Капсула номер шесть

Глава 1

В декабре девяносто второго Байконур производил впечатление города, который оставили не люди, а само будущее.

Оно ушло торопливо, не забрав вещей. В монтажно-испытательных корпусах остались стенды, рассчитанные на аппараты, которых теперь никто не собирался строить. В кабинетах лежали папки с планами запусков до конца столетия. На выцветших плакатах ракеты по-прежнему взлетали к Марсу, сияя над аккуратными профилями Ленина, Циолковского и людей в белых халатах, уверенных, что история подчиняется утвержденному графику.

По ночам степной ветер ходил по пустым зданиям, хлопал дверями и перелистывал бумаги.

Инженер связи Виктор Алексеевич Серов остался на космодроме по трем причинам. Во-первых, ему задолжали зарплату за четыре месяца, и он полагал, что отсутствие денег еще не является законным основанием не ходить на работу. Во-вторых, кто-то должен был следить, чтобы аппаратуру выносили хотя бы через проходную, а не через дыру в заборе. В-третьих, в Самаре его ждала жена, с которой он уже два года разговаривал исключительно о разводе, и дочь Лена, ради которой развод все это время не происходил.

Причины располагались именно в таком порядке, хотя самому себе Виктор называл их наоборот.

Вечером одиннадцатого декабря он сидел на станции дальней связи и пытался оживить приемник, предназначенный для работы с возвращаемыми аппаратами. Приемник был старше молодого техника Марата Бекетова, помогавшего Виктору, и значительно надежнее нового государства, которому теперь принадлежал.

— На втором складе кабель режут, — сказал Марат, не отрываясь от паяльника.

— Кто?

— Люди.

— Это я понял.

— Тогда зачем спрашиваете?

Виктор посмотрел на него поверх очков. Марат был худ, серьезен и обладал тем особенным спокойствием, которое встречается у молодых людей, рано понявших, что старшие не знают, что делать дальше. Его отец обслуживал стартовые комплексы, старший брат уехал в Алма-Ату торговать турецкими куртками, а сам Марат пока не решил, следует ли ему становиться инженером в стране, где инженеров меняли на куртки примерно без доплаты.

— Позвони охране.

— Охрана режет.

— Тогда запиши, сколько.

В наушниках возник тонкий свист.

Виктор поднял руку, и Марат замолчал. Свист повторился — три коротких импульса, пауза, один длинный. На экране осциллографа дрогнула зеленая линия.

— Старый маяк? — спросил Марат.

— Все старые маяки сняты с питания.

— Не все, значит.

Виктор переключил диапазон. Сигнал исчез, затем возник снова точно в центре новой частоты. Он был слабым, но слишком чистым для случайной помехи.

Три коротких. Один длинный.

Пауза.

Шесть коротких.

На принтере телеметрии сама собой задребезжала головка. Бумага поползла наружу, отмечая координаты и несколько групп цифр.

Марат первым прочел верхнюю строку.

— «Рубеж».

— Нет у нас такого позывного.

— Был?

— Я здесь с семьдесят первого.

— Значит, будет.

Виктор хотел сказать, что у них теперь вряд ли вообще что-нибудь будет, но увидел следующую строку.

ОБЪЕКТ Р-6. СПУСК ЗАВЕРШЕН. ЭКИПАЖ: 1.

Ниже стояло время посадки — 21:17. Часы на стене показывали 21:23.

Последней была дата запуска.

18.09.2071.

Марат выключил паяльник.

— Ну вот, — сказал он. — Дождались.

Координаты указывали на участок степи в тридцати двух километрах от города. Виктор позвонил дежурному, затем начальнику смены, затем полковнику, который уже месяц ожидал приказа из Москвы и потому старался не принимать решений, способных этот приказ опередить. Полковник посоветовал проверить аппаратуру и утром подать письменное сообщение.

— Если там аппарат, его к утру разберут, — сказал Виктор.

— Кто?

— Люди.

— Какие люди?

— Обыкновенные, товарищ полковник.

На том конце помолчали.

— Союза больше нет, Серов. Не товарищ.

— Вот именно поэтому к утру разберут.

Через двадцать минут они с Маратом выехали на старом грузовом вездеходе. С ними отправились двое солдат, которым полковник велел охранять неизвестный объект, не приближаясь к нему до получения дальнейших распоряжений. Это было разумное указание, невыполнимое уже потому, что объект еще предстояло найти.

Степь лежала под тонким снегом. Фары выхватывали жесткие кусты, столбы старой линии и плоскую землю, уходившую за пределы света. В небе было столько звезд, что казалось странным, почему люди выбрали из них несколько и столько лет пытались добраться именно до них.

Сигнал привел машину к неглубокой ложбине.

Капсула стояла вертикально, наполовину погрузившись в промерзшую глину.

