Метод

Глава 1. Избитый заяц

Баранов курил всегда и везде. По крайней мере, делал это, пока мог — пока лёгких в груди было ещё два, а рёбер хватало для того, чтобы нормально дышать. Чего только стоил его первый визит в издательство, когда он притащил рукопись бездарного романа с дурацким названием «Факел». Я даже не запомнил о чём была эта графомань. Кажется, там какой-то персонаж-неудачник написал личный список жизни, состоящий из заветных желаний, а тот стал мистическим образом сам по себе сбываться, независимо от его хотения. При этом последнее желание в этом списке было «умереть счастливым». И вот, вроде, замысел интересный, но реализация…

Впервые я увидел его в октябре восемнадцатого. Отвратительная выдалась осень, а второй месяц вообще стал апогеем промозглой мерзости с дождями, ветрами и ночными заморозками. В окно смотреть было страшно — свинец осенних туч грозил раздавить весь город тоннами уныния.

Это была, кажется, среда. Рабочий день закончился, редакция опустела, народ разбрёлся по домам, я торчал в своём кабинете один. Пятый день донимала простуда, на губе вскочил здоровенный герпес, а тело знобило, несмотря на флисовый свитер и шерстяные подштанники под джинсами.

Настроение и так ни к чёрту, а тут ещё и план горит: на утро была назначена редакционная планёрка, и нужно было принести хотя бы одну рукопись, годную для включения в издательский план. Дыра в сентябрьском слоте, а я всё ещё с пустыми руками. По-хорошему, к вечеру уже должен был быть утверждён новый автор, чтобы отдать главреду краткую аннотацию, прикинуть объём и срок вёрстки. В реальности же у меня — пара писем от графоманов и один недороман, который даже стажёр отказался читать до конца.

Пришлось ворошить email, извлекая из-под завалов и ворохов электронных писем с бездарными рукописями, экземпляры с более-менее складным слогом или заманчивым синопсисом. Такие письма я всегда старался помечать, как «важные», хотя слово это, конечно же, не подходит. Важного в таких письмах было меньше, чем в истории болезни безнадёжного больного: написано много, а результат всё равно один — в топку!

Но вот так выходит иногда — приходится их откапывать, немного причёсывать первые страницы, чтобы текст не казался откровенным шлаком, и выдавать перед начальством за потенциально коммерческую литературу. Конечно, ни в какой издательский план такая графомань в итоге не попадёт, но на планёрке у меня будет гарантированный щит, который наверняка прикроет от нападок главреда Полуванова и гарантирует квартальную премию, не хуже, чем у той же Зиновьевой — завглавреда по художественной литературе и суки в третьем поколении по совместительству.

Так я торчал в душном кабинете поздним вечером, открывал письмо за письмом, удивлялся тому, как много бездарных идиотов мнят себя писателями, плевался, матерился и терял надежду… Всё-таки, для железного щита нужна была хотя бы железная руда, а под руку попадалось сплошное дерьмо. Не понимаю, зачем вообще было помечать такой мусор, как «важное»…

Не сдержавшись, я выругался вслух как раз тогда, когда ручка двери скрипнула. Она вечно так делает. Внутри скрипит несмазанная пружина, делая незаметное проникновение в кабинет невозможным. За годы работы я так привык к этому звуку, что практически перестал замечать, но в тишине обезлюдевшего офиса скрип превратился в пусть и узнаваемый, но вполне зловещий скрежет. Была в этом звуке какая-то необъяснимая тревога, какой-то знак, которому я тогда не придал значения. Да я вообще не суеверен! Был…

Входящий не соизволил даже коротко постучать. Скрипнув, дверь распахнулась, на пороге объявился высокий и седой мужик лет пятидесяти в сером узком пальто, чистых лакированных туфлях, элегантных очках и в тёмно-бордовом шарфе на шее. Я сразу про себя отметил, что шарф присутствует исключительно для придания писательского понта. Ну не носят в наших широтах шарфов в октябре! Рано ещё. А этот напялил. Кстати, красивый был шарф, надо признать.

В том, что передо мной не кто-то там, а именно писатель, с самого начала сомнений не было. За двадцать лет редакторской работы я успел насмотреться на этих странноватых, часто даже чудаковатых граждан, среди которых доля носителей психических диагнозов определённо выше доли здравомыслящих и адекватных. Этот ввалившийся без приглашения экземпляр явно относился к тому самому неуравновешенному большинству. Он дёрнулся, было, сделать шаг внутрь, но тут же замер на пороге, глядя в пол, затем коротко кивнул, и тихо сказал:

— Баранов. — Кивнул ещё раз и добавил: — Александр.

Что-то в нём было... что-то от уставшего фанатика, что ли. То, что заставило меня тяжко вздохнуть, вместо того чтобы грубо выгнать из кабинета. Конечно, я мог бы сказать, что рабочий день окончен, а являться без предварительной договорённости, как минимум, неприлично… Готов поклясться, сделай я так, это всё равно ничего не изменило бы. Не тот человек Баранов, чтобы вот так просто отступать! Скорее всего, он бы просто проигнорировал мои слова. Но я не выгнал, поэтому и гадать теперь ни к чему.

Он вошёл в кабинет, продолжая пялиться под ноги. Вернее, молча ввалился, волоча за собой этот идиотский портфель ядовито-жёлтой телячьей кожи с измятыми и потрёпанными хлястиками-застёжками, зацепился рукавом пальто за ручку двери, чертыхнулся, а освободившись, растерянно похлопал ладонью по карманам, будто за пару секунд нелепой неуклюжести оттуда могло успеть что-то исчезнуть. В кармане негромко затарахтело.

