«Мать для Нерождённого»

«Мать для Нерождённого»

Мать умерла в четверг, а в субботу позвонила мне на мобильный. Я узнал её голос сразу, хотя не слышал почти девятнадцать лет. Она говорила тихо, с привычной хрипотцой, словно только что проснулась, и просила приехать до воскресного заката. Когда я спросил, как она умудрилась позвонить после собственных похорон, мать долго молчала, а потом сказала, что хоронить её пока рано, потому что в гроб положили не всё.

Связь оборвалась, прежде чем я успел спросить, что именно она имела в виду.

О смерти матери мне сообщил участковый из соседнего района. Старуха жила одна в деревне Колодцы, куда я не возвращался с семнадцати лет. По словам участкового, её обнаружили соседи, похоронили за деревней, а документы и ключи передали местной администрации. Ничего необычного, если не считать того, что телефон, с которого мне только что позвонили, я собственноручно разбил ещё в девяносто восьмом. Помнил, как швырнул старенький аппарат об печь во время последней ссоры с матерью, как разлетелся пластмассовый корпус и как она, не сказав ни слова, начала собирать осколки с пола.

В Колодцы я приехал около четырёх часов дня. Ноябрь выдался непривычно тёплым, но на последних километрах просёлочной дороги машину окутал густой туман. Он висел ровными неподвижными полосами между чёрных стволов, и мне несколько раз приходилось притормаживать, чтобы не съехать в канаву. Деревня показалась внезапно, за низким холмом, и я испытал неприятное чувство, будто за прошедшие годы здесь ничего не изменилось. Те же покосившиеся заборы, серая водонапорная башня, деревянная часовенка возле пруда. Даже бельё на верёвке возле крайнего дома выглядело так, словно его забыли снять в тот самый день, когда я уехал.

Возле материнской избы стояли три женщины в тёмных платках. Завидев машину, они перестали разговаривать. Одна перекрестилась, другая схватила соседку за локоть, а третья, самая пожилая, сплюнула себе под ноги и отвернулась.

Я припарковался у забора, вышел и поздоровался. Женщины молчали, разглядывая меня с каким-то болезненным вниманием. Наконец старшая спросила, один ли я приехал, и, услышав утвердительный ответ, заметно побледнела.

— А надо было с кем-нибудь, — сказала она. — Одному-то теперь как?

Я решил не выяснять, что она имеет в виду, и прошёл во двор. Дверь оказалась незапертой. В сенях пахло мышами, холодной золой и сушёными травами, висевшими под потолком огромными пыльными пучками. Я помнил этот запах с детства, но теперь в нём чувствовалась ещё какая-то сладковатая примесь, напоминавшая мясо, которое слишком долго держали в тёплом помещении.

В избе было прибрано. На столе лежала чистая скатерть, иконы в красном углу прикрывали вышитые полотенца, а возле печи стояло ведро с водой. На стене висели старые ходики, остановившиеся без десяти шесть. Я прошёл в спальню и увидел, что материнская кровать застелена свежим бельём. Посреди подушки лежал сложенный вчетверо лист бумаги.

«Сынок, если ты это читаешь, значит, я не удержала. Не слушай никого, кто станет звать тебя по имени. Особенно если услышишь мой голос. И, ради всего святого, не вспоминай, что было с твоей сестрой».

Я перечитал записку несколько раз. Руки похолодели, когда взгляд снова остановился на последних словах. У меня никогда не было сестры. По крайней мере, именно так я считал всю свою жизнь. Из соседней комнаты послышался скрип половиц. Я резко обернулся, но никого не увидел. Через несколько секунд скрип повторился, на этот раз ближе к двери, и я заметил, что занавеска, отделявшая кухню от сеней, слегка колышется.

— Кто здесь?

В ответ раздался женский кашель. Сухой, надсадный, до боли знакомый.

Я почувствовал, как по затылку пополз холод.

— Мама?

Кашель прекратился. За занавеской кто-то медленно, с усилием перевёл дыхание, а затем раздался тихий голос:

— Не надо было приезжать, Витенька.

Я рванул занавеску. В сенях никого не было, но входная дверь стояла распахнутой, хотя я совершенно точно помнил, что закрыл её за собой. На пороге лежал небольшой комок чёрной земли, перемешанной с сухой травой. Среди травинок белело что-то похожее на человеческий ноготь.

