Лоскутный человек

I

Я услышал её шаги на лестничной площадке за две минуты до того, как она вошла. Характерный звук — каблуки по дереву, потом пауза у двери, шуршание ключей. Я сидел на диване, телевизор был выключен, и я смотрел в чёрный экран, в котором отражалось моё лицо — размытое, искажённое выпуклостью стекла.

У меня было ровно двенадцать секунд, чтобы подготовиться.

Я встал, поправил футболку, провёл рукой по волосам. Потом одёрнул футболку обратно — не слишком ли нарочито? Она может подумать, что я специально прихорашивался для её прихода, что я ждал её, а это вызовет у неё раздражение, потому что она не любит, когда я жду. Или любит? Я запутался.

Ключ повернулся в замке. Щелчок, потом второй — утром она всегда закрывала дверь на два оборота. Дверь открылась.

Алиса вошла, в своём пальто. Серое шерстяное пальто, которое она носила с октября. На улице был февраль. Пальто было явно летним, но она всё равно его носила, и я давно перестал спрашивать почему.

— Привет, — сказал я.

Интонация. Я много думал об интонации. Слишком весело — она решит, что я над ней издеваюсь. Слишком тихо — подумает, что я в плохом настроении и сейчас начну выяснять отношения. Я старался попасть в золотую середину — нейтральное приветствие человека, который рад видеть другого человека, но не настолько, чтобы это выглядело подозрительно.

— Привет, — ответила она.

Голос без эмоций, как автоответчик. Она прошла мимо меня в коридор, повесила пальто на крючок. Криво. Пальто висело под углом, один край касался пола. Я чувствовал, как внутри меня поднимается желание подойти и поправить его, но я знал, что этого делать нельзя. В прошлый раз, когда я поправил её пальто, она посмотрела на меня так, будто я её ударил.

Она прошла в комнату и опустилась на диван. Поставила сумку на пол с глухим стуком. Я вздрогнул от этого звука — тяжёлая кожаная сумка ударилась о паркет с такой силой, будто в ней лежали кирпичи.

Я стоял в дверном проёме, перебирая в голове возможные вопросы.

«Как дела?» — слишком общее, она ответит «нормально», и разговор закончится.

«Как прошёл день?» — слишком конкретное, она может начать рассказывать, а я должен буду реагировать, и я не знал, как правильно реагировать.

«Устала?» — опасный вопрос. Если она устала, мой вопрос прозвучит как упрёк, мол, ты всегда устаёшь, а если не устала, то зачем я вообще спросил.

Я выбрал компромисс.

— Как на работе?

Она повернула голову. Посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом. Я чувствовал, как моё лицо застывает в подобии улыбки. Не слишком широкой… просто лёгкая заинтересованность.

— Нормально, — сказала она наконец.

Выдох. Я прошёл это минное поле.

— Хорошо, — я кивнул. — Я сейчас приготовлю ужин.

Она не ответила. Взяла пульт и включила телевизор. Экран вспыхнул холодным синеватым светом. Шло какое-то бесконечное ток-шоу: в студии, залитой слишком ярким, стерильным светом, сидел мужчина в помятом сером пиджаке. Он смотрел в пол, пока женщина напротив него — вероятно, жена — быстро и часто жестикулировала, обращаясь к залу.

Из-за плохой настройки звука слова разобрать было трудно, но в комнату отчетливо прорывались резкие, надтреснутые интонации. Я видел, как камера то и дело выхватывал крупным планом дрожащие пальцы мужчины и пустой, затуманенный взгляд, который бывает у людей, слишком долго пытавшихся забыться. На столике перед ними стоял стакан с мутной водой, и в свете софитов он казался единственным неподвижным предметом в студии.

Диктор в углу экрана, чье лицо застыло в маске дежурного сочувствия, изредка кивал, поглядывая на часы. Это была привычная, скучная трагедия: кто-то кого-то не дождался, кто-то снова не донес до дома зарплату, кто-то нашел в чужом кармане то, чего там быть не должно.

Я пошёл на кухню.

Наша квартира была небольшой — сорок квадратных метров. Прямо по коридору ванная, налево — спальня, направо — кухня, она была совмещена с гостиной, отделена лишь тонкой ширмой, так что я всё равно видел Алису, сидящую на диване спиной ко мне, и слышал звуки телевизора.

Я открыл холодильник. Там лежали продукты, которые я купил утром — куриная грудка, упаковка риса с замороженными овощами. Я готовил одно и то же каждый вечер: отварная курица, рис с овощами. Это было безопасно. Однажды я попробовал приготовить что-то другое — пасту с соусом, — и Алиса весь ужин молчала, а спустя пару дней сказала: «Я не люблю пасту». Я не знал этого. Я вообще мало что знал о её предпочтениях, потому что она никогда их не озвучивала, а я боялся спрашивать.

Я нарезал курицу на маленькие кусочки. Нож опускался на разделочную доску с монотонным стуком. Я старался резать тихо, чтобы не перекрывать звук телевизора. В прошлый раз она сказала, что я слишком громко готовлю, и это мешает ей расслабиться.

Поставил сковородку на плиту, плеснул масла. Оно зашипело, распространяя запах рафинированного подсолнечника. Я бросил курицу на сковородку и начал помешивать деревянной лопаткой. Размеренно, методично. Одно движение в две секунды.

Из комнаты доносился гул телевизора. Женские голоса, крики, музыкальная отбивка. Главное, что Алиса смотрела это, и пока она смотрела, мне не нужно было с ней разговаривать.

Через двадцать минут ужин был готов. Я разложил еду по тарелкам — курицу справа, рис с овощами слева. Тарелка Алисы — белая с синим ободком. Моя — просто белая. Я взял обе тарелки и прошёл в комнату.

Поставил её тарелку на столик перед диваном. Она даже не посмотрела на меня. Глаза были прикованы к экрану. Я сел на другой конец дивана с собственной тарелкой.

Мы ели в тишине. Только звуки телевизора и позвякивание вилок о керамику. Я жевал медленно, стараясь не чавкать. Алиса ела, не отрываясь от экрана. Её лицо освещалось синеватым светом, и в этом свете оно казалось восковым.

Я украдкой посмотрел на неё. Когда мы познакомились, мне нравилось смотреть на её лицо. Я считал его красивым. Правильные черты, большие глаза, пухлые губы. Но сейчас, глядя на неё в профиль, я не мог понять, что меня тогда привлекло. Лицо как лицо. Набор элементов, сложенных в определённом порядке.

— Вкусно? — спросил я.

Она кивнула, не отрываясь от экрана.

Я доел молча. Собрал тарелки, отнёс на кухню, помыл. Вода была слишком горячей, обжигала руки, но я терпел.

Когда я вернулся в комнату, Алиса уже переключила канал. Теперь шёл какой-то сериал. Мужчина и женщина что-то выясняли на кухне, их голоса были напряжёнными, почти срывающимися на крик. Драма. Алиса любила драмы.

Я сел на диван рядом с ней. Не слишком близко, но и не слишком далеко. Между нами было ровно тридцать сантиметров. Я вычислил это расстояние методом проб и ошибок. Если я садился ближе, она отодвигалась. Если дальше — она ничего не говорила, но я чувствовал, как между нами натягивается невидимая нить холода.

Мы смотрели телевизор до десяти вечера. Я не следил за сюжетом. Просто смотрел на мелькающие кадры, на лица актёров, на их преувеличенные эмоции. Всё это казалось нереальным, игрушечным. Люди на экране кричали, плакали, целовались, а я сидел на диване и думал о том, что через полчаса нужно будет предложить ей лечь спать, и мне нужно будет подобрать правильные слова.

В девять пятьдесят Алиса встала. Я вздрогнул, не ожидая этого.

— Я пойду спать, — сказала она.

— Хорошо, — я встал следом. — Я тоже.

Мы прошли в спальню. Это была крохотная комнатка, в которой едва помещалась двуспальная кровать. У нас раньше была именно двуспальная, но полгода назад Алиса сказала, что ей неудобно спать вместе, что я ворочаюсь и мешаю ей. Мы купили две односпальные кровати и поставили их вплотную друг к другу, но с отдельными матрасами. Это выглядело нелепо — два узких острова, разделённых невидимой пропастью.

Алиса начала раздеваться, не глядя на меня. Она снимала одежду медленно, методично, складывая каждую вещь на стул. Я тоже начал раздеваться, стараясь не смотреть на неё, но периферийным зрением всё равно видел её белое тело, тонкие руки, острые лопатки.

Мы легли в кровати. Я лежал на спине, глядя в потолок. Слышал, как она ворочается, устраиваясь поудобнее.

Прошла минута. Потом ещё одна.

— Алиса, — позвал я тихо.

— Да?

— Ты… хочешь?

Пауза. Долгая, тягучая пауза. Я чувствовал, как сердце бьётся где-то в горле.

— Давай, — сказала она наконец.

Я перевернулся к ней. Она лежала на спине, глядя в потолок. Я придвинулся ближе, коснулся её руки. Кожа была прохладной. Я провёл рукой по её плечу, спустился ниже. Она не шевелилась.

Я поцеловал её в шею. Её кожа пахла каким-то кремом — химическим, странным запахом. Она повернула голову ко мне, и мы поцеловались. Губы сухие, движения механические. Это было похоже на выполнение инструкции. Шаг один: поцелуй. Шаг два: прикоснись к груди. Шаг три...

