? – Ногу сломал, кулёма. – Я его навещу. – Да ну. Тебя ещё там не хватало! Они ещё немного поговорили, Бунге её уверил, что «ни-ни», а она ему сказала, что «ну-ну». Дурацкий получился разговор и Каптри было, конечно, жаль. Бунге положил трубку, но телефон снова зазвонил. – Алло, – сказал Бунге. – Он тебе передать просил, – сказала Анна. – Не давай им адрес. – Кому? – не понял Бунге. – Я откуда знаю? – спросила Анна. – Всё, Бунге, пока. Он поднял с пола рыжую шерсть и выбросил её в мусорное ведро. Вдруг Бунге сообразил что хотел ему передать Каптри. На письме, которое он отправил вчера вечером, есть его, Бунге, адрес. Он вдруг подумал, что совершил страшную глупость! А с другой стороны — ну адрес, что же в нём такого? Бунге относился к поколению людей, которые прятали ключ от входной двери под ковриком. Мошенники? Иногда ему на мобильный звонили мошенники. Бунге трепетно дожидался, когда же начнётся развод, после чего радостно посылал звонившего в жопу и быстро сбрасывал номер. Однажды он послал в жопу расчётчицу из ЖЭКа, пришлось потом извиняться.

Бунге сходил на балкон, налил и выпил коньяка, взял полную пепельницу и вытряхнул её в мусорное ведро. Собачья шерсть лежала там, прилипшая к яичной скорлупе. Бунге вспомнил её на ощупь. Она казалась какой-то маслянистой, неприятной, тут же захотелось помыть руки, и даже не просто помыть руки, а принять душ. Бунге отправился в санузел, включил газовую колонку, неаккуратно стянул комом одежду, встал в ванну и включил душ, мельком подумав, что бывшая жена его… – Сука! – закричал Бунге и чуть не грохнулся на кафель. Ему показалось, что из душа хлынул кипяток, но нет, шла обычная горячая вода. Бунге ощупал левый бок и зашипел от боли. Он выбрался из ванны и прям как был, голым, пошёл в комнату. Там Бунге снова надел очки и посмотрел на левый бок — красная припухшая кожа, будто он обжёгся крапивой, но какая зимой крапива? «Ожог от медузы!» – рявкнуло у Бунге в голове.

4

– Аллергия это, – сказала Анна. – На собачью шерсть. – У меня нет аллергий, – ответил Бунге. – Слушай, у меня муж в больнице, а я твои крапивницы диагностирую, – сказала Анна. – Ты особенный что ли? Бунге подумал, что он всё же особенный. Потому что однажды, давным-давно, когда Бунге был едва женат, а Каптри был ещё лейтенантом и тоже едва женатым, кое-что случилось между Бунге и Анечкой на даче, на скрипучей койке под торшером. Но с тех пор — ни-ни. Он посмотрел на своё отражение в зеркале шкафа и отвёл глаза — старость уродлива. Было с молодыми — считай, что было не с ними. – Да нет, ну что ты, – сказал Бунге. – Я же так. Ну кому мне ещё звонить? – Вальке своей звони, – сказала Анна и Бунге понял, что она тоже вспомнила. – Всё, Бунге, пока! Он положил трубку, достал из пачки сигарету, вышел на кухню и прикурил от газовой плиты. В ванной лилась вода, а он стоял на кухне голый и с сигаретой. Это выглядело странно. Если кто-то будет идти мимо и увидит его сквозь заросли фикусов, то подумает, что ага, пора дедуле на Канатчикову. Конверт лежал на кухонном столе. Бунге поддел его ножом с красной наборной ручкой и поднёс к синим газовым язычкам. Конверт вспыхнул и взлетел под действием тёплого воздуха. Чёрный, горящий по краям, он опустился на кухонную штору. Бунге повернулся к раковине за мокрой тряпкой, но воды не было, потому что вода шла в ванной, а тут – или душ или кухня. Он сходил в санузел и вернулся с мокрой тряпкой. Штора горела тяжело и чадно, огонь подсвечивал кухню неестественным мрачным светом. Бунге уронил руки и чуть не расплакался, как вдруг где-то внутри головы заорал с матюгами Каптри, так что он уже не плакал, а делал что скажут. «Волга» зимой стояла в гараже, но огнетушитель хранился в кладовке.

5

Кладовка вообще была прекрасна. С трёх сторон и до самого потолка там стояли стеллажи, которые Бунге соорудил ещё при Горбачёве из отличного где-то чудом спёртого дюралюминия. Там хранились закрутки — Бунге был неплох в домашней консервации. Там хранились два ящика водки, мешок сахара, разнообразные инструменты, лыжи, три пары коньков и журнальные подшивки. Ещё там стояло продавленное кресло, уродливое, но очень уютное. В квартире мерзко пахло сгоревшей шторой. Кухня выглядела ужасно, вся в копоти и пенных лужах. В кладовке пахло сушёным чабрецом и старой бумагой. А ещё там стоял древний дачный торшер. Бунге принёс из комнаты тетрадь и шариковую ручку. Он уселся в кресло, включил торшер, положил тетрадь на колено и быстро написал:

Здравствуйте, Хелен Баствич. Ваша шутка очень затянулась, и я не нахожу в ней ничего смешного. Я не знаю ни Вас, ни Ваших дядь, тёть и собак. Пожалуйста, прекратите мне писать свои письма, в противном случае я обращусь в компетентные органы. Сергей Бунге (не тот).

В ящике с канцелярщиной он отыскал пачку конвертов, перехваченную резинкой. Бунге не помнил обратного адреса, поэтому подписал письмо индексом и фамилией, если уж ему пришло, то и ей придёт. Подумал — не всыпать ли в конверт золы от сгоревшей шторы? Настроение у Бунге улучшилось, он тепло оделся, спрятал запечатанный конверт во внутренний карман, вышел из квартиры и на три оборота закрыл за собой дверь. На улице было совсем темно, мела позёмка, табуретка Марии Яновны лежала на боку, и снег заметал расшитую подушечку. «Куда же делся день?» – испуганно подумал Бунге. – «Ведь только что было утро». Он обернулся на дом в котором жил много лет. Дом показался ему пустым и страшным, померещилось, что на втором этаже нет в окнах стёкол, что в красной крыше зияют дыры, черепица осыпалась, а из трубы растёт корявое деревце. Тучи бежали по небу быстро-быстро, а Луна походила на круглую лужу разлитой ртути. У Бунге замёрзли ноги, он опустил глаза и увидел, что зачем-то обулся в дачные кеды, которые вот-вот попросят каши.

Над головой хлопнуло окно. Бунге поднял голову и увидел, что всё в порядке с его домом, и крыша есть, и окна целы. В окне второго этажа торчала шалава из пятой и трясла над его головой половичком. День, однако, действительно кончился с этими пожарными хлопотами, а значит и почта скорее всего закрыта. Бунге вернулся в подъезд, осторожно, чтобы не поскользнуться на резиновой подошве, поднялся на свой пролёт, принюхался у двери – горелым не пахло. Стоило проветрить дом, а утром проветрить голову. Он повесил куртку в прихожей и полез во внутренний карман за письмом. Конверта не было. «Вот и славно», – подумал Бунге. – «Это же просто чушь. Австралия. Калининград. Штора. Ничего этого нет». Едва дотащившись до кровати, он лёг не разуваясь, чтобы немного отдохнуть перед сном и сейчас же уснул.

6

Третье письмо лежало рядом с ним на подушке. Бунге взял его обеими руками и поднёс к глазам. Через весь конверт стоял прямоугольный штемпель: «ВНУТРИГОРОДСКОЕ. БЕЗ МАРКИ». Но марки тоже были прилеплены в большом количестве, многоцветный набор «Определитель Погадок Животных». Бунге поискал рукой на полу возле кровати, поднял кухонный нож с красной ручкой, вскрыл конверт. Ему на грудь дробно упали липкие шарики, он брезгливо смахнул их на пол и развернул бумажный лист.

Здравствуй, Бунге (тот, тот самый), пишет тебе твоя Хелен. Как у тебя дела? Похоже, что мерде. А у меня дела – просто расчудесные. Погода стоит что надо. Дядя Мозес забыть не может, как ты приезжал в гости и вдруг решил повесится спальне на крюке от люстры. Тетя Сара кружит тебе мозги. Ты должен помнить, как она это умеет. Помнишь нашего Джека, пса? Прилагаю к письму кое что он него на память. Ты стал дерзким, хрюшенька, но спасибо, что не забываешь. Привет от дяди Мозеса, от тёти Сары, мальчиков, девочек, зайчиков, белочек и Джека. Мы едем. Мы уже совсем скоро. Хрю-хрю. Твоя Хелен Баствич.

Бунге знал, что действовать надо быстро, чемодан был собран давным-давно и всегда лежал на антресолях. Он оделся, обул крепкие ботинки, почистил зубы, побрился, смыл с лица вчерашнюю сажу. В коридоре чуть отставали по шву обои – Бунге оторвал треугольный клок и написал на обороте:

Здравствуйте, Хелен Баствич. Я не получил вашего последнего письма, да это и не важно. Я уезжаю на Юкатан по своим надобностям. На письма отвечать не стану. Не тот Сергей Бунге.

Он вышел в подъезд, закрыл на три оборота замок, приложил своё послание к двери и размахнувшись пригвоздил его ножом. Спокойно вышел из дома, перехватил чемодан в другую руку и отправился в сторону трамвайной остановки. Соседи, прохожие, буквально все, видели, как он вышел на привокзальной площади, купил билет в кассе, покурил под стоящими часами и сел в поезд. Больше Сергея Бунге не видел никто. Не возникло ни малейших сомнений, что он отправился на Юкатан. Кто-то таинственный появился ночью возле дома, в котором жил Бунге. Этот кто-то отодвинул панель у погреба, сложенного под балконом первого этажа. Ночной гость достал из шхеры короткую лестницу, с помощью которой Бунге весной мыл балконные окна. Он прислонил её к балкону, тихо открыл заранее подготовленное окно, проник внутрь квартиры и втянул лестницу внутрь. Никто его не увидел.

7

Они явились рано утром. Сначала они стучали, потом они кричали, потом колотили ногами. Потом они выломали дверь и рассыпались по комнатам в поисках него. Хельга, Мозес, Сара, мальчики, девочки, зайчики, белочки и Джек поставили квартиру на уши, но совершенно никого не нашли. У Бунге была чудесная кладовка с дверью, сделанной заподлицо со стеной. Можно было стоять прямо перед дверью и не увидеть её! Бунге сидел в продавленном кресле, в круге света дачного торшера, пил вишнёвый компот и читал подшивку «Уральского Следопыта» за 1989 год. Он никуда не торопился. Пусть ищут его здесь, а потом отправляются в Юкатан, теперь Бунге стал умнее – он не оставит им адреса. Через час шум затих. Бунге выключил свет и решил подремать, прежде чем выбираться наружу. Ещё через час он услышал, как на дверь замечательной кладовки положили первый слой штукатурки. В его квартире начался ремонт.

8

Он жил осторожно и тихо, когда за стеной прекращалась внешняя жизнь и можно было не прислушиваться через прислонённый к двери стакан. Они жили шумно, слушали свою хриплую музыку, ругались, сношались и жрали. Бунге старался не думать о том, что с ним будет дальше, когда закончится всё съестное и пригодное для питья. Или, когда Хельга решит разобраться с планировкой квартиры и найдёт скрытые метры. Или, когда собака Джек решит посчитать количество энергопотребителей и найдёт его торшер. Можно жить и одним днём, особенно, если у тебя нет солнца, и ты не знаешь, когда этот день заканчивается. Однажды Бунге увидел белый мерцающий свет. Он пробивался оттуда, где и быть не могло никакого света, со стороны капитальной стены. Бунге поднялся с кресла и чуть не заплакал от боли в пояснице. Дверь. Там, за висящими на стене старыми куртками и салопами, была невысокая тайная дверь. Бунге добрался до неё, прижался всем телом, и вдруг дверь открылась, и Бунге вывалился наружу. Через некоторое время глаза привыкли к свету – кругом был заснеженный лес, пахло морозной свежестью, словно разломанным арбузом. Бунге понял, как же воняло в его кладовке, где приходилось мочиться в банки из-под компота и закрывать их пластиковыми крышками, его едва не стошнило от омерзения. Бунге выдернул из смрадного прямоугольника двери лыжи, вдел ноги в скобы, тихонько поехал вперёд, где чувствовался простор, откуда пахло дымом костра. Постепенно он разошёлся и мчался уже совсем резво, вспомнив институт и коньковый ход. Впереди остался последний ряд берёз, Бунге остановился и прислушался. За спиной раздавался хруст снежного наста. «О, нет!» – Подумал Бунге. – «Это попросту нечестно!» Бунге открыл глаза. Круг света от дачного торшера выхватывает трёхлитровые банки, укупоренные пластиковыми крышками. Хруст. Хруст откуда-то с пола. Крыса? Очень деловитая крыса, судя по звуку. Под закрытой дверью кладовки, под единственной её дверью, которая ведёт в комнату и не может больше никуда вести, с хрустом и скрежетом двигалось лезвие кухонного ножа. Дойдя до косяка лезвие остановилось и втянулось наружу. Бунге задержал дыхание. Под дверь просунули маленький квадратный конверт с какими-то каракулями на клапане. Бунге поднял конверт. На нём был неумело нарисован череп и кости. Корявые буквы гласили: «АХ ВОТ ТЫ ГДЕ!!!» ☠️

Жарбоговы

В то утро Па попросил Ма, чтобы она побрила ему голову. Он свернул с трассы на ближайшую грунтовку, минут пятнадцать машина тряслась по дороге, проросшей корнями и разбитой лесовозами.

— Останови! Останови здесь, —сказала Ма, увидев поляну.

— Плюсует? — спросил Па.

— Плюсует-плюсует! — ответила Ма, дёргая его за рукав.