Она не походила ни на один советский спускаемый аппарат, хотя была собрана словно из воспоминаний о них: усеченный конус, круглый люк, толстая обшивка цвета старого железа. Вокруг не было парашюта, следов волочения или воронки. Снег лежал нетронутым в двух шагах от корпуса. Только возле самого металла он растаял и превратился в черную воду.

Марат обошел капсулу.

— Она не падала.

— Все капсулы падают.

— Эта стояла здесь раньше снега?

Виктор приложил ладонь к металлу. Корпус был теплым. Под кожей ладони возникло слабое покалывание, похожее на ток, хотя индикатор напряжения ничего не показал.

На боку белела надпись:

СССР

Под ней находилась красная звезда и аккуратный трафарет:

ПРОГРАММА «РУБЕЖ»

ИЗДЕЛИЕ № 6

Буквы выглядели новыми. Не было ни копоти, ни царапин, ни следов нагрева при входе в атмосферу.

— Может, кино снимают? — предположил один из солдат.

— В такую погоду?

— Кино всегда в плохую погоду снимают. Чтобы видно было, что серьезное.

Марат очистил маленькую табличку возле люка. На ней повторялась дата 18 сентября 1988 года и стоял серийный номер, состоявший из сорока восьми цифр.

Изнутри донесся удар.

Все четверо отступили.

Удар повторился. Затем еще два, слабее.

Кто-то скребнул по внутренней стороне люка.

Виктор нашел аварийную рукоять. Она располагалась там, где и должна была располагаться на нормальном аппарате, хотя имела незнакомую форму. Рукоять не поддалась. Марат молча взялся рядом. Металл был гладким и неприятно мягким, словно под тонкой оболочкой находилось что-то теплое.

— Нам велели не приближаться, — напомнил солдат.

Из капсулы снова ударили.

— Можешь отойти, — сказал Виктор. — В рапорте напишем, что приказ выполнил.

Солдат выругался, поставил автомат в снег и ухватился за рукоять.

Люк открылся без шипения и без сопротивления — так внезапно, что все трое упали. Изнутри вырвался воздух, пахнувший озоном, машинным маслом и еще чем-то домашним, почти забытым: нагретой пылью на радиоприемнике.

В кресле сидел человек.

На нем был светло-серый полетный костюм без шлема. Мужчина казался лет тридцати пяти, был коротко острижен, худ и очень бледен. На груди виднелась фамилия:

БЕЛЬСКИЙ С. Н.

Он открыл глаза и посмотрел прямо на Виктора.

— Земля? — спросил он.

— Земля.

Человек перевел взгляд на звезды, на солдатские шинели, на снег. Его лицо медленно расслабилось.

— Время полета?

Виктор не понял.

— Сколько я был в канале?

— Каком канале?

— В транспортном. По моим часам — восемь минут двенадцать секунд.

Он попытался расстегнуть ремни, но пальцы не слушались. Виктор наклонился помочь и заметил на внутренней панели еще одну надпись.

Она была сделана карандашом, торопливо, человеческой рукой:

НЕ ДАВАЙТЕ ЕМУ СЛУШАТЬ ЗАПИСИ.

Капсулу перевезли в двенадцатый ангар к четырем часам утра. Для этого пришлось вызвать кран, платформу и еще одного полковника, который сперва потребовал письменное подтверждение существования объекта, а затем приехал лично и запретил всем упоминать о нем по открытой связи.

Человека доставили в медицинский корпус. Валентину Михайловну Корнееву подняли с постели телефонным звонком.

Она появилась через сорок минут в застегнутом не на те пуговицы пальто и меховой шапке, надетой поверх седых волос. Валентине Михайловне было пятьдесят три года. Двадцать два из них она отбирала, обследовала и возвращала на землю людей, которым доверяли государственную технику и не доверяли собственное давление.

Она осмотрела найденного мужчину, взяла кровь, проверила реакцию зрачков, заставила его назвать имя и дату рождения.

— Бельский Сергей Николаевич. Двадцать девятое августа тысяча девятьсот пятьдесят шестого года.

Корнеева не изменилась в лице.

— Место рождения?

— Город Гагаринск, Московская область.

— Такого города нет.

— Есть.

— Семейное положение?

— Женат. Дочь.

— Имя жены?

Он ответил не сразу.

— Ирина.

— Фамилия?

Бельский закрыл глаза. Под веками быстро двигались зрачки.

— Бельская.

— Девичья?

— Я помню лицо.

— Я спросила фамилию.

— Я слышу, как она ставит чайник. Помню, что на ручке трещина. Помню синий халат. Книгу на подоконнике. Она никогда не пользовалась закладками, клала раскрытой…

Он поднял руки и посмотрел на них так, будто ожидал увидеть чужие.

— Фамилию не помню.