Я накрыл её своим телом. Пружины матраса скрипнули протяжно. Она обхватила меня руками, но в объятии не было тепла. Просто руки, лежащие на моей спине, как две ветки дерева.

Мы двигались в тишине. Скрип кровати, тяжёлое дыхание, звук соприкасающейся кожи. Я смотрел на её лицо — глаза закрыты, губы сжаты. Она не издавала ни звука. Я тоже молчал. Всё это длилось минут пять, может, семь. Потом я закончил, откатился на свою половину кровати.

Мы лежали рядом, глядя в потолок. Две параллельные прямые, которые никогда не пересекутся.

— Спокойной ночи, — сказала она.

— Спокойной ночи.

Она повернулась на бок, спиной ко мне. Я слышал, как её дыхание выравнивается, становится медленнее. Она засыпала быстро. Всегда засыпала быстро, словно выключала себя.

Я лежал ещё долго, глядя в темноту. Из окна пробивался слабый свет уличного фонаря, рисуя на потолке расплывчатые тени. Где-то за стеной капал кран. Монотонно, через равные промежутки. Кап. Кап. Кап.

Я закрыл глаза.

II

Я проснулся от хлопка входной двери. Открыл глаза — Алисы рядом не было. Её половина кровати была аккуратно заправлена, подушка взбита. Как будто она никогда здесь и не лежала.

Я посмотрел на часы на тумбочке. Восемь утра. Она ушла на работу. Она всегда уходила в восемь, я всегда просыпался в восемь ноль одну. Такой был ритуал.

Я лежал ещё минут двадцать, глядя в потолок. В углу комнаты была трещина — тонкая, зигзагообразная. Я изучал её, прослеживая каждый изгиб. Сколько раз я уже смотрел на эту трещину? Сотни. Тысячи.

Наконец я встал. Прошёл в ванную, посмотрел на себя в зеркало. Лицо осунувшееся, глаза покрасневшие, щетина трёхдневной давности. Я провёл рукой по щеке — колючая. Завтра побреюсь. Я умылся холодной водой, вытерся полотенцем и вышел.

На кухне я сделал себе растворимый кофе из пакетика. Залил кипятком, размешал. Коричневая жидкость закружилась в чашке. Запах был химическим, странным. Я отпил глоток — горько и пусто.

С чашкой в руке я прошёл в комнату и сел на диван. Взял пульт. Включил телевизор.

Экран вспыхнул с резким электрическим щелчком. Утреннее шоу. Ведущая в платье цвета спелого апельсина сияла такой ослепительной радостью, что её лицо казалось вырезанным из глянцевого журнала. Напротив сидел гость в безупречном костюме — они о чем-то оживленно беседовали, то и дело наклоняясь друг к другу.

Я не вслушивался в слова. Звук был приглушен, и всё моё внимание сосредоточилось на механике их лиц. Движения их губ были избыточными, слишком четкими, словно они старательно выговаривали каждый слог для умственно отсталых. В белках их глаз, неестественно белых, застыли два острых блика от софитов, превращая зрачки в неподвижные точки. Ведущая рассмеялась — широко улыбнулась, обнажив ровный ряд зубов, которые в этом свете напоминали холодный кафель. Её рука на мгновение замерла в воздухе, застыв в идеальном, отрепетированном жесте. В этой стерильной студии не было воздуха, только этот сухой, электрический свет и два человека, имитирующих жизнь с пугающим усердием.

Прошёл час. Потом ещё один. Я переключал каналы. Новости — говорили про погоду, про пробки, про политику. Очередное ток-шоу — люди ругались, обвиняли друг друга в чём-то. Сериал — мужчина изменял жене с её сестрой. Мультфильмы — яркие персонажи прыгали по экрану, издавая пронзительные звуки.

Я вернулся к новостям. Ведущая с безупречной причёской зачитывала текст с суфлёра. Её глаза были пустыми, как у манекена. Я смотрел на неё и думал: знает ли она, что говорит? Или просто произносит слова, не вкладывая в них смысл?

В двенадцать дня я встал и пошёл в туалет. Потом вернулся на диван. Телевизор продолжал работать. Программа сменилась — теперь шёл какой-то документальный фильм про животных. Львы охотились на антилоп. Кровь на траве, рык, треск костей.

Я не ел. Не хотелось. В животе было пусто, но это была комфортная пустота. Я пил воду из-под крана, возвращался к телевизору.

Свет из окна медленно менялся. Яркий дневной превращался в тусклый вечерний. Тени на стенах становились длиннее, гуще. Телевизор заливал комнату синеватым мерцанием, которое пульсировало в такт смене кадров.

Я смотрел всё подряд. Фильм про войну — солдаты умирали под обстрелом. Кулинарное шоу — повар готовил какой-то изысканный десерт. Музыкальный клип — девушки в коротких юбках танцевали под электронную музыку. Всё сливалось в единый поток образов, в бессмысленное мелькание.

В какой-то момент я поймал себя на мысли, что не моргал уже минуты три. Глаза саднило, но я продолжал смотреть. Экран был как гипнотизёр, раскачивающий маятник перед моим лицом.

В семь вечера я услышал шаги на лестничной площадке.

Она возвращалась.

Я выключил телевизор. Комната погрузилась в тишину, которая звенела в ушах. Я встал, поправил футболку. Провёл рукой по волосам.

Ключ в замке. Первый поворот, второй. Дверь открылась.

Алиса вошла в том же сером пальто. Повесила его на крючок. Криво. Почему она не может повесить пальто ровно? Почему каждый раз криво?

Она прошла в комнату, поставила сумку на пол. Тот же глухой удар, тяжёлый, как будто внутри действительно лежали кирпичи.

— Привет, — сказал я.

— Привет.

Она села на диван. Взяла пульт. Включила телевизор. Тот же канал, то же ток-шоу. Я стоял в дверном проёме, смотрел на её спину.

— Как дела?

— Нормально.

— На работе как?

— Нормально.

Я стиснул зубы. Это «нормально» начинало звучать как насмешка. Как будто она специально не давала мне нормального ответа, наслаждаясь моим замешательством.

— Хочешь, я приготовлю ужин?

Она не ответила. Просто смотрела в телевизор.

Я пошёл на кухню. Достал те же продукты. Курица, рис с овощами. Я начал резать курицу, и нож стучал по доске громче, чем вчера.

Поставил сковородку на плиту. Масло зашипело громко, агрессивно. Я бросил курицу, начал помешивать. Лопатка стучала о металл сковороды — резкий, отрывистый звук.

— Ты можешь потише? — донёсся голос из комнаты.

Я замер. Медленно выдохнул. Положил лопатку на край плиты и продолжил готовить в тишине.

Через двадцать минут ужин был готов. Я разложил еду по тарелкам, принёс в комнату. Поставил её тарелку перед ней.

Мы ели в тишине. Телевизор гудел, заполняя пространство. Я жевал курицу, безвкусную и резиновую. Рис слипшийся. Овощи — водянистые. Всё это было отвратительно, но я ел, потому что так надо было делать.

Алиса доела первой. Поставила тарелку на столик, не отрываясь от экрана. Я доел следом, собрал посуду, отнёс на кухню. Мыл тарелки под холодной водой, потому что не хотел ждать три минуты, когда наконец пойдет горячая.

Когда я вернулся, она уже переключила на сериал. Те же лица, те же напряжённые диалоги. Я сел на диван, выдержав те же тридцать сантиметров дистанции.

Мы смотрели телевизор до десяти.

В десять ноль-ноль она встала.

— Я пойду спать.

— Хорошо. Я тоже.

Спальня. Раздевание. Две односпальные кровати, сдвинутые вместе. Мы легли. Я лежал на спине, глядя в потолок. Та же трещина в углу.

— Алиса.

— Да?

— Ты хочешь?

Пауза.

— Не сегодня.

— Ладно.

Она повернулась на бок, спиной ко мне. Я остался лежать на спине. Из окна пробивался свет фонаря. За стеной капал кран. Кап. Кап. Кап.

Я закрыл глаза.

III

Хлопок двери. Восемь утра. Она ушла. Я проснулся в восемь ноль одну.

Лежал в кровати, глядя в трещину. Она будто стала длиннее. Я проследил её путь от угла до середины потолка. Теперь она разветвлялась на две тонкие линии, как вены под кожей.

Встал. Ванная. Зеркало. То же лицо. Щетина стала гуще. Я провёл рукой по подбородку — колкая, неприятная. Завтра побреюсь.

Кофе. Растворимый. Горький. Пустой.

Диван. Телевизор. Пульт в руке.

Я включил экран и начал смотреть.

Утреннее шоу. Те же ведущие. Я уже не различал их лица. Все они были похожи — белозубые улыбки, безупречные причёски, глаза, полные ничего.

Час сменялся часом. Я переключал каналы. Новости — говорили про теракт в школе, про открытие нового торгового центра. Ток-шоу — женщина плакала, обвиняя мужа в изменах. Фильм про войну — солдаты бежали под пулями. Документалка про космос — чёрное полотно, усеянное звёздами.

Свет в комнате менялся. Дневной, потом вечерний. Телевизор продолжал мерцать. Я смотрел, не отрываясь. Глаза саднило, но я не моргал. Мне казалось, что если я отвернусь хотя бы на секунду, что-то изменится. Что-то важное. Что-то, что нельзя пропустить.

В комнате было тихо. Только гул телевизора. Но в какой-то момент я услышал другой звук — тихий, почти неразличимый. Скрип. Половица в коридоре.