Поляна заросла клевером и ромашками, по краям густого подлеска лежал плотный туман. Па подошёл к огромному пню, будто к стулу, который он сам поставил именно на это место в своём доме. Он расстелил на нём кусок брезента и сел. Ма, порывшись в багажнике, достала сумку с парикмахерскими делами — ручной машинкой, ножницами, опасной бритвой и всякими расчёсками. Багажник хлопнул, и Яра перестала притворяться, что спит.

Она тихо открыла дверь, выбралась из машины и побрела в кустики. Дунул поверху ветер, заскрипели деревья, брызнула за шиворот холодная вода. Яра видела, как Па снял рубаху, а Ма облила его голову водой из полторашки и принялась растирать жидкое мыло. На спине Па темнели татуировки, которые Ма набивала ему уже двенадцать лет — начала за два года до рождения Яры. Рисунки оберегали отца от серых братьев, но Яре казалось, что не очень хорошо: где-то так раз в месяц серые до них докапывались и приходилось платить.

Рядом с её лицом на стволе пихты сидела большая улитка. Яра схватила её двумя пальцами, улитка мигом втянулась в раковину, захлопнув крышку.

— Заползи мне на палец, улита, — сказала Яра, приблизив губы к устьицу раковины. — Вроде бы кольцом. Дура же ты, улита, жарирейная.

Яра хотела тихонько вернуться в машину, благо Па и Ма были к ней спиной, но под ногой её дважды громко выстрелила сосновая ветка, и Ма сразу обернулась на неё, отведя бритву от головы Па.

— Яричка проснулась, — сказала Ма, приветливо улыбнувшись. — Встала, огнезарная. Жарбог тебя любит!

— Жарбог тебя любит! — сказал Па не оборачиваясь.

— Потерпи, детка, сейчас Ма закончит, будем завтракать, — сказала Ма.

День всё же начался. Яра забралась в машину, встала коленями на заднее сидение и, перегнувшись, заглянула в багажник. Он был битком. Па и Ма как улиты таскали с собою весь скарб, увязанный в холщовые мешки, набитый в деревянные ящики. Яра запустила руку за алюминиевую канистру с бензином, так далеко, как только могла. Самыми кончиками пальцев она нащупала прореху в мешке, ухватила кусок сахара и осторожно, чтобы не уронить, вытянула руку обратно.

Сахар был каменный, он царапал щёку, а слюни от него сразу сделались вязкими и сладкими. Однажды Ма обнаружит пропажу и устроит Па выволочку. А может быть, это мыши? В доме случаются мыши, а чем машина не дом?

*

Ма сняла с груди мешочек и осторожно распустила шнурок. Первую таблетку она положила на ладонь Па — он тут же проглотил её и запил водой из фляжки.

— Жарбог, грезитвой мечем, — сказал Па.

— Воля отча, — ответила Ма, проглотила вторую таблетку и протянула третью Яре.

Таблетка была чёрного цвета и какой-то странно пустой на вкус. Яра запила её водой из фляги и постаралась тут же вспомнить улиту, которую видела утром на сосне, надо было думать о чём угодно, только не о таблетке. Однажды Яре показалось, что чёрная таблетка прилипла внутри горла и три дня было очень минусово. Эти дурацкие таблетки поглощали ненависть, которой смердели человечьи души Ма, Па, и её, Яры. Ей казалось, что ненависть сладкая на вкус, как сахар, раз уж таблетки чёрные, а сахар белый.

Они позавтракали хлебом, тёртой морковью с мёдом и яблоками. Яра сверх того, получила бутерброд с деревенской колбасой. Завтрак запили водой. Па расстелил на пне карту, а Ма достала из кармана золотой гвоздик, привязанный к длинной нитке. Па ткнул пальцем в то место, где они сейчас находились. Яра украдкой посмотрела на небо, ожидая, что там мелькнёт огромный палец Па с обкусанным ногтем. Ма водила над картой ладонью, с которой свисал на нитке золотой гвоздик. Тысячу раз Яра это видела, много раз сама пробовала, но ничего не получалось — не было у неё этого дара.

— Пыреево минусит, — сказала Ма, напряжённо глядя на гвоздик, который вдруг начал качаться взад-вперёд, рисуя в воздухе короткую чёрточку.

— Воля отча, — прошептал Па.

— Глянем, что в Жлобках, — сказала Ма, осторожно ведя ладонь над картой. — Ох, нет, тоже минусит.

— Козобеево посмотри, — сказал Па. — Туда можно через мост, знаешь...

— Не мешай, заклинаю, — сказала Ма. — Вечно ты мешаешь, а я прошу не мешать!

— Ну прости, — потупился Па.

Острие гвоздика застыло над чёрным кругом, изображавшим далёкое и таинственное Козобеево. Яра прикусила губу. Гвоздик не шевелился. Па отёр пот со лба и шумно сглотнул. Гвоздик качнулся в руке Ма.

— Тихо, — сказала Ма. — Не дышите. Кажется... Плюсует, кажется, а? Яра?

— Плюсик, — сказала Яра.

— Плюсует, — сказал Па. — Фу-у-ух, ну и дела. Через мост поедем, там можно.

— Рука... Рука моя, — прошептала Ма.

Па мягко взял её ладонь и медленно оттянул от карты. Яра в очередной раз удивилась, какая у Па огромная рука, да и весь он большой-пребольшой. Имейся у Па в спине дверца, как в космонавтских скафандрах, в него бы поместилась они с Ма и ещё осталось много свободного места для каких-нибудь других некрупных людей.

Машина вырулила на трассу и двинулась в сторону плюсующего Козобеево. «Кому это вспряло бить коз?» — думала Яра. — «Да ещё и селиться вместе для такого дела». Она нашла на своём окне любимое пятнышко и привычно вообразила, что это самый быстрый самолёт. Он полетел над кромкой леса и кукурузными полями, Яра могла управлять им, поднимая или опуская голову, эта игра никогда её не утомляла.

*

Па всякого повидал. Он служил водолазом на Северном Флоте. Облачался в костюм-трёхболтовку из толстой резины, надевал медный шлем и спускался в чёрную ледяную глубину, где жили только холодные белые рыбы с красной икрой. После флота Па уехал мыть золото в Якутию. Вытаскивал из сита икринки жёлтого металла, пил много водки, курил дурь, избивал людей, а одному человеку даже откусил в драке палец с перстнем. В Якутии Па словил пулю под лопатку и чуть не умер, отравившись консервами.

Сиживал Па и в тюрьме после того, как повздорил с серыми братьями и покалечил одного из них. В тюрьму приходили письма от одиноких женщин, так Па познакомился с Ма, взялся за ум и даже вышел по условно-досрочному.

Ма тоже всякого повидала. Когда ей было одиннадцать, с ней заговорил Жарбог. Такое не всякий человек осилит, потому что у Жарбога каждое слово — калёный уголёк. После этого разговора Ма даже полгода лечилась в больнице, до тех пор, пока Жарбог не приснился ей ночью, да не показал жестами, что Ма, так и быть, может сказать врачам, что его нет. Он взял Ма за руку, с тех пор она и научилась чуду с гвоздиком.

После школы Ма устроилась работать в библиотеку, где прочитала все книги, но не нашла в них ни ума, ни добра, а только вонь смердящих ненавистью душ. Ма потом рассказывала Па, что все до одной книги, даже те, что для детей, написаны худшими людьми: лжецами, насильниками, морфинистами, дыромолами и мужеложцами, трясунами и лизуньями.

Ма сразу взяла Па в оборот после того, как тот откинулся. Улыбнулась ему огнезарно, дала чёрную таблетку и сказала:

— Отныне я тебе жена. Всё для тебя сделаю, от тебя же попрошу одного: каждое утро глотай чёрное снадобье от чёрной ненависти, да не пей водки, не то станешь во сто злее.

— Ладно, — ответил Па. — Девка ты видная, давай своё снадобье.

И целый день скрипела койка в подслеповатом домишке возле библиотеки, где жила Ма, а потом, когда койка развалилась, они перебрались на пол. Ближе к ночи Ма нагрела в кастрюле воды, чтобы помыть голову, а Па отправился в ларёк за сигаретами. Кроме сигарет он купил там бутылку водки и выпил с двумя мужиками, забыв, что велела ему Ма. Вдруг он понял, что один из мужиков плешив и воняет потом, а у второго мерзкие усики и золотой зуб. Продавщица в ларьке постоянно хлюпала носом. Собака, пробегавшая мимо, была покрыта отвратительными колтунами. Чёрное разлилось перед глазами Па. Он пнул собаку и стукнул усатого в живот, а плешивого по лицу. Он опрокинул ларёк вместе с продавщицей и неизвестно, что бы ещё натворил, если бы кто-то несколько раз не ткнул его ножом в спину.

В ту же секунду у Ма затряслась рука, которую держал Жарбог, как будто через неё потекло холодное электричество. «Мавка-Смерть!» — воскликнула Ма. Она вскочила и как была, в ситцевом халатике на голое тело, с мокрой головой бросилась за Па. Как хрупкая Ма доволокла огромного Па в свой домик, почему серые братья не стали его искать, как он выжил вообще — про эти дела лучше разузнать у Жарбога.

*

Серые братья остановили их сразу за мостом. Было их трое, раскормленные, на пучеглазой машине бело-синего цвета, Яра снова подумала, что на машине такой масти надо развозить сгущёнку, но ничего сладкого не было у серых братьев, разве что сладкая сахарная ненависть.

— Ну вот, — сказал Па.

— Жарбог нас любит, — сказала Ма, сложив пальцы хитрой фигурой силы.

— Доброе утро, лейтенант Феклин, — сказал подошедший серый. — Права и документы на машину, пожалуйста.

— Мы ничего не нарушали, — сказал Па.

— А я и не говорю, что нарушали, — осклабился серый. — Документики, пожалуйста.

— Может быть, так решим? — спросил Па, шевельнув пальцами. — Если мы чего нарушили, так я же всё понимаю.

Серый заглянул в салон, скользнул глазами по Яре, по Ма, увидел набитый багажник, выпрямился и сунул руки за ремень.

— Давайте поскорее документы, уважаемый.

Когда серые говорят «уважаемый» — дело дрянь. Па медленно открыл бардачок, достал из него папку с документами и протянул серому. Тот открыл её и оторопел.

— Что вы мне дали? — спросил серый. — Документы и права я же просил!

— Всё, что есть, — ответил Па.

К ним подошёл ещё один серый, заглянул в папку и сдвинул фуражку на макушку. Яра посмотрела на Ма — та что-то шептала и водила руками, будто поглаживая испуганного пса.

— Выйдите из машины, — сказал серый.

Ма пнула свою дверь и выскочила из машины так резво, что один из серых даже положил руку на кобуру.

— Какое право вы имеете? — крикнула Ма звонким, девчоночьим голосом. — Нельзя останавливать ход рода живого!

— Женщина, у вас есть документы? — спросил серый.

— Роду Жарбогову не нужны документы, — отчеканила Ма и снова перешла на крик. — Это вашему роду серому нужны документы. Мы — человеки огнезарные, а вы — копаетесь в мышьем помёте! Вот вам документы! — Ма ткнула пальцем в папку. — Раз уж вы жить не можете без документов, писить не можете без документов, какить не можете без документов, то мы вам их нарисовали!

— Женщина, вернитесь в машину, — повысил голос серый.

— Пускайте нас! Жарбога именем! Пускайте нас! — крикнула Ма, свела перед грудью руки в знаке силы.

— Женщина, я вам говорю — предъявите права и документы на машину! — сказал серый, пятясь от Ма.

— Немь лук! Немь лук упавна! — крикнул ей Па, выбираясь из машины.

— Облакини Яра! — повернулась к нему Ма.

— Жарбогово! — ответил Па.

— Феклин, они шизанутые, вызывай эвакуатор, — сказал серый.

— Жарбог! — крикнул Па и бросился на серого, будто хотел его обнять.

Тут уж серые братья кинулись на Па и с трудом повалили его на асфальт. Ма закрыла глаза и принялась визжать. Мужчины пыхтели, ползали по асфальту и выкрикивали что-то невразумительное. Па лягнул серого в коленку, и тот похромал в сторону сгущёночной машины.

— Голову! Голову его прижми, — крикнул серый.

— Грезитвой мечу, — рокотал Па. — Дола славный стаедей!

— Панкрат, скоро там?! — заорал серый. — Ухо, сука, ухо!

Хромой приковылял от машины, держа в руках чёрную дубинку. Ма завизжала ещё громче. Хромой ударил Па по ногам, а потом ещё и ещё раз. Па зарычал. Серые завели ему руки за спину и защёлкнули наручники.

— Ты дурак, да?! — крикнул хромой.

— Панкрат, успокойся, — сказал серый Феклин.

— Не, но он дурак, да?! — возмущался хромой.

— Женщина, вернитесь в машину, — сказал серый Феклин.

Он сел за руль, завёл мотор и отогнал машину на обочину. Вытащив ключ зажигания, серый убрал его в карман. Обернулся на Яру, изобразил улыбку.

— Не бойся, девочка, — сказал серый Феклин. — Всё будет хорошо.

— Я знаю, — ответила Яра.

— Ну и молодец. А где вы держите второй ключ, знаешь?

— Ага, — ответила Яра. — В бардачке такой мешочек.

Серый открыл бардачок и принялся выгребать из него вещи, пока не нашёл холщовый мешочек. Вытряхнул из него ключи, серый ещё раз улыбнулся Яре и вылез из машины. Хромой открыл вторую дверь и усадил на переднее сиденье Ма, держа руку над её головой, чтобы не ударилась. Ма непрерывно всхлипывала.

— Ваш муж задержан. Нападение на сотрудника, —сказал хромой. — Машина арестована — у вас нет документов.

— Тля мышиная, — сказала Ма.

— Ожидайте, сейчас приедет эвакуатор. Вашего мужа мы отвезём в опорный пункт. Если есть родственники — попросите их привезти документы.

