Мёрзлый варнак

Глава 1

Ночесь в пади дул такой хиус, что старые лиственницы на сопках стонали, как живые. Дед Архип сидел в зимовье, поджав на топчан ноги в толстых чулках шерстяной вязки. В железной печи-буржуйке сердито гудело, на плите побулькивал чайник, но тепло дальше кути не шло. По углам избы искрился густой куржак, а от оконца, затянутого льдом, тянуло мертвенным холодом.

Архип отхлебнул горячего плиточного чая с солью, шумно выдохнул. Шибко люто нынче. В такую пору старые люди завсегда говорили: нельзя по ночам из избы выходить, не перекрестившись, да без ножа в кармане.

Прадед Архипа, сам из ссыльных, часто пугал внуков мёрзлыми варнаками. Баял, что те, кто с рудников зимой бежал, да в степи насмерть околел, ни в рай, ни в ад не попадают. Мать-сыра земля их, проклятых да людоедов, не принимает. Так и бродят они в хиус по падям. Пустые внутри, морозом высушенные. Ищут тепло. Имают скотину, а коли человек попадется, так выпьют из него всё горячее, одну ледышку оставят.

Архип тогда мал был, слушал да боялся, а как вырос стал посмеиваться. Сказки это всё, моро́ка.

Но сейчас, когда огромный пес Тарзан, обычно рвавший цепь при виде волчьего следа, вдруг тонко, по-щенячьи заскулил и забился под крыльцо, Архипу стало не до смеха.

Тарзан поперхнулся и резко замолк, а от кошары, где жались друг к дружке три сотни овец, пополз странный звук. Не блеяние, а чавкающий, влажный хруст, словно кто-то с жадностью жевал мерзлое мясо прямо с костями.

Архип спустил ноги в подшитые унты, накинул тяжелую доху. Руки сами потянулись к старой тулке.

—Чё там... собаки молчат, шибко не к добру, — пробормотал он, стараясь звучать уверенно, но голос дрогнул.

Он приоткрыл тяжелую дверь в сенцы. Мороз ударил в лицо наотмашь, как железным прутом. Дыхание сперло. Архип шагнул во двор. Снег под унтами скрипел так громко и сухо, будто кто-то крахмал жевал.

— Тарзан... Байкал... — позвал он тихонько.

Ни звука. Лишь ветер свистит сквозь щели в заплоте.

В нос ударило. Архип аж пошатнулся. Воняло не зверем. Воняло старой, вскрытой могилой, прелой землей и ржавым железом. И еще медной, сладковатой кровью. Густой запах стоял в ледяном воздухе, не выдуваемый даже хиусом.

Свет старого фонарика задрожал в задеревеневших пальцах, выхватывая из тьмы толстые бревна кошары. Засов был сорван. Архип шагнул внутрь и обмер. Овцы сбились в серый монолитный ком в дальнем углу. Не дышали почти. А посреди загона, на корточках, сидело оно.

Страховидное, длинное, нескладное. На нем лохмотьями висела истлевшая, почерневшая от времени арестантская роба. Сквозь дыры виднелась сизая, как лед на Нерче кожа, натянутая прямо на кости. Существо держало длинными, узловатыми пальцами молодого барашка. Оно не рвало его, а припало к распоротому брюху и с хриплым свистом втягивало в себя пар, идущий от еще горячих внутренностей.

Архип хотел вскинуть ружье, но руки отнялись. Холод, шедший от твари, был древним, мертвым. Он замораживал саму душу.

Хруст прекратился. Тварь медленно, со скрипом, будто несмазанная телега, повернула голову. У нее не было глаз. Только белые, выпуклые бельма чистого льда. Рот словно черная, зияющая дыра, вокруг которой запеклась черная кровь. А на шее, звякнув о мерзлую землю, качнулся ржавый обрывок каторжной цепи.

— Ши-и-ибко зябну... — выдохнуло существо. Голос был похож на шелест сухого ковыля под ветром. — Пусти к печи, человек...