Корнеева сделала запись в блокноте.

— Последнее событие перед потерей сознания?

— Старт с Восточной площадки. Выведение штатное. Вход в канал на триста восьмидесятой секунде. Потом прекратилась телеметрия. Земля исчезла с обзорного экрана. Остался несущий сигнал.

— Какой сигнал?

— Земной.

— Вы сказали, Земля исчезла.

— Визуально. По массе. По отражению. Но эфир был полон.

— Чем?

— Всем.

Бельский посмотрел на нее и вдруг улыбнулся — слабо, почти виновато.

— Валентина Михайловна, вы совсем не изменились.

Ручка остановилась.

— Мы знакомы?

— Лично нет. Ваши лекции входят в основной курс адаптивной медицины. Корнеевские таблицы восстановления используются на всех дальних маршрутах.

— Нет никаких корнеевских таблиц.

— Их составил ваш сын.

В комнате стало очень тихо.

Виктор знал, что Антон Корнеев погиб в Афганистане весной восемьдесят седьмого. Знал не от Валентины Михайловны — она никогда о сыне не рассказывала, — а от людей, давно работавших на космодроме. После похорон она вернулась через двенадцать дней и провела медицинскую комиссию так, словно отсутствовала из-за простуды.

— Моего сына звали Антон, — произнесла она. — Он был военным врачом.

— Он был врачом, — согласился Бельский. — После Кандагара занимался реабилитацией экипажей. Его именем назван центр в Гагаринске.

Корнеева встала.

— Осмотр закончен.

— Валентина Михайловна…

— Вы не знаете моего сына.

Она вышла, не захлопнув дверь.

Бельский долго смотрел ей вслед.

— Я сказал что-то неправильное?

— Он погиб, — ответил Марат.

Виктор взглянул на него.

— Погиб?

Марат нахмурился, но ничего не ответил.

К полудню в медицинском корпусе установили охрану. Полковники уехали совещаться, кому принадлежит найденный объект: России, Казахстану, военным, космическому ведомству или тому государству, чья аббревиатура была написана на борту. Решить вопрос обещали после выходных.

Виктор остался с аппаратурой капсулы.

Ее устройство приводило его в бешенство. Внутри находились узнаваемые блоки — система связи, питание, регистратор, датчики, — но каждый из них при ближайшем рассмотрении оказывался не тем, чем казался. Провода входили в металл и не выходили с другой стороны. Платы не имели дорожек. В разъемах было разное количество контактов в зависимости от угла, под которым на них смотрели.

Один блок напоминал катушечный магнитофон. В нем вращались две прозрачные бобины, хотя между ними не было ленты.

Марат принес инструменты и старый переносной приемник.

— Зачем радио?

— В ангаре тишина плохая.

— Тишина бывает плохой?

— Здесь бывает.

Он включил музыку на малой громкости. Певица жаловалась на снег, разлуку и мужчину, который, судя по припеву, не заслуживал ни того, ни другого.

Виктор подключил регистратор капсулы к своему магнитофону. Стрелка уровня сразу ушла вправо.

— Там что-то есть.

— Надпись была, — напомнил Марат.

— Какая?

— Не давать ему слушать записи.

— Ему и не дадим.

Они включили воспроизведение.

Сначала послышался ровный гул. Затем — голос Бельского:

«Бельский Сергей Николаевич. Двадцать девятое августа тысяча девятьсот пятьдесят шестого года».

Это была запись утреннего допроса. Слышались вопросы Корнеевой, скрип ее ручки, шаги в коридоре. Виктор ускорил пленку, но разговор не кончался. На записи появились фразы, которых он не помнил.

«Вы считаете, что расспрашиваете меня», — произнес Бельский.

Марат выключил магнитофон.

— Он этого не говорил.

— Может, после нашего ухода.

— Голос Валентины Михайловны отвечает.

Виктор перемотал назад.

«Вы считаете, что расспрашиваете меня. Это неверно».

«А кто нас расспрашивает?» — спросила Корнеева.

«Пока не знаю».

В комнате допроса такого разговора не было. Виктор находился там все время.

Запись продолжалась.

«Серов сейчас слушает нас в двенадцатом ангаре», — сказал голос Бельского. «С ним техник Бекетов. На столе лежит отвертка с синей ручкой. Бекетов боится смотреть на блок, потому что уже заметил: катушки вращаются в разные стороны».

Они одновременно посмотрели на прозрачные бобины.

Обе вращались по часовой стрелке.

Марат медленно убрал руку от магнитофона.

«Теперь он выключит запись», — сказал Бельский.

Марат выключил.

Музыка из радиоприемника оборвалась. Несколько секунд динамик шипел, затем тот же голос, уже без магнитной глухоты, произнес:

— Не включайте снова.

Виктор выдернул вилку из розетки.