— Жарирей, — сказала Ма.

Серые братья запихнули Па в свою машину, включили красно-синюю мигалку, резко вывернули на дорогу и умчались в сторону Козобеево.

— Яричка, девочка, — сказала Ма, повернувшись к Яре. — Ты же сможешь это отмотать? Скажи мне — сможешь? Заклинаю смочь! Заклинаю!

— Садись за руль, — сказала Яра и открыла свою дверь.

— Ладо, Яричка, ладо! — улыбнулась дрожащими губами Ма.

Она пересела за руль машины, а Яра забралась на переднее сиденье и закрыла дверь. Порывшись в кармане, Яра достала третий ключ от автомобиля.

— Сцепление, тормоз и заводи мотор, — сказала она.

— Я не умею, — прошептала Ма.

— Умеешь, просто забыла, — ответила Яра. — Ты же водила раньше.

— Я правда ничего не помню, — сказала Ма и завела мотор.

— Сними с ручника, — сказала Яра. — На первую передачу, вот так. И сцепление плавно, не бросай.

— Вот так? — спросила Ма.

— Вперёд смотри, на меня не смотри, — ответила Яра. — Всё хорошо.

— Ты же отмотаешь, Яричка, отмотаешь? — спросила Ма.

— Сцепление, на вторую и газ, — ответила Яра. — Успокойся. Едем в лагерь, где сегодня ночевали.

— Отмотаешь?! Скажи же мне!

— Я попробую, — сказала Яра, чувствуя, что у неё немеют щёки. — Газуй! Сцепление и третья!

*

Несколько лет назад они остановились на дороге рядом со столовой и торговыми палатками, заваленными разноцветными пластиковыми вёдрами. Чуть дальше на обочине стояли в ряд три гружёных доверху лесовоза.

— Надо мяса, — сказал Па.

— Бедненький, — сказала Ма. — Опять зов плоти?

— Опять, — сказал Па. — Снова он, паскудный. Голова кружится чего-то.

Они зашли в столовую и заняли столик в дальнем углу. Па взял себе тройную порцию борща с мясом и стакан сметаны. Ма взяла капустный салат, а Яре дали картофельное пюре. Па накрошил в борщ хлеба и медленно ел, покряхтывая, щедро посыпая хлёбово перцем. Яра разделила пюре в тарелке на четвертинки. За соседним столом шумно разговаривали водители лесовозов. Ма хрустела капустой.

Па посолил кусок отварной говядины и сунул его в рот целиком, его борода смешно шевелилась. Яра отделила ложку пюре и подула.

— Ешь, а то остынет, — сказала Ма.

— Жуй-глотай, — сказал Па.

Яра уронила ложку, глаза её округлились. Она посмотрела на гогочущих водителей, перевела взгляд на Ма и на Па.

— Вы же умерли, — сказала Яра.

Па чуть не подавился куском мяса, а Ма посмотрела на неё строго и спросила:

— Что это за глупости жарирейные?

— Бревно! — сказала Яра. — Лопнула цепь! Из грузовика того дяденьки выпало бревно и попало в нашу машину.

— Бревно? — спросил поражённый Па.

— Ага. Впрыгнуло в лобовуху и каюк. Тебе оторвало голову. Ма тоже.

Ма схватилась за сердце и обернулась посмотреть на водителя, с чьего лесовоза выпало бревно. Тот налил в стакан лимонада и пил как ни в чём не бывало.

— А ты? — спросила Ма. — Что было с тобой?

— Ну... Я успела нагнуться. Как-то почудилось, что сейчас нас минусанёт. И лежу, такая. Вся в крови. В вашей. — Яра принялась болтать ногами, что случалось с ней в минуты волнения. — И я такая — раз! И всё отмотала.

— В крови... Жарбог, — прошептала потрясённая Ма. — Как отмотала?

— Как кино. В больнице я видела кино. Его можно крутить назад, —сказала Яра. — И я его отмотала. Попросилась в кустики, помнишь, Па?

— Ага, — сказал Па.

— А лесовозы проехали мимо.

— И что было потом? — спросила Ма.

— Потом? Потом было вот. Что сейчас. Мы сюда приехали. Все живые.

Ма отложила вилку и положила ладони на щёки Яры, будто взяла в руки драгоценную чашу.

— Яричка, ты же не выдумала это? — спросила Ма, и глаза её сияли будто звёзды, а на лице распускалась радостная улыбка.

— Неа, — сказала Яра.

— У Ярички дар, — прошептала Ма. — Жарбог одарил род свой её даром. Ты понимаешь, что это значит?!

— Понимаю, — сказал Па. — Конечно.

— И это не раз такое было, — сказала Яра. — Я ещё два раза вспомнила сейчас.

— Жарбог тебя любит, огнезарная! — крикнула Ма, и водители за соседним столом удивлённо замолчали. — Жарбог! Жарбог! Жарбог!

— Только я очень устала, — сказала Яра. — Я проголодалась. Можно мне курочки?

*

Пионерский лагерь был заброшен очень давно. Стенд с нарисованными детьми проржавел, они стояли в шортиках и маечках, но лица их были покрыты чудовищными рыжими струпьями. Ма въехала в куст и долго не могла сдать назад.

Она достала спиртовку, поставила на неё маленькую сковороду, нарезала деревенской колбасы, помидор, разбила два яйца. Руки её тряслись, она чудом ничего не уронила. Из багажника Ма вытащила овсяное печенье, накачала колонкой воды в большую кружку, разорвала над ней пакетик с порошковым лимонадом.

— Ну же? — улыбнулась Ма. — Садись, Яричка, кушай. Тебе надо сил. Дай Жарибог тебе сил, огнезарная!

Яра села перед сковородой и приняла есть, отколупывая кусочки яичницы совершенно без аппетита. Беда с Па наливалась чернотой, разбухала, погромыхивала, как туча. Ма суетилась с надувным матрасом, бегала туда-сюда с какими-то тряпками и мешочками. Яра выпила холодный лимонад, отдающий ржавчиной, собрала пальцем сладкий осадок и сунула палец в рот. Они свернули на первом же повороте и потом ехали сплошь по лесным дорогам — серые братья не смогут их отыскать.

— Яричка, ты готова? — спросила Ма, выглянув из разбитого окна облезлого домика.

— Вроде бы, — ответила Яра.

— Чем тебе помочь? — спросила Ма.

— Подожди в машине, Ма, — сказала Яра. — Попробуй уснуть. Я не могу, когда смотрят.

На полу в домике лежал ковёр, покрытый пятнами чёрной плесени. Из угла ковра рос кривой и слюнявый рыжий гриб. Яра уселась на матрас, сложив ноги по-турецки. Снаружи хлопнула дверь машины — Ма всегда её слушается и никогда не ругает, с того дня, как Яра рассказала им про выскочившее бревно. В косо разбитом стекле отразилось предзакатное Солнце, оно двигалось, как и полагается с рассвета к закату и не было никакой силы, чтобы развернуть его в обратную сторону.

*

В больницу она попала из-за дизентерии. Напилась плохой воды — и привет. Ни Ма, ни Па в больницу не пустили, потому что в инфекционное отделение здоровым заходить не положено. Первую неделю Яра так страшно мучилась, что потом просто всё забыла. Когда она пошла на поправку, её перевели в трёхместную палату с одной пустующей кроватью.

Первым потрясением Яры стало то, что таблетки от ненависти, которые Жарбог тайно клал в нагрудный мешочек Ма, были в больнице хорошо известны и назывались «активированный уголь». Вторым потрясением стали паровые котлеты из курицы, Яра никогда в жизни не ела ничего вкусней. Третьим потрясением стала Аня.

Ане было десять, и у неё был такой широкий рот, что она умудрялась засунуть в него собственный кулак. Она протянула Яре руку и сказала:

— Здорово, засеря.

— Сама такая, — испуганно сказала Яра.

— Я знаю, засеря! — сказала Аня и расхохоталась.

Аня знала в больнице все входы и выходы. Много раз они с Ярой лазили на крышу, с которой был виден городской пляж, труба какой-то котельной и три девятиэтажки. «Я живу во-о-н в том доме», — говорила Аня, а Яра удивлялась, как это люди живут в доме. Они тырили прозрачно-жёлтые капельницы, и Аня научила, как делать из них чёртиков и золотых рыбок. Её родители никогда не приезжали, а Па и Ма как-то раз приехали и стояли внизу, в маленьком асфальтовом дворике. Па прижал руки к груди и плакал, иногда хватая себя за бороду. Ма скрючила пальцы и водила руками перед лицом, посылая в окно волны силы.

— Чего это она? — спросила Аня.

— Сила Жарбога, — ответила Яра, впервые почувствовав укол стыда за родителей. — Полезная фигня.

— Это не фигня, — сказала Аня, — Это какая-то...

Она произнесла невозможное для девочки слово, прекрасно рифмующееся со словом «фигня».

— Так нельзя говорить, — сказала Яра покраснев.

— Кто сказал? — удивилась Аня.

— Ма.

— Ты говоришь, она тебя водой напоила из речки.

— Ну.

— Они у тебя псих-ляля? — спросила Аня. — Ты мне такое рассказывала — я думала крышей поеду. Так нельзя жить, как ты живёшь!

— Воля отча, — ответила Яра.

— Посмотри на неё и громко скажи: «жопа». Она тебя не услышит, подумает, ты говоришь: «мама».

— Перестань, жарирея! — громко прошептала Яра.

— Такого и слова-то нет, — рассмеялась Аня. — Назови меня дурой, или тварью! Ну же, скажи: «Анюта — ты дура!»

— Нет, — отмахнулась Яра, глядя в окно на Ма и Па.

— Жарирея, — сказала Аня. — Надо же. Жабибея. Жопопея. Нет никакого Жарбога, эй! Эти твоей мамы минусики и плюсики... Ну ты чо! Она же тебя дурит!

— Нет, — сказала Яра.

— Яра — жопа, — сказала Аня.

— Не говори так, заклинаю тебя! — крикнула Яра. — Что ты всё говоришь, да говоришь?! Меня это минусит! Как ты можешь знать?! Что ты вообще?!

Она толкнула Аню в грудь и убежала по коридору в одно секретное место, расположенное между клизменной и вечно закрытой железной дверью. Там стояла кадка с развесистым фикусом, если за неё сесть и сложить ноги по-турецки — никто и никогда тебя не найдёт. Отсидевшись пару часов, Яра прокралась в свою палату и легла, накрылась с головой, отвернувшись к стенке. Обида жгла её сердце, ядовитая мысль, что Ма и Па психи, просачивалась, напитывала собой разум. Яра заснула, ей чудилось, что кто-то большой и сильный ходит рядом, трогает её палкой, как картофелину в костре. Глубоким вечером её растолкала Аня:

— Эй, слышь? Айда в актовый зал, там взрослые фильм смотрят. Ужасы.

— Не хочу, — ответила Яра, изобразив голосом обиду — ей было страшно любопытно, что это за такой фильм, да ещё и ужасы.

— Хочешь-хочешь, — сказала Аня. — Я знаю. Ну, вставай. Извини, если обидела. Правда, извини.

— Попроси, как положено, — ответила Яра.

— Иди в жопу, — сказала Аня. — Это тебе так положено.

— Останусь тут, — ответила Яра.

— Ладно. Прости меня, именем Жарбога, — сказала Аня. — Прости, огнезарная ты моя.

Они проникли в актовый зал и сели в самом последнем ряду. На удивительном экране, растянутом поверх стены, в сияющем прямоугольнике, показывали фильм ужасов. Это было очень странное развлечение. Там ехала машина, и вдруг с лесовоза выскочило огромное бревно. Это было так жутко, по-настоящему, Яра хотела закрыть глаза, но они не закрывались, и она увидела всё так, словно сама ехала в той фильмовой машине.

— Отмотайте назад! — сказал какой-то дяденька, входя в актовый зал. — Мой любимый момент.

— Отмотайте, — прошептала Яра. — Отмотайте...

*

Яра осторожно выглянула из домика. Ма спала в машине, накрывшись одеялом. Не хватало Па, словно выдернули из картинки важную деталь.

— Я не умею ничего, — сказала Яра тихо, глядя на Ма. — Ничего я не умею. И не умела никогда. Нет никакого бога. Жопа!

Ма вздрогнула и пошевелилась. Яра развернулась и побежала в лес. Бежать. Сбежать от них. Смыться, слинять. Как же это стыдно — врать! Ради чего? Ради чтобы не ругали? Ради чтобы курочку давали?! Жарирея! ......! ...!

Корни цепляли за ботинки, вдруг ушла земля и Яра провалилась в овражек, несильно стукнувшись головой. Она решила не вставать, лежать, пока не придёт медведь, да и съест её. Пока не приползут жуки с улитами, да не растащат её. А ещё она сахар воровала! Воровала, зная, что Ма не заругает! Слёзы лились и затекали в рот. В небе появилась бледная звёздочка. Ничего не исправить. Всё крутится вперёд, как колесо лесовоза, обмотанное цепью.

*

Па встал с лавочки, подошёл к решётке и постучал. Серый брат отвлёкся от заполнения журнала и посмотрел на него.

— Чего надо, жиробог?

—Братишка, чего я наделал-то, а? Башка трещит после вчерашнего.

— Да уж, наделал, — сказал серый. — Ничего не помнишь, а?

— Говорю же — башка трещит. Есть чем поправиться?

Серый отложил журнал, встал из-за стола и несколько раз присел, разминая ноги. На лице его появилась весёлая улыбка.

— Слышь, дядя, а правду говорят, что ты сам себе паспорт нарисовал?

— Всё жена, — сказал Па. — Она у меня того.

— Где документы, дядя? — спросил серый. — Ты откуда вообще такой странный.

— С Якутии мы, — сказал Па. — Золотишко мыл. Слушай, братишка, я же знаю, что у тебя есть. Ну, дай поправиться.