Оно стало подниматься. Вытягиваться вверх, пока не уперлось лысой, покрытой трупными пятнами макушкой в самые стропила. Существо сделало шаг к Архипу. Раздался тяжелый, металлический лязг кандалов. И только тут Архип увидел, что ступней у твари нет. Из обмоток торчали почерневшие, обмороженные кости, стучавшие по мерзлому навозу, как копыта.

— Отдай тепло-о-о... — простонал мёрзлый варнак, протягивая к чабану руку с черными, обломанными ногтями.

Фонарик мигнул и погас. На кошару опустилась кромешная тьма, в которой отчетливо, шаг за шагом, звенела ржавая цепь.

Дзынь... Хруст... Дзынь...

Тьма в кошаре стала густой, хоть ножом режь. В этой тьме звук шаркающих костей и звон старой цепи казались оглушительными.

Дзынь… Хруст… Дзынь…

Оцепенение, сковавшее Архипа, спало только тогда, когда прямо в лицо ему дохнуло могильным тленом, а сухой колючий палец мазнул по щеке, оставив обжигающе-ледяной след.

Дед отшатнулся, споткнулся о мерзлую солому. Пальцы, спрятанные в меховые рукавицы, рефлекторно дернули оба спусковых крючка «тулки».

В тесном загоне грохнуло так, что заложило уши. Сноп огня на долю секунды разорвал мрак. В этой желтой вспышке Архип увидел страшное: заряд жакана ударил тварь прямо в впалую грудь, разворотив истлевшую робу. Но оттуда не брызнула кровь. Из раны, как из пробитого мешка, посыпалась сухая, черная труха да сизый куржак. Варнак даже не пошатнулся, только пасть его, перемазанная овечьей кровью, растянулась в жуткой, неестественной улыбке, обнажив железные, сточенные зубы.

Архип бросил дымящееся ружье и рванул к выходу. Страх, первобытный, животный, ударил по ногам, заставив бежать так, как он не бегал с самой молодости.

— Господи Иисусе, Матерь Божья, — хрипел он, вываливаясь из кошары в хиус.

Ветер тут же подхватил его, швырнул в лицо горсть колючего снега. Архип бежал через двор, путаясь в тяжелых полах дохи. За спиной не было слышно топота погони. Тварь не бежала. Но Архип спиной, затылком чувствовал, как эта мертвая стужа тянется за ним, настигает, пьет его тепло прямо через овчину.

Под крыльцом истошно, по-бабьи завыл Тарзан и тут же поперхнулся, замолк.

Архип взлетел на крыльцо, рванул на себя тяжелую дверь, ввалился в сенцы и всем весом навалился на створку. Задвинул тяжелый деревянный засов, накинул железный крюк. В избе было темно, только в щели дверцы буржуйки плясали красные отсветы углей. Дед привалился спиной к горячей печке, тяжело, со свистом хватая ртом воздух. Сердце колотилось так, что отдавало в горле.

«Ушел… спасся, — билась в голове мысль. — В избу ему ходу нет. Без спроса не войдет».

Снаружи завывал хиус. И вдруг сквозь вой ветра Архип услышал шаги. Они приближались к крыльцу неспешно. Хруст снега. Звон цепи. Скрип промерзших половиц под тяжестью того, что не должно ходить.

Половицы на крыльце прогнулись. Что-то огромное остановилось по ту сторону двери, всего в полуметре от Архипа. В сенцах запахло так, будто там разрыли старый могильник.

По двери скрежетнуло. Сверху вниз. Медленно. Словно кто-то водил по доскам ржавым гвоздем. Потом еще раз. И еще. Тварь искала щель.

Архип подкинул в буржуйку дров, не отрывая взгляда от двери. Руки тряслись так, что полено стучало о чугунное литье. Огонь занялся веселее, гудя в трубе, но тепло почему-то перестало греть. Дед посмотрел в куть и обомлел.

Куржак, белый пушистый иней, который обычно ютился только по самым дальним углам зимовья, начал расти. Прямо на глазах он полз по бревенчатым стенам, подбираясь к окну и к печи. Тварь за дверью высасывала тепло из самой избы.