Как я понял позже, жест этот был для него чем-то вроде ритуала, больше похожего на некую форму невротического расстройства, когда человек паникует от одной только мысли, что в кармане нет чего-то важного, что там быть должно — телефона, бумажника, ключей от машины. В случае с Барановым такими предметами была пачка синего «Винстона» и коробка спичек. Именно спичек, а не зажигалки. Он никогда не подкуривал от зажигалки, и это была только одна из его бесконечных условностей, личных ритуалов. Ума не приложу, как он все их запоминал, чтобы с такой неукоснительностью соблюдать. Но соблюдал!

Баранов в два шага преодолел приличное расстояние между дверью и гостевым креслом, стоящим с противоположной стороны моего рабочего стола, быстро сел, нервно перебирая пальцами хлястики замков на кожаном портфеле, открыл его, достал папку с бумагами и рывком протянул её в мою сторону. Всё это он проделал в полнейшем молчании, от чего его жест оказался настолько неожиданным, что я чуть со стула не грохнулся, отшатываясь назад.

— Почитайте, — не извинившись за резкость, тихо то ли попросил, то ли приказал Баранов.

Я не торопился брать папку в руки, ошарашенно глядя на странного гостя. В конце концов, психические диагнозы бывают разные, а в офисе, кроме него, никого, поэтому стоило бы проявлять осторожность. Мало ли, что в башке у этого безумца. Сейчас достанет из жёлтого портфельчика фомку или здоровенный кухонный нож и аля-улю…

Так размышлял я, глядя на Баранова, который, протягивая мне рукопись, как истинный псих, продолжал пялиться в пол.

— Прошу прощения, — осторожно начал я. — Вы, простите, кто?

Рукопись в руке Баранова дрогнула. Тяжело вздохнув, он убрал папку из-под моего носа и положил себе на колени.

— Это вы меня простите, — уже менее решительно пробубнил тот, впервые взглянув мне в глаза, но буквально на долю секунды. Он тут же вернул свой взгляд на место — куда-то под ноги. — Меня зовут Александр Баранов. Я издавался в двенадцатом году. Наверное, вы ещё здесь не работали. Корсунская была моим редактором. Фаина Михайловна. Может, слышали о такой…

Ещё бы я не слышал! Корсунскую знали все. Если в редакторском деле и была вершина ремесла, то единственным человеком, который её достиг, была Фаина Михайловна, которая за два года до этой моей встречи с Барановым благополучно преставилась от инфаркта миокарда, а всех её, несомненно, ценнейших авторов, которых она курировала, распределили между остальными редакторами.

Авторитет Корсунской был настолько велик, что все отобранные ею лично авторы по умолчанию считались (а по сути, даже не считались, а были) талантливыми и коммерчески успешными. Их знали даже те, кто книг не читает, поскольку эти фамилии были на слуху всей страны — о них писали в новостях, по мотивам их книг снимались фильмы, вокруг их имён создавались культы, их книги издавались огромными тиражами и продавались в каждом букинистическом магазине. То есть, если автора вела Корсунская, это по определению значило, что автор действительно стоящий. Да, их было немного, но я знал каждого по имени. И вот беда — ни одного Александра Баранова среди них не было. Выходило, что мужик в шарфе мне нагло врёт.

— Как вы сказали вас зовут? — осторожно поинтересовался я.

— Александр Баранов, — повторил тот, ничуть не прибавив ясности.

— А издавались вы под псевдонимом?

Тот быстро замотал головой.

— Нет-нет, под своим именем издавался. Одна книга. «Вишнёвый пирог». Но лучше бы под псевдонимом…

Я попытался вспомнить, что издавалось шесть лет назад, но в этом постоянном конвейере художественной литературы было так много всего…

— Простите, не припоминаю… — сказал было я и тут же осёкся.

Стоп! На мгновение я даже не поверил в происходящее. Перебирая в голове старые тиражи, я прогонял в памяти исключительно проходняковые, однотиражные издания, но никак не задумывался о том самом «Вишнёвом пироге». Точно! Баранов же!

— Да! — выпалил я, чувствуя, как кровь приливает к лицу то ли от смущения, то ли от радости, что такой персонаж, как бывший подопечный самой Корсунской, лично явился ко мне в такой нужный момент прямиком с рукописью. — Вспомнил, простите. Конечно! Баранов…

Я протянул ладонь для рукопожатия, но тот, вместо своей ладони, вложил в неё папку. Я ухватился за неё, как за ручку удочки в момент поклёвки.

— Это не «Вишнёвый пирог», — справляясь с учащённым от волнения дыханием, протараторил Баранов. — Это совершенно другая проза. Это… Это важнее. Простите, я не спросил, как вас зовут?

Я представился, смущаясь и краснея. В ответ тот коротко кивнул.

— Это важнее, понимаете?

— Надеюсь, что да. Для любого автора их произведения — это нечто личное, нечто особенно важное, — ляпнул я первое, что пришло в голову.

— Нет, — быстро закивал тот, жестикулируя ещё и пальцами. — Нет! Не все истории важны. Я хочу, чтобы вы это поняли. «Вишнёвый пирог» был написан с определённой целью –коммерческий успех. Я должен был стать популярным. Это была продуманная сделка с совестью. Издание этой книги — это самое большое унижение, которое я вообще испытывал в жизни. Понимаете?

Я поверить не мог, что слышу это об одной из самых успешных книг издательства «Логос».

— Унижение? Вы серьёзно?

— Я вам больше скажу — это была пощёчина самому себе.

Он продолжал пялиться в пол, лишь изредка поглядывая на меня, будто боясь смотреть в глаза. Сложно было поверить, что писатель такого масштаба может быть настолько неуверенным в себе.

— Послушайте, я работаю в «Логосе» больше двадцати лет. За эти годы у меня не было ни одного автора, который бы продавался такими тиражами. Если для вас это унижение, то что тогда успех?