Я замер, прислушиваясь.

Тишина.

Потом снова — скрип. Тот же звук. Будто кто-то медленно, осторожно наступил на доску возле входной двери.

Я повернул голову. Дверь закрыта.

Я вернул взгляд к телевизору. На экране какая-то реклама — девушка в белом платье бежала по лугу. Музыка была слишком громкой, слишком радостной, резала уши.

Вода. Я встал и пошёл на кухню. Открыл кран. Вода потекла, но медленнее, чем обычно. Не сильной струёй, а вялым ручейком, который булькал и прерывался. Я подставил ладонь — холодная, почти ледяная. Напился, вытер рот рукавом.

Когда я проходил обратно, снова услышал скрип. Теперь он был ближе. Будто кто-то стоял прямо за входной дверью и переминался с ноги на ногу.

Я остановился. Смотрел на дверь. Глазок был тёмным, непроницаемым. Я сделал шаг к двери, протянул руку к глазку.

И в этот момент за дверью что-то шевельнулось. Я услышал звук — тихий выдох. Как будто кто-то прислонился губами к двери с той стороны и выдохнул тёплый воздух.

Я отдёрнул руку. Сердце забилось быстрее. Я стоял, глядя на дверь, и она смотрела на меня чёрным провалом глазка.

Потом звук прекратился.

Я вернулся в комнату. Сел на диван. Взял пульт, переключил канал. Сериал. Мужчина целовал женщину на кухне. Камера медленно отъезжала, показывая их силуэты на фоне окна.

Я смотрел на экран, но видел дверь. Чёрный глазок. Тот выдох.

Часы на стене тикали. Я посмотрел на них. Шесть вечера. Через час она придёт.

Я встал и прошёлся по комнате. Подошёл к окну, выглянул наружу. Улица была пуста. Фонари уже горели, хотя ещё не стемнело до конца. Снег на обочинах был серым, истоптанным.

Я вернулся к дивану. Сел. Смотрел в телевизор, не видя ничего.

Минуты тянулись медленно. Я слышал каждый звук — тиканье часов, гул холодильника, шорох ветра за окном. И ещё — тот скрип в коридоре. Он повторялся через неровные промежутки. Скрип. Тишина. Скрип. Будто кто-то ходил там, невидимый, осторожный.

Половина седьмого. Я встал и пошёл на кухню. Достал продукты. Курица, рис с овощами. Начал резать. Нож стучал по доске — чётко, ритмично. Я резал и смотрел на кусочки мяса, бледно-розовые, влажные. Они лежали на доске, и на секунду мне показалось, что они дрожат.

Поставил сковородку на плиту. Масло зашипело. Я бросил курицу и начал помешивать. Запах стал резким, почти тошнотворным. Я отвернулся, открыл окно. Холодный воздух ворвался в кухню, и вместе с ним — тот же запах. Сырость, гниющие листья, что-то ещё.

Я закрыл окно.

Приготовил ужин. Разложил по тарелкам. Отнёс в комнату, поставил на столик. Сел на диван и стал ждать.

Без пяти семь. Четыре минуты. Три.

Я смотрел на дверь. Слушал.

Ровно в семь я услышал шаги на лестничной площадке.

Медленные. Тяжёлые.

Она поднималась по ступеням, и её каблуки стучали о дерево — тук, тук, тук. Ритмично, как метроном.

Шаги остановились у двери.

Тишина.

Потом — шорох. Она доставала ключи из сумки.

Я сидел на диване, глядя на дверь. Сердце билось где-то в горле, громко, отчётливо.

Ключ вошёл в замок.

Медленно.

Первый поворот.

Щелчок.

Второй поворот.

Щёлк.

Дверь начала открываться.

IV

Алиса вошла, и в её движениях было что-то резкое, раздражённое. Она не просто вошла — она ворвалась, как будто преодолевая сопротивление ветра. Пальто сняла рывком, бросила на крючок. Оно повисло ещё более криво, чем обычно, рукав волочился по полу.

— Привет, — сказал я.

Она не ответила. Прошла мимо меня в коридор, бросив сумку на пол. Я вздрогнул.

— Как дела? — попробовал я снова, следя за её спиной.

— Нормально, — бросила она через плечо и скрылась в ванной.

Я стоял в дверном проёме, переваривая её слово. Нормально. Это «нормально» ощущалось хуже, чем её обычное «нормально».

Из ванной донёсся звук льющейся воды. Она мыла руки — долго, тщательно, яростно. Я слышал, как она трёт ладони друг о друга, как плещется вода. Через минуту кран закрылся, и она вышла, вытирая руки о полотенце.

Прошла мимо меня в комнату, не глядя. Встала у телевизора. Взяла пульт.

Я остался стоять в дверях, наблюдая за ней. Что-то было не так. Что-то в воздухе, в свете, в самом пространстве квартиры. Я не мог понять, что именно, но ощущение было отчётливым, как занозa.

Я перевёл взгляд на окно. За стеклом была тьма. Не вечерняя темнота февраля — что-то другое. Густая, маслянистая чернота, которая, казалось, прилипала к стеклу. Я не видел огней других домов, не видел уличных фонарей. Только эта липкая темнота, давящая на окно, как будто пытающаяся просочиться внутрь.

Я моргнул, отвёл взгляд.

— Ужин готов, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал нормально.

Алиса не ответила. Стоя смотрела в телевизор. На экране мелькали какие-то лица, но изображение было нечётким, рябило белыми полосами. Звук шипел, прерывался.

— Садись, — сказал я.

Она повернула голову. Посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом. В её глазах было что-то холодное, острое.

— Садись, — повторила она с издёвкой. — Как будто я собака.

— Я не… я просто… — я осёкся. — Садись, пожалуйста.

Она подошла медленно, демонстративно. Села на край дивана, скрестив ноги. Смотрела на тарелку, как на что-то отвратительное.

Я сел напротив. Взял вилку.

— Приятного аппетита, — сказал я.

Она хмыкнула. Не ответила.

Мы начали есть. Звон вилок о керамику казался слишком громким в тишине. Телевизор шипел, слов разобрать было нельзя.

Я жевал курицу. Она была безвкусной, резиновой. Рис слипся в один ком. Овощи расползались во рту водянистой массой.

Алиса ковыряла еду вилкой, не поднося ко рту. Протыкала кусочки курицы, раздавливала их, откладывала в сторону.

— Не нравится? — спросил я.

— Нормально, — бросила она.

Нормально. Снова это слово. Но теперь оно звучало как оскорбление.

Она поковыряла овощи и отложила вилку.

— Ты руки не собираешься мыть? — спросила Алиса.

Я замер. Посмотрел на свои пальцы. Я мыл их… днём, кажется. Разве мы вообще мыли руки перед едой хоть раз?

— Я помыла сразу как пришла. — Её глаз дёрнулся от раздражения.

— Я тоже мыл.

Мой ответ её не устроил. Я видел это по тому, как она опустила взгляд в тарелку и усмехнулась — коротко, беззвучно, одними уголками рта. Этого было достаточно, чтобы внутри всё сжалось.

— Сейчас помою, — сказал я и встал.

Прошёл в ванную. Включил свет. Лампа над зеркалом мигнула несколько раз, прежде чем зажечься тускло-жёлтым светом. Я подошёл к раковине, открыл кран.

Вода полилась — но не чистая. Она была бурой, ржавой, с отчётливым металлическим запахом. Я смотрел, как она стекает в слив, оставляя рыжие разводы на белой эмали раковины. Подставил руки под струю. Вода была холодной, липкой. Пахла не просто ржавчиной — в запахе было что-то органическое, гнилостное. Как от протухшего мяса. Я быстро потёр ладони друг о друга, смыл эту жижу. Вытер руки о полотенце — на ткани остались коричневые пятна.

Я выключил воду и вернулся в комнату. Посмотрел на стены. Обои. Коричневые обои — они всегда были выцветшими, всегда были в пятнах. Но сейчас они выглядели… хуже. Бумага оборвалась в новых местах, обнажая черные бревна под ними. В одном углу огромный пузырь вздулся, словно под обоями скапливалась жидкость. Я не помнил этот пузырь. Он был размером с тарелку, бугрился, и мне казалось, что если я коснусь его, он лопнет, выпустив что-то гнилое.

— Молодец. — тихо произнесла она и снова принялась препарировать еду в тарелке: давила кусочки курицы вилкой, размазывала рис по белому фарфору.

Я сел обратно, ткнул вилкой в куриный кубик и уже собирался съесть, но Алиса прервала процесс:

— Потом этими руками ко мне лезть хотел.

Я выдохнул. Медленно, шумно.

— Что?

Я положил вилку в тарелку, откинулся на спинку дивана. Деревянный каркас скрипнул.

— Как будто тебе важно, чтоб я тебя касался, — тихо произнёс я.

— А тебе не важно? — Алиса повернулась и удивлённо посмотрела мне в глаза.

Пауза. Я отвёл взгляд в сторону, уткнулся в экран телевизора. Не знал, что ответить. Сердце в груди вдруг стало тяжёлым, будто налилось свинцом. Алиса посмотрела на меня ещё пару секунд, затем снова уставилась в тарелку, в эту размазанную кашу.

— Ты мне в глаза смотришь только когда мы ссоримся, — вдруг выпалил я.

Она резко бросила вилку. Металл звякнул о керамику, вилка отскочила, упала на пол.