Вдруг скрежет стих. В наступившей тишине, прерываемой лишь треском поленьев, в маленькое окошко, затянутое бычьим пузырем и толстым слоем льда, постучали.

Тук. Тук. Тук.

Костяшками пальцев. Осторожно так. По-свойски.

— Архипшка… — донесся с улицы голос.

Архип вздрогнул, выронив кочергу. Волосы на затылке зашевелились. Это был не скрипучий шелест варнака. Это был голос Лёньки. Его старшего брата, с которым они вместе в юности пасли совхозные отары. Лёньки, который двадцать лет назад заплутал в буран в этой самой пади и замерз насмерть. Его так и не нашли по весне.

— Архипшка, отвори, — жалобно, с надрывом простонал голос брата из-за ледяного стекла. Окно жалобно затрещало под тяжестью навалившегося на него существа. — Шибко зябну я, братушка. Руки-ноги отнялись. Пусти к печи, Христом Богом молю.

Архип зажмурился, зажимая уши руками.

— Нету тебя! Сгинул ты, Лёнька! Моро́ка это всё, нечистая сила! — крикнул он в пустоту избы.

— Чево ты баешь такое, Архип? — голос за окном стал обиженным, совсем человеческим, и от этого стало еще страшнее. — Я ж это. Околеваю. Пусти, хоть у порога присяду.

В окошко снова поскреблись. Лед на стекле начал чернеть, плавиться от того, что к нему прижалось снаружи. Сквозь мутное пятно Архип увидел, как во тьме блеснули два огромных, немигающих ледяных бельма.

— А коли не пустишь…- голос Лёньки вдруг сломался, перейдя в тот самый шелест сухого ковыля и лязг железа, — сам войду. Холодно-о-о мне-е-е…

Доски двери протяжно заскрипели, выгибаясь внутрь. Железный крюк на косяке натянулся струной. Кованые гвозди, державшие петли, начали со стоном, по миллиметру, вылезать из дерева. Мороз в зимовье ударил такой, что вода в ведре у рукомойника мгновенно покрылась ледяной коркой, с громким треском разорвав жесть.

Архип схватил с полки тяжелый охотничий нож с рукоятью из козьей ножки, встал посреди избы, прямо напротив выгибающейся двери, и начал читать про себя единственную молитву, которую помнил от бабки.

Деревянный засов хрястнул с таким звуком, будто сломали хребет великану. Тяжелая дверь, оббитая войлоком, с грохотом отлетела к стене.

В зимовье ворвался хиус. Белая, плотная стена ледяного пара ударила Архипу в лицо, мгновенно выстудив избу. Пламя в буржуйке жалобно загудело, пригнулось, пытаясь уцелеть под напором мертвой стужи.

Из белого марева в избу шагнул варнак. Ему пришлось согнуться в три погибели, чтобы пролезть в проем. В тусклом, красном свете печных углей тварь выглядела еще страшнее: истлевшая роба покрылась коркой грязного льда, а в пустых глазницах-бельмах плясали адские, жадные огоньки. Запахло так густо и страшно, что Архип поперхнулся, так пахнет земля на старом погосте в разгар зимы.

— Тепло-о-о… — простонал мёрзлый варнак. Он не смотрел на Архипа. Его слепые глаза были устремлены на раскаленную буржуйку.

Существо протянуло к печи длинную, костлявую руку. Сизые пальцы коснулись чугунного бока, раскаленного докрасна. Раздался громкий шип. Плоть твари не горела, она начала испаряться едким, черным дымом, но варнак даже не отдернул руку. Он с наслаждением втягивал в себя жар, и буржуйка на глазах начала остывать, чернеть, отдавая свою жизнь мертвецу.

Архип понял: как только потухнет печь, придет конец. Тварь выпьет тепло из железа, а потом примется за него.

С криком, в котором не осталось ничего человеческого, Архип бросился вперед. Нож он отбросил, понимая, что железо лед не возьмет.

Обмотнув руку полой дохи, он схватил с плиты чугунный чайник, в котором крутым кипятком бурлил забеленный густой чай с солью и бараньим жиром.

— На, ирод, грейся! — рявкнул дед и плеснул кипяток прямо в жуткую безликую харю.