Серый открыл ящик стола и достал оттуда пластиковую бутылку без этикетки.

— Коньяк есть, будешь?

— Давай, — Па вытянул руку между прутьев.

— А золотишко у тебя есть? — рассмеялся серый.

Па запустил руку в косматую бороду и принялся чесаться, словно его одолели насекомые. Когда он вынул руку из бороды, в ней оказался небольшой жёлтый камушек.

— Золото? — спросил серый.

— Ага, — сказал Па. — Я, братишка, бородой-то золото мыл. Там много чего застряло.

— А ну, дай посмотреть, — сказал серый заинтересовано.

— Сначала поправь, — сказал Па.

Серый плеснул в пластиковый стаканчик немного коньяка и протянул Па. Тот схватил стаканчик и жадно плеснул в рот.

— Маловато.

— Давай, показывай, — сказал серый.

— Смотри, мне-то что, — ответил Па, протягивая раскрытую ладонь.

Серый взял кусочек золота, Па тут же ухватил его за руку и резко дёрнул на себя. Серый с хрустом ударился лицом в решётку и тут же потерял сознание.

*

Ма ходила по пустому и страшному пионерскому лагерю — искала Яру. Она заклинала её Жарбогом и просила вернуться. Потом Ма решила, что Яре удалось отмотать всё обратно, а она осталась здесь и будет ходить вечно, по этому пространству, свёрнутому в спираль, вклеенному изнанкой само в себя. Она охрипла от крика и слёз, Яры не было, Па не было, вечерний свет истлел, набухла и опустилась тьма.

Ма утёрла слёзы и решила вернуться в машину за налобным фонариком, но в темноте расшибла ногу и влезла в колючий куст. Она остановилась и тихонько заплакала. Ей стало всё понятно. Яра отматывала их время назад только тогда, когда и она и Па одновременно погибали. А теперь они оба живы, бедная девочка исчезла, пытаясь исправить то, что не надо исправлять. «Жарбог, грезитвой мечу», — просипела Ма. — «Я виновата всем! Я — вина всему!»

В ответ на её молитву в темноте вспыхнули фары их машины. Ма поняла, что умудрилась заблудиться в разросшихся вокруг фонтана кустах крыжовника.

— Яричка! — крикнула Ма. — Яричка!

Возле машины, совершенно чёрный против света, стоял Па. Голова его была втянута в плечи. В руке он сжимал автомат, похожий на отвратительное насекомое. Ма бросилась к нему и обняла за плечи.

— Ей удалось! Жарбог! Жарбог! Ей удалось?

— Нет, — сказал Па. Весь он был забрызган кровью. — И не получится. Сама знаешь почему.

— Потому что мы живы? — спросила Ма.

— Поэтому, да, — ответил Па, поднимая автомат. — Но я тут принёс. Это. Вот.

*

Яра спала. К ней подошла и села рядом какая-то девочка. Яра не видела её, но чувствовала жар, исходящий от её тела.

— Аня? — радостно спросила она.

— А вот и нет, — сказала девочка. — Я — Жарбог.

— Тебя нет, — ответила Яра. — Ты псих-ляля Ма.

— Всё так, — ответил Жарбог. — Она у тебя сильно того.

— Я не хотела им врать, — сказала Яра.

— Нет такого слова: «врать», — ответил Жарбог. — Я такого не знаю.

— А ты можешь засунуть кулак себе в рот? — спросила Яра и улыбнулась во сне.

— Я всё могу засунуть себе в рот, — сказал Жарбог. — Чётное и нечётное. Горячее и холодное. Толстое и худое. Левое и правое. Первое и компот. Бах! И бах!

— Что за «бах»? — испугалась Яра.

— Всё, — ответил Жарбог. — И ничего.

*

В то утро Па попросил Ма, чтобы она побрила ему голову.

Картина углём, паром и соевым соусом

*

В самом верху, понятно, звёзды. Огромные, лохматые и жёлтые, как на картине этого самого, который себе ухо отрезал.

Ниже – пар. Он валит из трёх высоких труб. Красивый, словно густая белая гуашь, когда ей рисуют по серой бумаге. И трубы красивые. Оцинкованные, важные, словно растут из боевого крейсера, а не из крыши «Сундуковских Бань».

Тут уже голову можно не задирать, а нормально рассмотреть кирпичное здание с цифрами 1874 на фронтоне. Что-то в нём есть от военного корабля. Могучие высокие борта, крошечные оконца, которые легко спутать с иллюминаторами. Хищная порода. Да, оно вполне могло родиться кораблём, если бы их делали из красного кирпича. Но служило оно баней, с тех самых пор, когда купец первой гильдии Венч-Одолевский его построил. За три с полтиной можно было получить тут парильню, будуар с ондулясьоном, хрустальную люстру в фойе и снежной белизны полотенца. А за двадцать пять копеек ходили в общий зал.

Сам владелец, кстати, ни разу тут не попарился, потому что разорился. Поднялся однажды в свой кабинет, вылакал шесть бутылок «абрашки», перекрестился, да прыгнул из верхнего кабинета головою вниз.

Если с парадного входить, так налево – гардероб и общая зала, куда ходят, смотря по дням, мужчины, или барышни. Направо – рюмочная и биллиард, где под окнами на чугунных радиаторах, сушат мочалки. Тут публика простая, берут с лёгкого пара по три «Жигулёвского» с прицепом, да шары катают.

На втором этаже отдельные кабинеты, с парилками, бассейнами, массажными и шестами для стриптиза. Туда ходят, которые побогаче, жрут коньяк и приводят блядей, некоторые даже в парилку не заходят, а сразу того.

На третьем этаже – кабинет директора, из которого когда-то прыгнул Венч-Одолевский, когда у него не выгорело с шёлком-сырцом и дамской бижутерией. В кабинете стоит огромный стол, за которым сидит Сундуков, нынешний владелец. На столе у него медный самовар, но не горячий, а холодный, потому что с водкой. Под жопой у Сундукова натурально сундук, набитый дегтярным мылом. На окнах кабинета решётка, чтобы никаких глупостей больше не случилось, а в углу трое кассиров сундуковскую выручку пересчитывают.

По купеческой манере есть в доме множество кладовок, да чуланов, да комнатушек с антресолями, погребов и чердаков, где хранятся всякие потребные для банной работы вещи. Каждая дверь в этом хозяйстве запирается на замок и чем больше у кого ключей, тем выше его положение в банной иерархии, а главная связка, которую едва одной рукой удержишь, лежит у Сундукова в сейфе, а ключ от сейфа, серебряный, махонький и хитрый, носит он на шее и никогда не снимает.

В подвале «Сундуковских Бань» устроен угольный склад и кочегарка, где работают маленький кореец Ким и большой русский Михалыч.

Михалыч живёт неподалёку от работы в доме сталинской постройки, вместе со своей бабуленькой. Она старая совсем, бабуленька его, ей бы помереть давно, хрычёвке, а она всё дышит, всё колотит сердчишком. Всё моет детским шампунем свои жиденькие волосики, шаркает по кухне в шерстяных носках, варит суп из куриных пупков, который Михалыч может жрать, только заткнув нос. Как она не устала-то за девяносто лет мыть, колотить и шаркать? Пилить, сверлить и капать? Баб она ему не разрешает домой водить, вон чего. Так-то живи себе до самой смерти, но как же Михалычу без баб? Как ему без этих чудесных созданий с раздвигающимися ногами, которые будут кричать ему: «Ты ювелир, Михалыч!», или: «Yeah, Mihalich, london is the capital of great britain!» Или чего они там кричат, я не знаю, когда с ними по взаимной липкой собачьей страсти дважды в день, а не за деньги раз в месяц.

Есть ли у корейца Кима бабуленька неизвестно. Может быть, где-то далеко? За морковными полями, через которые он бежал? За широкими реками, в которых водится рыба хе, через которые он плыл на детском матрасике с регистрационным номером? Не разглядеть отсюда.

Ким при кочегарке теперь живёт. Устроил себе выгородку в соседней комнате с навеки потухшим котлом, а за ней панцирная койка, шкафчик с одеждой, шкафчик с книгами и посудой, да старый, больной трясучкой холодильник. Ещё при кочегарке живёт пёс, которого Ким назвал Калачом. У него хвост калачом. Михалыч, понятно, ржёт: «Ы-ы-ы! Собаку любишь! На китайскую пасху его откармливаешь?» Вообще-то, Ким собачатину ел, а кто её не ел? Но разве можно убить и съесть то, чему ты дал имя? Замахиваться мячиком, в уме деля припавший передними лапами силуэт по карте из мясного отдела? Чесать пузо, одновременно щупая как там дела с жирком?

По выходным Ким моется в душе для персонала. Надевает синий костюм, похожий на тот, что носили школьники в СССР. Достаёт из холодильника и прячет в портфель кусок свиной вырезки и бутылку водки. Проверяет наличие паспорта, как будто из пыльного воздуха станции «Тарифная» могут соткаться два стареньких мальчика с пронзительными глазами, в таких же, как у него школьных костюмчиках, и спросить: «Куда идёте, товарищ? Почему не на работе?». Ким тогда выхватит паспорт, крикнет: «Я ни слова не понял, чурки узкоглазые! Я гражданин России!», а они сразу зашипят и расточатся.

На двух троллейбусах едет Ким в другой конец города, где на втором этаже трёхподъездной «хрущёвки» его ждёт женщина. Он говорит ей: «Ан йо!», она отвечает ему: «Жуум ачим!» Они делают любовь, именно делают – долго, обстоятельно, как шкаф из «ИКЕИ», или как торт «Киевский», возвращаясь и переделывая, если что-то не получилось, останавливаясь и обсуждая, нахваливая и поругивая. У неё никогда не было такого с мужчинами. После того как в шестнадцать лет ей из-за трофической язвы ампутировали левую ногу до колена, как-то у неё не ладилось с любовниками.

Слово-то какое – любовник. Это значит порывистый, трое суток в седле, надушенный платок с её вензелем в рукаве, стреляться туманным утром, букет пурпурных роз, отдалась ему среди ромашек в стогу сена, а он умирал и рождался, умирал и рождался, а когда она нависла над ним персями – персями, а не сиськами! – он её крестик с цепочки скусил.

Или, скажем, ёбарь. Конкретный мужчина в меховой кепке. Картошечка, селёдочка. В пойме заебись – природа! Ухватил за жопу в гардеробе. Батя мой мне сразу тогда всё про баб и объяснил. Брюлики тебе? Николай — крутой мужик, повёз бабу в Геленджик! Из ламината можешь гроб себе заказать, а это – паркетная доска! Ол инклюзив! Не рамси, коза!

Не было у неё ни любовников, ни ёбарей. Всё какие-то очистки мужской породы. Как будто она им должна что-то, кроме себя. Как будто она и себя им должна! Типа она бракованная кукла без ноги, которую нельзя любить, а можно только иметь. «Дашь мне сначала полизать твою культю?» А у самого очки запотели от похоти, сбежал, долговязый, ещё и банку латвийских шпрот украл.

Молчаливый кореец сначала показался ей закономерностью в этом ряду: «Наша-то блядища из двадцать пятой, гляньте, чукчу себе завела!» С кем ещё чукче корейскому на среднерусской возвышенности, как не с ней? А он только на третьем свидании увидел её отстёгнутую мадам Ходулькину и спросил: «Это чья нога?» Женщина обиделась, что он шутит так тупо, а он вовсе не шутил, он просто не сразу обратил внимание на эту маленькую подробность.

Потом они готовят еду и поглощают её, сидя перед телевизором. Женщина пьёт водку. Бутылки, которую приносит мужчина, ей хватает на неделю. Он пьёт пиво, закусывая морской капустой. На половине второй бутылки мужчина обычно задрёмывает сидя в кресле. Тогда женщина собирает посуду и моет её, открыв кран вполсилы. Раскладывает недоеденное по судкам. Курит в туалете. Заглядывает в коридорное зеркало – спит, чукча. Пляшут телевизионные блики по лицу, по кисти правой руки, по стакану с пенным ободком. Он такой не такой. Без волосков, пятнышек и жировичков. Его замешивали не на бледном обрате с пупочными катышками, а на оливковом масле с шафраном. Членик маленький, как сосисочка.

Женщина осторожно достаёт из кармана его паспорт, раскрывает. Мужчина смотрит на неё оттуда, чёрно-белый, испуганно и строго. А зовут мужчину – Виктор Рафаэльевич Цой. А родился он в тысяча девятьсот пятнадцатом году, стало быть, сто два года в феврале исполнится.

Он хорошо выглядит для своего возраста. Это всё оттого, знает женщина, что вместо крови в его жилах течёт соевый соус – густой и солёный. Она его булавочкой ткнула в плечо, пока спал, а он проснулся и спросил: «Ты чего?» А она ответила: «Ничего. Я хотела твою кровь на вкус попробовать». А он ей: «Ладно, попробуй» и опять уснул. Как-то она не распробовала, но уверилась, что да – соус. Да они и похожи на вкус-то.

*

Вечером семнадцатого февраля Ким разгадывал кроссворд в газете, отвлекаясь на то, чтобы подбросить в топку уголь. Кроссворд попался непростой, над восьмёркой по горизонтали: наполнитель погремушек для пенсионеров, десять букв, пятая «Д», он ломал голову битый час. Ким прикурил от кочерги, выпустил дым в закопчённый потолок, глянул на крупные цифры настенного календаря, засаднившие, будто старая мозоль, как вдруг кто-то торопливо постучал в чугунную дверцу топки изнутри. Ким очень удивился, потому что никто на его памяти из топки наружу не просился, но дёрнул рычаг и отворил.

– Эй! – заорал голос из бело-оранжевого нутра. – Меня слышно, эй?!

– Слышно! – ответил Ким, прикрывая лицо брезентовой рукавицей. – Вам чего?

– К аппарату подойди!

– К какому «аппарату»? – удивился Ким, но вдруг понял к какому.