— Это не так, — уже громче ответила она, сжав губы.

— Это так, — парировал я, чувствуя, как в груди поднимается что-то горячее, липкое.

— Это не так, — её голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Тебе плевать на то, что я делаю. Тебе плевать на то, что я терплю.

Она отвела взгляд в конец комнаты, будто пытаясь скрыть лицо. Но я видел, как дрожит её подбородок.

— Я делаю всё, чтоб у нас всё было хорошо, Алиса.

— Ты? Всё? Делаешь? — Она резко повернулась, глаза расширились, в них мелькнуло что-то похожее на искреннее удивление. — Ты… да ты даже хлеб убрать не можешь! Второй день лежит на кухне, уже твёрдый как бревно, снова выкидывать.

— Я забыл, один раз забыл! — Раздражённо ответил я, сжимая подлокотник дивана.

— Память сходи проверь, — отрезала она.

Я провёл ладонью по лицу, пытаясь снять напряжение в челюсти. Кожа была горячей, влажной.

— Не надо так со мной разговаривать, Алиса.

— Ты себя вообще не слышишь.

— Это ты себя не слышишь, твою мать! Что ты делаешь? Я…

Алиса меня перебила, подавшись вперёд:

— А ты что делаешь? Ни хрена ты не делаешь! Меня тошнит от этой еды, меня тошнит, понимаешь?!

— Так не ешь! Сама себе готовь! Ты ни разу мне спасибо не сказала за всё время!

— Ни разу? — Она замерла, будто я ударил её. — Ни разу?.. Хорошо. Я больше вообще ничего говорить тебе не буду.

Она отвернулась к телевизору, сложила руки на груди. В комнате повисла звенящая пауза.

— Как же ты меня задолбала.

Слова вылетели сами. Я не хотел их говорить, но они вырвались — грубые, тяжёлые, повисли в воздухе.

Алиса замерла.

Её глаза расширились, в них блеснуло что-то мокрое.

— Что ты сказал?

— Что слышала. Я устал. У меня нет сил. Хоть раз бы ты спросила меня, как дела у меня. Ты только в телевизор можешь пялиться. Ни одного доброго слова я не услышал от тебя. Тебе плевать. Тебе плевать, не мне. Не мне!

Ярость заполнила моё тело. Я вскочил. Пружины дивана жалобно скрипнули. Не знаю, что я хотел сделать. Схватить её? Ударить? Я сам не знал. Рука уже поднималась, пальцы сжимались в кулак, и в голове был только белый шум — оглушающий, всепоглощающий.

Я резко повернулся, шагнул вперёд — и моё колено врезалось в острый угол журнального столика.

Удар был сильным. Я услышал глухой стук кости о дерево. Но боли не было. Совсем. Только странное ощущение, будто что-то внутри сдвинулось, оторвалось.

Алиса уже стояла у двери, глядя на меня с выражением, которого я не мог прочесть. Отвращение? Страх? Облегчение?

— Ты всё испортил, ты понимаешь это? — Её голос дрогнул, и по щеке медленно потекла слеза. Она не вытирала её. Смотрела на меня сквозь эту мокрую дорожку.

— Это ты всё испортила.

— Я сейчас уйду. Ты хочешь этого? — продолжала она, ещё сильнее сдерживая плач. Голос срывался, но она держалась.

— Делай что хочешь.

Она развернулась и вышла. Дверь хлопнула с такой силой, что задрожали стены. Я услышал её шаги на лестнице — быстрые, удаляющиеся. Потом тишину.

Я стоял посреди комнаты, тяжело дыша. Пульс стучал в ушах. Руки всё ещё дрожали.

Медленно я опустил взгляд на своё колено.

Штаны порвались. Рваный лоскут ткани свисал, обнажая кожу под ним. Но это была не просто кожа.

Там был прямоугольник. Чёткий, ровный прямоугольник, пришитый к моей ноге серыми нитками. Они были толстыми, грубыми, как бечёвка. Стежки шли вдоль края лоскута — аккуратные, профессиональные, как в старом матрасе.

Я присел на корточки, дотронулся до края пальцами. Кожа — или что там было — была жёсткой, пергаментной на ощупь. Я потянул за угол, и клочок легко отогнулся, как створка книги.

Под ним была не мышца, и не кровь. Не белая кость.

Там была серая масса. Влажная, губчатая, с отчётливым запахом гнили. Она медленно перетекала, пузырилась. Маленькие пузырьки воздуха лопались на её поверхности, выпуская зловонный газ.

Я смотрел на это, не моргая. Мой мозг отказывался понимать, что я вижу. Это было невозможно. Это не могло быть реальным.

Но я видел это. Чувствовал запах. Ощущал холодную влагу этой массы под кожей.

Я опустил лоскут обратно. Он лёг на место с тихим чмокающим звуком. Серые нитки натянулись, удерживая его.

Я медленно выпрямился. Посмотрел на свои руки. Провёл пальцами по предплечью через ткань футболки. Под тонким хлопком я нащупал их — эти жёсткие края, эти швы. Они были повсюду. На руках, на груди, на животе.

Комната вокруг меня словно поплыла. Стены накренились, пол накренился. Телевизор продолжал шипеть своим белым шумом, но теперь в этом шуме я различал голоса — далёкие, искажённые, что-то шепчущие на непонятном языке.

За окном тьма была абсолютной. Она больше не просто прилипала к стеклу — она просачивалась внутрь, тонкими чёрными щупальцами, ползущими по подоконнику.

Обои на стенах пузырились сильнее. Один из пузырей лопнул с тихим влажным звуком, выпустив струйку тёмной жидкости, которая медленно потекла вниз, оставляя грязный след.

Пол подо мной скрипнул громко, протестующе. Одна из досок треснула, и из трещины потянуло затхлым воздухом, пахнущим землёй и гниением.

Я стоял посреди комнаты, глядя на своё колено, на серые нитки, удерживающие лоскут кожи на месте, и единственное, о чём я мог думать, было:

Когда это случилось?

Когда меня разобрали на части и сшили обратно?

И кто это сделал?

Телевизор зашипел громче, и на экране, сквозь белый шум, проступило лицо. Размытое, искажённое, но узнаваемое.

Моё лицо.

V

Лицо на экране не двигалось. Оно просто смотрело на меня сквозь рябь и помехи — мои собственные глаза, мой собственный рот, застывший в беззвучном крике или стоне. Черты были размытыми, искажёнными, но я узнавал их. Это было моё отражение… но не из зеркала. Что-то другое. Что-то более красивое, более ухоженное и приятное.

Моё сердце ударило в грудь так сильно, что я ахнул. Резкий, болезненный толчок, как будто внутри меня стукнули молотком по рёбрам изнутри. Потом ещё один. И ещё. Сердце билось всё быстрее, неровно, пропуская удары, а потом ускоряясь вдвое. Я прижал ладонь к груди, чувствуя, как под этими лоскутами кожи что-то бьётся, корчится, пытается вырваться наружу.

Боль. Настоящая, жгучая боль разливалась по левой стороне груди, отдавала в руку, в шею. Я задыхался, хватал ртом воздух, но его было мало, слишком мало.

Стены затрещали.

Низкий, протяжный скрип дерева, которое раскалывается под давлением. Я резко обернулся. Обои на стенах шевелились. Пузыри, которые раньше просто выступали на поверхности, теперь росли, вздувались, как нарывы. Один из них лопнул с влажным хлопком, выплеснув струю тёмной, вязкой жидкости. Она стекла по стене, оставляя след, похожий на запёкшуюся кровь.

Деревянный каркас дома стонал. Балки где-то над потолком смещались, издавая звуки, похожие на треск льда на замёрзшем озере.

А из телевизора доносился гул.

Низкий. Пульсирующий. Едва различимый на фоне белого шума, но он был там, вибрировал в воздухе, проникал в кости черепа. Частота была такой, что зубы начинали ныть, глаза слезиться. Гул нарастал волнами — тише, громче, тише, громче — как дыхание чего-то огромного, спящего где-то под полом.

Лицо на экране отвернулось. Медленно, будто устало смотреть на мои мучения.

— Нет, — прошептал я. — Нет, нет, нет.

Я развернулся и бросился к двери.

Схватился за ручку, дёрнул изо всех сил. Она не поддалась. Я толкнул плечом, навалился всем весом — дверь не сдвинулась ни на миллиметр. Она стояла так, словно была вбита в дверной косяк гвоздями.

Я отступил, разогнался и ударил по двери ногой. Боль взорвалась в ступне, прострелила до колена, но дверь даже не задрожала. Я бил снова и снова — кулаками, плечом, всем телом. Древесина была твёрдой, неподатливой, как камень.

— Открой! — заорал я. — Открой, сука, открой!

Гул из телевизора усилился. Теперь он был громче, настойчивее, вибрация проникала в грудную клетку, заставляя сердце биться в такт этому звуку. Я слышал, как пульс в ушах сливается с пульсацией гула, превращаясь в единый ритм.

Я обернулся. Телевизор стоял на своём месте, экран мерцал серым светом. Лицо исчезло, осталась только рябь, но гул продолжался. Усиливался. Становился невыносимым.

Надо его выключить. Просто выключить его.

Я шагнул к телевизору, нащупал кнопку питания на корпусе. Нажал.

Ничего.

Экран продолжал мерцать. Гул продолжался.