Тут я немного слукавил. Правильнее было бы сказать, что такими тиражами не продавалась ни одна из первых книг новоиспечённого писателя. Но это было не так уж и важно. Мне в тот момент нужно было только одно — чтобы Баранов не соскочил. Для этого надо было его нахваливать. Творческие товарищи любят лесть.

— Я же говорю, — судя по тону голоса, он начинал не на шутку нервничать. — Дело не в тиражах. Я написал то, что было востребовано читателем.

Он, наконец, обернулся ко мне.

— Вы знаете группу «Сплин»?

Я развёл руки в стороны, давая понять, что вопрос риторический. Все знают группу «Сплин»!

— Как-то в одном интервью Александр Васильев сказал, что его «Гранатовый альбом» был для него эдаким намеренным тактическим ходом. «Выхода нет», «Орбит без сахара»… Всю эту попсовую чепуху для девочек-подростков он написал с весьма конкретным умыслом — слава, успех. Но давайте взглянем правде в глаза. Что Саша поёт сейчас? И его слушают! Его Олимп был слишком высок для того, чтобы его оттуда услышали, но с помощью «Гранатового альбома» ему удалось сделать так, что люди подняли глаза к вершине и смогли его узреть, услышать. Понять!

Я стал догадываться, куда именно клонит Баранов. Этот человек явно готовил красивую подстилку, собираясь втюхать издательству какое-то откровенное дерьмо на волне своего прежнего успеха. По крайней мере для меня было очевидно, что передо мной на столе лежит результат какого-нибудь очередного алкогольного бреда. А Баранов пил! Эти мешки под глазами, эта дрожь в пальцах, красная капиллярная сетка на щеках… Запойный алкаш, пропивший талант, но всё ещё не теряющий надежды на реванш. Таких литературных импотентов я тоже успел повидать немало, поэтому не удивился и даже не расстроился. Но какая-то призрачная надежда на то, что утром мне не влетит на планёрке, всё же теплилась.

Следующей фразой он подтвердил мою догадку. Баранов без зазрения совести и чести выложил на красиво подготовленную белоснежную скатерть убеждений то самое распечатанное дерьмо и даже попытался украсить его бантиком в виде вдохновенного взгляда и почти исповедального тона. Он стал говорить полушёпотом, как будто тайну мне доверял.

— «Вишнёвый пирог» был тем самым «Гранатовым альбомом», попсой, тактическим ходом. Теперь же вы держите в руках то, что я на самом деле хочу дать читателю. Вы понимаете разницу?

Я откинулся на спинку кресла, оттопырил губу и посмотрел на Баранова сощурившись — демонстрируя неприкрытое сомнение. Но тот, к моему удивлению, даже не подумал отвернуться. Вместо этого в его позе и взгляде теперь читалась полнейшая уверенность в себе. Забавно. Этот дёрганный и явно спившийся неудачник и в самом деле верил в то, что говорил.

— Я завтра вечером зайду, — сказал он, вставая.

Кивнул и быстро вышел. Ни контактов, ни согласия на следующую встречу — ничего! Эта бесцеремонность раздражала, но и интрига, если уж быть до конца откровенным, не отпускала. Мне, как минимум, было интересно, насколько я ещё способен раскусывать всех этих творческих психов. Правда держала эта самая интрига недолго. Я уснул на девятой странице, и единственной причиной, по которой не швырнул эту рукопись в урну, было уважение к покойной Корсунской. Домой ушёл с тяжёлым сердцем и предвкушением утреннего разноса от главреда.

А разнос мне всё-таки устроили. Правда не за завал плана, а за то, что не взял контактов Баранова.

— Если ты его упустишь, — шипя ядовитой коброй, выдавил из себя Полуванов, — я тебя…

Фразу он закончил хрустом костяшек сжатых в кулаки пальцев. Я, надев маску полнейшего пофигизма, кисло скривился и пожал плечами. Тоже мне! Носятся с этим Барановым, как с писаной торбой.

Оказалось, что пять лет назад, с выходом в свет первого тиража «Вишнёвого пирога», Александр Баранов исчез. Он перестал брать трубку, отвечать на письма, удалил все свои страницы в соцсетях. Он просто стёрся с горизонта, и даже за авторскими экземплярами не пришёл. Полуванов лично выезжал по месту прописки пропавшего денежного мешка, коим и был в глазах главреда Баранов, но ничего, кроме запертой квартиры в старой хрущёвке, не нашёл. И вот, после затяжного пятилетнего перерыва, Баранов объявился, вломившись в мой кабинет поздним вечером. Ну а я утром выгреб по полной программе и за отсутствие контактов, и за то, что не потрудился принести на планёрку тот бред сивой кобылы, который намедни получил от спивающегося литературного псевдо-гения.

Глава 2. Духовный путь

Пришлось читать полностью. Приказ главреда обсуждению не подлежал. Убил на это весь день, жалея, что не имею в загашнике бутылки чего-нибудь крепкого. Перевернув последнюю страницу, единственное, чего мне хотелось, это с лёгкой душой вручить рукопись Полуванову с честной рецензией, вроде «крайне не рекомендую к изданию» или «подлежит сжиганию при максимально возможных температурах». И это была бы самая честная рецензия, потому что более бездарного хлама мне в руки не попадалось давно. Конечно, читать приходилось много всякого дерьма, но я впервые столкнулся с такой наглой попыткой «врулить» похмельные бредни бездарного рассказчика под соусом чего-то особенного, «а не как в прошлый раз».

Единственным рациональным объяснением, которое напрашивалось само собой, было то, что вчерашний вечерний визитёр вовсе никакой не Баранов, а если и Баранов, то совсем не тот, книга которого пять лет назад стала бестселлером.