Он закрыл топку, попил воды из мятого чайника и зашёл в свою выгородку. За шкафчиком с посудой, на стене, висел старый телефонный аппарат с торчащим эбонитовым раструбом, куда надо говорить и с трубкой, откуда надо слушать. Сверху у аппарата располагалась медная чашечка, из которой Ким извлёк бурую вату, яичную скорлупу, царскую копейку и ломтик зеркальца. Освобождённый от мусора, звонок немедленно зазвенел.

– Алло? – сказал Ким, осторожно прижимая к уху трубку.

– Алло! Ну, наконец-то! – отозвался из телефона мужской голос, точь-в-точь такой напористый, ироничный и язвительный, каким и должен быть голос, сначала зовущий вас из топки, а потом разговаривающий с вами из давно сломавшегося телефона.

– Почему не брали трубку? – строго спросил голос. – Думаете, мне просто по каменно-угольной доораться?

– Звонок был неисправен, – ответил Ким.

– Бардак! Вечно там это вот, – сказал голос. – Позовите Трусковца из отдела кадров.

– Откуда? – удивился Ким.

– Вы пьяный с утра, что ли? – возмутился голос.

– Сейчас вечер, – ответил Ким. – Даже ночь. А у вас утро?

– А! Вы еврей? Почему отвечаете вопросом на вопрос?

– Я кореец, – ответил Ким.

– Надо же, и я кореец, – удивился и обрадовался голос. – А как вас зовут?

– Виктор Рафаэльевич Цой, – ответил Ким.

В трубке замолчали. Замолчали так весомо, словно и не говорили никогда. Вот, случается, человек замолкает в трубке, не знает что сказать. Он тогда дышит – тяжело или яростно, но дышит, или всхлипывает, или сопит. А этот голос не дышал, и Киму показалось, что дышать голосу нечем.

– Эй… Послушайте! – снова раздался голос. – Но ведь это я Виктор Рафаэльевич Цой…

– Бывает, – согласился Ким.

– Как зовут ваших родителей? – спросил голос, наливаясь подозрением.

– Не скажу, – ответил Ким и почувствовал, как у него мигом вспотели ладони.

– А! Это шутка?! – возмутился голос. – Это ты шутишь так, Анцоус!? Ты никакого права не имеешь! Я на тебя кляузу в Канцелярию подам! Я тебя…

Ким повесил трубку. Сердце колотилось. Он открыл шкафчик, достал из пиджака паспорт и переложил его во внутренний карман спецовки. Подбежал Калач, покрутил хвостом, заглянул в глаза: «Чего боишься? Пусти гулять!» Ким выпустил пса побегать, глянул на внутренний дворик, засыпанный снегом. Со второго этажа кто-то мощно проорал: «Ма-ми-на-по-ма-да-са-по-гис-тар-шей-сест-ры!» Через форточку замазанного мелом окна вылетела бутылка из-под шампанского, косо воткнулась в снег.

На обледенелом балкончике второго этажа курили двое крепко татуированных мужчин в простынях. У одного на голове была шерстяная будёновка, а второй – просто с босой головой.

– Позвольте не согласиться с вами, Глобус, – сказал тот, что в будёновке. – Никаких гнилых векселей за мной не водится, на них подпись Набокова стоит!

– Набоков в искусстве словесной филиграни совершенен, – возразил босоголовый, раздражённо стряхивая пепел. – Но его невозможно читать долго. Я бы сравнил его прозу, уважаемый Рашпиль, с красотой горных вершин. Что сравнится с ними в красоте? Но долго ли проживёшь там, на восьми тысячах метров? Нет, Рашпиль, вы сомлеете там без кислорода, вернётесь обратно и хорошо, если живой, если при полном комплекте пальцев. Мне ближе Чехов, он уютный, дачный.

– Базара нет, – согласился Рашпиль. – Весь дачный массив под чехами.

– Господа, хватит о скучном! – раздался юный женский голос, и в распахнувшуюся дверь повалили клубы пара. – Идёмте же ебстись!

– Идёмте-идёмте! – заторопились мужчины, длинно затянувшись и выкинув окурки в снег.

Ким спустился в кочегарку, проверил манометры, подбросил угля в топку. Опять зазвонил телефон.

– Алло? – сказал Ким, взяв трубку.

– Ты – не Анцоус, – сурово заявил давешний голос. – Я проверил.

– Ага, – согласился Ким.

– Но ведь ты – не я? – сказал голос, и Ким уловил в нём нотку неуверенности, потаённого какого-то ужаса.

– Точно, – успокоил его Ким. – Я – это я. Не вы.

– Это хорошо, – обрадовался голос. – Ещё нам этого не хватало, да?

– Да, – сказал Ким.

– А Трусковца из отдела кадров ты, получается, не знаешь?

– Не знаю.

– А Сундукова знаешь?

– Немного, – ответил Ким, представив себе огромного и страшного директора Сундукова.

Если Сундуков не ночует на работе, а такое случается, то его привозит утром большой пожарный автомобиль с медной рындой. Сундуков выбирается из кабины, как слонёнок из слонихи. Бухарики, торгующие сухими дубовыми вениками, становятся во фрунт. Сундуков ставит ногу на первую ступеньку парадной лестницы, и всё здание, скрипнув, кренится в его сторону – капитан зашёл на борт. Кто может знать Сундукова? Это надо иметь голову, размером с книжный шкаф и сердце мощностью в триста лошадиных сил, чтобы знать его.

– Ладно, – сказала трубка. – Выходит, ты теперь кочегаром работаешь, Виктор Рафаэльевич?

– Работаю, – согласился Ким.

– А имена у нас одинаковые просто так – по совпадению?

– Не знаю, – ответил Ким.

– А я знаю! – вдруг заорал голос. – Ты моё имя украл, жопа! Сволочь! Надувала! Маровихер! Я на тебя Анцоуса натравлю! Это из-за тебя я тут завис! С какого ты круга? Я тебя достану! Моё слово крепкое!

– Простите, я вас не понимаю, – ответил Ким.

– Эй! Парень! Погоди! – заволновался голос, – Не вешай трубку! Я не дозвонюсь снова! Эй! Жопа! Парень! Цой! Эй! Рафаэльевич! Ты мне нужен! Какой у тебя круг? В чём-то я тебя понимаю! Осуждаю, но понимаю! Жирного хочешь? То есть нет, хочешь, скажу, где в кочегарке золотые червонцы закопаны? Эй!

– Простите, – повторил Ким и повесил трубку.

Он достал из аптечки тубу с ватой, оторвал хороший клок и аккуратно затолкал его в чашечку телефонного звонка. А если опять по каменно-угольной попробует докричаться? Ну, во-первых, это нелегко, он сам так сказал, а во-вторых – пусть докрикивается, завтра работает Михалыч, а этот русский по воскресеньям и не такие голоса слышит.

Ким ещё раз проверил манометры, поставил кипятиться чайник и открыл дверь кочегарки, чтобы впустить Калача, если тот уже нагулялся. За дверью стоял мужчина. Киму показалось, что это Пузырь – бухарик с фингалом и плоским лицом, торгующий у парадного хода вениками. Потом он вгляделся в одежду: мужчина был втиснут в кургузый пиджачишко с открытой грудью, из рукавов далеко торчали белоснежные манжеты, в левой руке он держал бутылку из-под шампанского.

– Анчоусов, – представился мужчина. – Пустите поговорить.

– Посторонним вход запрещён, – покачал головой Ким.

– Я не посторонний, я Анчоусов, – объяснил мужчина. – Я могу быть страшен.

Он присел, поставив ноги в первую позицию, с трёх ударов разбил бутылку об бетонный парапет и встал с жуткой «розочкой» в руке. Ким отшатнулся на шаг, ловя дверную ручку, когда Анчоусов с хрустом вонзил стекло себе в живот. С рубашки отскочила пуговица, чёрная кровь плеснула тугой струйкой.

– Поговорим? – спросил Анчоусов, отбросив «розочку» и торопливо засунув пальцы свободной руки в проём между дверью и косяком.

Ким представил, как захлопывает железную дверь кочегарки, оставляя Анчоусова снаружи, а отсечённые дверью пальцы упадают на бетонный пол, издавая дробный стук. Затошнило. Анчоусов останется снаружи, будет стоять у двери, держа на лице искательную улыбку, а через десять минут прибежит нагулявшийся Калач…

– Проходите, – пригласил Ким отступая.

*

Анчоусов промокнул кровь вафельным полотенцем и с интересом заозирался. Похоже, глубокая рана в животе его не беспокоила.

– Миленько, – сказал Анчоусов, усаживаясь за стол.

Ким поставил две эмалированных кружки, плеснул заварки, разлил кипяток, пододвинул Анчоусову пачку рафинада и тарелку с маковыми сушками.

– Тичот ысял, мин с титав! – сказал Анчоусов, пристально глядя на Кима. – Ежу явад!

– Я вас не понимаю, – ответил Ким.

– Жирного бы мне, – пояснил Анчоусов.

– Сейчас придёт мой напарник, Михалыч, – сказал Ким. – Вы хотели поговорить?

– Ты – не Цой, – сказал Анчоусов, приставив окровавленный палец к носу Кима. – Цой умер!

– Я Цой. Я жив, – ответил Ким отстраняясь.

– Верно! Экая из вас двуустка получилась! – стукнул кулаком по столу Анчоусов, расхохотался, но вдруг насупился и процедил. – Епут с вудов иклотен оге исорпссар…

Ким пожалел, что сидит далеко от ухватистой лопаты, которой в топку закидывают уголь. Да и перешибёшь ли этого Анчоусова лопатой? А ещё Ким вспомнил, как называется пиджак, в который одет Анчоусов – фрак он называется, в нём музыканты из телевизора греют руки о свои скрипочки.

– Покажите же мне ваш паспорт, – сказал Анчоусов и пощёлкал пальцами. – Возможно, я неубедителен?

– В руки не дам, – сказал Ким. – У вас руки в крови. Испачкаете.

Анчоусов удивлённо посмотрел на свои руки, держа их так, словно это были резиновые протезы, вставленные в рукава его фрака, и принялся быстро, один за другим, облизывать пальцы, как ребёнок, перепачкавшийся вишнёвым вареньем.

– Жирненько, – сказал Анчоусов закончив. – Покажите же! Желаю живо!

– Из моих рук, – сказал Ким, доставая из кармана документ.

– Чив е… Лэ афар рот кив… – прошептал Анчоусов, вытянув шею. – Вам сто два года?

– Увидели документы? Теперь идите, – сказал Ким, пряча паспорт во внутренний карман. – Мне работать, а сейчас ещё напарник придёт.

Ким сделал глоток горького чая, представил себе любимую детскую игрушку, шарик из фольги и цветной бумаги, обжатый по меридианам резиночками, похожий на очищенный мандарин. Хорошенько размахнувшись, он швырнул Анчоусову этот мысленный мандарин, на дольках которого было написано: «Уходи! Тебе тут нечего делать!» Этот приём часто работал, и Михалыч, получив мандарином в лоб, поднимался со своего матраса, спеша домой пораньше, вспомнив, что ему надобно заскочить в магазин, взять куриных потрошков по распродаже.

Приказ Кима провалился в Анчоусова как в дёготь, даже не булькнув. Под чёрной гладью произошли тягуче-стремительные движения, резинка натянулась, Ким ощутил рывки, словно несколько рыб дрались из-за его игрушки, принесённой отцом с работы тридцать лет назад. Наконец, мандарин вернулся. Угловатыми буквами на нём было написано: «ЗЫРЬ ЧО Я УМЕЮ!»

Ким вскочил, опрокинув табуретку, и бросился в соседнюю комнату. Анчоусов ухватил пригоршню рафинада, набил им рот и захрустел, зачмокал.

– Жрать – это миленько, – сказал Анчоусов, роняя крошки. – Жрать! Жр-р-р-р-р-р-р-р-р! А-а-а-а-у-у-у-ау-ау-ау-ау! Ти-ти-ти-ти-ти-ти-ти! Тарж! Артж! Рать! Ра-ра-ра! Ра-ра-ра! Нас загрызли доктора!

Ким выдернул из угольного ящика лопату, обернулся на освещённый тусклой лампой скособоченный профиль Анчоусова. Странный гость не обращал на Кима никакого внимания. Одной рукой он сгружал себе в пасть рафинад прямо из коробки, другой рукой заливал туда же дымный кипяток.

Стукнуть его лопатой по голове? Упадёт с табурета лицом вниз, получит удар по хребту, спрячется под стол. Стоять рядом, не решаясь ударить лезвием в мягкое, добить как визжащую крысу. Добить? Он себе живот резал, что ему лопата? Будет сидеть, втягивать носом, шебуршать, хихикать, потом вытащит длинную руку и сцапает кубик рафинада, рассыпанного вокруг стола.

Бежать на улицу? Вставить лопату в дуги дверных ручек, чтобы Анчоусов не выбрался? И мчаться, оскальзываясь на застывших лужах, добежать до памятника лысому старику в кепке, с треугольной лютней в руках, обернуться, глотая воздух. «Сундуковские Бани» похожи оттуда на кирпичный броненосец, который зашёл в асфальтовую гавань, раздвинул плавучие сараи домов, подгрёб бортом пивные ларьки. Сейчас даст залп из главного калибра, бросит шлюпки и высадит десант, который перережет всё дышащее, а утром вернётся на борт, таща корзины, полные пятирублёвых монет и позорных плюшевых игрушек из автомата, десяток пивных кег, мешок астраханской воблы и жопастую продавщицу чебуреков с папиросой в зубах.

Ну вот он убежит – и что? Куда идти? Некуда ему идти. А раз некуда…

Анчоусов отшвырнул чайник за спину и упал лицом в стол. Его правая нога принялась отбивать чечётку. Ким перевёл взгляд на манометры и стал забрасывать в топку уголь. Там никто больше не разговаривал, там полыхало белым, грелась вода, пробегая по ржавым трубам, возносилась на верхние этажи, вырывалась паром, висла туманом над каменными лежбищами хамама, и кто-то плескал из шайки, ложился и говорил: «Ништяк!»