Приемник продолжал работать.

Бельского перевели в комнату без радио и сняли со стены телефон. Это не помогло. Он слышал переговоры охраны, знал, кто проходит по коридору, и однажды ответил на вопрос, заданный Виктором в ангаре за триста метров от медицинского корпуса.

Сам Бельский был напуган сильнее остальных.

— Во время полета мы потеряли Землю, — рассказывал он вечером двенадцатого декабря. — Не связь. Землю. На ее месте не было ничего. Навигация продолжала принимать сигналы, но они приходили со всех направлений одновременно. Новости. Музыка. Позывные. Разговоры. Некоторые очень старые.

— Насколько старые? — спросил Виктор.

— Я слышал сообщение о запуске первого спутника. Речь Гагарина. Военные переговоры. Женщина диктовала медицинский отчет о летчике с поврежденным позвоночником.

Корнеева сидела у окна, сложив руки на коленях.

— Я диктовала такой отчет в семьдесят девятом.

— Я знаю ваш голос.

— Вы его слышали в полете?

— Нет. Раньше.

— Раньше где?

Бельский провел ладонью по лицу.

— В учебном центре. В детстве. Дома. Я не могу разделить.

Он попросил бумагу и попытался нарисовать жену. Получился овал, несколько линий волос, слишком большие глаза.

— Я помню ее лучше, чем вас, — сказал он. — Знаю, как она смеется. Знаю родинку под левой лопаткой. Но не могу представить лицо, если не вспоминаю телевизор.

— Какой телевизор?

— Прогноз погоды. В детстве была диктор…

Он замолчал.

Корнеева взяла рисунок.

— Узнаете?

— Нет.

— Это Светлана Моргунова. Диктор Центрального телевидения.

Бельский посмотрел на лист и тихо рассмеялся. Смех быстро перешел в кашель.

— У нас на кухне синий чайник, — сказал он. — Эмалированный, с трещиной на ручке. Ирина всегда ставит его утром. Я слышу свист из спальни.

— Такие чайники были в половине страны.

— Моя дочь боится собаку, живущую у соседей. Ее зовут Мухтар.

— «Ко мне, Мухтар», — произнес Марат.

Бельский закрыл глаза.

— Гагаринск, — сказал Виктор. — Покажите на карте.

Он разложил перед ним карту Московской области. Бельский без колебаний указал на Звездный городок.

— Здесь.

— Это не Гагаринск.

— Теперь нет.

— Никогда не был.

— Я ходил там в школу.

— Как она выглядела?

— Четыре этажа. Белые колонны. Перед входом памятник Ленину. Справа спортивная площадка, слева яблони.

— Это школа из фильма «Первый рейс», — сказала Корнеева.

Бельский ударил кулаком по столу.

— Я разбил колено возле этих яблонь!

Никто не ответил.

Он отвернулся к стене. Плечи его дрожали, но плакать при них он не позволил себе.

Виктор собрал карты. На обороте одной обнаружился штамп.

Утром штампа там не было.

Первые изменения были настолько мелкими, что каждый из них мог объяснить их усталостью.

На проходной появился новый телефонный справочник. В нем значились отделы, закрытые десять лет назад. Над входом в двенадцатый ангар висела табличка «Комплекс дальней навигации “Рубеж”», хотя Виктор помнил голую стену и четыре ржавых болта.

Часовой у медицинского корпуса назвал полковника товарищем и удивился, когда его поправили.

— А как еще?

— Господин полковник, наверное, — сказал Марат.

Солдат засмеялся.

— Ты кино пересмотрел?

В столовой выдали талоны на ужин. Бумага была свежей, печать — настоящей, в верхнем углу стояло:

МИНИСТЕРСТВО ОБЩЕГО МАШИНОСТРОЕНИЯ СССР.

— Старые запасы, — предположила раздатчица.

— Министерства два года нет.

Она посмотрела на Виктора без понимания.

— Как это нет?

Поздно вечером заработал телефон в комнате Бельского, хотя провод сняли вместе с аппаратом. Звонок раздался из пустой розетки.

Корнеева вошла первой. Из круглого отверстия в стене слышалось далекое потрескивание, затем мужской голос:

— Мам?

Она остановилась.

— Мам, ты меня слышишь?

Голос был молодым. Усталый, немного хриплый, с привычкой проглатывать окончания. Виктор никогда не слышал Антона Корнеева, но сразу понял, кто говорит.

— Это не он, — сказал он.

Корнеева подняла руку, приказывая молчать.

— Где ты?

— В третьем корпусе. Нас задержали после смены. Тут какая-то путаница с аппаратурой. Ты почему домой не пришла?

У Валентины Михайловны изменилось лицо. Не стало мягче или счастливее — просто исчезло выражение, которое она носила последние пять лет, как человек носит под одеждой старую повязку.