Я нажал снова, держал кнопку несколько секунд. Телевизор не реагировал. Я схватился за шнур питания, проследил его до розетки в стене. Рывком выдернул вилку.

Телевизор продолжал работать.

Это было невозможно. Провод болтался в моей руке, вилка не касалась розетки, но экран всё ещё светился, и гул всё ещё нарастал, становясь оглушительным.

Стены трещали громче. Один из пузырей на обоях разбух до размера человеческой головы и лопнул с таким звуком, будто кто-то ударил кулаком в мокрую глину. Из него хлынула жижа, залила пол чёрной лужей.

Пол подо мной затрясся. Доски выгнулись, некоторые треснули пополам, обнажая чёрную пустоту под ними.

Гул был повсюду. Он исходил не из телевизора — он исходил из стен, из пола, из самого воздуха. Пульсировал, давил на барабанные перепонки, на глазные яблоки.

Я схватил пульт от телевизора со столика. Тяжёлый, пластиковый. Поднял его над головой.

Подошёл к телевизору. Экран мерцал передо мной, серая рябь превращалась в лица, в тени, в фигуры, которые корчились и сплетались друг с другом.

Я замахнулся и с силой ударил пультом по экрану.

Стекло треснуло. Паутина трещин разбежалась от точки удара. Я ударил ещё раз. И ещё. Осколки полетели во все стороны, впиваясь в руки, в лицо. Я не чувствовал боли — только ярость, только желание уничтожить этот проклятый ящик.

Финальный удар. Пульт пронзил экран, пробив его насквозь. Моя рука погрузилась внутрь телевизора по локоть, в холодную, электрическую пустоту.

Гул оборвался.

Мгновенно. Как будто кто-то перерезал провод.

Тишина обрушилась на комнату так резко, что в ушах зазвенело.

Телевизор затрещал. Внутри корпуса что-то замкнуло, вспыхнуло синими искрами. Запахло горелой пластмассой. Экран потемнел, погас окончательно.

Я вытащил руку. Она была вся в порезах, капли крови стекали с пальцев на пол, тёмно-коричневые, густые капли, как старое варенье.

Что-то упало внутри телевизора. Металлический звон, потом стук о дно корпуса.

Я наклонился, заглянул в разбитый экран.

Там, на дне, среди проводов и микросхем, лежал ключ.

Обычный дверной ключ. Длинный, с квадратной головкой и зубчатым жалом.

Я протянул руку, осторожно вытащил его. Металл был холодным, влажным. На поверхности ключа были пятна — тёмные, маслянистые.

Я выпрямился, повернулся к двери.

Ключ дрожал в моей руке.

Я подошёл к двери, вставил ключ в замочную скважину. Он вошёл идеально, как будто был сделан специально для этого замка. Я медленно повернул.

Первый оборот. Щелчок.

Второй оборот. Щёлк.

Дверь поддалась.

Я толкнул её, и она распахнулась, впуская в квартиру затхлый воздух коридора.

Длинный, узкий. Стены были покрыты облупившейся белой краской, местами обнажавшей серую штукатурку под ней. Белые двери стояли по обеим сторонам — одинаковые, безликие, каждая с номером, с приклеенной латунной цифрой.

Под потолком, в самом начале коридора, билась лампочка. Жёлтый, мерцающий свет. Она гасла на секунду, потом зажигалась снова, отбрасывая дёргающиеся тени на стены.

Я вышел в коридор. Дверь моей квартиры осталась позади, открытой, как чёрный провал.

Первая дверь налево. Там должна быть лестница. Выход на улицу.

Я подошёл, толкнул дверь. Она открылась легко, без сопротивления.

За ней был коридор.

Точно такой же. Длинный, узкий, с белыми дверями по обеим сторонам. Та же мерцающая лампочка под потолком. Те же облупившиеся стены.

Я моргнул. Это была ошибка. Я просто открыл не ту дверь.

Я закрыл её, отступил, посмотрел на номер. Цифра «1».

Попробовал следующую дверь. Номер «2».

Открыл.

Коридор. Тот же самый.

Я захлопнул дверь, перешёл к третьей. Номер «3». Открыл.

Коридор.

Четвёртая дверь. Пятая. Шестая.

Коридоры. Бесконечные, одинаковые коридоры. Все они выглядели идентично — белые двери, мерцающая лампа, облупившиеся стены.

Я чувствовал, как паника поднимается из живота к горлу. Дыхание участилось, руки тряслись.

Не может быть. Должен же быть выход. Должен.

Я дошёл до конца коридора. Последняя дверь. Номера на ней не было — только глубокая царапина в форме круга.

Я приложил ухо к двери.

И услышал звук.

Тихий. Ритмичный. Механический.

Тр-тр-тр-тр. Пауза. Тр-тр-тр-тр.

Швейная машинка.

Кто-то шил за этой дверью.

Я замер, прислушиваясь. Звук был отчётливым, размеренным. Педаль нажималась, игла пронзала ткань, механизм жужжал.

Моя рука легла на дверную ручку. Холодная, липкая. Я медленно повернул её, толкнул дверь.

Звук прекратился.

Мгновенно. Как будто кто-то отпустил педаль машинки в ту же секунду, когда дверь открылась.

За дверью была темнота. Абсолютная, густая. Свет из коридора проникал внутрь всего на метр, освещая часть прихожей. Я видел угол стены, край дверного косяка, но дальше — ничего. Только чернота.

Я шагнул внутрь. Пол под ногами был знакомым — те же доски, тот же скрип.

Провёл рукой по стене, нащупывая выключатель. Пальцы скользили по холодной, влажной поверхности. Обои были мокрыми, словно стена потела.

Нашёл выключатель. Щёлкнул.

Свет вспыхнул — тусклый, желтоватый.

Я огляделся.

Это была моя квартира.

Та же прихожая. Тот же диван справа, та же дверь в ванную слева.

Но как? Я же вышел из квартиры. Я открывал другие двери. Я был в коридоре.

Я развернулся. Входная дверь была закрыта. Глазок смотрел на меня чёрным провалом.

— Нет, — прошептал я. — Это не… это другая квартира. Просто похожая.

Но я знал. Я чувствовал. Это была та же квартира. Мой дом. Моя клетка.

Есть ли вообще выход отсюда?

Вопрос эхом прокатился в голове, и в тот же миг резкая, колющая боль пронзила мою лопатку. Я вскрикнул, дёрнулся вперёд. Боль была острой, как будто кто-то воткнул в спину длинную иглу и провернул её.

Я прижал руку к лопатке, но это не помогло. Боль пульсировала, усиливалась, распространялась вниз по позвоночнику.

Я пошёл по коридору, шатаясь. Открыл дверь в ванную, включил свет.

Лампа над зеркалом зажглась грязно-жёлтым светом, мигнув несколько раз. Я вошёл и замер.

Ванная комната выглядела так, будто её не убирали годами. Может быть, десятилетиями.

Плесень покрывала стены толстым слоем — чёрная, зеленоватая, она росла пятнами, расползалась в углах, тянулась к потолку ветвящимися узорами. Раковина была пожелтевшей, покрытой тёмными разводами, из трещин в эмали торчали ржавые пятна. Кран покрылся известковым налётом так густо, что металл почти не просматривался.

Полки над раковиной были завалены грязными тюбиками, пустыми флаконами, всё это покрыто толстым слоем пыли и паутины. В углу ванны скопилась чёрная жижа, из которой торчали волосы — длинные, спутанные.

Зеркало было мутным, покрытым разводами и пятнами. Но я всё ещё мог видеть своё отражение.

Я стянул футболку через голову. Боль в лопатке вспыхнула снова, заставив меня застонать. Футболка упала на пол.

Я повернулся спиной к зеркалу, посмотрел через плечо.

Моя спина была покрыта лоскутами. Прямоугольники, квадраты, неправильные многоугольники — все пришиты серыми нитками, образующими сеть швов по всей поверхности кожи. Некоторые лоскуты были светлее, некоторые темнее. Они были разных оттенков — серо-розовые, желтоватые, почти коричневые.

Один из лоскутов, между лопатками, был мокрым. Тёмное пятно расползалось от центра, пропитывая края. Лоскут провисал, отходил от тела, удерживаемый только парой ниток по краям.

Из-под него сочилась жидкость. Тёмная, густая, она стекала по позвоночнику тонкой струйкой.

Я протянул руку назад, коснулся края лоскута. Он был холодным, скользким. Я взялся за угол, медленно потянул, приподнимая его.

Лоскут отошёл с влажным чмокающим звуком.

Под ним была серая масса. Та же, что и на колене. Но здесь её было больше, она заполняла углубление между лопатками, пузырилась, медленно перетекала.

И в ней было что-то ещё.

Белые. Маленькие. Червеобразные.

Личинки.

Они копошились в гнили, извивались, ползли друг по другу. Опарыши. Десятки опарышей, жирных и блестящих в жёлтом свете лампы.

Свет упал на них, и они среагировали мгновенно. Заметались, начали зарываться глубже, прятаться от света. Я видел, как они исчезают в серой массе, проникают глубже в моё тело, под кожу, под мышцы, к костям.

Желудок скрутило. Я отпустил лоскут. Он шлёпнулся обратно на место, прилип к гнили.

Я стоял, глядя в зеркало на своё отражение. Бледное лицо, расширенные зрачки, открытый рот. Я видел себя, но не узнавал. Это был кто-то другой. Что-то другое.

Я выбежал из ванной.