Я выбежал на улицу и обнаружил, что женщины исчезли. Возле калитки теперь стоял мужчина лет шестидесяти, коренастый, с широкой седой бородой. Он держал в руках топор, на лезвии которого виднелись тёмные засохшие пятна.

— Ты Витька? Марфы сын?

Я кивнул. Мужчина посмотрел поверх моего плеча на открытую дверь и быстро перекрестился.

— Тогда пошли со мной. Пока светло, надо кое-что тебе показать.

Его звали Семён Гаврилович. В детстве я знал его как дядю Сеню, но теперь совершенно не мог вспомнить ни его лица, ни дома, в котором он жил. Мы прошли через огороды к старой бане, стоявшей почти на самом краю леса. По дороге Семён дважды оглядывался, а когда из-за забора донёсся детский смех, остановился и велел мне не поворачивать головы.

— Почему?

— Потому что некому там смеяться.

В бане было темно и холодно. Семён достал из кармана спички, зажёг керосиновую лампу и поставил её на лавку. Только тогда я заметил, что вдоль стен стоят деревянные ящики, накрытые мешковиной. На каждом красной краской была написана дата. Самая ранняя относилась к 1912 году, последняя — к 1998-му.

Семён сдёрнул мешковину с ближайшего ящика. Внутри лежали детские вещи: выцветшая рубашка, маленькие валенки, деревянная лошадка без головы и несколько пожелтевших фотографий. На верхней был изображён мальчик лет десяти возле деревенского колодца. Я узнал его сразу. Это был я.

Семён вытащил следующую фотографию, сделанную, судя по одежде людей, ещё до революции. На ней стояла крестьянская семья: бородатый мужчина, женщина в белом платке и трое детей. Младший мальчик, державший мать за руку, смотрел прямо в объектив. У него было моё лицо. Я рассмеялся, хотя ничего смешного не происходило. Наверное, от испуга, потому что смех вышел каким-то чужим, хриплым.

— Похож, — сказал я. — Бывают же совпадения.

Семён молча протянул третью фотографию. На ней я сидел на деревянных ступеньках рядом с незнакомой женщиной. Снимок был датирован 1936 годом. На четвёртой фотографии, подписанной «Колодцы. Май 1954», я стоял посреди группы школьников. На пятой меня обнимала молодая девушка в свадебном платье, а на обороте было написано: «Нашему дорогому Виктору. 1971».

— Что это за чертовщина?

Семён уселся на лавку. При свете лампы я заметил, как сильно дрожат его руки.

— Тут, Вить, не чертовщина. У нас такое раньше другим словом называли. Недородом.

Я ничего не ответил, и он продолжил. В конце позапрошлого века в Колодцах случился страшный голод. Люди ели кору, лебеду, мышей, а под конец начали умирать целыми семьями. Зима тогда затянулась до середины мая, и старики рассказывали, будто земля промёрзла так глубоко, что покойников приходилось складывать в пустой амбар до оттепели. Когда умерли последние дети, деревенские женщины пошли к старому колодцу за лесом. Там, по преданию, ещё язычники оставляли дары некоему существу, которое жило под землёй задолго до появления людей. Просили дождя, урожая, здорового приплода. Иногда оно отвечало.

Женщины попросили вернуть детей. Через девять дней из леса вышел мальчик. Худой, босой, в одной рубашке, он стоял возле колодца и плакал, уверяя, что потерял мать. Никто не знал, чей он, но одна бездетная вдова пожалела сироту и забрала к себе. К осени мальчик поправился, начал улыбаться, выучился читать и даже помогал на огороде. А следующей весной в деревне стали исчезать люди.

Сначала пропала старуха, жившая возле мельницы. Потом пастух. Затем двое детей, отправившихся за грибами. Их искали несколько недель, пока однажды ночью вдова не проснулась от странного звука, доносившегося из-под кровати приёмного сына. Будто кто-то в темноте с наслаждением облизывал мокрые пальцы. Она заглянула под кровать и увидела там пропавшего пастуха. Вернее, то, что от него осталось. Мальчик в тот момент мирно спал, свернувшись под одеялом.