Ким закрыл топку и развернулся. Анчоусов стоял прямо у него за спиной, широко раскинув руки. «Садись, прокачу!», – крикнул Анчоусов и раскрылся как оригами, или как тропический цветок, до сего момента скрученный в бутон и вот взорвавшийся навстречу солнцу, дождю или мясным мухам, уж и не знаю, на что там цветы реагируют. Из бархатного нутра Анчоусова протянулись цепкие чёрные руки и втянули в себя Кима, а вся эта мутотень сомкнулась вокруг него по неявным линиям склейки.

Так русалка втягивает в болото грибника, нагнувшегося над россыпью кровавой клюквы. Так домовой втягивает в чулан гостящего у бабушки третьеклассника, решившего поискать земляничное варенье. Но оказался Ким не в гиблой трясине и не в паучье-лохматой изнанке деревенского дома, а в собственной кочегарке, только странно преобразившейся.

Посреди комнаты, широко расставив ноги, стоял Сундуков. У него во рту дымилась чёрная сигарета, но дымилась обратной съёмкой, дым втягивался в неё, а сама она отрастала. На табурете стоял сундуковский самовар с водкой, без которого он никуда, а на столе лежал старичок, мёртвенький и жёлтый, одетый в рабочий комбинезон.

– Требуется новый кочегар, – сказал Сундуков.

Тут стало понятно, что кроме Сундукова и самовара в комнате есть ещё люди, невидимые до того, незаметные, как спёкшиеся планеты на фоне двух бушующих солнц.

– Я справлюсь, товарищ директор Сундуков, – сказал Михалыч и пал на колени, сняв шерстяную шапочку с надписью «ЦСКА».

На Михалыча налетели сундуковские кассиры, схватили его под руки и вынесли наружу в коленопреклонённой позе. Рядом с Сундуковым из нечистого пола вырос бледной поганкой смутно известный Киму человек с блокнотом в руках и зашептал что-то в лохматое ухо с золотой серьгой:

– … сбежал… тотчас выдадут… а там – расстрел! …хи-хи-хи… через жёлтое море… на матрасике, вообразите!

– Так приведи мне его, Трусковец! – гаркнул Сундуков, убирая целенькую чёрную сигарету в платиновый портсигар. – И пусть подбрасывает уголь, пусть кипятит мою воду, пусть делает дым!

– Слушаюс-с-с… – прошипел Трусковец и Ким вспомнил его, хоть и не знал никогда по фамилии. Этот человек пришёл в подвал, где Ким рубил сечкой капусту и растирал соевый порошок вместе с двумя десятками земляков. Этот человек поманил его скрюченным пальцем, прижал в углу и зашептал жарко по-корейски, что есть для Кима работа, а к работе – жильё, свобода и новое имя. Обдавал его запахом водки, искушал, совал в пальцы шариковую ручку, звенел монетками, расстилал по стене мутные бумажки и тыкал пальцем: «С-с-сомьём! Сом-и-о-м! Тут подпис-с-сь!»

– И чтобы не отличить было! – гаркнул Сундуков, вынимая из кармана и потрясая в воздухе обтёрханной книжечкой с крупными буквами «ПАСПОРТЪ».

– Одно лицо, Сундуков! – шипел Трусковец, увиваясь ужом, наливая в стакан холодной водки из самовара, протягивая Сундукову. – Как по одной монете чеканенный!

Тут Анчоусов, вместе с заключённым в его нутро Кимом, рванулся к Сундукову и клацнул зубами, пытаясь ухватить «ПАСПОРТЪ», но никто его не заметил, только взбаламутилось пространство, заревело обманутое время, поползло всё трухой и пятнами, расселось цветным сугробом.

*

– На круге-то, слышь, не сахар. Мутно тут, что-то вроде свалки, нора Анцоуса, он сюда понатаскал всякого, чепухи какой-то. Пугал меня, сволочь, это я потом понял, что ничего он мне сделать не может, коль я уже помер, а сначала-то как я ссался, как чертей гонял! И не надейся, с тобой он всё, что я попрошу может сделать – убить, запытать, бабу твою найти, вторую ногу ей выдернуть.

– Заткнись.

– Посидишь на круге тридцать лет и не так споёшь. Некуда тебе деться, парень, потому что ты моё имя живёшь, а своё имя оставил. Ты мне теперь вроде якоря, через тебя мучаюсь мучмя, зачем мне это, скажи, а? Этот Анцоус таскает меня, как собака игрушку любимую. То зароет в землю, то закинет на чердак, то грызёт, то трахает. Уа-у-у-у-у! Стал бы я мёртвый – утёк бы себе дальше, стал бы я живой – пил бы ханку, да уголёк подкидывал. Не будь падлой, земляк, ты ведь тоже не вечный, погоди, я приготовлю тебе гостинчик, ты у меня…

– Не боюсь.

– Вот зря. Честно. Не бери грех на душу, не порть себе карму, не копи жирного. Обрежь верёвочку.

– Чего тебе нужно, Цой?

– За этим аппаратом, по которому ты говоришь, гвоздик есть, гнутенький. А на нём ключ висит махонький, серебряный. Это от сейфа. Сундуков обронил, а я подобрал и пришкерил до времени. Там паспорт мой лежит. Достань, паспорт-то, да в топке спали.

– И что тогда?

– Тогда я расточусь. Как дым. Освобожусь, сбегу из круга. Отмучаюсь, кончусь. А иначе…

Ким повесил трубку, глянул за телефонный аппарат. Среди густой паутины на стене висел ключ. Из кочегарки раздалось деликатное покашливание Анчоусова. Ким тронул ключ пальцем, но не стал снимать с гвоздика. Анчоусов кашлянул громче. Ким вышел из своей выгородки и вопросительно посмотрел на гостя.

– Надеюсь, всё понятно? – спросил Анчоусов.

– Да, – ответил Ким.

– Мне ведь не надо будет ехать на двух троллейбусах через весь город? И так далее?

– Нет, – ответил Ким.

– Ну что-ж… В таком случае мне пора, – Анчоусов отвесил короткий поклон и щёлкнул каблуками.

Он повернулся кругом, в три широких шага достиг котла и открыл чугунную дверку голой рукой. Тяжело вздохнув, Анчоусов резким движением влез в топку по плечи. Фрак на его спине затрещал, задымился, полыхнул тусклым огнём. «Отчаянная теснота у вас тут!», – глухо прозвучало изнутри. Анчоусов оттолкнулся ногами и влез в топку по пояс. Запахло шашлыками и жжёным сахаром. Ким ошарашенно подумал, что Анчоусов, вероятно, напихал полные карманы рафинада, пока они с Цоем разговаривали по телефону. Шаркнули последний раз лаковые туфли, скрипнула чугунная дверка, да выскочил на пол белый уголёк. Стало тихо.

Ким подошёл к топке и заглянул в неё – на раскалённом колоснике чадила, сворачиваясь в трубочку подошва. Он закрыл топку, вытер со лба пот, и первый раз в жизни перекрестился. За входной дверью возмущённо гавкнул Калач.

*

Каждая паркетная шашка в коридоре норовила скрипнуть. Каждая чугунная розочка на перилах пыталась ухватить за карман. Ступеньки ёжились под ногами, ковёр морщился. Упади! Гробанись! Сломай себе шею! Люстры звенели возмущённо, фикусы фыркали, портреты пучили глаза, собирали губы для плевка.

Ким прокрался тёмными коридорами до двери с табличкой «Директор Сундуков» и остановился перед ней. Густые коридорные тени скрещивались на этой двери. Ворсинки ковра выстраивались по невидимым силовым линиям, сходящимся за ней в пучок. Распахнулась штора, и месяц небесный указал на дверную табличку острым рогом, да и сам этот месяц был всего лишь сияющей буквой «С», а какие сущности и начала скрывались за остальными буквами Ким старался не думать. Он сжал в руке серебряный ключ и толкнул дверь от себя.

Внутри было темно, только стояли на подоконнике шесть изумрудных шампанских бутылок, да торчала из каждой чёрная гвоздика. Ким ступил в кабинет, осторожно притворив за собой дверь.

Сундуков возлежал на сундуке с мылом. Полупрозрачные рыбы плыли вокруг его головы, бледные мертвецы с кривыми ножами восставали над Сундуковым, скалили треугольные зубы, чёрный конь бил его горящей подковой в сердце, лохматый недотыкомка скусывал заусенцы с его ногтей.

«Это сны товарища Сундукова», – подумал Ким.

«Сейф в чулане!», – крикнул внутри головы Анчоусов.

«Прочь от меня!», – рявкнул Ким.

«Кто… Тревожит… Мой… Сон… ?», – тяжко удивился неповоротливый Сундуков, и Ким с Анчоусовым притихли и потускнели.

Ким обогнул лежбище директора, раздвинул шторки, оказался в чулане, где над пузатым сейфом мигала розовая лампадка. Ключ вошёл в замочную скважину с третьей попытки, будто что-то внутри замка упиралось, не хотело пускать. Чужак! Прочь! Но всё же щёлкнуло, удивившись само себе, звякнуло, клацнуло, совместилось, дверь скрипнула сытым зверем, отворилась, зажглась внутри тусклая лампочка, как в холодильнике.

Чудовищной гроздью лежала на сейфовом дне лоснящаяся связка ключей. Она позвякивала, эта связка, то ли от проехавшего по улице ночного грузовика, то ли от внутренних причин, как драгоценное сердце подземного змея.

«ПАСПОРТЪ» лежал на маленькой полочке, тощий и неважный, Ким схватил его, сунул в карман и потянул сейфовую дверь, чтобы закрыть.

«Опаньки!», – радостно сказал Анчоусов.

Ким повернулся и увидел два лемурьих глаза, сияющих, как кружочки розовой фольги на солнце.

– Ш-ш-то ты с-с-с-пёр, с-с-сволочь?! – прошептал обладатель глаз.

Он распластался на стене под самым потолком, вывернув руки и ноги, похожий на огромного геккона. Ким узнал сундуковского кассира, Патрикеева, раз в месяц выдававшего банным работникам получку. Кассир Патрикеев хрустнул суставами, зашипел и сполз пониже, глаза его при этом маневре разъехались, один следил за Кимом, второй же испуганно развернулся в сторону Сундукова.

– Пореш-ш-ш-шу! – сказал Патрикеев и капнул слюнкой на паркет.

«Не тормози, Корея!» – крикнул Анчоусов.

– Пятью шесть? – спросил Ким, делая маленький шажок вперёд.

– Тридцатьшес-с-сть! – ответил Патрикеев, на секунду задумавшись.

– Тридцать шесть да тридцать шесть? – спросил Ким, делая ещё один шаг.

– С-с-семьдес-с-сят четыре… – ответил Патрикеев, подбираясь для прыжка.

– Семьдесят четыре на семьдесят четыре? – спросил Ким.

Кассир Патрикеев заскрипел, как ржавый арифмометр, и ретировался в потолочные тени. Ким покинул чулан и бросился к двери из кабинета. Тьма взвилась, прыгнула у Кима из-под ног худая тень, звякнула цепочкой и вцепилась в ногу зубами. Ким ногу выдернул, ударил с хрустом каблуком, но тень, скуля и причитая, укусила снова.

– С-с-емь тысяч двадцать! – гаркнул за его спиной кассир Патрикеев и прыгнул с потолка белкой-летягой.

– Моё! – заорала темнота голосом кассирши Тепляковой, а сама Теплякова перестала кусать Кима за ногу, но яростно бросилась на кассира Патрикеева, сбив его влёт.

Они сцепились клубком и принялись кататься по кабинету, сбивая стулья, опрокинув этажерку с фикусом, вырывая друг из друга куски лохматой шерсти. Кассир Патрикеев откусил кассиру Тепляковой ухо и сплюнул его на пол, хохоча, только серьга зазвенела. Кассирша Теплякова извернулась и набросила кассиру Патрикееву на шею свою цепь, так что рожа у него тут же посинела. Кассир Патрикеев ударил кассиршу Теплякову головой об чугунную батарею, которая от страшного удара треснула и зашипела кипятком.

Ким, не дожидаясь окончания схватки, выскочил из кабинета и побежал вниз-вниз-вниз к своей родной кочегарке. И когда он почти достиг конца коридора, из кабинета раздался звонкий грохот, с каким, наверное, грянулся оземь Царь-колокол во время Троицкого пожара. Всё здание содрогнулось, каждый кирпич ощутил себя и замер в восхищённом ужасе, а потом ночную тьму разорвал рык Сундукова:

– Вы что, самовар мой уронили?! Курвы!

«Ходу! Ходу, скорее!», – отчаянно завопил Анчоусов.

И Ким побежал что есть мочи, перемахивая по три ступени, срезая углы, взвихряя пыль. Но из кабинета донеслось:

– Украл?! Кто?! В погоню!

И тотчас распахнулась дверь кабинета, разлетелась мелкой щепой, выпрыгнул оттуда Сундуков, а глаза горят, как автомобильные фары! Ухватил он своими ручищами ковровую дорожку, да и потянул на себя. А следом поползли к Сундукову пол, стены, воздух и самоё пространство. Коридор накренился, превращаясь в шахту, Ким едва ухватился за лестничные перила. Выкатился из бильярдной и с воем пролетел мимо рояль, ледяным градом подвесок осыпалась хрустальная люстра, а Ким полз вперёд, уворачиваясь от банкеток и мохнатых голых людей.

Сундуков всё тянул, всё затаскивал, треща, вылетали из рам картины, скатывались рулонами шёлковые обои, пластами валилась штукатурка. Поскакала по стенам всякая банная мелочь, какие-то мочалки, шайки, веники, мыльные брусочки, гранёные стаканы, пепельницы, бильярдные шары, розовый тапок, надкусанный солёный огурец.

А Сундуков тянул! А Ким убегал!

