Краткая история советской власти

Глава 1

Я видел, как это начиналось, хотя тогда ещё не понимал, что всякое начало уже несёт в себе собственный конец, свёрнутый, точно змея, кусающая собственный хвост. Мне было, наверное, лет двенадцать, когда из чёрной тарелке репродуктора, висевшей над столом в коммунальной кухне как икона новой веры, поплыл траурный марш. Великий товарищ Ленин умер. Соседка, тётя Паня, заплакала в передник, а её муж, дядя Коля, мрачно докурил и сказал в пространство: «Теперь всё и начнётся». Я тогда не понял, что значит «всё», но слово запомнил. Оно пахло жжёной резиной и сырым подъездом. С этого запаха, собственно, и начинается любая подлинная история советской власти — не с парадов и не с броневиков, а с запаха тревоги, въевшегося в штукатурку.

Потом, много позже, когда я сам стал частью механизма — был таким маленьким винтиком с блестящей шляпкой, ввинченным куда-то в районный отдел культуры, — до меня начали долетать странные обрывки, похожие на клочки сожжённой рукописи. Оказалось, что мозг товарища Ленина, тот самый мозг, который мы на школьных плакатах представляли себе светящимся полированным шаром чистой мысли, был совершенно болен. Говорили шёпотом, что болезнь эта приключилась с ним от долгой жизни в Швейцарии. Четырнадцать лет в тишине цюрихских библиотек, видов на озеро, горного воздуха и эмигрантской тоски. И вот тебе — разрушенный мозг. В этом была какая-то загадка: человек, призванный перекроить всё мироздание, носитель абсолютного учения, сам оказался пуст внутри в самом медицинском смысле. Сосуды его гениального мозга напоминали не карту звёздного неба, а трещины на пересохшем такыре. Идея, породившая целую вселенную, тихо истлела в костяной коробочке, не выдержав собственной тяжести. Сосуд может треснуть, и тогда вино вытечет в песок.

Прошло совсем немного времени, и воздух снова сгустился. Мы узнали, что второй человек в партии, тот самый Лев Давидович Троцкий, пламенный организатор Октябрьского переворота, чей портрет ещё вчера висел рядом с ленинским в каждом красном уголке, — предатель. Не просто ошибавшийся товарищ, а именно предатель и агент мирового империализма. Мне тогда представилась удивительная картина: маленький человек с козлиной бородкой и пенсне, сидя где-то в бронепоезде, одновременно командует Красной Армией и шлёт шифровки в Лондон и Вашингтон. Это требовало такой нечеловеческой многозадачности, что поневоле проникаешься уважением. Товарищи Сталин, Каменев, Зиновьев и Бухарин — святая троица плюс один, идеальный квартет революционной чистоты — разоблачили его и изгнали. Изгнание тогда казалось финальным аккордом. Враг выметен за пределы священной земли. Мы, сидя на кухнях, кивали: так ему и надо. Но странное дело — изгнание не принесло спокойствия. Тень Троцкого, удаляясь в мексиканскую пустоту, стала лишь увеличиваться в размерах, словно её незаконно изгнанный хозяин имел свойство расти пропорционально квадрату расстояния.

А потом завертелось с калейдоскопической быстротой. Через пару лет оказалось, что и Каменев, и Зиновьев, и мягкий, похожий на рассеянного профессора Бухарин — тоже шпионы. На этот раз японские. Почему именно японские? Видимо, у истории было своеобразное чувство географической поэзии: враг должен приходить с той стороны, откуда его меньше всего ждут обыватели, привыкшие смотреть на Запад. Японская империя, самураи, хризантемы — экзотика, превращённая в угрозу. Доблестный товарищ Генрих Ягода, чьё имя звучало как название экзотического фрукта, от которого сводит скулы, их расстрелял. Расстрел тогда мыслился как высшая форма хирургической чистоты. Гнойник вскрыт. Организм партии спасён. Я помню эти газетные полосы: фотографии круглолицего Ягоды в форме с петлицами, похожими на окровавленные лезвия, и подпись «верный страж революции». Верность тогда была материальной субстанцией — её можно было потрогать, как сукно шинели, подтвердить подписью под протоколом и заверить печатью.