Споткнулся о порог, упал на колени в коридоре. Поднялся, тяжело дыша.

И тут я услышал это.

Стук в дверь.

Не лёгкий стук. Не вежливое постукивание костяшками пальцев.

Это был удар. Сильный, тяжёлый, как будто кто-то бил в дверь кулаком или плечом. Дверь задрожала в раме.

БАМ.

Пауза.

БАМ.

Кто-то пытался её выломать.

Удары повторялись, становились всё сильнее, всё яростнее. Дверь скрипела, петли жалобно визжали.

БАМ. БАМ. БАМ.

Я отступил, прижимаясь спиной к стене. Паника охватила меня — животная, первобытная. Инстинкт кричал: прячься. Беги. Исчезни.

Я бросился на кухню и метнулся за ширму, прижался к стене, втянув голову в плечи.

Удары продолжались. Дерево трещало. Замок скрежетал.

БАМ. БАМ. БАМ.

Потом — тишина.

Долгая, тягучая тишина.

Я сидел, не дыша, прислушиваясь. Сердце билось так громко, что мне казалось, его слышно снаружи.

Звук ключа в замке.

Металл скрежетнул о металл.

Первый поворот.

Щелчок.

Второй поворот.

Щёлк.

Петли протяжно заскрипели.

Дверь открылась.

VI

Шаги.

Медленные, тяжёлые шаги по паркету. Они двигались от входной двери вглубь квартиры, в комнату. Я слышал каждый звук — скрип досок под весом тела, шорох одежды, дыхание.

Я сжался за ширмой еще сильнее, прижавшись спиной к стене. Колени подтянул к груди, обхватил руками. Закрыл глаза, как будто это могло сделать меня невидимым.

Шаги остановились в центре комнаты.

Тишина.

Потом — вздох.

Не просто выдох. Это был вздох разочарования, почти обиды. Долгий, протяжный, как у человека, который только что обнаружил испорченную работу. Мужской. Зрелый, уставший. Не злой, скорее расстроенный.

Шаги возобновились. Они двигались по комнате — к телевизору, судя по звуку. Потом я услышал другой звук: шуршание. Тихое, методичное. Веник. Кто-то подметал пол.

Щ-щ-щ. Щ-щ-щ.

Щетина веника собирала осколки разбитого экрана. Звон стекла о стекло, когда кусочки сгребали в кучу. Потом — звук совка, скребущего по паркету.

Я сидел, замерев, слушая, как кто-то прибирается в моей квартире. Методично. Спокойно. Как будто это было обычным вечерним делом.

Щ-щ-щ. Совок. Звон осколков, ссыпаемых во что-то — в мешок, наверное.

Потом более тяжёлый звук. Скрежет. Что-то большое тащили по полу. Телевизор. Разбитый корпус скрежетал по паркету. Я слышал, как его утаскивают к двери, потом за дверь, в коридор.

Шаги вернулись в комнату. Но теперь они были другими — более лёгкими. Будто тот, кто пришёл, нёс что-то не очень тяжёлое, но объёмное.

Звук пластика, устанавливаемого на деревянную поверхность. Тумба. Что-то новое поставили на тумбу.

Потом — шорох ткани. Кто-то вытирал поверхности. Я слышал, как тряпка скользит по дереву, по стеклу.

Всё это время я сидел за ширмой, и внутри меня что-то менялось.

Боль.

Она началась в лопатке, но теперь распространялась дальше. По спине, по рукам, по груди. Под кожей — под этими лоскутами — что-то шевелилось.

Личинки активизировались. Звуки уборки, шаги, голос — всё это будто разбудило их. Они ползли, извивались, зарывались глубже. Я чувствовал их движение под кожей, чувствовал, как они прогрызают ходы в гниющей плоти.

Одна личинка добралась до плеча. Я ощутил, как она ползёт по внутренней стороне лоскута, давит на нитки шва изнутри. Потом спустилась ниже, к локтю.

Другая — на груди. Она двигалась медленно, оставляя за собой след из жидкости, которую я чувствовал как холодную влагу, растекающуюся под кожей.

Я поднял руку ко рту, вцепился зубами в ладонь. Прикусил так сильно, что почувствовал металлический вкус.

Я слышал, как он двигается. Туда-сюда. От стены к столу. От стола к окну. Шаги размеренные, неспешные.

Я вдруг почувствовал запах. Не свежести, не чистоты. Запах моей гнили, который усиливался. Он поднимался от моего тела волнами, густой, сладковато-тошнотворный. Запах разложения, запах мертвечины.

Как он не чувствует его? Или чувствует, но не обращает внимания?

Личинка на груди добралась до сердца. Я почувствовал, как она ползёт по поверхности мышцы, и сердце забилось неровно, пропуская удары. БАМ-бам. БАМ-бам. Пауза. БАМ-бам.

Ещё одна на шее. Она ползла вверх, к челюсти. Я чувствовал её движение под кожей, холодное и влажное, и меня начало тошнить. Желудок скрутило, горло сжалось, но я держался. Зубы впились в ладонь глубже.

Звуки уборки продолжались. Кто-то протирал зеркала — скрип газеты по стеклу. Потом вытряхивал что-то в мусорное ведро.

Наконец шаги направились к выходу. Медленно, не торопясь. Я слышал, как он остановился у двери, постоял там несколько секунд. Потом шагнул в коридор.

Дверь начала закрываться.

Ключ в замке.

Первый поворот. Щелчок.

Второй поворот. Щёлк.

Шаги за дверью удалились. Стихли.

Тишина.

Долгая, звенящая тишина.

Потом — звук.

Мелодия. Яркая, синтетическая мелодия, игранная на дешёвых синтезаторах. Заставочная музыка ситкома. Я узнал её мгновенно — эти переливы нот, этот весёлый ритм, который звучал в начале каждой серии тех шоу, что показывали по телевизору в девяностых.

Телевизор снова работал.

Я медленно убрал руку ото рта. Ладонь была вся в следах от зубов — глубокие вмятины, из некоторых сочилась та же коричневая жидкость.

Осторожно, боясь пошевелиться слишком резко, я выглянул из-за ширмы.

Комната была пуста.

Но она выглядела… иначе.

Осколки исчезли. Пол был чистым, даже блестел слегка, как будто его отполировали. Стол стоял на месте, тарелки убраны, не осталось и крошки. Стены — обои больше не пузырились. Поверхность была ровной, хотя и по-прежнему выцветшей и местами облупившейся.

Даже пятна жижи исчезли. Пол, стены — всё вытерто до чистоты.

А на тумбе, там, где раньше стоял старый телевизор, теперь красовался новый.

Современный. Тонкий. Большой плоский экран, глянцевая чёрная рамка. Он выглядел дорогим, холодным, чужеродным в этой облезлой комнате.

Я присел на край дивана.

На экране — заставка ситкома. Яркие, перенасыщенные цвета. Гостиная, залитая тёплым жёлтым светом. Уютный диван, журнальный столик, книжная полка у стены. Всё выглядело идеально, как на картинке из каталога мебели.

Музыка закончилась. Титры исчезли.

Началась сцена.

Подросток стоял посреди гостиной. Ему было лет шестнадцать-семнадцать — худой, угловатый, в мешковатой футболке и джинсах. Тёмные волосы торчали в разные стороны. Лицо… я вгляделся в экран. Черты были смутно знакомыми. Что-то в форме носа, в разрезе глаз.

Подросток стоял над разбитым телевизором. Ламповым, старомодным. Экран был разбит, и внутри сверкали искры.

Закадровая аудитория взорвалась.

— О-о-о-оу!

Подросток на экране поднял голову, посмотрел куда-то за кадр с виноватым выражением.

В гостиную вошёл мужчина.

Он выглядел как с обложки журнала для родителей. Высокий, с аккуратной стрижкой, в свитере с закатанными рукавами. Лицо дружелюбное, открытое. Он улыбался — широко, искренне, без тени раздражения.

— Ну что, сынок, — его голос был тёплым, с лёгкой насмешкой, — решил проверить, есть ли внутри дикторы?

Закадровый смех покатился волной. Не слишком громкий, но достаточно, чтобы подчеркнуть шутку.

Отец подошёл ближе, положил руку на плечо подростка.

— Не волнуйся, — он похлопал его по спине, — папа всегда принесёт новый. Главное — чтобы ты сам не разваливался на части!

Взрыв закадрового смеха.

Громкий, раскатистый. Аудитория хохотала, как будто это была самая смешная шутка, которую они когда-либо слышали.

И в этот момент, под аккомпанемент телевизионного веселья, я почувствовал, как один из швов на моём плече лопнул.

Тихий звук. Почти неслышный. Т-щ-щ.

Нитки разошлись. Лоскут кожи отделился от соседнего, образуя щель длиной в несколько сантиметров.

Из щели что-то медленно начало вытекать. Серая жижа, густая, тягучая. Она стекла по руке, оставляя липкий след.

Я замер, глядя на свое плечо.

И тут же услышал это.

Усмешка.

Тихая, сдержанная. Кх-кх-кх.

Она доносилась справа от меня. Там, где должен был быть второй конец дивана.

Кто-то сидел рядом со мной. Усмехался в такт закадровому смеху телевизора.

Я резко повернул голову.

Там никого не было.

Пустой диван.

Но я слышал это. Слышал дыхание. Чувствовал присутствие.

Закадровый смех стих. На экране отец обнял подростка, повёл его к дивану. Они сели, начали разговаривать о чём-то обыденном — о школе, о друзьях. Камера отъехала, показывая всю гостиную.