— Антон, — сказала она. — Как звали твоего первого кота?

— Какого еще кота?

— В детстве.

— У нас не было кота. Ты не разрешала из-за моей астмы.

Корнеева прижала пальцы ко рту.

— У него была астма? — спросил Виктор.

— Была. До двенадцати лет.

— Мам, с кем ты там? — спросил голос. — Я сейчас приду.

Связь оборвалась.

Корнеева стояла перед пустой розеткой еще несколько секунд, затем повернулась к Бельскому.

— Что вы делаете?

— Не я.

— Откуда оно знает?

— От вас. От меня. От сигналов.

— Он жив?

Бельский не ответил.

— Я спросила, жив ли мой сын.

— Я не знаю, что теперь означает «жив».

Из коридора донеслись шаги.

Корнеева распахнула дверь.

Мужчина в синей инженерной куртке шел к ним от лестницы. Ему было около тридцати. Темные волосы, широкие плечи, тонкий белый шрам возле правой брови. Увидев Корнееву, он улыбнулся — сперва с облегчением, затем настороженно.

— Мам, что происходит?

Она не двинулась.

— Покажи руки.

— Что?

— Руки покажи.

Он протянул ладони. На левом большом пальце был неровный шрам.

Корнеева коснулась его.

— Банку открывал, — сказал мужчина. — Ты тогда еще кричала, что я весь стол кровью залил.

— Тебе было девять.

— Восемь.

— Девять.

— Мам…

Она обняла его так резко, что он едва устоял.

За ее спиной Бельский закрыл глаза.

Антон Корнеев существовал без всяких оговорок.

У него было теплое тело, пульс семьдесят два удара в минуту и старый неправильно сросшийся перелом мизинца. Он помнил квартиру в Ленинске, школу, соседку Галину Павловну и то, как однажды украл у матери три рубля на кино. Он знал, что Валентина Михайловна терпеть не может запах вареного лука, прячет деньги между страницами справочника по кардиологии и во сне иногда отвечает на вопросы по-латыни.

Некоторые воспоминания не совпадали.

В его прошлом отец не умер в восемьдесят первом, а ушел из семьи. После Афганистана Антон вернулся на Байконур и работал в третьем корпусе, которого, по словам Виктора, никогда не существовало. Он был уверен, что утром видел по телевизору заседание Верховного Совета и что государственная граница проходит там же, где проходила всегда.

— Какая государственная граница? — спросил Марат.

— Советская.

Антон посмотрел на него как на человека, неудачно пошутившего при матери.

— Союз распался, — сказал Виктор.

— Когда?

— Год назад.

— Я вчера получал оборудование из Киева.

— Украина — другое государство.

Антон усмехнулся и повернулся к Корнеевой:

— Где вы его нашли?

Она сидела рядом и держала сына за запястье, будто все еще проверяла пульс. Когда он пытался убрать руку, ее пальцы сжимались.

— Виктор Алексеевич работает здесь двадцать один год.

— Я его никогда не видел.

— Я тебя тоже пять лет не видела.

Антон перестал улыбаться.

Позже Виктор нашел Корнееву в процедурной. Она стояла перед раковиной и мыла руки. Вода давно стала холодной, но она продолжала тереть ладони.

— Ты понимаешь, что это не он? — спросил Виктор.

— Не смей.

— Он собран из того, что эта штука узнала о тебе.

— У него шрам.

— Она слышала телефонные разговоры. Медицинские отчеты. Твой голос. Она могла вытащить все из Бельского, когда ты рассказала про сына.

— Я не рассказывала про банку.

— Значит, рассказала когда-то по телефону.

Корнеева выключила воду.

— Он боялся темноты до одиннадцати лет. Никому об этом не говорил. В Афганистане вытаскивал раненых ночью. Представляешь? Мальчик, который звал меня, если в коридоре перегорала лампочка.

Она посмотрела на Виктора через зеркало.

— Если он помнит, как боялся, кому принадлежит этот страх?

Виктор не ответил.

— Я врач, — продолжила она. — Я могу отличить живого человека от куклы. У него сердце. У него болит мизинец на морозе. Он злится, когда я задаю слишком много вопросов. Какая часть должна быть ненастоящей, чтобы ты разрешил мне назвать его сыном?

— Та, которая появилась сегодня утром.

— Мы все когда-то появились.

Телефон в соседней комнате зазвонил.

Виктор поднял трубку. После нескольких щелчков ответила жена.

— Наконец-то, — сказала она. — Ты когда приедешь?

— Скоро. Как Лена?

На линии возникла пауза.

— Кто?

— Лена.

— Какая Лена, Витя?

Он прижал трубку к уху.

— Наша дочь.

Жена долго молчала.

— Ты опять не спал? У нас нет детей.