Варнак взвыл. Звук был такой, словно лед разом лопнул по всей Нерче. Режущий, оглушающий треск. Соленая горячая жижа, в которой была сама суть степной жизни, ударила в мертвую плоть. Ледяные бельма брызнули осколками, черная кожа на лице твари пошла пузырями и начала кусками отваливаться, обнажая серый, промерзший череп.

Тварь отшатнулась, слепо замахав длинными руками, и задела Архипа. Удар был вскользь, но деда отшвырнуло к стене, как тряпичную куклу. Левое плечо обожгло лютым холодом, рука мгновенно онемела, потеряв чувствительность.

Варнак пятился к выходу, хрипя и отдирая от лица остатки обваренной кожи. Звенела цепь.

Архип, превозмогая адскую боль в плече, вскочил, схватил тяжелую железную кочергу, конец которой светился вишневым цветом, и с размаху вогнал ее твари прямо во впалую, пустую грудь.

Раздался оглушительный хлопок. Мертвеца вышвырнуло за порог в ревущую тьму.

Не теряя ни секунды, Архип бросился к сорванной двери. Одной здоровой рукой он с нечеловеческим усилием захлопнул створку. Засова больше не было. Из последних сил дед дотащил тяжелый, сколоченный из листвяка стол, подпер им дверь, а сверху навалился всем телом, уперевшись ногами в стылые половицы.

Снаружи на дверь обрушился удар. Стол жалобно заскрипел.

— Отдай… Отдай… — завывал снаружи шелестящий голос варнака, сливаясь с воем хиуса.

Но удары становились слабее. Кипяток с солью и раскаленное железо сделали свое дело. Вскоре скрежет стих, сменившись удаляющимся шарканьем и звоном цепи.

Но настоящий ужас для Архипа только начинался. Дверь была сломана, в щели нещадно дуло. Буржуйка, отдавшая свой жар твари, почти потухла. Левое плечо, которого коснулся варнак, ничего не чувствовало, оно посинело и стало твердым, как камень. До рассвета оставалось не меньше шести часов.

Архип сидел на полу, привалившись спиной к столу, подпирающему дверь. Он натянул на себя доху, замотался во все одеяла, какие смог дотянуться вытащить из кути, и смотрел на тлеющие, гаснущие угли.

— Не спать. Имать мороз не дам. Не спать, — шептал он посиневшими губами.

Рассвет над падью занялся бледный, морозный. Солнце висело низко, окруженное сияющим нимбом. Верный признак того, что мороз давит за полтинник.

К полудню на заимку с гулом вкатился старый колхозный гусеничный трактор, который председатель послал проверить чабана из-за аномальных морозов. Тракторист Саня, выскочив из кабины, сразу почуял неладное.

Собаки не лаяли. Огромный Тарзан лежал под крыльцом, скрючившись, идеально белый от инея, замерз насмерть. В кошаре стояла мертвая тишина. Три сотни овец были мертвы. На них не было ни царапины, но они заледенели так, что при попытке сдвинуть с места туши звенели, как стеклянные.

Дверь в зимовье была забаррикадирована столом изнутри. Сане пришлось выбивать ее ломом.

Дед Архип был жив. С ног до головы покрытый куржаком, он сидел на полу, прижавшись спиной к столу. Его борода и усы превратились в сосульки. Левая рука, черная, безнадежно обмороженная, висела плетью, а правая рука намертво сжимала изломанную черную кочергу.

Когда Саня, чертыхаясь от ужаса, подхватил деда под мышки, чтобы затащить старика в натопленную кабину трактора, Архип приоткрыл глаза. В них больше не было страха. Только бездонная, пустая усталость и что-то еще, древнее, холодное.

— Ушел… ночесь… — прохрипел дед срывающимся шепотом, глядя сквозь тракториста на дверной косяк.

Саня проследил за его взглядом и сглотнул вставший в горле ком. На почерневшем от времени бревне, прямо на уровне двух с половиной метров от земли, глубоко в дерево был вплавлен кусок ржавого железа.

Одно звено тяжелой каторжной цепи.