Но прошло ещё немного времени, и наступил следующий виток этой бесконечной спирали. Оказалось, что товарищ Ягода — никакой не верный страж, а сам есть вражеский агент и вредитель. Это был момент, когда моё сознание дало первую серьёзную трещину. Как же так? Тот, кто разоблачил и уничтожил шпионов, сам был шпионом? А кого же он тогда расстрелял? Таких же шпионов, как он сам? Или, может быть, он расстрелял настоящих честных людей, притворяясь шпионом, чтобы втереться в доверие к другим шпионам? Эта логическая петля затягивалась на горле любого рационального мышления. Товарищ Ежов, человек с лицом загнанного хорька и фамилией, напоминающей звук падающего в прорубь тела, пришёл на смену. «Ежовые рукавицы» — так назвали это время, и метафора была точной до тошноты: страна попала в колючий, вывернутый мехом внутрь карман, откуда можно было либо не выбраться, либо выбраться полностью освежёванным. Ежов расстрелял Ягоду. Круг замкнулся. Или, вернее, разомкнулся в новую, ещё более жуткую геометрическую фигуру.

Мы жили тогда в состоянии перманентного гипноза. Я уже работал в отделе культуры и отвечал за проведение лекций о бдительности. Каждый вторник я собирал трудовые коллективы и рассказывал им о том, как враг коварен, как он проникает в партию, мимикрируя под самого преданного товарища. И во время этих лекций, глядя в серые, покорные лица слушателей, я вдруг ловил себя на мысли: а не являюсь ли я сам этим врагом? Не сплю ли я по ночам, бормоча японские хокку и вынашивая планы подрыва водокачки? Откуда я знаю, кто я такой на самом деле? Ведь если подумать, я знаю о себе только то, что мне обо мне рассказывали. А рассказывали мне люди, которые уже завтра могут оказаться врагами. Значит, и моя биография — всего лишь версия, утверждённая потенциальными предателями. Я не думал. Я читал лекции.

Ежова расстрелял товарищ Берия. Лаврентий Павлович, человек в пенсне, с мягким голосом и тяжёлым, уходящим в паркет взглядом, олицетворял собой новый виток чистоты. Его называли «верным соратником великого Сталина». Он был не просто чекист — он был архитектор новой реальности, инженер человеческих душ наоборот, который разбирал души на составные части, раскладывал их по полочкам и при необходимости списывал в утиль. Когда Берия взялся за дело, мы вздохнули с облегчением: ну, уж теперь-то точно наведён порядок. Теперь-то во главе карающего меча стоит действительно честный, действительно преданный, действительно проверенный человек. Ежов оказался обычным предателем, ошибкой алгоритма, но алгоритм сам себя исправил. В это хотелось верить. Вера в исправление ошибок была стержнем нашего существования. Мы жили в парадигме бесконечного ожидания утопии, где каждый следующий шаг должен был устранить ошибки предыдущего.

Параллельно шла война. И на войне, как известно, борьба со шпионами приобретает особую, священную ярость. Великий вождь товарищ Сталин поручил это дело самому честному и преданному делу партии товарищу Абакумову. Виктор Семёнович Абакумов возглавил специальную контору с поэтичным названием «СМЕРШ» — «Смерть шпионам!». В этом названии слышался удар кулаком по столу, окончательный и бесповоротный приговор. Никаких полутонов: смерть — и точка. Абакумов, министр государственной безопасности, был ослепителен в своей безупречности. Его портреты не печатали в газетах — его работа была тайной, но само отсутствие портретов делало его присутствие ещё более ощутимым. Он был как инфразвук: не слышишь, но кишки вибрируют.

Но и тут колесо Сансары сделало свой неизбежный оборот. Вскоре выяснилось, что товарищ Абакумов — не товарищ. Он изменник. Это открытие настигло его не в виде тихого постановления, а в виде грубой, плотской реальности. Его немножко побили. Выбили глаз. Выбили — не в метафорическом смысле, а в самом прямом: глаз перестал существовать как орган зрения, превратившись в сгусток запёкшейся боли на лице человека, который ещё вчера сам выбивал показания из других. Потом его расстреляли. Эта деталь — выбитый глаз — врезалась мне в память острее всех прочих. Потому что она была не политической, а анатомической. Глаз — это то, чем смотрят. Глаз Абакумова, который смотрел на врагов, который читал доносы, который, возможно, видел сны о светлом будущем, был уничтожен физической силой. Это был грубый, почти библейский символ: око за око. Но за чей глаз? За глаз какого-то безымянного лагерного сидельца? Или за глаз истины, которую Абакумов якобы предал? Истина в нашей системе координат всегда была кривой и одноглазой — может быть, выбитый глаз был попыткой сделать её симметричной, но попыткой, как всегда, неудачной.