Даже краски стали вымываться из реальности, скручивались дымными жгутами, утекали в жерло воронки, а за ними посыпались формы и объёмы, звуки и запахи, константы и переменные, так что стало всё черным-черно, только светилась где-то высоко топка, гудела басовой струной, сыпала искрами. И Ким, цеплявшийся уже невесть за что, за меридианы и параллели, за треки элементарных частиц, за поверхностное натяжение времени и торсионные поля, которых вовсе и на свете нет…

Добрался! И! Сунул! «ПАСПОРТЪ»! В! Топку!

*

Если доехать вечером на двух троллейбусах до станции «Тарифная», и сесть на лавочку возле среднего подъезда пятиэтажной «хрущёвки», то можно увидеть скромного корейца, возвращающегося с работы. Если вы кивнёте ему, то он кивнёт вам в ответ, чуть настороженно, но, в общем, спокойно.

– Ким! – крикнут ему со второго этажа, а он помашет ладошкой и скроется в подъезде.

Возможно, вы успеете заметить женщину в цветастом халате, которая отвернётся от кухонного окна с луковицами в банках и пойдёт отпирать дверь мужу. Больше в этом дворе не случится ничего интересного, так что я даже не понимаю, зачем вам нужно ехать сюда на двух троллейбусах.

Разве что…

Если дождаться акварельных летних сумерек, то можно увидеть звёзды, каких нигде в мире больше нет. Они огромные, лохматые и жёлтые, как на картине этого самого, ну вы поняли.

Слияние и поглощение

Пантелей Гаврилыч Прорва мясо любил есть. Прям вот сядет и давай уминать мясо это самое. На переговорах с монголами ему рассказали, Пантелею Гаврилычу очень понравилось, что в мире есть три великих радости: ездить на мясе, есть мясо и тыкать мясом в мясо, вот он и воображал себя эдаким зашифрованным монголом, хотя сам был русским.

Ну как – русским? Хрен же разберёшь, чего понамешано в генах и вообще, сказывают, в самой основе одни сплошные негры. Ездил Пантелей Гаврилыч не по-монгольски, а на «БМВ» с мигалкой. Зато тыкать мясом в мясо он любил и тыкал им в кого угодно, только не в жену свою, Елизавету.

Жена его, Елизавета, окончила балетное училище, и мяса в ней тогда практически не содержалось – она состояла из тишины и солнечного света. Первый раз Пантелей Гаврилыч увидел Елизавету на концерте для прокурорских – словно белый лепесток кружился в порывах ветра. И мясной мешок с клапанами, перегоняющий густую кровь Пантелея Гаврилыча, неожиданно вздрогнул и пропустил удар. Как у всякого нормального человека, имелись у Пантелея Гаврилыча два телохранителя, которых он называл Тютями. Вероятно, были у них обыкновенные имена, а может, даже и фамилии, но им такое сочетание букв даже больше нравилось, потому что ну разве плохо звучит: «Тютя»? Да отлично же звучит! Пантелей Гаврилыч похлопал впереди сидящего Тютю по макушке и сказал: «Видишь эту? Её хочу. Да не в сауну, Тютя, понимэ? Совсем себе хочу. Давай, двигай». И Тюти, как и всегда, всё обтяпали. Верещал там какой-то прищемлённый паренёк в лосинах, но тихо и недолго совсем.

После свадьбы в Елизавете обнаружились хрящи, кости, кринолин, рояльные струны и строгое воспитание, не допускающее слишком уж частых занятий тем, без чего Пантелей Гаврилыч не мог. У мясника может выпасть минутка, когда он опустит топор и залюбуется пылинками, танцующими в луче весеннего солнца. Но разве улетишь на слёт колбасников верхом на паутинке? Сможешь порубить цвет лютика на эскалопы? Трахнешь прохладное утро? Но разик у них всё же случился, так что у Пантелея Гаврилыча от жены его, Елизаветы, имелся сын.

Ну как – сын? Он сразу жену свою, Елизавету, предупредил: «Чтобы сына мне спекла, понимэ?» И главврача в роддоме предупредил: «Сын мне нужен, наследник, понимэ?» И хирурга предупредил. И акушерку. Даже уборщицу. А внешности Пантелей Гаврилыч сделался пугающей, через постоянное поедание мяса. Весь он бугрился, из этих бугров лезла кабанья щетина, золотые коронки, три вросших перстня и сплющенный нос, всё это обволакивал костюм за пять бакинских тысяч, пропотевший в подмышках.

Родила жена его, Елизавета, ребёночка и сразу заблажила: «Ох, доктор, скажите, миленький, мальчик там, или мальчик?» А доктору зачем проблемы с его небольшой зарплатой? Он и смотреть не стал, тем более что ничего уже не поменяешь, не вытянешь, или, допустим, не заправишь. Акушерка хоть и опытная, но с этими нервами никакой пол уже различить не могла, даже свой собственный. А уборщица пихала всем в лицо невесть где подобранным синим бантом. Так что вписали в бирку «Пол: мужской», раз уж всем так хочется. Так вот и появился у Пантелея Гаврилыча сын, Женя Прорва, наследник империи «Колбасы от Гаврилыча».

*

Марья Ивановна Шпыль с детства не умела улыбаться – чужда ей была эта гримаса мимических мышц. Родители даже показывали её в Москве медицинскому профессору, мама привезла ему три ящика шоколадных эклеров, а папа – бензонасос и тысячу рублей. Медицинский профессор давал Маше сахарные шарики, бил током и колол иголками, но улыбаться от этого она не стала, и даже, наоборот, стукнула медицинского профессора ногой в коленку, так что он тоже надолго улыбаться перестал. Делать было нечего – родители отдали Машу учиться в Институт Советской Торговли.

Когда в стране началось, Марья Ивановна Шпыль работала завсекцией магазина «Ткани». Была она похожа на огромный рулон тюля с люрексом, и директор магазина тайно её любил, потому что с детства жил напротив трубного завода, отчего имел тягу ко всему цилиндрическому. Этот самый директор, даром что ледащий, оказался ловкач – раздобыл где-то грузовик водки, да выменял у алкашей на ваучеры. Так что, в одну лихую ночь, магазин «Ткани» сделался его собственностью. Директор явился утром на работу, опустился на одно колено перед Марьей Ивановной и предложил ей руку и сердце. Что-то дрогнуло в лице Марьи Ивановны, она отложила на прилавок деревянный метр и веско ответила: «Хорошо».

И со дня свадьбы взвыл невидимый мотор, цветастая нить реальности стала быстро наматываться на этот рулон тюля с люрексом. В него замотало квартиру свёкров, три соседних магазина, участкового, пожарного инспектора и двух залётных чеченцев, забивших мужу Марьи Ивановны стрелку. Подпольный швейный цех в подвале магазина стрекотал машинками круглые сутки, а вывеску Марья Ивановна сменила на «Конфискат» и это пришлось по душе покупателям, которые думали, что покупают отобранное.

Она росла, муж её таял, так что через три года занимал в магазине крошечную каморку с табличкой «Генеральный Директор», где заодно хранились швабры. Он сидел там, маленький и пыльный, подбивая на калькуляторе столбики никому не нужных цифр. Однажды узенькая дверь распахнулась, Марья Ивановна запустила туда руку и, пошарив, извлекла на свет своего мужа. «Дочку хочу», – сказала Марья Ивановна и поцеловала его сразу во всё лицо. От неё пахло шпротами и коньяком. «У нас в роду только мальчики», – предупредил муж. «Ну, ты уж расстарайся», – ответила Марья Ивановна. Она взяла его на руки и отнесла в спальню. После той ночи Марья Ивановна стала заметно круглее – понесла.

Дочку она назвала Аделаидой и задумалась о том, какую ей дать фамилию – свою, или мужнину. Тут как раз на Марью Ивановну наехали таможенники, дескать, нельзя называть магазины «Конфискат», если они не торгуют конфискованными на таможне вещами. Марья Ивановна хотела с ними поладить и отправилась на встречу в сауну, где таможенные люди дули водку и обкашливали вопросики.

Главный таможенный начальник сидел посреди сауны прямо в кителе, а лицо его в зелёных роговых очках, напомнило Марье Ивановне раскройные ножницы, потому что после инсульта левый глаз у начальника сильно провис, а правый – ничего себе, держался. По всему выходило, что натянуть с таможенниками ниточки мимо эдаких ножничек не получится. «Чик», – сказал главный таможенный начальник. – «Чикрыж всё своё и мне три четверти заноси. Вот и ладушки». «А вот те херушки!» – подумала Марья Ивановна, но вслух промолчала.

Прямо из сауны она поехала к юристу и позвал он других юристов, а те позвали третьих. Достали они всякие книги, да Законы таможенные, да Кодексы административные, так что к ночи в комнате крепко пахло кровью и чернилами. По утру, не ожидая больше ни минуты, вписала Марья Ивановна в дочкино свидетельство о рождении правильную фамилию.

А муж её тем же утром помер. На похоронах была одна только Марья Ивановна, да двое могильщиков. Положили в землю гроб, размером едва больше коробки от монпансье, да поставили крест с золотыми буквами «Генеральный Директор». Так вот и появилась у Марьи Ивановны дочь, Аделаида Конфискат, наследница империи одёжных магазинов того же названия.

*

Шестнадцать лет Прорва толкал вперёд свою империю, чего не мог проглотить – осёдлывал, что не хотело под ним ездить – трахал. Марья Ивановна тоже на месте не стояла, а точнее – именно что стояла, но крутилась, наматывая слой за слоем. Прорва подмял под себя всё производство еды, Шпыль притянула одёжные и обувные магазины, со свадебными салонами заодно. Прорва пришпорил алкогольный бизнес, Шпыль сучила прибыль с ритуальных услуг.

В конце концов, город оказался растянут промеж двух полюсов, затрещало так, что кое-где даже и лопнуло. Пошёл вдруг посреди июля снег. Откуда-то появилась в городе улица имени какого-то Жабьева и жили на ней люди хмурые, неприятные, всё сплошь льготники. Городская теледикторша возьми, да и залай собакой посреди репортажа. А самый толстый и бородатый епархиальный дьяк внезапно оказался бабой, да ещё и с шестью грудями.

Тут уж начались звонки, да телеграммы, да закрытые совещания, да горячие линии, да мозговые штурмы. Повылазили, как упыри из поганого болота, консультанты с политологами, накрутили, наварили, навешали такой лапши, что сам чёрт бы во век не разобрал. И сошлись главные городские люди на том, что делать больше нечего, надо хватать движимое, бросать недвижимое, да переезжать в Грецию, где, говорят, сказочная дешевизна в магазинах.

Наконец, там, где надо, стукнули кулаком по столу и потребовали стакан коньяку и телефонную трубку. И был выпит коньяк, и были нанесены два звонка, и город замер в ожидании…

*

Стрелку забили в лесу, на краю огромного болота. Многие люди последний раз видели застиранное небо как раз с этого места. Осенний багрянец, чёрные птицы косо режут воздух, горячее хлюпает в ботинках, волосатые руки с омерзительной ловкостью втыкают меч повыше пояса, подают дуэльный пистолет, или привязывают к ногам мешок цемента. Даже грибники, на что уж склизкие, пустые люди, а и те обходили это место – скорее груздей тут можно было отыскать стреляные гильзы, да маленькие белые косточки.

Пантелей Гаврилыч и Марья Ивановна стояли супротив и молчали, словно приценивались. За прозрачным лесочком, где остановились джипы, виднелись огоньки сигарет. Пантелей Гаврилыч осклабился и двинул бедром, будто собирался подойти к норовистой кобылице. Марья Ивановна отпрянула, а потом сделала мелкий жест рукой, вроде как перебросила петлю и подтянула толстую нитку, тут уже Пантелею Гаврилычу сделалось не по себе.

– Ладно тебе, Шпыль, – сказал Пантелей Гаврилыч. – Я – мужик, ты – баба, едем ко мне. Понимэ? Ты не смотри, что страшный – изнутри я очень ласковый. – Без прикола мне твои ласки, Прорва, – ответила Марья Ивановна. – И на спине я тебя катать не стану, я тебе не мэр. А давай я лучше тебя окручу? – Заманчиво, базара нет. Только вот мужа твоего, генерального директора, никто особо не видел, после твоего окрута. – Прорва оглянулся и добавил шёпотом. – Да и не только его. – А ты у ликёроводочного директора ухо откусил, да и съел с груздями! – возразила Шпыль.

Долго они перебрасывались словами, ходили кругами, готовые вот-вот сцепиться в последней драке, из которой выйдет только один, но будет этот один страшнее, чем оба два. Однако же не подрались – сели на замшелые пни, да стали о чём-то уговариваться. Но о чём они уговорились, никто не услышал, потому что сверхчувствительный микрофон передавал одно только чавканье, будто кислое тесто уминают, а прокурорский с биноклем, который умел по губам читать, внезапно окривел на оба глаза.

*

Свадьбу играли в ресторане «Золотой Огурец». В подвале там был зал в рыцарском духе – с доспехами, закопчёнными сводами и дубовыми бочками. Во главе стола сидели Пантелей Гаврилыч и Марья Ивановна, одетые празднично. Пятиэтажный торт, поросший цветами из масляного крема, волновал своим видом поджелудочные. Мяса, рыбы, птицы, всяческой икры, салатов и расстегаев наверчено было столько, что рюмку некуда поставить. За столом жрали и пили самые важные в городе люди, некоторые были такие важные, что уже и на людей-то не очень походили. В дальнем углу ресторана дремала в кресле Елизавета, жена Пантелея Гаврилыча, с ведёрком жареных куриных крылышек в руках. Весила она никак не меньше двух центнеров.