Вдова подняла крик, сбежались соседи, и вскоре мальчика связали, отнесли к колодцу и бросили в воду. Но на следующее утро он вернулся домой. Совершенно мокрый, дрожащий от холода, он плакал и спрашивал, за что его хотели убить.

Тогда деревенская знахарка объяснила людям, какую ошибку они совершили. Существо из колодца не умело создавать человеческую жизнь, но могло принимать её форму. Оно услышало просьбы женщин и стало ребёнком, потому что именно ребёнка они хотели увидеть. Однако под человеческой кожей осталась прежняя природа, требовавшая еды, и чем дольше существо жило среди людей, тем сильнее становился голод.

— И что они сделали? — спросил я.

Семён посмотрел на меня.

— Стали его кормить. Не мясом, Вить. Любовью.

Я хотел возразить, что всё это похоже на дурную деревенскую сказку, но он не позволил.

— Оно ведь не знало, кто оно такое. Считало себя человеком, пока ему об этом напоминали. Пока звали сыном, учили работать, ругали за разбитую посуду, гладили по голове, когда болело. А если кто-то оставлял его одного или начинал бояться, оно вспоминало, откуда пришло. И тогда пропадали люди.

Каждые несколько десятилетий мальчик взрослел, женился, заводил хозяйство, старел, а затем исчезал. Через некоторое время возле колодца появлялся новый ребёнок, похожий на прежнего, и всё начиналось сначала. Деревня назначала ему новую мать. Ту, которая соглашалась провести рядом с ним целую жизнь, не выдав страха. Женщина должна была любить его так, словно он действительно был её собственным сыном.

Моя мать Марфа согласилась в семьдесят девятом. Её родной ребёнок умер от воспаления лёгких, и она долго не могла оправиться от горя. Когда возле колодца нашли шестилетнего мальчика, Марфа сама попросила отдать его ей. Этим мальчиком был я. Я слушал Семёна, чувствуя, как постепенно исчезает привычное ощущение собственного тела. Будто руки, ноги, живот и грудь принадлежали кому-то другому, а я просто оказался заперт внутри, не понимая, каким образом здесь очутился.

— А сестра? — спросил я. — Почему мать написала о сестре?

Семён опустил глаза.

— Потому что была у тебя сестра. Настенька. Марфа её через три года после тебя родила. Долго не могла поверить, что беременная. Радовалась так, что вся деревня на неё смотрела и плакала.

У меня перед глазами вспыхнула картина: летний вечер, залитая солнцем кухня, девочка с двумя светлыми косичками сидит под столом и тихонько напевает что-то себе под нос. На коленях у неё тряпичная кукла, набитая соломой. Я стою возле двери и смотрю, как она откусывает кусочек яблока. Мне почему-то хочется, чтобы она перестала жевать.

— Настя пропала в девяносто восьмом, — продолжал Семён. — Как раз перед твоим отъездом. Марфа тогда поняла, что больше не удерживает тебя. Ты уже взрослый был, к ней не привязывался, только ругался да всё уехать собирался. Она и отпустила. Подумала, может, среди чужих людей обойдётся, если никто не узнает.

Мне вдруг вспомнилась последняя ссора. Мать стояла у печи, прижимая к груди маленькую детскую кофточку, и просила меня не уезжать. Я кричал, что ненавижу эту деревню, что она всю жизнь держала меня на привязи и что лучше бы мне вообще не рождаться. После этих слов мать посмотрела на меня с таким ужасом, что я даже замолчал. А потом я разбил телефон и ушёл.

Всё последующее происходило как во сне. Семён что-то рассказывал о старых обрядах, о необходимости сжечь вещи, сохранившие память о прежних жизнях, но я почти не слушал. Перед глазами стояла маленькая Настя. Она уже не сидела под столом. Теперь девочка лежала на полу, а я склонился над ней, пытаясь понять, почему у неё такое удивлённое лицо.

Я вспомнил вкус крови. Не железный, не солёный, как принято говорить. Кровь сестры была тёплой и сладковатой, а после неё во рту ещё долго оставался привкус молока и свежего хлеба. Меня вырвало прямо на земляной пол бани. Семён отшатнулся, а потом поднял топор.

— Марфа просила, чтобы я это сделал, коли ты вернёшься. Только не смог бы я просто так, не рассказав тебе. Ты ведь столько лет человеком прожил.