А потом умер Сталин. Я помню тот мартовский день пятьдесят третьего. Снова траурная музыка по радио, снова плач в коммунальной кухне (тётя Паня к тому времени уже поседела). Но плач был другого свойства — в нём сквозила не столько скорбь, сколько бездонный ужас перед разверзшейся бездной. Умер тот, кто был осью мира. Что теперь будет с миром? Ось убрали, и колесо должно было покатиться под откос. Я сидел в своём отдельчике, тупо смотрел на отрывной календарь и думал, что сейчас, наверное, самое время стать японским шпионом, потому что хуже уже не будет. Но всё оказалось ещё интереснее.

После смерти Вождя выяснилось то, о чём многие догадывались, но боялись оформить в мысль: товарищ Берия тоже предатель. Лаврентий Павлович, гроза шпионов, разоблачитель Ежова, архитектор послевоенного атомного щита, оказался врагом. Товарищ Жуков, маршал с лицом крестьянского бога войны, сверг и расстрелял Берию. Это было сделано лихо, по-военному, без долгих колебаний. Пуля в затылок — и нет архитектора. Мне запомнилась фраза из информационного сообщения: «агентура Берии обезврежена». Значит, всё, что делал Берия на посту главы безопасности, — создание агентурной сети, вербовка, контроль — отныне становилось преступлением. Но ведь та же самая агентура до вчерашнего дня считалась становым хребтом госбезопасности! Где проходила граница? В какой момент агентурная сеть из опоры режима превратилась во вражескую гидру? Этого никто не объяснял. Граница проходила ровно по линии расстрела. До расстрела — опора, после — гидра.

Маршал Жуков стал героем. Человек, принявший капитуляцию Берлина, принял и капитуляцию Берии. Казалось бы, вот он — настоящий товарищ, проверенный не кабинетными интригами, а огнём и кровью. Но Хрущёв, наш кругленький, энергичный Никита Сергеевич, вскоре узнал (или ему доложили, или он сам придумал — какая разница?), что Жуков — враг и заговорщик. Маршала-победителя сослали на Урал. Сослали не расстреляли — прогресс налицо, — но всё же убрали с глаз долой. Лысый кукурузник-волюнтарист решил, что главный военный страны не должен слишком уж возвышаться. В этом была своя, извращённая мудрость: слишком яркая звезда неизбежно оказывается сверхновой, которая грозит сжечь всю систему. Система предпочитала тусклое, ровное мерцание, даже если это мерцание исходило от гнилушек.

А потом наступил момент тотального прозрения, равный по силе удару током. Вскрылось, что и сам товарищ Сталин был врагом, вредителем и предателем дела партии. И не просто врагом, а величайшим из врагов. Кульминация всех кульминаций. Тот, кто был мерилом всех вещей, сам оказался за пределами мерила. И вместе с ним — большая часть товарищей в политбюро. Хрущёв, стоя на трибуне XX съезда, читал доклад, и строки этого доклада, точно спицы, переламывали хребет всей предыдущей эпохе. Товарища Сталина вынесли из Мавзолея. Это был жест невероятного символизма: мумию, лежавшую рядом с мумией Ленина, осудили и перезахоронили у Кремлёвской стены. Оказывается, всё это время бок о бок лежали великий учитель и его главный могильщик. Ленин, чей мозг был разрушен сифилисом или чем-то ещё, и Сталин, чья сущность была разрушена властолюбием. Два мёртвых тела в стеклянном саркофаге, как два бабочки в янтаре, и одно из них оказалось ядовитым. Их разлучили. Но я, глядя на фотографию выноса, поймал себя на мысли: а что, если тот, второй, тоже не настоящий? Что, если в Мавзолее лежит восковая фигура, а настоящий Сталин спрятан где-то в запасниках? Никто не знает правды.

