Истории, рассказанные в октябре

Шепоты на чердаке

Дом был старый, с башенкой. И стены были старые, и окна, продуваемые холодным ветром. Все было старое, тряское, холодное — прямо как в детстве. И Элли тоже была старая. Сутулилась, шаркала ногами, едва передвигалась между диваном и кухонным столом при помощи большой узловатой палки. Октябрь обхватывал деревянный дом в золотой кулак, заставляя топить печь, растрачивая попусту дрова. Толку ли, злилась Элли, дом протопишь, а кости не протопить. Все уехали, и оставили ее одну, совсем рядом с морем, идти до которого не меньше четверти часа, а стало быть — вечность.

Часы на чердаке пробили семнадцать раз в три часа ночи. Элли подскочила на кровати и долго сидела, пытаясь угомонить шумное сердце под ситцевой пижамой. Считала удары — и правда, ровно семнадцать. Когда Элли было семнадцать, она приехала сюда впервые, и познакомилась с Йонушем, и бегала в холодном тихом море по колено в воде. А сейчас компанию ей составляет только одинокая узловатая палка — стучит по ступенькам, помогая продвигаться вперед, подсвечивая фонарем. Часы затихли. Элли толкнула тяжелую скрипящую дверь — та поддавалась с трудом, даже когда Элли наподдала ей плечом. Такая же старушка. На чердаке было тихо, только дергалась нервная стрелка часов, пытаясь сойти с цифры три. — Вот дела, — хмыкнула Элли себе под нос. — Они еще и не ходят.

Элли обошла чердак, натыкаясь то на стопку старых книг, но на груду одежды. Вещи остались от хозяев, живших здесь раньше — давным давно, Элли не знала, сколько времени пустовал дом, но была уверена, что долго. — А ведь это башенка, — сообразила Элли, подходя к окну. Та самая деревянная башенка, кажущаяся совершенно бесполезной, на деле хранившая груды такого же бесполезного хлама. Из окна было видно серебристое море. — Скучаешшшшшь? — раздался шепот за спиной. Элли подскочила на месте, вцепившись в палку. Голос она услышала совершенно отчетливо, но здесь не было и не могло быть никого, кроме нее самой. — Скучаааааешшшшшь…. — в голосе появились утвердительные нотки. — Возрасссссст берет свое…. Память теряется… — Ничего не теряется, — буркнула Элли, отмахиваясь палкой. — Что тебе надо? — Мне? Ничего… — зашелестел голос. — Это тебе надо… Так много надо… Элли прислушалась. Шепот шел откуда-то от стены, где стояли часы. Не иначе как где-то была потайная комнатка, и какой-то негодяй схоронился, желая ее разыграть. Может, Миклош или Рыжко, вот тоже дал Господь внуков не иначе как от самого Дьявола. Элли в Господа и Дьявола не то чтобы верила, как и во все потустороннее, но считала удачными присказками, способными многое объяснить. Она подошла к стене, к которой прислонились старые часы в деревянном корпусе, и тщательно осмотрела стены. Ни намека на комнату или что-то еще. — Ну хватит, — ворчливо сказала она. — Хватит, вылезайте. — Разве хватит? — прошелестел голос, и теперь Элли точно заметила — он шел прямо из часов. — Ты кто? — она крепче стиснула палку в руках и шагнула к часам. — Я — Время… — шепот усилился. — Прошшшшлое… Настоящее… Будущщщее… — Время! — всплеснула руками Элли, едва не выронив палку. — Вот где ты прячешься, когда тебя вечно не хватает! Вот всю мою жизнь не хватало! И вправду — не хватало. Чтобы жить так, как хотелось, чтобы не провожать тоскливо поезда, а самой на одном из них уехать, чтобы с Йонушем провести времени столько, сколько действительно надо было, а не сколько вышло по сухому счету… Не хватало никогда, и сейчас не осталось — даже чтобы дойти до моря. — Сожалеешшшшь, — пробормотали часы. — А изменять ничего не пробовала? Элли удивленно помотала головой: — Да где уж мне… Старуха и есть, что мне изменить по силам, когда даже скатерть перевернуть на столе — уже забота большая. Часы рассмеялись — задрожали, зашелестели, стрелки полетели по кругу безудержно, створки затряслись — вот что это был за смех. — Глупоссссти, — наконец, прошептали они. — Время вссссегда ессссть. Вссссегда… Вссссегда… Сказали — и замолкли, только стрелки понеслись о цифеблату — назад, отматывая и отматывая несказанное, неучтенное, невыполненное, забытое, оставленное, несложившееся.