Я посмотрел на топор и неожиданно понял, что не боюсь. Гораздо сильнее меня пугало другое: вместе с воспоминанием о сестре в голове начали появляться чужие лица, чужие дома и чужие голоса. Я видел, как душил бородатого мужика в овине, как в сорок первом обнимал плачущую девушку, пока она не перестала шевелиться, как вытаскивал из-под снега маленького мальчика с деревянными санками. Эти картины были настолько отчётливыми, что я чувствовал запахи, слышал хруст костей и помнил удовольствие, с которым делал всё это.

— Убей меня, — попросил я. — Пожалуйста, дядя Сеня.

Он заплакал. Совсем по-стариковски, беззвучно, с мучительными судорогами на лице.

— Пробовали, Вить. И рубили, и топили, и жгли. Ты ведь из колодца выходишь. Всегда выходишь. А теперь ещё хуже стало, потому что Марфа умерла, и некому тебя любить.

За стеной бани послышались шаги. Кто-то медленно шёл по мокрой траве, волоча ноги и тяжело дыша. Семён вскинул голову, а я вдруг понял, что знаю этот звук. Так ходила мать последние несколько лет, когда у неё начали отекать ноги.

— Витенька, — позвали снаружи. — Открой, сынок.

Семён перекрестился и крепче сжал топор.

— Не слушай. Она мёртвая.

Но я уже двигался к двери. Голос матери был таким настоящим, таким усталым и родным, что мне захотелось немедленно открыть, обнять её и попросить прощения за всё, что я наговорил перед отъездом.

— Витенька, милый, я совсем замёрзла.

Семён ударил меня топором по плечу. Я почувствовал сильный толчок, но боли почти не было. Лезвие застряло в ключице, и, когда старик попытался вытащить его, из разорванной рубашки посыпалась чёрная земля. Она падала на пол крупными влажными комьями, среди которых шевелились белые корешки. Семён закричал. Я тоже хотел закричать, но вместо этого засмеялся. Не потому, что мне было весело. Просто в тот момент я вспомнил, как сильно ненавидел дядю Сеню в детстве. Помнил, как он не разрешал мне заходить к нему в сарай, как однажды ударил палкой по рукам, когда я пытался погладить его новорождённую внучку. И наконец вспомнил, почему. Той девочки тоже давно не было в живых.

Не знаю, что произошло потом. В памяти остались только обрывки: запах горячей крови, опрокинутая лампа, горящая солома и лицо Семёна, который продолжал смотреть на меня даже после того, как перестал дышать. Я выбрался из бани уже в полной темноте. Снаружи никого не оказалось. Матери тоже не было, но на влажной земле отпечатались следы маленьких босых ног. Следы вели к колодцу. Я пошёл за ними, чувствуя, как что-то внутри постепенно успокаивается. Голова перестала кружиться, исчезла тошнота, а боль в плече превратилась в лёгкое неприятное покалывание. Мне казалось, что с каждым шагом я становлюсь здоровее и сильнее, хотя ещё несколько минут назад должен был умереть от потери крови.

Колодец находился за лесом, на поляне, которую я прекрасно помнил с детства. Высокий деревянный сруб почти полностью сгнил, ворот обвалился, а над чёрной водой висел плотный холодный туман. Возле колодца стояла мать. Она была одета в ту самую чёрную кофту, которую носила последние годы. Волосы выбились из-под платка, руки дрожали, а лицо выглядело таким измученным, каким я никогда его не видел.

— Мама, — сказал я.

Она заплакала, протянула ко мне руки и попросила подойти ближе. Я сделал несколько шагов, но остановился, заметив, что её ноги не касаются земли. Старуха стояла возле колодца, не оставляя следов, и сквозь подол её платья просвечивала пожухлая трава.

— Я знаю, что ты умерла, — сказал я.

Она кивнула.

— Знаешь теперь. А я так боялась, что узнаешь.

— Почему ты меня не убила?

Мать посмотрела на меня с такой нежностью, что мне стало тяжело дышать.

— Потому что ты был мой сын. Мне ведь всё равно было, откуда ты взялся. Я тебя растила, кормила, ночами возле кроватки сидела, когда ты температурил. Ты ко мне ручонки тянул, когда маленький был. Как же я могла?