Виктор повесил трубку, достал бумажник и раскрыл его.

На фотографии возле новогодней елки стояли он и жена. Между ними оставалось свободное место. Виктор видел даже вмятину на ковре, где только что находилась нога дочери.

К вечеру тринадцатого декабря изменения перестали скрываться.

За окнами медицинского корпуса один за другим загорались фонари. В пустых зданиях начинали работать люди. По дороге прошел автобус с табличкой «Площадка 31 — Гагаринск». Издали доносился гул техники, хотя еще утром на космодроме не хватало топлива для двух дежурных машин.

Радио передавало сводку об успешных испытаниях орбитального буксира. Диктор произнес фамилии конструкторов, которых никто из присутствующих не знал, а затем сообщил, что запуск первой экспедиции программы «Рубеж» состоится в 1996 году.

Марат выключил приемник.

— У меня брат в Алма-Ате, — сказал он. — Вчера куртками торговал. Сейчас позвонил домой. Мать говорит, он третий год служит на флоте.

— Ты ей веришь? — спросил Виктор.

— Я помню, как провожал его на вокзале.

— Ты мне сам про куртки рассказывал.

— И это помню.

Он достал блокнот. На первой странице его почерком было записано: «Охрана режет кабель». Ниже стояла дата — 11 декабря 1992 года.

— Пока бумага не меняется, — сказал Марат. — Только долго ли?

Они пошли в ангар.

Капсула преобразилась. На ее борту появились новые надписи, предупреждения и схемы. Там, где прежде была гладкая стена, теперь находился экран. По нему медленно проплывали изображения: зернистые лица дикторов, стартующие ракеты, детские утренники, военные парады, хирурги над операционным столом, колышущаяся рожь.

Кадры накладывались друг на друга. Красная площадь становилась стартовым столом. Кремлевская стена переходила в поверхность Марса. Космонавты шли по трапу под песню из старого фильма.

Бельский приблизился к экрану.

— Вот откуда я, — произнес он.

— Это передачи, — сказал Виктор.

— Для вас. Для того, кто их принял, это был мир.

На экране появилась молодая женщина, читавшая прогноз погоды. Бельский смотрел на нее, не мигая.

— Ирина? — спросила Корнеева.

— Ее лицо.

— А остальное?

— Не знаю.

Изображение рассыпалось на полосы. Вместо диктора возникла схема Земли, окруженной сферой радиоволн. Сфера расширялась, становилась тоньше и исчезала в темноте. Затем процесс пошел в обратную сторону: сигналы сходились, складывались в материки, города, дома и человеческие фигуры.

— Это не корабль, — сказал Виктор.

— Нет, — согласился Бельский. — Это ответ.

— Чей?

— Не знаю. Может быть, там вообще некому отвечать. Автоматический приемник. Машина, пережившая своих создателей. Или что-то, для чего передача и отправитель — одно и то же.

Он коснулся экрана. По поверхности прошла рябь.

— Мы посылали в темноту голоса, не зная, слушает ли кто-нибудь. Оно услышало. Но не поняло, что мы рассказывали о себе. Оно решило, что мы передавали себя.

— Почему Советский Союз? — спросил Марат.

— Потому что Союз говорил громче. Дольше. Увереннее. Он сообщал не только, чем является, но и чем станет. Для системы это наиболее связная версия источника. Все остальное — помехи.

— А две тысячи семьдесят первый?

— Продолжение ряда. Спутник, человек, Луна, Марс, внешний канал. Оно достроило будущее, как достроило мою жену и мое детство.

— Зачем прислало вас?

— Чтобы проверить точность.

Бельский повернулся к Виктору.

— Сначала оно создало меня из того, что знало. Теперь через меня получает новые сведения. Несовпадения исправляются. Чем больше мы говорим, тем точнее становится мир.

— Точнее? — Виктор показал фотографию без дочери. — Ее зовут Елена. Ей четырнадцать лет. Где она в твоем точном мире?

Бельский посмотрел на пустое место между супругами.

— Нигде.

— Тогда этот мир не точнее.

— Для вас.

В дальнем конце ангара заработал телефон.

Виктор снял трубку.

— Папа?

Голос был слабым, почти утонувшим в треске.

— Лена?

— Я не могу тебя вспомнить.

— Слушай меня. Тебя зовут Елена Серова. Ты родилась двадцать третьего марта семьдесят восьмого. У тебя шрам на колене, ты упала с велосипеда возле дачи. Ты терпеть не можешь манную кашу и врешь, что читаешь Дюма, хотя прячешь под обложкой детективы.

— Папа, здесь кто-то еще.

— Где?

— В моей комнате. Она говорит, что это ее комната.

Связь оборвалась.

Экран капсулы на мгновение погас. Затем на нем появилась девочка возле новогодней елки. Лицо было размыто, словно системе не хватало данных.