Мой любящий детективные истории мозг даже соорудил некий дешёвый сюжетец: некий психически неуравновешенный неудачник читает книгу Александра Баранова «Вишнёвый пирог», из-за которой у него едет крыша, и он хладнокровно убивает автора. А через пять лет, когда психу удаётся отправить на тот свет и не менее звёздного редактора Корсунскую, он пишет совершенно бездарный, нудный и невероятно пустой роман, который приносит в издательство, притворяясь тем самым писателем Барановым.

Эта криминальная версия была настолько забавной, что я даже немножко сам в неё поверил. Всё-таки постоянная работа с придуманными сюжетами не проходит даром и оставляет в итоге профессиональный отпечаток на психике литературного редактора. Именно поэтому я чуть не вскрикнул, когда в кабинет, всё так же без стука, вломился это странный писатель… Ну или, если исходить из моей только что придуманной художественной версии, псевдописатель Баранов.

Я стоял у окна и смотрел на огни вечернего города, давая глазам отдохнуть от ненавистного «Courier New». Вообще не понимаю, зачем люди пользуются этим отвратительным шрифтом! Но в случае с Барановым всё было логично. Такой плохой роман не мог быть напечатан никаким другим шрифтом, кроме «Courier New».

Я обернулся. Баранов заметил мою нервозность и замер в нерешительности.

— Простите, мне стоило сначала постучать.

Я чуть не зааплодировал — такой редкий в его исполнении всплеск вежливости! Оказывается, было в нём, всё-таки, что-то от аристократа. Правда, бухающего и с подсвистывающей флягой, но в данном случае даже такое извинение — уже прогресс. Осталось дождаться извинений за то, что из-за его бездарного произведения моя жизнь стала на один бесполезный день короче, и можно было даже его простить.

Пока я ухмылялся собственным мысленным шуткам, Баранов прикрыл дверь и присел в то самое кресло для посетителей. Рукопись лежала на столе. Я в ней не сделал ни одной пометки, не вставил ни одной закладки. Не хотелось иметь с ней ничего общего. Я и без того уже вынужден был прочесть это нагромождение чуши от корки до корки, убив день бесценной жизни.

— Скажите, вы давали читать это своё… произведение кому-нибудь, кроме меня? — вместо приветствия спросил я, ни на грамм не ощущая себя бестактным.

— Нет, — не понимая сути вопроса, покачал головой Баранов.

Я кивнул и выдержал многозначительную паузу. Вернее, в данном конкретном случае пауза вышла больше издевательской, чем многозначительной. И мне это нравилось. В итоге я сжалился над ним и продолжил:

— Вы вчера говорили о лидере группы «Сплин» Александре Васильеве и о его пути на вершину славы. Я же хочу рассказать вам о другом человеке. Судя по тому, что вы называете себя писателем, этот человек должен быть вам гораздо ближе и понятнее, чем музыкант. Его зовут Грегори Девид Робертс — и он, как и вы, пишет книги. Удивительной судьбы человек. Знаете такого?

В ответ Баранов чуть нахмурился и покачала головой. Я искренне удивился, потому что «Шантарам» Робертса, можно сказать, стоял на одной полке с тем же «Вишнёвым пирогом», только в отличие от пробы пера Баранова, который так и не вышел за рамки русскоязычного читателя, «Шантарам» был бестселлером мировым с миллионными тиражами. Об этой книге в окололитературных кругах не говорил разве что ленивый, но даже ленивый знал, кто такой Грегори Девид Робертс и что такое «Шантарам». А вот Баранов не знал… Тем лучше!

— Это талантливейший писатель-самородок, который написал полуавтобиографический роман «Шантарам». Мощная вещь. По-настоящему талантливо сделанная, динамичная, глубокая. Миллионные тиражи и невероятная мировая слава. Я крайне удивлён, что вы не слышали…

— Ну почему же, — пожал плечами Баранов. — Слышал. Я просто не понимаю к чему вы клоните.

Я вздохнул.

— К тому, что с выходом в свет, «Шантарам» стал продаваться в каких-то немыслимых количествах, принося как самому автору, так и издателям космические дивиденды. Через двенадцать лет Робертс издал вторую книгу — продолжение первого романа, которую назвал «Тень горы». Успех её был уже не столь масштабным, но тиражи всё равно были огромными, а спрос не падает до сих пор. Объясняется это очень просто: первая история требовала продолжения, и читатель ждал. Годами! Но вот, спустя ещё каких-то пять лет после выхода второй книги, Робертс издаёт третью, которую пафосно называет «Духовный путь». И эта книга даже не с треском, а с немыслимым грохотом проваливается на дно читательских ожиданий Провал был полным, безусловным и, что самое интересное, абсолютно предсказуемым. Издатели прекрасно понимали, что третья книга не будет принята ни критиками, ни читателем, но всё равно издали её. А знаете почему? Потому что читатель помнит тот самый первый «Шантарам»! Он обязательно купит «Духовный путь»! Хотя бы затем, чтобы доказать остальным, что критики — снобы и идиоты, которые, как обычно, ничего не поняли. А я, так полюбивший «Шантарам», обязательно найду в «Духовном пути» что-то хорошее, что-нибудь своё. Платят деньги, покупают и… конечно же, плюются.

Я вздохнул, переводя дыхание.

— К чему я это всё? Не пишите «Духовный путь»! Напишите то, что от вас ждут! Вы уже протоптали свою тропинку, так не сворачивайте с неё! Пишите свою «Тень горы»!

Я закончил свою пламенную речь и уставился на Баранова. Тот задумчиво пожевал губу, тяжело вздохнул и поднял на меня глаза.

— Я уже сказал, что никогда не напишу продолжения «Вишнёвого пирога», — он медленно проговаривал каждое слово. — Этот вопрос закрыт. Точка!

— А позвольте узнать почему не напишете?