Я вспомнил её руки. Большие, натруженные, пахнущие хлебом и хозяйственным мылом. Вспомнил, как она обнимала меня после кошмаров и пела старую колыбельную, в которой были странные слова про тёмную землю, спящего под ней дедушку и белого зайца, прячущегося от голодного волка.

— А Настя?

Мать закрыла лицо ладонями.

— Не виноват ты, сынок. Ты не знал, что делаешь. Когда голод приходил, ты будто не свой становился. А потом опять мальчишка, плачешь, просишь прощения. Я ведь тебя после этого ещё сильнее жалела. Думала, может, если совсем любить перестану бояться, то он уйдёт.

— Кто уйдёт?

Она медленно опустила руки.

— Тот, кого мы из земли позвали.

Я стоял напротив неё, не понимая, почему это простое объяснение заставило меня почувствовать такой ужас.

— Но ведь это я, мама.

Старуха покачала головой.

— Нет, Витенька. Ты настоящий. Ты мой сын. А он всё это время думал, что тоже ты.

Я хотел спросить, что она имеет в виду, но мать вдруг взглянула мне за спину. Её лицо исказилось, и она попятилась к колодцу, не отрывая глаз от чего-то находившегося позади меня. Я медленно обернулся. На поляне стоял мальчик лет шести. Худой, босой, в длинной грязной рубашке. У него было моё лицо, только глаза казались непропорционально большими, а рот растягивался в улыбке, для которой человеческому лицу не хватило бы мышц. Он смотрел на меня с неподдельным любопытством. И тут я услышал, как мать закричала:

— Не подходи к нему! Он теперь знает!

Но мальчик не двигался. Только улыбался, разглядывая меня так, словно видел перед собой старую забытую игрушку. Я вдруг понял, что с самого начала неправильно представлял себе происходящее. В деревню действительно пришло существо из колодца. Оно действительно принимало человеческий облик, питалось людьми и возвращалось после каждой смерти. Но была одна подробность, которой никто никогда не замечал. Существо не становилось ребёнком, а лишь создавало его, как человек создаёт куклу из тряпок и соломы. Настоящий мальчик жил, взрослел, испытывал страх, любовь, стыд и боль. Он ничего не знал о том, что происходило в минуты, когда его сознание гасло и кто-то другой начинал пользоваться его телом. Все эти годы мать пыталась спасти не чудовище. Она пыталась спасти меня.

Мальчик на поляне широко открыл рот, и я увидел, что вместо языка у него внутри шевелится множество тонких бледных пальцев. Они цеплялись друг за друга, перебирали невидимые нити и складывались в какие-то непонятные знаки. Затем он заговорил. Голос у него был совершенно обычный, детский, чуть обиженный.

— Мам, ну сколько можно? Я же опять всё забыл.

Мать рухнула на колени. А мальчик посмотрел на меня и протянул руку. Я почувствовал, как исчезают воспоминания. Сначала пропали лица школьных друзей, потом первые годы взрослой жизни, потом квартира, работа, женщина, с которой я прожил одиннадцать лет. Мне казалось, что кто-то открывает в моей голове ящики и вытряхивает из них содержимое, не заботясь о том, что останется после. Мальчик продолжал улыбаться.

— Иди сюда, — сказал он. — Я тебе сейчас всё обратно отдам.

В последний момент я посмотрел на мать. Она стояла на коленях возле колодца, бессильно прижимая ладони к груди, и беззвучно шевелила губами. Я не слышал её слов, но прекрасно понял их.

«Не верь ему».

Тогда я сделал единственное, что пришло мне в голову. Бросился в колодец. Вода ударила в лицо ледяной тяжестью, но почти сразу я понял, что никакой воды там нет. Я падал сквозь вязкую, тёплую массу, которая сжималась вокруг тела, проникая в рот, нос и уши. Что-то огромное шевелилось в темноте, и каждое его движение отдавалось внутри меня болезненным толчком. Я пытался кричать, но не мог вдохнуть, а затем вдруг услышал десятки, сотни голосов, произносивших одно и то же слово.

«Мама».