Элли тихонько поставила палку рядом с часами и на цыпочках покинула чердак. Спустилась по лестнице, сняла ключ с гвоздя и открыла дверь. Перешла через дорогу, игнорируя светофор, спустилась по лестнице, перешагнула через бордюр и встала на деревянные перила. Попрыгала на одной ноге, на другой, проверяя, крепко ли сидят туфли с черными ремешками, и побежала вперед, к серебристому морю, где на берегу стоял человек и кидал кусочки хлеба смешным наглым чайкам-воровкам.

— Привет, Йонуш! — сказала Элли, вставая рядом. — Привет, Элли! — улыбнулся он, передавая ей хлеб. — Море сегодня холодное. — Это нестрашно, — твердо сказала Элли. — У него еще будет время нагреться.

Одержимость

— Я же говорил вам, а вы не слушали! А я говорил — надо было ставить забор! — проворчал старый Смит, опираясь костлявой лапой на кривую клюку. — А вы забор не поставили, и сами теперь разбирайтесь с тем, что наделали!

— Так разве ж мы наделали? — оправдывался Джо Кёрк, полуразвалившийся от старости скелет в обветшавшем цилиндре. — Мы ж все… Мы ж ради!... Пугали! Выпрыгивали! А они… “Объект культурного наследия, памятник викторианской архитектуры”! Эээх…

— Вот по тебе и видно, что памятник. Памятник ты и есть! — разворчалась тетушка Клара, поправляя остатки кружев на траурном тюрнюре.

— Кто он хотя бы? — спросил старый Смит, заглядывая через кованную решетку, увитую плющом. — Никак очередной бездомный? Нашли ночлежку…

— Да кто ж их разберет-то, по нынешней моде! — тетушка Клара оставила юбку в покое и всплеснула руками. — Кто бездомный, а кто модник — только по фотографической камере разобраться можно. И то, я слышала, отсутствие дома не повод сейчас не иметь фотокамеру. Многие и вовсе живут по друзьям, или в повозках перекатываются с место на место…

— Все мы однажды в повозках перекатимся прямо сюда, — заметила Ангелина, печально вздыхая.

Полуистлевшее лицо, с которого лоскутами сползала кожа, прикрывала кокетливая вуаль.

Из-за кованой решетки доносились душераздирающие крики.

— Все, началось, — вздохнул старый Смит. — Потеряли парня.

— Как потеряли? — заволновался Джо Кёрк. — То есть как — потеряли?

— Так ведь новолуние, — мелодично заметила Ангелина. — Так всегда теперь будет. Наш бедный Барни. Каким он был хорошим привидением. Таким добрым, домашним. Никогда не умел как следует напугать живого человека. Вот и результат. Тетушка столько раз предупреждала…

— Тетушка предупреждала! — заворчала тетушка Клара. — Кто же в наше время слушает тетушек! Барни умер слишком молодым. В такое время все хотят жить! Цепляются за смертное прошлое и становятся легкой добычей!

— Неправда, тетушка, — кротко опустила глаза Ангелина. — Я никогда не хотела жить.

— Потому что была воспитана как настоящая барышня! — довольно улыбнулась тетушка Клара. — Ах, как тебе шли свинцовые белила и чахоточная утонченность…

— А мальчишка слишком легко поддался новым веяниям, — проворчал старый Смит. — Не наша порода, ой, не наша.

Ворсинки меха на его морде воинственно зашевелились.

— Что же теперь будет с Барни? — взволнованно спросил Джо Кёрк. — Я имею ввиду… Мы же не можем… Такая одержимость — она же вредна. Он же захочет… Гулять по Центральному парку… Покупать кофе в неэкологичных пластиковых стаканчиках… Ходит на работу в банк… Платить налоги!

— Возмутительная перспектива! — рыкнул старый Смит и ударил об землю клюкой.

— Невозможно допустить! — засуетилась тетушка Клара.

Ангелина подумала и, прижав руку к груди, картинно упала в обморок. Тетушка Клара привычно подхватила ее одной рукой.

Крики тем временем стихли.

Из-за зарослей плюща и терновника показался человек. Он был одет в синие рабочие штаны с потертостями на коленях и свитер цвета верблюжьей шерсти, тоже выглядящий весьма потерто.

Джо Кёрк с изумлением принялся разглядывать толстостенные окуляры на его переносице.