Я вздрогнул.

И в этот момент, из щели на моём плече, выпала личинка.

Она была толстой, сантиметра полтора в длину, белая, с маленькой чёрной точкой на конце. Упала на диван, на чистую обивку, оставив влажное пятно.

Она извивалась, пытаясь найти укрытие.

Я смотрел на неё, не в силах пошевелиться.

На экране что-то изменилось.

В гостиную вошла женщина.

Она была в фартуке, с тряпкой в руках. Идеальная причёска, улыбка на лице. Посмотрела на разбитый телевизор и всплеснула руками.

— Ну что ж такое! — её голос был одновременно и укоризненным, и добрым. — Я ведь только убралась!

Закадровый смех снова взорвался.

Громкий. Весёлый. Бесконечный.

А личинка на диване продолжала извиваться, оставляя за собой влажный след на чистой обивке.

Я сидел, не отрывая взгляд от экрана, где идеальная семья смеялась над идеальной шуткой в идеальной гостиной.

VII

Я посмотрел на личинку.

Белое тело извивалось, чёрная точка на конце искала направление. Она двигалась к краю дивана, к темноте под ним, туда, где можно спрятаться от света.

Я не пытался её поймать. Не раздавил. Просто смотрел, как она уползает.

Что-то тёплое коснулось моей щеки.

Я поднял руку, провёл пальцами по коже. Мокро. Слеза. Я плакал, даже не замечая этого?

Слеза стекала вниз, к подбородку, и я почувствовал, как она затекает в щель. Между лоскутами. Там, где шов соединял кусок кожи на щеке с куском на шее. Солёная влага проникла внутрь, к гнили, к серой массе под поверхностью.

Я сидел, и внутри меня что-то ломалось. Последние остатки сопротивления, последние попытки сказать, что это не моя вина.

Алиса ушла.

Она ушла не потому, что была плохой. Не потому, что не любила меня. Не потому, что была холодной, безразличной, жестокой.

Она ушла, потому что я был неправильным.

Я был гнилью. Я был запахом разложения, который невозможно было игнорировать вечно. Я был этими вечными сомнениями, этим постоянным подбором слов, этим страхом сказать или сделать что-то не так. Я был мусором, который портил красивую картинку. Грязным пятном на белой скатерти.

Мне стало стыдно.

Не за ссору. Не за крик. За то, что я такой. За то, что я разваливаюсь. За то, что под моей кожей копошатся черви, а я всё ещё пытался делать вид, что я человек. Что я могу жить нормальной жизнью, готовить ужины, смотреть телевизор, заниматься любовью. Как будто я не был ходячим трупом, сшитым из кусков.

Личинка исчезла под диваном.

Я сидел, глядя в пустоту, и слёзы продолжали течь, затекая в швы, пропитывая лоскуты.

И тут зазвонил телефон.

Резкий, пронзительный звук. Старый аналоговый телефон на тумбочке у стены. Я не помнил, чтобы он работал. Но он звонил — настойчиво, громко.

Дзинь-дзинь. Дзинь-дзинь.

Я встал. Подошёл к телефону на ватных ногах. Взял трубку, поднёс к уху.

— Алло?

Тишина на том конце. Я слышал лишь дыхание, фоновый шум улицы. Кто-то был там.

— Алло? — повторил я.

— Дорогой! — голос Алисы.

Я замер.

Это был её голос. Настоящий. Живой, тёплый, не тот бесцветный монотон, к которому я привык. В нём была интонация, эмоция.

— Я сегодня раньше закончила, — продолжала она. — Хочешь, вкусного куплю чего-нибудь? Может, пива хочешь?

Я стоял, прижимая трубку к уху так сильно, что она впивалась в кожу.

Это не могло быть реальным. Она ушла. Она захлопнула дверь и ушла. Это было только что. Или час назад? Или вчера?

— Дорогой? — её голос стал обеспокоенным. — Алло? Малыш?

Малыш. Она не называла меня так уже… сколько? Год? Больше?

Я открыл рот, чтобы ответить. Хотел сказать «да», «пожалуйста», «вернись», «прости». Но в горле встал ком. Твёрдый, как камень. Я не мог выдавить ни звука. Только хрип, жалкий и беспомощный.

— Алло?

Её голос стал раздражённым. Знакомая интонация. Та самая, когда она теряла терпение.

Я попытался снова. Открыл рот, напряг связки.

Гудки.

Короткие, монотонные. Она сбросила звонок.

Я стоял с трубкой в руке, слушая эти гудки, и чувствовал, как внутри меня что-то рушится окончательно.

Положил трубку обратно. Она легла в гнездо с глухим стуком.

И тут я почувствовал это.

Движение под кожей.

Не болезненное. Не судорожное. Спокойное. Методичное.

Личинки начали выползать.

Я посмотрел на своё предплечье. Из щели между лоскутами, там, где шов слегка разошёлся, медленно показалась белая головка. Личинка вылезла наполовину, остановилась, словно принюхиваясь, потом выбралась полностью и упала на пол.

Ещё одна — на запястье. Она выползла из-под края лоскута и поползла к ладони. Добралась до кончиков пальцев и свалилась вниз.

Потом ещё. И ещё.

С груди, со спины, с шеи. Они покидали меня. Не в панике, не в спешке. Медленно, размеренно. Как будто они знали что-то, чего не знал я.

Я стоял посреди комнаты и смотрел, как личинки падают на пол, ползут к плинтусам, исчезают в щелях. Некоторые направлялись к двери, другие — под мебель. Через минуту их было уже десятки. Маленькие белые точки, расползающиеся по всему полу.

Я не чувствовал отвращения. Только пустоту.

И холод.

Мне стало холодно. Ледяной холод пополз по телу изнутри, как будто моя кровь превращалась в ледяную воду. Я обхватил себя руками, но это не помогло. Зубы начали стучать.

Душ. Надо принять душ. Смыть это всё. Смыть гниль, смыть грязь, смыть запах.

Я пошёл в ванную.

Открыл дверь. Включил свет.

Лампа зажглась — не грязно-жёлтая, как раньше, а нормальная, белая. И ванная…

Она была чище.

Не кристально чистой, но значительно лучше, чем час назад. Плесень на стенах уменьшилась, съёжилась, осталась только в углах. Раковина по-прежнему была пожелтевшей, но разводы стали бледнее. Полки были вытерты, тюбики и флаконы стояли ровными рядами.

Кто-то убирался здесь тоже.

Я закрыл дверь за собой, подошёл к ванне. Повернул кран. Вода полилась — чистая. Не ржавая. Не вонючая. Просто вода, холодная, потом теплее, потом горячая.

Я разделся. Стянул джинсы, носки. Встал в ванну, под струю.

Горячая вода ударила по коже, и я застонал от облегчения. Она стекала по телу, смывая грязь, слизь, остатки жижи. Я смотрел, как всё это уплывает в сток — коричневые потоки, серые сгустки.

Личинки падали с меня в воду. Те, что ещё оставались внутри, выползали на поверхность и смывались вниз. Я наблюдал за ними равнодушно, как они кружатся в воде и исчезают в чёрном отверстии слива.

Я взял мыло, начал тереть кожу. Лоскуты были скользкими под пальцами, швы жёсткими. Но они держались. Не расползались дальше. Вода смывала грязь, и под ней проступала кожа — не моя, чужая, но относительно чистая.

Я мыл себя долго, тщательно, пока вода не стала прозрачной.

И вдруг услышал звук.

Лязг. Тихий металлический звук внизу, в ванне.

Я посмотрел вниз. У моих ног, в белой эмали, лежал опарыш. Последний. Но он не двигался.

Он был мёртв. Пронзённый.

Сквозь его белое тело проходила игла. Длинная, тонкая, золотая. Она входила в головную часть и выходила с другого конца, словно кто-то нанизал личинку, как бусину на нитку.

Я наклонился, взял иглу вместе с опарышем. Стряхнул мёртвое тело — оно упало в слив и исчезло. Игла осталась в моей руке.

Она была изящной, старинной. Золото потускнело от времени, но всё ещё блестело. На широком конце было маленькое ушко, слишком узкое для нитки. Скорее декоративное. На поверхности иглы были выгравированы узоры — мелкие, едва различимые завитки.

Откуда она взялась? Она была во мне? Внутри моего тела?

Я рассматривал её, поворачивая в пальцах, но ответов не находил.

Положил иглу на край ванны. Закрыл воду. Вытерся полотенцем — оно было чистым, мягким, пахло стиральным порошком.

Обернул полотенце вокруг бёдер, подошёл к зеркалу.

Оно было запотевшим. Я провёл ладонью по поверхности, расчищая полосу.

Моё отражение смотрело на меня.

Лоскуты.

Они всё ещё были там. Весь мой торс, руки, шея — покрытые прямоугольниками, квадратами, неправильными многоугольниками. Но они выглядели… иначе.

Не как мёртвая кожа. Не как гниющие тряпки.

Они выглядели как плотный материал. Кожзам, может быть. Или вощёная бумага. Поверхность была ровной, гладкой, слегка блестела во влажном воздухе. Цвет стал более однородным — бледно-серый, почти белый.

Швы. Я провёл пальцем по одному из них. Нитки были натянуты туго, как струны. Ровные, аккуратные стежки. Ни одна нитка не торчала, не распускалась. Они выглядели прочными, надёжными.