Я с ужасом отметил, что мне не даёт покоя та нелепая, почти детективная догадка, в которой Баранов убивает настоящего писателя, чтобы занять его место. Конечно, я так не думал всерьёз, но эта внутренняя игра занимала так много внимания, что противиться ей не было никаких сил, и я пёр на обескураженного Баранова, как бульдозер на одинокую осинку.

— Мне кажется, я вчера всё довольно основательно объяснил. Я не читал «Шантарам», но будьте уверены, я никогда не напишу «Тень горы» хотя бы потому, что для этого мне просто придётся потерять уважение к самому себе. Я не смогу смотреть на себя в зеркало. Мне будет стыдно. Понимаете?

— А за это? — Я пододвинул к нему папку с рукописью одним пальцем. Со стороны это выглядело так, будто я брезгую к ней прикасаться. — За это вам не стыдно?

Баранов медленно выпрямился, будто лом проглотил, и также медленно, но чуть прерывисто, выдохнул. Он положил ладонь на рукопись и пододвинул её к себе. Было видно, что внешнее спокойствие даётся ему нелегко.

— Вы когда-нибудь задумывались над тем, что бы вы сделали, если бы дьявол предложил вам сделку? Всё равно какую. Конечно, предметом сделки была бы ваша душа. Классика!

Я усмехнулся.

— Вы мне льстите. Ну какой же из меня дьявол?

— Я не о вас, — он покачал головой. — Чисто теоретически. Вот чего вы больше всего в жизни хотите? О чём мечтаете?

Я усмехнулся, но тут же внутренне споткнулся, понимая, что понятия не имею, что ответить на такой, казалось бы, простой вопрос. О чём я мечтаю? Да я понятия не имею!

— Думаю, это слишком личный вопрос, - пробубнил я уклончиво.

Баранов улыбнулся одним уголком рта, но тут же его лицо снова стало непроницаемым.

— Допустим. Не буду настаивать. Но для чистоты эксперимента будет неплохо, чтобы вы всё-таки, хотя бы для себя, решили, чего именно хотите больше всего в жизни.

— А вы чего? — пошёл я в атаку, но Баранов мгновенно парировал, даже не задумываясь.

— Издавать свои произведения. Те, которые хочу писать, а не те, которые от меня ждут. Но я никогда не продал бы душу. Что угодно, кроме неё. Иначе всё, что я делаю, не стоило бы ничего.

Я пожал плечами, едва сдерживаясь, чтобы не сказать, что оно и так ничего не стоит. Такая чушь даже дьяволу нахрен не нужна. Но вместо этого я съязвил чуть менее остро.

— Так в чём дело? Просто пишите… интересно! Делов-то!

Баранов закивал, возвращая взгляд туда, куда прятал его намедни — в пол, себе под ноги.

— Душу я бы не отдал, но… кроме неё, отдал бы что угодно, — сказал Баранов, снова глядя мне в глаза.

Я грустно усмехнулся.

— Вы мне взятку предлагаете?

Теперь грустно усмехнулся он и хриплым голосом пробубнил:

— Я занял у соседа на трамвай, чтобы к вам добраться.

— Тогда вынужден вас разочаровать — вы ошиблись дверью. Кабинет дьявола — главреда Полуванова — дальше по коридору. А мне ни ваша душа, ни тем более долги перед соседями совершенно ни к чему. — Я ждал, что он хотя бы улыбнётся, но на лице Баранова не было и намёка на улыбку, пусть даже грустную. — Послушайте, Александр, мой вам совет — напишите вы свою «Тень горы». Да, я не читал «Вишнёвый пирог», но уверен, читатели ждут продолжение. Их же так много! Они будут вам благодарны и заплатят не только любовью…

Баранов встал, сгрёб со стола рукопись, сунул под мышку и в два шага преодолел расстояние до двери. Открыл, обернулся.

— Я никогда не вернусь в этот позор. Я готов пожертвовать чем угодно, но только не душой. Не совестью!

Последнюю реплику он почти выкрикнул и тут же вышел, а я бросил ему вслед:

— Не хотите душу, тогда готовьтесь продавать почки! За то, что вы написали, вам не заплатит даже дьявол!

Дверь хлопнула. Баранов ушёл. Я выдохнул и с лёгким сердцем поехал в любимый бар, чтобы смыть с себя текилой этот малоприятный и бессмысленный диалог.

Вернулся он ко мне через два месяца. Вломился по уже отработанной схеме — без стука, но на этот раз ещё и с дымящейся сигаретой в зубах. Выглядел он, мягко говоря, взволнованным. Одна только причёска чего стоила! О давно нестиранной и не глаженной одежде я промолчу. Было в нём что-то странное, почти звериное, но что именно я с первого взгляда не разобрал. Некогда было присматриваться.

Он плюхнулся в кресло, с размаху саданул картонной папкой по столу и смачно затянулся, выпуская клубы едкого дыма.

Я выхватил у него из рук эту вонючую дрянь и швырнул в распахнутое настежь окно.

— Э! — растянулся в улыбке Баранов. Только теперь я заметил, что он пьян. — Ты чего это, сатанёнок?

Я даже не знал, какие слова подобрать, чтобы просто послать этого урода нахрен, вышвырнуть его из кабинета. Вместо этого я просто стоял, сопел и чувствовал, как во мне закипает… но так и не взорвалось. А Баранов, блаженно улыбнулся, выудил из кармана рубашки пачку синего «Винстона» и полез в карман не глаженных брюк за спичками.

— Да ты совсем охренел, Баранов! — я выбил у него из рук эту пачку, а тот театрально закатил глаза под лоб.