Человек тем временем потянулся, подрыгал ногами, повертелся вокруг своей оси и вдруг замер, заметив собравшихся за решеткой.

Лицо его залила краска стыда. Он повернулся, словно норовя сбежать, но тело не слушалось — он прокрутился вокруг своей оси и вновь оказался лицом к лицу со старым Смитом.

— Барни, — осклабился старый Смит, открывая острые зубы. — Разве тебе не говорили, что в новолуние следует держаться подальше от живых людей?

— Мы здесь весьма старомодны, Барни, — поспешил добавить Джо Кёрк. — Мы всю эту жизнь никак не одобряем. Весьма прискорбно, что тебе пришлось столкнуться с такой… несуразицей. Но это поправимо. В конце концов, ты не первый, и не последний…

— За вами, молодыми, глаз да глаз! — вздохнула тетушка Клара. — Шуруй-ка ты, дорогой мой Барни, в склеп господина Тайлера, эсквайра — он давно там устроил что-то вроде реабилитационного центра. Ведь его сын, юный Эдвард Тайлер, тоже однажды был одержим человеком. Ни к чему хорошему это не привело!

Ангелина пришла в себя из обморока и теперь сочувственно смотрела на Барни.

Барни испуганно перевел взгляд со старого Смита на Джо Кёрка, посмотрел в глаза неприступной тетушки Клары, с мольбой кинул взгляд на Ангелину — и кинулся прочь со всех плохо слушающихся ног. Споткнулся о чье-то колено, кокетливо выставленное из-под земли, кубарем покатился в высокий овраг, с влажным звуком влетел в ручей, вскочил и бросился дальше.

— Пусть побегает, — сказал задумчиво старый Смит. — Ворота все равно закрыты. А вороны присмотрят.

— Побегает — а там, глядишь, дух сам отыщет путь назад. Да и новолуние длится недолго. Главное, чтобы не заразился никто. — торопливо добавил Джо Кёрк.

— А все-таки нельзя так с бедным мальчиком, — покачала головой тетушка Клара. — Я отправлюсь навестить старого Тайлера… Ангелина, детка, сходи, подними отца Доменика. У вас с ним, я помню, был запретный платонический роман — неужели он откажет тебе в такой малости, как экзорцизм?

— Ах, — вздохнула Ангелина. — У нас был прекрасный роман. Я после него покончила с собой. Как он меня любил! Нет, тетушка, будьте уверены — он совершенно точно не сможет мне отказать!

Элинор

Ах, если бы только моя дорогая Элинор не оказалась теперь прикованной к постели! Это проклятый дом. Его мрачные тени, его холодный призрачный дух, холодный ветер, блуждающий по коридорам — вот что стало причиной.

Не зря все родные отговаривали меня принимать это наследство.

Но что я могу сделать? Если бы я не выполнил все условия, дух моего деда, полковника Симмонса, начал бы преследовать меня — и не дал бы дожить в покое отведенных мне лет. Я беспокоился лишь за Элинор. Сердце ее всегда было преисполнено великой любви ко мне.

Она не должна была разделить мою участь и оказаться здесь! Но стоило мне заикнуться, что я не желаю брать ее с собой на этом пути, она возразила — что жена она мне перед Господом, и если суждено отправиться в Ад, а не в Рай, то и этот путь она со мной разделит.

Стоит подумать об адских муках для того ангела, каковым, несомненно, является Элинор, и сердце мое начинает кровоточить. Моя возлюбленная Элинор больна, смертельно больна, а я ныне лишен любой возможности что-либо исправить.

И при этом она отказывается уезжать.

Дом стоит в глубине старого запущенного сада. Дед до самой смерти заботился о нем, однако с тех пор минуло больше десяти лет. Паутина и запустение — вот во что прекратилась роскошь богатого когда-то поместья! Черные каменные стены увивает изможденный временем плющ, лезет в окна, а ледяной ветер пробирается сквозь щели в дверях… Как же здесь холодно! Как же пусто и одиноко!

Ни один камин не протопит это место.

Я не чувствую холода. Я сам — холод, так Элинор говорит порой, касаясь моих рук. Мне не нужны уголь и дрова, и газовые лампы, все эти чудесные изобретения последних лет — но Элинор это надо. Мне больше не нужны деньги моего деда. Я хотел, чтобы все его состояние Элинор пустила на себя — на кругосветное путешествие или на траурные платья… Она могла бы столько лет менять траурные наряды каждый день, изредка навещая меня! Но она предпочла скрасить мое одиночество, и теперь ее дом — высокая черная башня. А вместо прекрасных нарядов — одна только белая рубашка. Моя Элинор поднимается порой и бродит по коридорам, простоволосая, в одном лишь тонком халате. Тогда мне приходится уговаривать ее вернуться домой.