Хрущёв, разогнавший политбюро врагов, на время стал героем-правдорубом. Он стучал ботинком по трибуне, обещал догнать и перегнать Америку по мясу и молоку, сажал кукурузу и строил хрущёвки. Хрущёвка — это такой бетонный коан: пятиэтажное воплощение временности, ставшее постоянным. Мы жили в этих коробках и радовались отдельным квартирам. Но прошло несколько лет, и выяснилось, что Никита Сергеевич — волюнтарист, проходимец, авантюрист и враг. Товарищ Брежнев, человек с густыми бровями, в которых можно было заблудиться целому политбюро, отправил его на пенсию и велел сидеть тихо. Хрущёв сидел тихо. Говорят, он слушал вражеские «голоса» на приёмнике и плакал. Это был первый в истории СССР случай, когда вождь ушёл не в могилу и не в камеру, а на подмосковную дачу с огородами. Удивительный гуманизм.

Брежневская эра запомнилась мне как время великой амнезии. Застой — так это потом назовут. Но я бы назвал это Великим Забыванием. Мы забыли про шпионов (хотя их, конечно, продолжали ловить), забыли про разоблачения, забыли про острые углы. Жизнь стала похожа на долгий, тягучий сон после сытного обеда. Леонид Ильич целовал товарищей взасос, вручал ордена себе и другим, говорил медленно и мало. Казалось, что колесо Сансары наконец-то увязло в брежневской патоке и перестало вращаться. Но это была иллюзия.

Товарищ Брежнев умер. И сразу же выяснилось, что он был маразматиком, вредителем и причиной застоя. Тут же, словно по волшебству, всплыли все его грехи: и культ личности (маленький, домашний, почти милый), и застой, и теневая экономика. А главный охранник Страны Советов, начальник всех милиционеров и министр внутренних дел товарищ Щелоков, оказался врагом, махинатором и коррупционером. Щелоков застрелился. Выстрел в голову — и нет проблемы. Это был фирменный почерк эпохи: министр, отвечавший за правопорядок, сам себя приговорил и сам привёл приговор в исполнение. Какая экономия государственных средств.

Потом было ещё два товарища-маразматика. Андропов и Черненко. Их никто и запомнить не успел, потому что они были слишком больные и дряхлые. Один пытался закрутить гайки, но у него отказали почки. Другой просто тихо угас. Страна вошла в ритм похоронных маршей, ставших чем-то вроде музыкального сопровождения завтрака. Мы привыкли к некрологам на первых полосах. Смерть генерального секретаря превратилась в рутинное явление природы, вроде зимнего снегопада.

И тут пришёл он — молодой, энергичный Горбачев. С пятном на лбу, с женой, которая любила говорить, и с невиданным словом «Перестройка». Слово это звенело, как хрустальная люстра, которую тронули осторожным пальцем. Горбачев говорил об ускорении, о гласности, о демократизации. И поначалу нам показалось, что вот оно — настоящее, без подвоха. Но по мере того, как он говорил, выяснилась страшная правда: вся партия товарищей, все эти поколения ленинцев, которые последовательно расстреливали, разоблачали и изгоняли друг друга, была партией вредителей и врагов. Семьдесят лет советской власти оказались семьюдесятью годами тотальной, всепроникающей ошибки. Но Горбачев говорил это так, словно он сам не был её продуктом. Словно он, последний секретарь, сошёл с небес в девственно-чистом скафандре. Он говорил: «Я всё исправлю». И тут, в полном соответствии с дзенским учением о пустоте, СССР развалился.

Хлопнул, как лопнувший воздушный шарик. Однажды утром мы проснулись в другой стране. А товарищ Горбачев оказался врагом и предателем. Последним, финальным, абсолютным предателем, который предал уже не просто партию, а саму идею государства. Он ушёл, и его тень, как тень Троцкого, стала расти, удаляясь в сторону рекламы пиццы и форума в Германии.

Теперь я сижу в пустой комнате. У меня нет ни партии, ни страны, ни работы в районном отделе культуры. Я — продукт семидесятилетней череды разоблачений, матрёшка предательств, вложенных друг в друга. И я понимаю, что вся эта история была великой игрой ума, который сам с собой играл в казаки-разбойники. Каждый следующий товарищ был врагом, потому что сама суть «товарища» заключалась в том, чтобы стать врагом в момент, когда колесо времени проворачивается ещё на одно деление. Истина переустанавливалась. И в этом мерцании, в этой непрерывной смене фигур на шахматной доске, где все фигуры одного цвета и бьют только своих, и была скрыта единственная подлинная суть любой власти.