— Ну чё ты такой мудак-то? А? — простонал он, прикрыв глаза ладонью и массируя их пальцами. — Человек такой труд сегодня закончил! Я, можно сказать, не спал два месяца! Я… — Он махнул рукой, вздохнул и небрежно толкнул ко мне рукопись. — На вот, наслаждайся. Ты же на проценте тут, если не ошибаюсь? Да? Бонусы-шмонусы там… всякие… Так хватай смелее, пока не передумал! Это тебе в качестве благодарности за идею, так сказать. И не «Шантарамы» какие-то голимые. Здесь вещь посерьёзнее будет!

Я стоял и уговаривал себя не бить этого бухого и немытого урода по роже. От него воняло, как от бездомного, а за такое поведение его стоило не то, что за дверь вытолкать… В окно с третьего этажа выбросить было мало!

— Ладно, знаю. Перегнул… — он облокотился локтями о столешницу и посмотрел на меня своими мутными от алкоголя глазами. — Прости, просто… Ну скажи же сам — мудак был?

Видимо, он снова смог прочесть на моём лице нечто угрожающее, потому что в очередной раз попытался понизить градус.

— Так, всё! Молчу! Обещаю! Ещё раз пардонэ-муа! Читай!

И он снова толкнул папку с рукописью ко мне.

Не знаю, что именно заставило меня развязать этот засаленный шнурок на потёртой и изорванной картонной папке со штампованной надписью «Дело №__». Скорее всего причиной был совершенно дикий контраст между прежним, испуганным Барановым, и этим — самоуверенным, как хищник после трапезы. Тот был затравленным, избитым зайцем, а этот — волком, учуявшим кровь жертвы. Пусть и грязным, но при этом знающим себе цену. Цена эта была видна одному ему, но если она так сильно на него повлияла, то вполне возможно, была и впрямь высокой.

Я открыл папку. Текст был напечатан всё тем же отвратительным «Courier New». Начал читать и… Не знаю, как назвать это состояние. Транс, не транс… Ступор? Или что-то третье? Как выразить чувства, когда ты не чувствуешь ничего, что творится вокруг? Не замечаешь ничего. Я не замечал, что Баранов выкурил целую пачку своих вонючих сигарет, забросив ноги прямо на стол и сбивая пепел на пол. Не замечал, что за окном стемнело и все коллеги разбрелись по домам. Я не замечал телефонных звонков ни от жены, ни от воспитательницы из детского сада, которая не понимала, почему горе-папаша не явился за ребёнком, хотя по пятницам всегда забирает сына именно он. Я читал несколько часов, а когда перевернул последнюю страницу, посмотрел на Баранова, на его довольную ухмылку и впервые в жизни по-настоящему испугался. Мурашки бежали по коже, волосы на голове вставали дыбом, пальцы дрожали, а в горле пересохло. Только сейчас я заметил, что у него, почему-то, совершенно нет бровей. Он их не сбрил, нет… Их как будто там никогда и не было. Я попытался вспомнить, были ли они у него раньше, но не смог. Странно было бы запоминать брови. Не так ли? Вот их отсутствие — да. А наличие — вряд ли. Значит, были. А теперь нет.

Но хрен с ними с бровями! Текст!!! То, что написал этот… полубомж, было настолько потрясающим, что я не остановился даже воды выпить, хотя во рту пересохло настолько, что я готов был выпить прямо из лейки для полива одинокого фикуса. Собственно, это я и сделал, а когда напился, только и смог спросить:

— Как? Как ты это сделал?

Баранов улыбался во весь рот и молчал.

— Я серьёзно! Это же не ты написал. Признайся!

— И я, и не я, — теперь он выглядел надменным. — Дьявол помог, наверное. Или ещё кто. Но главное — недорого берёт.

Он подмигнул, и я снова обратил внимание на надбровья, от которых осталась только бледная дуга кожи.

Не хотелось больше ни минуты оставаться рядом с этим человеком, поэтому я просто сказал:

— Мы берём текст. Оставь свою электронку и номер телефона, я пришлю контракт.

— Ага, — снова растянувшись в ухмылке, Баранов хлопнул ладонью по столешнице, встал, потянулся всем телом и крякнув, пошёл к выходу.

— Контакты оставь! — напомнил я.

— Там на папке, сзади.

Я торопливо осмотрел папку, нашёл номер телефона и электронную почту, написанные от руки, а когда поднял взгляд, Баранова уже не было.

Глава 3. Корзина

Тиражи второй книги, с на первый взгляд дурацким и абсолютно не продающимся названием «Торг», взяли просто фантастическую высоту. Типографии получали от нас немыслимые заказы, жаловались на отсутствие возможности печатать книг в таких количествах, на банальный недостаток бумаги… Баранова номинировали на различные литературные премии, приглашали принять участие в различных шоу или просто дать интервью, но он принципиально не реагировал на всё это. Ему будто тошнило от популярности. Странно было за этим наблюдать, потому что именно желанием стать известным я и объяснял его стремление издаваться. По крайней мере, к деньгам Баранов относился весьма экстравагантно — он их будто не замечал. Нет, он, конечно, тратил гонорары, но ни о роскоши, ни о каких-то способах побаловать себя будто не задумывался.

Я, благодаря «Торгу», тоже смог поправить материальное положение. Выплатил, наконец, эту чёртову ипотеку, которая годами висела дамокловым мечом над семьёй, сменил машину, впервые в жизни позволив себе купить новое авто в автосалоне.

Баранов же, сдавшись под натиском моих уговоров, приобрёл двухэтажный дом за городом в элитной застройке и перебрался туда из пропахшей сигаретным дымом и перегаром хрущёвки. Я надеялся, что хотя бы в новом доме он захочет начать нормальную, трезвую жизнь, но не тут-то было! Он перетащил туда свою старую кровать с прожжённым матрацем, купил на барахолке здоровенный письменный стол из массива дуба, а на пол постелил вместо ковров газеты.