Бедная моя Элинор, у нее опять поднялась горячка.

Ее матушка с батюшкой регулярно нас навещают. Я не знаю, как воспрепятствовать им. Они говорят, что она смертельно больна. Что лишилась рассудка от горя, в столь молодом возрасте схоронив мужа. Говорят, что она должна вернуться в Лондон — ей там помогут… И как бы я не хотел дать ей хорошую жизнь, в Лондон я отпустить ее не могу. Ей там помогут! Они считают ее безумной!

Лишь потому, что она любит меня и хочет быть рядом со мной!

Лишь потому, что предпочитает проводить редкие вечера, когда силы возвращаются к ней и она может покинуть дом, рядом с моим могильным камнем!

Лишь потому, что я все еще единственный, кого она любит, ангел мой, счастье мое…

Матушка и батюшка хотят ее деньги — мои деньги. Они запрут ее в бедламе и не выпустят, пока не уморят до конца.

Элинор, моя милая Элинор, их не слушает. Но я слышу, как после каждого визита она горько, беспомощно рыдает, уткнувшись лицом в холодный обветшавший шелк подушки.

В эти минуты я прихожу и сажусь рядом с ней, и глажу ее по черным волосам, и рука моя проходит сквозь ее тело, опаляя холодом.

Зеркала во тьме

Серый туман окутает Переплетенье лестницы, Птицы кричат — не выкричат Горлом своих молитв. Этот парламент заживо Нить твоей жизни ветхую Враз перекусит клювами И оборвет мотив.

Дом твой давно пустующий В старом поместье холодно. Здесь танцевали девушки, Лился портвейн рекой. Тихо — как в склепе каменном, Тихо — и шепот слышится Сделай же шаг поближе К камню прижмись щекой.

Света давно не видывал Дом, иссушенный призраком, Старой скрипучей лестницы Преодолей пролет. Тихо! - шагнешь к неведомым, Тихо! - увидишь тайное, И проживешь всю истину Танцем наоборот.

Тьма окружает, прячет и Вслед за ее мерцанием Из темноты в глаза твои Всмотрятся зеркала. Ты не увидишь разницы, Ты не заплатишь многого, Духом твоим насытятся — Вот им и все дела.

Ты же уснешь на холоде, Ты же увидишь зеркало, Ты же услышишь птицу и Ринешься напрямик. Только туман рассеется, Дом на дороге вырастет, В зеркале отражается Бледный твой нежный лик.

Десятый юбилейный

— Не получится ничего! Не выйдет! Девять раз не вышло, и на десятый тоже будет сокрушительный провал!

Доктор Диггори Уэлш парил под потолком. Полы его полупрозрачного сюртука колыхались на легком сквозняке. Сэр Майлз подпер подбородок набалдашником трости: даже в смерти он не изменял своим привычкам.

— Доктор Уэлш! — ответил он. — С вашей стороны весьма расточительно и неразумно сыпать подобными пророчествами. Ведь ежели ничего не выйдет, то получится, что все мы здесь умерли зря!

Маргарет Энн Поул покачала головой.

— Сомневаюсь, что дражайший мистер Уэлш обладает какими-то мистическими способностями и способен на реальные пророчества. По правде говоря, не очень-то я верю во всякого рода предсказания…

— Милая моя! — воскликнул Джонатан Никс. — Да вы и в привидений-то при жизни не верили! А сейчас — посмотрите на себя!

— Тише! — одернул их призрак преподобного Делейни. — Операция начинается!

Доктор Фрэнк Уилсон старательно делал вид, что призрачных перешептываний за спиной не слышит, а обладателей голосов не замечает в упор.

Девять призрачных силуэтов столпились на его спиной, с любопытством рассматривая операционный стол. Восемь из них стояли на земле, чуть касаясь прозрачными босыми ступнями пола, и только доктор Уэлш парил под потолком, продолжая олицетворять собой ноту протеста. Однако делал он это тихо — при любой попытке продолжить высказывания о немедленно получал возмущенные взгляды и шиканья.

Призракам было интересно, чем увенчается новый эксперимент.