Я больше не разваливался.

Я всё ещё был сшит из кусков. Но теперь это было качественно. Профессионально.

Я отвернулся от зеркала, надел джинсы. Взял иглу с края ванны, сунул её в карман.

Вышел из ванной.

Коридор был тихим. Свет из комнаты пробивался сквозь приоткрытую дверь. Телевизор всё ещё работал — я слышал приглушённые звуки ситкома.

Но я не пошёл туда.

Повернул направо. К спальне.

Открыл дверь.

И застыл на пороге.

Кровать.

Там стояла одна кровать. Она еле помещалась в комнате, упираясь краями в стены с обеих сторон. Матрас был толстым, покрытым свежим бельём. Подушки взбитые, одеяло аккуратно расправлено.

И на кровати лежал пакет.

Бумажный пакет с ручками. Из него торчала банка. Пивная банка. И ещё одна. Пакет был полным, туго набитым.

Алиса?

Она была здесь? Она принесла это?

Я вошёл в комнату, огляделся. Пусто. Только кровать, тумбочка, узкий шкаф у стены.

Прошёл обратно в коридор. Заглянул в ванную — никого. В комнату — там только телевизор, диван, кухня.

Где она?

Я вернулся в спальню. Подошёл к кровати, взял пакет. Заглянул внутрь — две банки пива, какие-то пакетики с едой. Чипсы, сухарики, орешки.

Потряс пакет слегка.

Внутри банок что-то звякнуло. Негромко, но отчётливо. Металлический звон, как от монет.

Я сел на край кровати. Пружины под матрасом не скрипнули. Качественная кровать.

И меня накрыло.

Усталость. Неимоверная, всеобъемлющая усталость. Как будто я не спал неделю. Как будто всё напряжение, вся боль, весь ужас последних часов вдруг обрушились на меня разом, требуя своего.

Я лёг на спину, положив пакет рядом с собой. Голова утонула в подушке. Мягкой, удобной. Она пахла… Алисой. Её шампунем. Не тем химическим запахом, который я ощущал раньше, а настоящим. Яблоки и что-то цветочное.

Я закрыл глаза.

Впервые за всё это время — за дни, недели, месяцы, за всю эту бесконечную петлю — я чувствовал себя спокойно.

Не счастливо. Не хорошо. Просто… спокойно. Как будто буря утихла, и теперь был только штиль.

Я лежал, вдыхая запах подушки, и чувствовал, как сознание начинает расплываться.

Но жажда.

Во рту было сухо, как в пустыне. Я вспомнил про пиво. Протянул руку, нащупал пакет, вытащил одну из банок.

Холодная. Покрытая конденсатом. Я открыл её — характерный щелчок язычка, шипение газа.

Поднёс ко рту. Сделал глоток.

И меня чуть не вырвало.

Вкус был… чудовищным.

Это не было пиво. Это была какая-то мерзкая, гнилостная жижа. Одновременно сладкая и горькая, с привкусом ржавчины, тухлых яиц и чего-то органического. Желудок скрутило мгновенно.

Я отбросил банку. Она упала на пол, и из неё вылилась струя жидкости. Не золотистой. Жёлто-красной. Похожей на мочу, смешанную с кровью.

Я перевесился через край кровати, давясь. Ничего не вышло — желудок был пуст, выходила только желчь.

Когда спазмы прекратились, я поднял взгляд на банку.

Жидкость растеклась лужей по полу. И в луже лежало что-то маленькое, блестящее.

Камень.

Я слез с кровати, присел на корточки. Взял камень двумя пальцами, поднёс к свету.

Красивый. Полудрагоценный, судя по всему. Тёмно-синий, почти фиолетовый, с прожилками белого. Ограненный, овальной формы. Размером с ноготь большого пальца.

На задней стороне камня был металлический крепёж — маленькие зубчики, словно его вырвали из оправы. Из заколки, может быть, или броши.

Я посмотрел на вторую банку, лежащую в пакете.

Взял её. Потряс.

Звон. Определённо что-то внутри.

Я открыл банку, не поднося ко рту. Вылил содержимое прямо на пол. Та же жёлто-красная жижа. И в ней — второй предмет.

Металлическая пластина. Золотая, длинная и изогнутая. Декоративная. С резными узорами по краям и тремя отверстиями вдоль одной стороны — для крепления камней или других элементов.

Половинка заколки.

Я поднял оба предмета. Положил на ладонь рядом.

Камень. Пластина. И игла — я достал её из кармана джинсов.

Три части.

Я попробовал соединить их.

Игла вошла в отверстие на краю пластины. Идеально. Щелчок — сухой, чёткий, качественный. Как в хорошо сделанном механизме.

Потом камень. Я приложил его к центральному отверстию. Зубчики на обратной стороне камня совпали с пазами в пластине. Ещё один щелчок.

Заколка была цела.

Старинная, изящная, красивая. Золото благородно блестело, а камень переливался в свете лампы. Ручная работа, антикварная вещь.

Я повертел её в руках. Тяжёлая. Холодная.

Зачем она мне? Откуда она взялась? Зачем была разобрана и спрятана — в моём теле, в банках?

Я сунул заколку в карман. Она легла там, тяжёлым холодным грузом, давя на бедро.

Встал. Посмотрел на кровать. Чистые простыни манили. Подушка пахла Алисой.

Я лёг обратно.

Закрыл глаза.

Тело было измотано. Физически и морально. Но эта «чистота» вокруг, эта упорядоченность — даже швы на моём теле стали ровнее — давала передышку. Впервые за долгое время я мог просто лежать, не чувствуя, как разваливаюсь по кускам.

Я зарылся лицом в подушку. Вдохнул её запах.

Сейчас я просто посплю. Немного. А когда проснусь… когда проснусь, может быть, всё это окажется кошмаром. Может, я открою глаза, и будет утро, и Алиса будет на кухне, и всё будет хорошо.

Я начал проваливаться в сон.

Сознание расплывалось, мысли становились вязкими. Граница между явью и сном размывалась.

И на этой границе я услышал голоса.

Приглушённые. Далёкие, словно из другой комнаты.

Смех.

— Нет, ну ты только посмотри на это!

Женский голос. Лёгкий, живой, кокетливый. Счастливый.

Алиса.

Я узнал её голос, но не узнал интонацию. Она не звучала так… никогда. Во всяком случае, с тех пор, как мы вместе.

— Я же говорил, что он упадет, — ответил мужской голос.

Глубокий, бархатистый, спокойный. Абсолютно уверенный в себе.

Знакомый.

До боли знакомый.

Мой голос… Почти.

Это была версия моего голоса без хрипоты, без неуверенных пауз, без того вечного извиняющегося тона. Это был голос человека, который знает, чего хочет, и не боится этого.

Сердце ударило в грудь.

Ровно. Чётко. Как часовой механизм.

Это должно было меня успокоить. Но вместо этого холодок прошёлся по позвоночнику. Моё сердце не билось так ровно никогда. Оно всегда скакало, пропускало удары, ускорялось от малейшего стресса.

А теперь оно работало идеально. Как часы.

Я открыл глаза.

Лежал ещё несколько секунд, глядя в потолок. Та же трещина в углу. Но она больше не росла.

Встал с кровати. Ноги были ватными. Голова кружилась.

Прошёл к двери. Открыл её тихо, осторожно.

Коридор был пуст. Свет из комнаты пробивался сквозь приоткрытую дверь. Синеватое мерцание телевизора.

Я подошёл. Заглянул в щель.

И замер.

В комнате, на диване, сидели двое.

Алиса. Она прислонилась головой к чьему-то плечу. Волосы распущены, лицо расслабленное, улыбка на губах. На ней была домашняя одежда — мягкая кофта, удобные штаны. Она выглядела… счастливой.

Рядом с ней сидел мужчина.

Он выглядел как я. Те же черты лица, та же стрижка, тот же рост и комплекция. Но без усталости. Без мешков под глазами. Без трёхдневной щетины. Кожа чистая, гладкая — никаких швов, никаких лоскутов. На нём был свитер — тёмно-синий, идеально сидящий, подчёркивающий фигуру.

Лучшая версия меня.

Версия, которой я никогда не был и не мог быть.

Они смотрели телевизор. На экране шёл тот же ситком.

Я толкнул дверь. Она открылась бесшумно.

Мужчина повернул голову.

Медленно. Никакой агрессии, никакой тревоги. На лице — улыбка. Искренняя, доброжелательная.

Он посмотрел на меня так, как смотрят на младшего брата, который только что оправился после болезни.

— О, проснулся! — сказал он тепло.

Алиса тоже повернулась. Улыбнулась мне. Не натянуто, не из вежливости. Настоящая улыбка.

— Привет, — сказала она. — Ты долго спал.

Я стоял в дверях, не в силах сдвинуться с места.

Мужчина просто сидел, обнимая Алису за плечи, и смотрел на меня с этой доброжелательной улыбкой.

— А мы тут как раз серию досматриваем, — продолжил он, кивнув на телевизор. — Садись к нам.

Он похлопал рукой по свободному месту на диване.

— Алиса как раз пасту приготовила. Правда, она немного странная на вкус, — он усмехнулся, — но мы уже привыкли. Да, солнце?

Он посмотрел на Алису. Она прижалась к нему сильнее, кивнула, глядя на него с обожанием.

— Ага. Привыкли.

Потом она перевела взгляд на меня. Всё ещё улыбалась.

— Садись. Не стой там.