Мы виделись с ним иногда, и даже, можно сказать, сдружились. По крайней мере, периодически выпивали, болтая о литературе и вообще споря об искусстве. Несмотря на свою невероятную способность не нравиться людям, он умудрялся быть интересным собеседником, но почти каждая наша совместная посиделка за рюмкой крепкого алкоголя заканчивалась спорами, если не ссорой. Правда обиды длились недолго, и уже совсем скоро живой интерес к толковому собеседнику брал верх над обидами.

Он говорил, что работает над следующим романом, обещал, что тот будет куда более мощным, чем «Торг», но мне было сложно представить, что человек способен создать нечто более существенное. Хотя периодически он присылал мне на электронку рассказы, небольшие повести. Шикарные тексты, потрясающие истории, глубочайшие смыслы. Они были идеальны, и публика всегда встречала их с абсолютным восторгом, требуя всё новых и новых.

А потом Баранов перестал выходить на связь. Я боялся, что он заболел или с ним что-то случилось, всё собирался съездить, но каждый раз находил повод отложить визит. Его проблемы с алкоголем (а они были и довольно серьёзные) вполне могли стать причиной несчастного случая. Но, как оказалось, моё длительное отсутствие было кстати.

По уже устоявшейся традиции Баранов вломился в кабинет ближе к концу смены и грохнул толстенной папкой по столешнице. Мы даже не поздоровались — уж слишком волнительным был момент, не до того было. Я торопливо развязал шнурок и мгновенно провалился в очередной литературных транс, а когда вернулся в реальность, Баранова рядом уже не было. Он и так знал, что рукопись будет принята мною безоговорочно, поэтому ждать не было никакой нужды. Конечно, он был абсолютно прав. Книга вышла гениальной. Это было лучшее, из того, что он когда-либо писал. «Торг», при всей своей гениальности, не шёл ни в какое сравнение с тем, что я прочёл теперь. Баранов, несомненно, был гением, и я часто думал о том, как я не смог разглядеть эту гениальность в той его первой рукописи, от которой меня клонило в сон и даже слегка подташнивало.

А ещё меня начали тревожить перемены во внешности Баранова. Всякий раз, когда я с ним встречался, замечал какие-то странности, вроде тех исчезнувших бровей. У него, например, теперь не было ногтей на некоторых пальцах, полностью высыпались ресницы, он облысел и постоянно принимал какие-то таблетки.

По началу мне было неудобно лезть с вопросами, я боялся показаться бестактным, но когда во время очередного визита в его загородный дом я заметил, что на обеих его кистях не хватает мизинцев, спросил. Баранов пытался отшучиваться и путанно объяснял эти свои перемены каким-то редким генетическим заболеванием, которое, впрочем, необъяснимо способствует его ремеслу, помогает писать. Он не смог или не захотел объяснять, как именно это работает, но судя по качеству текстов, болезнь и в самом деле была чудодейственной. Я предлагал найти хороших врачей, но Баранов только смеялся и отшучивался. Говорил, что я никудышный предприниматель, если сам предлагаю избавиться от золотой жилы под ногами.

Шли месяцы, лениво сваливающиеся в годы. Александр Баранов регулярно выдавал один роман за другим, он стал культовым писателем — «рупором поколений», как в один голос назвали его литературные критики. Его даже пытались номинировать на «Букер», но Баранова невозможно было номинировать ни на что. Плевать он хотел на премии.

Он уже пятый месяц работал над очередной книгой. Когда я в последний раз видел его, у него уже не было обеих ног по колено, одного уха, не было ни одного зуба и ногтей на пальцах рук. Я не мог понять как это с ним происходит, потому что, глядя на эти его культи, я не видел шрамов от ампутаций. Колени выглядели так, будто их никто и не ампутировал вовсе, будто он уже родился с такими увечьями. Со слов же самого Баранова, это почти так и было. Он совершенно серьёзно заявил, что части тела исчезают незаметно, постепенно, сами по себе, будто растворяются.

Я пытался найти рациональное объяснение происходящему, но ни в интернете, ни среди врачей или учёных, ответов так и не нашёл. Сам же Баранов категорически отказывался показываться врачам, доказывая мне, что любое вмешательство помешает ему творить.

Заявлял он это категорично, часто с криками и истериками. Однажды даже швырнул в меня здоровенной чашкой, из которой пил чай. Мне удалось увернуться, и чашка, ударившись о стену, разлетелась на мелкие осколки, один из которых попал мне в глаз и повредил слизистую. Пришлось потом даже к врачам обращаться.

Но больше всего удивила реакция Баранова, который ни капли не пожалел о поступке даже после того, как понял, что серьёзно меня травмировал. Это подтверждало, что поступок его не был спонтанным эмоциональным порывом или результатом нервного срыва. Это было обдуманное и точно реализованное намерение.

Мне такой вывод не понравился, я перестал его навещать. Нет, мы переписывались периодически в мессенджере, обменивались письмами, поздравляли друг друга с днями рождения, но при этом не встречались.

Шёл пятый месяц работы над его новой книгой, о которой он говорил весьма неохотно, но всякий раз подчёркивал, что это будет та вершина, покорить которую потом не сможет даже он. Он просил не спрашивать о ней, не говорить о ней и не торопить его. И я не спрашивал. До некоторых пор.

Пора эта настала, когда я получил от него последнее электронное письмо. В нём он довольно путанно писал, что никакой болезни, на самом деле, нет и никогда не было. Всё, что с ним происходит, не что иное, как некая сделка. Что именно он подразумевал под этим понятием, он так и не объяснил.

Писал, что благодаря мне, благодаря моей подсказке, нашёл единственно верный способ творить. Ещё в нашу с ним первую встречу я, оказывается, дал ему какой-то совет. Он не стал вдаваться в подробности и рассказывать о каком именно совете идёт речь, и я тогда не понял, что он имеет в виду, но сейчас я, кажется понимаю, хотя и не могу или не хочу в это верить.