Голоса были разными. Мужскими, женскими, детскими. Кто-то шептал, кто-то звал с отчаянием, кто-то смеялся, но все они постепенно сливались в один протяжный, бесконечный зов, в котором не осталось ничего человеческого. И тогда я увидел их. Они висели в темноте, словно крошечные светлые коконы, опутанные толстыми чёрными жилами. Внутри каждого угадывалось человеческое тело, неподвижное, свёрнутое в позе младенца. Я увидел бородатого крестьянина с фотографии 1912 года, молодого солдата, женщину в свадебном платье и десятки других людей, чьи воспоминания только что проходили через мою голову. Все они были мной. И все ещё жили. В самом большом коконе, висевшем немного в стороне, я разглядел девочку со светлыми косичками. Она прижимала к груди тряпичную куклу и плакала во сне. Настя. Я потянулся к ней, но что-то схватило меня за запястье. Из темноты выступило лицо мальчика, и только теперь я заметил, насколько оно старое. Кожа была покрыта глубокими морщинами, глаза утонули в складках, а губы дрожали от усилия удерживать привычную человеческую форму.

— Нельзя, — сказал он. — Она моя.

Я смотрел на него и вдруг почувствовал то, чего не испытывал никогда прежде. Не страх. Жалость. Передо мной находилось существо, которое прожило невероятно долгую жизнь, научилось подражать людям, запоминать их привычки, лица и голоса, но так и не поняло самого простого. Ему казалось, что если удерживать человека достаточно долго, если собрать внутри себя все его воспоминания, то можно присвоить и то, что делает человека живым. Оно не умело любить. И потому бесконечно пыталось научиться.

— Отпусти её, — сказал я.

Мальчик посмотрел на Настю.

— Тогда ты уйдёшь?

— Да.

Он долго разглядывал меня, а потом неожиданно кивнул. Я почувствовал, как чёрные жилы вокруг сестры ослабевают. Кокон раскрылся, и Настя медленно опустилась куда-то вниз, в темноту, где я уже не мог её видеть. В тот же миг что-то холодное и острое вошло мне между рёбер, и я понял, что мальчик теперь держит меня целиком, всеми своими бесчисленными пальцами.

— А я ведь тебя любил, — сказал он. — Ты единственный, кто никогда от меня не уходил.

После этого всё исчезло. Я очнулся в больнице областного центра через двенадцать дней. По словам врачей, меня нашли на просёлочной дороге возле заброшенной деревни. Я был сильно обезвожен, страдал от переохлаждения и не помнил почти ничего из произошедшего. На плече обнаружили глубокую рубленую рану, а в желудке — большое количество земли и древесных волокон.

Полиция проверила Колодцы. Деревня действительно существовала, но постоянных жителей там не было уже больше двадцати лет. Дом моей матери сгорел ещё в 2004 году, а сама Марфа Степановна, согласно архивным данным, умерла в девяносто восьмом, через несколько недель после исчезновения своей девятилетней дочери Анастасии. Тело девочки так и не нашли. Участковый долго расспрашивал меня о Семёне Гавриловиче, но такого человека в деревне никогда не проживало. Зато в архиве сохранилась довоенная фотография местного кузнеца Семёна Гаврилова, расстрелянного немцами зимой сорок третьего.

На фотографии он выглядел точно так же, как мужчина, показавший мне ящики в бане. Поначалу я думал, что схожу с ума. Пытался восстановить события, писал заявления, искал родственников, несколько раз ездил к деревне, но ни разу не сумел найти старый колодец. Однажды мне приснилась Настя. Она сидела на полу нашей кухни, играла со своей куклой и улыбалась, а когда я спросил, жива ли она, девочка ответила, что теперь всё хорошо и скоро мы снова встретимся. После этого сна я немного успокоился.

Врачи выписали меня в конце ноября. Я вернулся домой, начал понемногу работать и даже встретился с женщиной, с которой когда-то жил. Мы не виделись почти год, но она согласилась зайти ко мне на ужин, и я впервые за долгое время почувствовал себя нормальным человеком. Она принесла бутылку вина, домашний пирог и старую фотографию, на которой мы были вместе. Мы долго разговаривали, вспоминали молодость, смеялись над какими-то глупостями, а потом она вдруг сказала, что я почти не изменился за последние двадцать лет. Я улыбнулся и ответил, что, наверное, просто хорошо сохранился. Она покачала головой.

— Нет, Вить. Я серьёзно. Ты даже выглядишь моложе, чем когда мы познакомились.