Рядом медленно проступала другая девочка.

Виктор предложил уничтожить капсулу.

Марат согласился сразу. Бельский — после короткого молчания. Корнеева ничего не сказала.

— Если прекратим передачу, все вернется? — спросил Виктор.

— Не знаю.

— Очень удобный ответ.

— Другого у меня нет.

— Вы связаны с аппаратом?

Бельский посмотрел на собственные руки.

— Я не пассажир. Я часть сообщения.

— Значит, погибнете вместе с ним.

— Вероятно.

Корнеева встала.

— Нет.

— Валентина Михайловна…

— Мы не знаем, что произойдет. Можем уничтожить единственный способ вернуть все обратно.

— Пока мы думаем, Лена исчезает.

— А Антон появился.

Они посмотрели друг на друга.

Виктор впервые увидел в ее лице не врача и не начальника комиссии, а мать, которой предложили второй раз присутствовать при смерти сына — теперь добровольно.

— Я не отдам дочь за твоего Антона, — сказал он.

— А я должна отдать Антона за твою дочь?

— Он не твой.

— Не говори так.

— Он появился сегодня.

— А твоя дочь исчезает сегодня. В чем разница?

— В том, что она была!

— Для тебя!

Эти два слова прозвучали громче крика.

В дверях стоял Антон.

Он все слышал.

— Значит, я должен умереть? — спросил он.

Корнеева подошла к нему.

— Никто не умрет.

— Мам, я видел капсулу.

— Не надо.

— Я помню две школы. В одной памятник Ленину, в другой Гагарину. Помню, как отец умер, и помню, как он ушел к другой женщине. В Афганистане меня ранило в живот. Нет — я вообще не был в Афганистане. Я иногда вспоминаю чужие операции. Лица людей, которых не лечил.

Он взял ее за руки.

— Но тебя я помню одинаково.

Корнеева отвернулась.

— Это не твоя вина, — сказал Бельский.

Антон посмотрел на него.

— А чья?

— Ничья. Нас неправильно поняли.

— Отличная причина умереть.

Бельский кивнул.

— Другой у нас нет.

Снаружи послышался стройный топот. По дороге к ангару шла военная колонна. Впереди двигались бронетранспортеры с красными звездами, за ними — грузовики и машины связи. Над проходной уже висел новый герб. По репродуктору объявляли о введении особого режима на объектах программы «Рубеж».

— Скоро сюда войдут люди, которые всегда охраняли эту капсулу, — сказал Марат. — И мы будем помнить, что они правы.

Он открыл металлический ящик. Внутри лежали два заряда, взятые у саперов, и бухта детонирующего шнура.

— Этого хватит? — спросил Виктор.

— Для ангара — да. Для нее — не знаю.

— Усилим кислородными баллонами.

Корнеева все еще держала сына за руки.

— Мам, — тихо сказал Антон. — Если ты меня спасешь, вместо меня исчезнет кто-то другой.

— Ты не обязан быть благородным.

— Я и не благородный. Мне страшно.

Он улыбнулся, и на мгновение стал похож не на вернувшегося мертвеца, а на мальчика, разбившего банку и залившего стол кровью.

— Просто я не хочу, чтобы ты потом вспоминала меня таким.

Они работали семнадцать минут.

Марат закрепил заряды под основанием капсулы. Виктор открыл кислородную магистраль и вывернул вентили на баллонах. Бельский сидел в кресле, пристегивая ремни. На экране вокруг него сменялись города, лица и звезды.

— Тебе не обязательно оставаться внутри, — сказал Виктор.

— Обязательно. Она собирает мир через меня. Если я выйду, связь может сохраниться.

— А если не может?

— Тогда я умру зря.

— Тебя это устраивает?

— Нет.

Бельский поправил ремень.

— Но меня многое не устраивает.

Корнеева вошла в капсулу. В руках у нее была сложенная фотография.

— Это ваш сын? — спросил Бельский.

— Настоящий.

Он не обиделся.

— Я хотел бы увидеть мою дочь.

— Как ее зовут?

Бельский долго молчал.

— Каждый раз по-разному.

Корнеева вложила фотографию в нагрудный карман его костюма.

— Тогда возьмите чужую.

— Зачем?

— Чтобы там был хоть кто-то, в существовании кого вы уверены.

Бельский накрыл ее руку своей.

— Валентина Михайловна, Антон существует.

Она закрыла глаза.

— Я знаю.

— Он не хуже вашего сына.

— Знаю.

— Тогда почему?

Корнеева посмотрела на экран, где по Красной площади шли люди в скафандрах, а над мавзолеем поднималась ракета.

— Потому что мир не обязан быть справедливым только во второй раз.

Она вышла.