Баранов утверждал, что добровольно отдаёт части своего тела в обмен на вечность, которая для него лично заключается в его произведениях, в его книгах. Он сам решает, чем, за что, и в каком объёме жертвовать.

«Я отдал левую почку за повесть о лошадях и двух братьях. Целую, здоровую почку! Представляешь? Но разве оно того не стоило? Не пожалел ни на секунду об утраченном. А помнишь «Летопись о муравьях»? О! Как же я люблю эту историю! За неё я отдавал кожу постепенно, слой за слоем. Вернее, не кожи, а слои эпидермиса, если быть точным. Всего их пять. Каждая глава – слой! Поначалу это было даже приятно, но к пятой главе всё тело оголилось настолько, что писать дальше стало почти невыносимо. Каждое прикосновение одежды к телу отзывалось болью. Но знаешь, человеческий организм — такая удивительная штука! Привыкает ко всему.

Я ни о чём не жалею. Каждая клетка моего организма отдана во имя, а не впустую. Обменивая себя по сделке, я создал то, чего не смог бы создать ни за что на свете. Я создал вечность! Она останется после меня.

Но я, как видишь, всё ещё способен писать. Осталось набрать всего пару последних страниц. Эта книга — логичная вершина всего того, что мне удалось создать. Она изменит мир, изменит человечество. В ней я поделюсь своим методом со всеми! Люди сами смогут творить новое бытие. Это будет революция смысла. Учёные смогут делать открытия, о которых человечество даже не мечтало! Художники напишут свои самые гениальные картины, композиторы подарят людям музыку, от которой наша вселенная станет прекраснее».

Я нашёл его в спальне. В комнате безумно воняло испражнениями, немытым телом и ещё бог знает чем. Воздух настолько пропитался отвратительными ароматами, что казался густым. Баранов, или точнее будет сказать то, что осталось от писателя Александра Баранова, лежало на кровати, рядом с ноутбуком и тяжело дышало. Оно смотрело в экран единственным оставшимся глазом на абсолютно лысой, беззубой, безухой, безгубой и безносой голове. Кожа на лице была полупрозрачной, от чего даже в полумраке можно было разглядеть кровеносные сосуды, остатки черепа, сухожилия и части мышц. Было прекрасно видно, что во рту у него нет ни зубов, ни даже языка. Кости нижней челюсти всё ещё были на месте, но насколько я смог понять, уже были частично утрачены.

Конечность, которая когда-то была его правой рукой, почти утратила мышцы и стала неестественно тощей. Палец остался один, как мне показалось — указательный. Им он и нажимал по очереди клавиши на ноутбуке.

Остаток тела этого существа был скрыт под одеялом. Справившись с эмоциями, я нащупал выключатель и включил свет. Баранов сощурил единственный глаз с прозрачным, будто стеклянным веком и издал какой-то странный свистящий или даже пищащий звук через единственное отверстие в голове. Поморгав, он перестал пищать и уставился на меня.

— Привет, Саня, — тихо выдавил я, чувствуя, как по позвоночнику стекает капля нервного пота.

Баранов снова коротко свистнул, и мне показалось, что дырка в голове растянулась в подобии улыбки. Под одеялом что-то заворочалось и Баранов снова свистнул. Свист был таким… Ну, не знаю… Требовательным, что ли.

— Чего? — не понял я.

Тогда он свистнул настойчивее.

— Я не понимаю.

Баранов качнул подобием головы, и я решил, что тот просит подойти ближе. Подошёл и убедился, что именно этого он и хотел. Он зрачком указал на экран ноутбука, а когда я посмотрел туда, Баранов напечатал.

«Раскрой меня».

Я взялся за край мокрого от мочи и испражнений одеяла, потянул на себя, а когда увидел Баранова полностью, тут же отвернулся, едва сдерживая тошноту.

Это был просто полупрозрачный мешок с небольшим количеством органов под тончайшей, лоснящейся кожей, больше похожей на полиэтиленовый или резиновый мешок. Были видны все его вены и артерии, пульсирующее сердце, позвоночник, рёбра, лёгкие, крошечный желудок, кишки, одна почка, ещё какие-то органы… Из двух дыр внизу живота сочились жидкости, впитываясь в матрац и одеяло.

От Баранова осталось только самое необходимое — только то, что позволяло ему хоть как-то существовать и, пусть и медленно, но набирать текст.

«Укол» — напечатал Баранов.

На тумбочке лежал заранее приготовленный шприц с прозрачной, чуть желтоватой жидкостью. Рядом лежала ампула с весьма известным ядом — даже мне было известно его название. Я взял шприц и, преодолевая безумное отвращение, отыскал на подрагивающем щупальце самую толстую вену. Единственный зрачок расширился, Баранов свистнул, прикрыл прозрачное веко и замер. Из дырки в голове сползла тягучая и мутная слюна.

Я заглянул в экран ноутбука. В открытом текстовом файле насчитывалось больше трёхсот страниц текста, а последним в нём было слово «конец». После него Баранов успел напечатать только «раскрой меня» и «укол», но эти слова были адресованы уже просто мне.

Пролистав файл в начало, я увидел название последней книги Александра Баранова. В заголовке было всего одно слово — «Метод». Я закрыл файл, щёлкнул по нему правой кнопкой мыши и в выпавшем меню выбрал пункт «Удалить». Файл исчез. Я навёл курсор на «Корзину», но прежде, чем очистить, посмотрел на Баранова. Мне показалось, что из-под прозрачного века выступила слеза, а единственный палец на щупальце, которое ещё совсем недавно было правой рукой гениально писателя, подрагивает в напрасном стремлении меня остановить.