После её ухода я долго стоял перед зеркалом. Действительно, исчезла седина на висках, разгладились морщины вокруг глаз, а старый шрам на подбородке, полученный ещё в детстве, стал почти незаметным. Я списал всё на последствия болезни, хотя сам понимал, насколько нелепо это объяснение. Ночью меня разбудил телефон. На экране высветился неизвестный номер. Я ответил, ожидая услышать привычный голос матери, но на этот раз в трубке плакала маленькая девочка.

— Витя, — прошептала она. — Ты обещал, что отпустишь меня.

Я сел на кровати.

— Настя?

— Ты же обещал.

Я почувствовал, как внутри поднимается что-то холодное и тяжёлое.

— Где ты, Настенька? Скажи, я приду.

Девочка всхлипнула.

— Зачем ты меня опять съел?

Связь оборвалась.

Я просидел до рассвета, пытаясь убедить себя, что это был сон. Но утром обнаружил в холодильнике тряпичную куклу, набитую мокрой соломой. Она лежала на верхней полке, аккуратно завёрнутая в чистое кухонное полотенце. И только тогда я наконец понял, что произошло в колодце. Там не было двух существ. Не было несчастного человека, которым пользовалось чудовище. Не было мальчика, существовавшего отдельно от меня. Я сам придумал это разделение. И придумал не впервые. Каждый раз, когда память становилась слишком тяжёлой, когда в ней накапливалось слишком много лиц, смертей и чужих голосов, я создавал для себя объяснение, позволяющее оставаться человеком. Иногда я верил, что одержим бесом. Иногда — что проклят. Иногда — что во мне живёт кто-то другой. Но самое страшное заключалось в том, что всякий раз я совершенно искренне в это верил.

Мать любила меня. Настя любила меня. Все те женщины, чьи лица я помнил, действительно принимали меня в своих домах и называли сыном. И я любил их в ответ. Пока не начинал голодать. Теперь я знаю, почему мать просила не вспоминать сестру. Не потому, что воспоминание могло разбудить во мне чудовище. А потому, что память о совершённом заставляла меня снова придумывать себе невиновность.

Вчера я обнаружил под кроватью небольшой мешочек. Внутри лежали человеческие зубы, несколько золотых колец и детская заколка в форме бабочки. Я не помню, когда принёс его домой, но почему-то точно знаю, кому принадлежала каждая вещь. Сегодня утром мне позвонила бывшая жена. Она сказала, что долго думала после нашей встречи и хотела бы попробовать начать всё заново. У неё теперь есть маленькая дочь от второго брака, замечательная девочка шести лет, которую зовут Полина. Я спросил, любит ли Полина сказки. Жена засмеялась и ответила, что дочка просто обожает их, особенно страшные истории про лесных духов, ведьм и волков, которые притворяются людьми.

Я пообещал рассказать ей одну такую историю. Когда разговор закончился, я долго смотрел на своё отражение в тёмном оконном стекле. За моей спиной никого не было, но я совершенно отчётливо чувствовал чьё-то довольное присутствие. Оно не пряталось в стенах, не шептало из колодца и не пыталось захватить моё тело. Ему больше не нужно было ничего захватывать. Я осторожно приложил ладонь к животу и почувствовал, как глубоко внутри что-то шевельнулось. Потом ещё раз. Медленно, лениво, словно огромное сытое животное устраивалось поудобнее перед долгим сном.

И вдруг я вспомнил последний вечер перед отъездом из деревни. Мать стояла у печи с детской кофточкой в руках, плакала и просила меня не уходить. Я кричал, что ненавижу её, что хочу жить как все нормальные люди и что лучше бы она никогда меня не рожала. Теперь мне стало понятно, почему после этих слов она так испугалась. Ведь она прекрасно знала, что никогда меня не рожала. Это я родил её. Из голода, одиночества и желания, чтобы кто-нибудь называл меня сыном. А когда она перестала в это верить, я съел её и придумал себе другую мать.

Самое страшное, что сейчас, вспоминая Полину, я чувствую точно такую же нежность, какую когда-то испытывал к Насте. Мне хочется учить её читать, водить в школу, покупать подарки, рассказывать перед сном сказки и обнимать, когда ей будет страшно. Я совершенно искренне хочу стать для неё хорошим отцом.

И уже знаю, каким голосом буду звать её ночью, когда снова проголодаюсь.