Тамада с помощниками носил между гостями детские распашонки голубого и розового цветов. – Родится пацан – сразу к нам, – сказал прокурорский, опуская в голубую распашонку пачку денег. – Нам нужны правильные пацаны. – Чего это к вам? – возмутился московский человек, даже клык золотой показал. – Я раньше сунул. И больше! – Будет девочка, – сказала женщина, похожая на гигантскую медузу, из тех, что охотятся в Японском море на тунца. – А может, и не одна! И всех ваших девочек приберёт Казначейство.

Под самой крышей располагался номер молодожёнов с зеркальным потолком и кроватью в форме сердца. Женю с Аделаидой заперли в этом номере как пару кошек, чтобы не мешали гостям перетирать, да чтобы пообнюхались, да и мало ли что – дело молодое.

*

Аделаида сидела в джакузи без воды, а Женя распечатывал подарки, которые стояли вдоль стен до самого потолка. Он разорвал обёртку на самой большой коробке и обнаружил там шоколадные эклеры. – Кто бы такое подарил? – удивился он. – Бабушка. Она их всем дарит, – ответила Аделаида. – Я заметила, что ты ко мне придвигаешься. Тронешь – укушу. – Захочу и трону, – сказал Женя. – Я больно кусаюсь, – ответила Аделаида и показала зубы. – Ты мне теперь жена, – сказал Женя. – У тебя впереди меня обязанности, понимэ? – Я тебя не люблю, – сказала Аделаида. – Ты дурак. Вот бы ты уже сдох!

Женя тогда потрогал в кармане сапожное шило, которое перед свадьбой дал ему с собой папаша, Пантелей Гаврилыч, и напутствовал словами: «Ежели чего барагозить начнёт – сразу шилом в бок, понимэ?»

Тут из ресторанного зала торжественно заревели, это гостям внесли огромного кабана на вертеле. Зазвенели вилки, клацнули зубы, главный прокурорский закричал тостом: «За крепкий союз Прорвы с Конфискатом! Навались, ребята!». И сразу сдвинулись хрустальные бокалы и хлынули в разверстые горла коньяки, наливки, вина, ликёры, виски и антифризная жидкость «Снежинка» по девяносто восемь рублей за пять литров. – Тебе сколько лет вообще? – спросила Аделаида. – Что-то ты больно мелкий. – Сколько надо, столько и лет, – ответил Женя.

Аделаида молча выбралась из джакузи, вытащила из тумбочки шампанское и протянула Жене. Он сорвал фольгу, свинтил проволочную сетку, вытащил зубами пробку и вернул бутылку Аделаиде. Она снова забралась в джакузи и жестом показала, что Женя тоже может сесть. Он скинул пиджак, перешагнул край и сел, сложив ноги по-турецки. Тут снизу бабахнула музыка, да так что люстра закачалась. – Как будто у них свадьба, а не у нас, – сказала Аделаида, глотнула шампанского и протянула бутылку Жене. – Сами бы женились, если приспичило, – согласился Женя, впервые за вечер посмотрев на Аделаиду с приязнью. – Сами бы и надевали это платье тупое! – сказала Аделаида и сорвала с головы шляпку с вуалеткой. – Мне пятнадцать, – сказал Женя вдруг. – Мне нельзя шампанское. – Совсем, что ли, тронулся? – возмутилась Аделаида. – Тебе ещё в школу ходить, а ты жениться надумал. – Пошла она, школа эта, – ответил Женя. – И свадьба бы эта пошла!

Он вылез из джакузи, подошёл к двери номера, тихонько приподнялся на цыпочки и заглянул в глазок. За дверью на кожаном диване сидели Тюти. У того, что слева, в руках была газета и карандаш. У того, что справа, ничего в руках не было, так что ладони его лежали на коленях, как две связки свиных сарделек. – Роман польского прозаика, затрагивающий темы идеализма и романтической любви, – сказал Тютя с газетой. – Пять букв. – «Кукла», – ответил Тютя без газеты. – Скукота – та ещё. Лучше Фаулза читать.

Женя погасил люстру и вернулся к Аделаиде, в слабом свете, падающем из окна. – Тюти стерегут, – сказал Женя. – До часа ночи стеречь будут. – А потом? – Потом у них кроссворд кончится, и они за новым в машину пойдут. – Нафига ты свет потушил? – Может, я тебя видеть не хочу? – А я тебя так уж точно видеть не хочу.

Вместе со светом пропали звуки нижней пьянки, будто растворились в темноте. Они видели только бледные лица друг друга, да край джакузи, похожий на борт белой лодки, медленно идущей по тоскливой ночной заводи. – Типа вёсел не хватает, – прошептала Аделаида. – Лучше шест, – ответил Женя. – Тут неглубокое дно.

И они одновременно подумали, что фигу, что чёрта лысого, нет в этой заводи дна, зато есть глубоководные обитатели, и кое-какие из этих чудищ даже приходятся им родственниками. – Дело – дрянь и отстой, – сказала Аделаида. – Я тебя не люблю и вообще мышьяком отравлю, а эти, если не породнятся, весь город разнесут. Вот бы они поженились, да как это сладить, если у твоего Прорвы жена есть, мамка твоя. – Она не моя мамка, – ответил Женя. – Мачеха? – Вообще, левая баба. Подменная! – Брешешь, – сказала Аделаида. – Я мамку помню, правда, слабо. Она красивая была. И добрая. И вообще – разговаривала. – Сволочь ты, Прорва. – Ответила Аделаида. – Станешь старым и толстым, так дети скажут, что тебя подменили, да на мусорку вынесут. – Это восемь лет назад было. В город тогда приехала выставка, – тихо сказал Женя. – Картины всякие. И мама взяла меня туда, но мне было скучно…

*

В город тогда приехала выставка импрессионистов. Мама взяла на неё Женю, хоть ему было скучно. Он запомнил натёртый паркет такого медового цвета, что его непременно хотелось лизнуть – вроде он его и лизнул, пока никто не видел. Строгие тётеньки с очками на верёвочках провожали его недоверчивыми взглядами, понимали, что нечего здоровому ребёнку делать на выставке импрессионистов, если только его не сглазили ведьмы в художественной школе.

Мама останавливалась то у одной картины, то у другой, и всё спрашивала, как это Женечке нравится. Ему картины казались одинаковыми, будто не картины, а зефир рассыпали с конфетными фантиками. На подоконнике, аккуратно поджав лапы, сидела чёрно-рыжая музейная кошка. Взгляд её был таким надменным, что не хватало только очков на верёвочке – Женя не решился её погладить.

Они вошли в залу с чёрными стенами, где висели картины, изображавшие балерин – Женя знал, что это именно балерины, потому что видел старые мамины фотографии. На них мама была похожа на свою младшую сестру, которой у неё никогда не было. Невесомая и солнечная, красивая, будто цветок. За прошедшее с момента фотографии время, мама стала толстой, уютной и вовсе не волшебной, но в этой зале с чёрными стенами что-то переменилось в ней, шаг отвердел, выпрямилась спина, словно она попала под воздействие волшебного поля, которое расправило её по силовым линиям, усвоенным мамой с детства. – Дега, – сказала мама. – Эдгар Дега. Подожди на диванчике, Женя.

Она отвела Женю на мягкий диван, стоящий в углу, и оставила ему свою сумочку, откуда Женя сразу достал шоколадный батончик. Лёгкой походкой мама пробежала через зал, будто спеша к старым подругам, которых не видела сто лет и вдруг случайно встретила. Женя сначала сидел и ел батончик, а когда доел, то прилёг и уснул.

Разбудили его папины крики «Понимэ!» и «Мясо!» Широкие люди ходили по залам, искали одну только маленькую женщину. Тюти разговаривали со строгими тётеньками. Даже суровая музейная кошка спряталась под диванчиком и смотрела оттуда глазами цвета крыжовника.

*

— Вот с тех пор маму я и не видел, – сказал Женя. – А эту жируху, которая типа моя мама, я помню. Актриса из ТЮЗа, она там раньше Карлсона играла и Деда Мороза. Её папа купил, потому что если от мужика жена сбежала, то это полная параша и западло, понимэ? – Враньё, – сказала Аделаида. – Ты это выдумал. – Мне пофиг, чего ты думаешь. – Да просто растолстела твоя мамочка, да поглупела, а ты и выдумал. Дега, балерины, синий занавес. Мы так с подругами прикалывались. Зашторишь окно, выключишь свет и выдумываешь всякое. Зелёная штора. Чёрный палец. Красный ноготь. Как меня это бесит! – Нет у тебя никаких подруг, – сказал Женя. – А то я не знаю. – И ты меня бесишь! – сказала Аделаида. – Включи уже свет.

Женя глотнул шампанского, оно вскипело у него во рту и вылилось через нос на белую рубашку. Настенные часы показали час. Женя посмотрел в глазок, а потом достал из кармана шило и принялся ковырять замок. Дверь скрипнула и распахнулась. В полутёмном коридоре стоял стеклянный столик с ножками в форме лебедей. На столике лежала газета с добитым кроссвордом и обкусанный карандаш. Охраны не было. – Эй ты! Аделаида, – тихо крикнул Женя. – Давай отсюда свинтим, а?

*

Женя шёл впереди, вытянув перед собой шило. На лестнице было пусто, только в углу между фикусами вяло боролись и хихикали двое, Зайчик и Волк – не животные, понятно, а человеческие люди, одетые в костюмы. – Вы куда это, детишки? – спросил Волк пьяненьким девичьим голосом. – В тубзик, – пропищала Аделаида. – Давайте резче и сразу назад, – сказал Волк, а Зайчик снова захихикал.

Аделаида взяла Женю за руку и потащила вниз, бормоча себе под нос: «Студенты из кулька, унюхались по самые гланды!» Женя вырвал руку и снова пошёл впереди. Они остановились возле дверей в банкетный зал. Оттуда била по башке пластиковой трубой музыка, там колотили в пол копыта, невидимые лучи заставляли светиться фарфоровые зубы и лифчики. - Через кухню, - заорала Аделаида. - Без сопливых, как на льду! – заорал Женя.

Они пошли через кухню, где всё парило и дымило, шкворчало и брызгало. И Аделаида вдруг затолкнула Женю в какую-то маленькую комнатку, сплошь облицованную белым кафелем, и грозно сказала: «Жди меня тут!» А Женя закричал: «С хера ли?!» но Аделаида уже исчезла.

Посреди комнаты стоял здоровенный пластиковый ларь, наполненный очищенной картошкой, да трёхногий табурет, с лежащей на нём картофелечисткой, а больше в комнате ничего и не было. Женя схватил было картофелечистку, но сапожное шило выглядело куда серьёзней.

Дверь распахнулась, но вошла не Аделаида, а неизвестный мужчина, одетый в женское платье, женские туфли и в блестящую шапочку с пятиконечной звездой на голове. - О, девочка, привет, - сказал мужчина. – Где тут вообще гримёрка, я понять не могу? Глянь, у меня тушь не потекла? - Нет, - быстро сказал Женя. - Ага, ну зашибись, - облегчённо вздохнул мужчина. – Ну, как говорится, ни пуха ни пера! Ну? Чего ты телишься? Надо ответить: «К чёрту!» - Пошёл к чёрту! – сказал Женя. - Да запросто! – ответил мужчина и вышел вон. И сразу после него в комнате оказалась Аделаида, одетая в норковую шубу и с автомобильными ключами в руках.

Они выбежали на улицу, и Аделаида долго нажимала на брелок, пока не мигнула фарами какая-то усосанная в хламину грязная «Нексия». - Ты машину водить вообще умеешь? – спросила Аделаида Женю. - Да изич! – ответил он, отбирая у неё ключи.

Аделаида не заметила, как зацепилась шарфом за проволоку, торчащую из рабичного забора. Они сели в машину, три раза заглохли, а потом косо выехали с парковки ресторана «Золотой Огурец». Зелёная шерстяная нитка тянулась за машиной долго-долго, пока не лопнула, когда они проезжали мимо городского кладбища. Снег летел из чёрной пустоты, Аделаида нажала кнопку на приборной панели и заиграл какой-то тупой шансон. – Мне тринадцать, - сказала Аделаида. - Но через две недели четырнадцать уже. - Тогда сиди и не вякай, - ответил Женя.

Они мчались вперёд и не видели, как за спиной выстрелили в небо разноцветные фейерверки: красные, жёлтые, оранжевые, голубые. Искрящееся пламя вдруг охватило дом, треснули перекрытия, посыпалась черепица, быстро и страшно загорелись припаркованные автомобили, нагрелся и закипел каток с хоккейными воротцами. Из просевшей крыши ударила в звёздное небо толстая струя пара, но потом её разметало ветром, так что Тютям, выбежавшим на улицу, померещилось, что в небе танцует балерина, красивая, как цветок.

*

В пять часов утра рыцарская зала ресторана «Золотой Огурец», выглядела так, словно всю ночь тут шла битва, а теперь все лежали мёртвые, только у кого-то в сумочке грустно пиликала свой простенький мотив кнопочная «Нокия». Широкий плакат: «ПРОРВА И КОНФИСКАТ – ПРИЗЁРЫ КОНКУРСА СЕМЬЯ БУДУЩЕГО!» свисал на одной верёвочке, в него закуталась толстая синяя женщина из мэрии. На сцене спали вповалку три стриптизёрши. Доллары, торчащие из их трусиков, шелестели под ветерком вентилятора, как маленькая берёзовая рощица. Прокурорский, одетый в один только пиджак, храпел прямо на столе, среди обглоданных кабаньих рёбер, а кто-то засунул ему в рот апельсин.

Спали думские и мэрские, официанты, менты, мужчина в женском платье и с напудренным носом, какой-то казак в медальках, плешивый кагэбешник, бригада скорой помощи, которая приехала ночью спасать подавившегося колбасой банкира, да была засосана водоворотом свадебной оргии.

Утром они проснулись, разнюхались, выпили пива.

К обеду из кухни принесли новую жратву.

Вечером приехали по вызову менты – кто-то угнал машину официанта.

Ночью растопили баню и устроили танцы.

Так всё у них и продолжалось, денно и нощно.

Умеют же устроиться люди.