Антон ждал у ворот ангара. Колонна была уже близко; сквозь щели в стенах скользили фары. Репродуктор требовал открыть объект и передать изделие № 6 представителям Государственной комиссии.

— Я останусь здесь, — сказал Антон.

— Нет, — ответила Корнеева.

— Я все равно исчезну.

— Поэтому хотя бы один раз сделаешь, как говорит мать.

Он засмеялся. Потом обнял ее.

— У тебя руки холодные.

— Всегда были.

— Нет. Я помню теплые.

— Значит, плохо помнишь.

Корнеева не плакала. Она целовала его в лоб, щеки, волосы, словно проводила последний осмотр и боялась пропустить симптом.

Антон первым разжал руки.

Они побежали к служебному выходу.

Марат разматывал провод на ходу. За воротами застучали приклады. Кто-то через громкоговоритель называл Виктора Алексеевича по имени и приказывал не совершать действий, направленных против безопасности Союза Советских Социалистических Республик.

На расстоянии ста метров Марат остановился у бетонного укрытия.

— Сейчас?

Виктор достал фотографию. Между ним и женой проступал контур девичьего лица. Глаз еще не было.

— Сейчас.

Корнеева обернулась.

Антон стоял в воротах ангара. Он поднял руку.

Рядом, в круглом окне капсулы, виднелось лицо Бельского.

Марат нажал.

Вспышка была белой и совершенно бесшумной. На одно мгновение весь ангар стал прозрачным: стены, балки, люди, капсула — все превратилось в тонкий чертеж из света. Виктор увидел небо сквозь землю и тысячи расходящихся сфер, составленных из голосов.

Потом пришел звук.

Удар сбил их с ног. Крыша ангара поднялась, переломилась посередине и упала внутрь. Огонь вырвался из окон. Где-то взорвались кислородные баллоны, и над корпусом вырос второй столб пламени.

Колонна на дороге исчезла.

Не развернулась и не скрылась в дыму. Исчезла между двумя вспышками.

Фонари погасли. Гул работающего космодрома оборвался. В темноте снова остались только ветер, старые здания и редкие звезды.

Корнеева поднялась первой.

Ворота ангара были пусты.

Пожар тушили до рассвета.

Никакой государственной комиссии не существовало. Полковник утверждал, что всю ночь находился дома и ничего не знает ни о колонне, ни об особом режиме. Часовые помнили только взрыв. В столовой снова лежали талоны без гербов, а над двенадцатым ангаром не было таблички программы «Рубеж» — лишь четыре ржавых болта.

От капсулы остался оплавленный каркас, наполовину ушедший в бетон. Внутри не нашли ни тела Бельского, ни кресла, ни приборов. Только черную стекловидную массу, в которой отражалось бледное зимнее небо.

Марат позвонил домой. Брат снова торговал куртками в Алма-Ате и просил прислать деньги.

Виктор набрал Самару.

— Папа? — ответила Лена. — Ты чего так рано?

Он не мог заговорить.

— Пап, ты там?

— Здесь.

— Ты когда приедешь?

— Скоро.

— Ты всегда так говоришь.

— Теперь правда.

Он слушал ее дыхание, пока она не спросила, пьян ли он. Тогда Виктор засмеялся и повесил трубку.

Корнеева сидела в пустой процедурной. На столе перед ней лежала фотография Антона в военной форме. Та самая, которую она отдала Бельскому, снова оказалась в ее сумке.

— Я помню обоих, — сказала она.

Виктор сел рядом.

— Это пройдет.

— Не хочу, чтобы прошло.

Она помнила сына, погибшего весной восемьдесят седьмого. И другого Антона — взрослого, живого, со старым шрамом на пальце, работавшего в третьем корпусе. Один боялся темноты до одиннадцати лет, другой до двенадцати. У одного отец умер, у другого ушел из семьи. Оба называли ее мамой.

— Мы правильно сделали? — спросила она.

Виктор подумал о девочке без лица, проступавшей рядом с Леной.

— Мы выбрали свой мир.

— Я не это спросила.

— Другого ответа у меня нет.

В семь утра они покинули медицинский корпус. Марат ждал в машине, положив голову на руль. Над степью поднималось бесцветное солнце. Космодром снова казался местом, покинутым будущим, и теперь Виктор был этому рад.

Он запер дверь.

В комнате для допросов остались перевернутый стул, пустая чашка и радиоприемник. Красная лампочка под шкалой едва светилась. Перед уходом кто-то убавил громкость, но не выключил аппарат.

На стене висел календарь.

Понедельник, 14 декабря 1992 года.

Несколько минут из динамика доносился только слабый шорох эфира. Затем помехи стихли, и спокойный мужской голос продолжил передачу:

— Сегодня, четырнадцатого декабря, в Кремле состоялось очередное заседание Политбюро ЦК КПСС.