На столе лежал джентльмен. На вид ему было лет тридцать пять, он был хорош собой, носил бакенбарды и не пренебрегал спортом и долгими прогулками. Тело его, полностью обнаженное и целомудренно прикрытое простыней в значимых местах, казалось весьма привлекательным.

Джентльмена звали полковника Уильям Роудс, и он был, несомненно, гарантированно, искренне и честно мертв. Во середине лба его темнел след от прямого попадания пули из револьвера сорок пятого калибра.

Глядя на него, Маргарет Энн Поул невольно вздохнула, прижав ладонь к груди. В глазах ее затеплилась надежда.

— Грех-то какой… — вздохнул преподобный Делейни, однако глаз от операции не отвел.

Доктор Уилсон, продолжая игнорировать призраков, подвел к безжизненно лежащему на холодном операционном столе металлические трубки, тщательно прикрепил их особыми креплениями и проверил точность совпадения контактов с точками на теле.

— Десятый раз… — вздохнул он, склоняясь над телом.

— Юбилейный! — хором отозвались девять призраков за его спиной.

Доктор Уилсон сделал глубокий вздох, усилием воли вновь проигнорировал призрачных консилиум.

— В этот раз должно получиться…

Он заозирался в поисках помощника, но помощник только развел призрачными руками. Доктор Уилсон вздохнул и взялся за рубильник сам.

— Хотя бы в этот раз невероятная сила электричества сможет вернуть искру жизни в этого мертвого человека! Он оживет! — прокричал доктор Уилсон, уговаривая то ли себя, то ли призраков, и опустил рычаг.

Электрический ток побежал по проводам. Загрохотал гром. За окнами грянула гроза, сплошной стеной пролился холодный, колючий ливень, заливая окна. В лаборатории мгновенно стало мокро и сыро.

Ток коснулся переходников и несколько разрядов одновременно прошили тело полковника Роудса. Тело затряслось, провода загремели об операционный стол, простыня съехала в сторону, вызвав еще один заинтересованный вздох у Маргарет Энн Поул, и полковника Роудса резко подбросило вверх и вперед.

Дух его, выброшенный из тела, по инерции прошел строевым шагом до стены, повернулся по команде “кругом”, поправил форменный воротник и уставился растерянно на собственное тело, распростертое на столе.

— Разрешите обратиться, — по-военному четко спросил он, глядя на призраков, столпившихся перед ним. — Что это такое?

— Это? — тонким голосом вскричал доктор Уилсон. — Это — фиаско! Фиаско!

Он уронил голову на руки и тихо застонал.

— Вы не волнуйтесь, полковник, — сказала Маргарет Энн Поул и ненавязчиво взяла его под руку. — Доктор Уилсон у нас затейник, у него много замечательных людей. А тут вовсе не так и скучно, как принято полагать.

Полковник растерянно моргнул. Сэр Майлз подпер подбородок набалдашником трости.

Доктор Дигори Уэлш торжествующе рассмеялся:

— Десятый! Юбилейный! Ха-ха-ха! — и, слегка успокоившись и перестав изображать из себя полупрозрачную тень Фауста, добавил: — Я же говорил!

Письма, найденные на кладбище Уэстерсмит-грейв

Дорогая Анни, я не сошел с ума, я клянусь тебе, не сошел. Сколько ты знаешь меня? Ты видела меня еще ребенком, мы вместе играли, вместе росли. Никого и никогда не было на свете более здравомыслящего, чем я! Стал бы я разве твердить о таких вещах, как фамильные проклятия, зеркала и голоса, если бы не было то истинной и нерушимой правдой?...

Дорогая Анни, скажи, что читаешь мои письма. Хотя бы читаешь!О доверии моим словам я уже и не прошу. Хотя, Господь свидетель, только на твою веру я и могу рассчитывать. Все остальные отвернулись от меня. Или же письма мои не доходят до адресатов! Не знаю что и думать… Знаю одно — я нахожусь в смертельной опасности, дорогая моя, и только ты можешь меня спасти....

Дорогая Анни, помнишь, я писал тебе про тени, которые видел в зеркале, в зеркалах, в каждом своем отражении в этом проклятом доме? Сегодня поутру все зеркала оказались разбитыми, все до единого. Не знаю, кто мог бы сотворить это. Разве что тени, которые я видел. Тени вырвались на свободу и прокляли меня!..

Дорогая Анни, я все еще надеюсь на твои ответы. Вороны кричат над поместьем. Мне кажется, также будут они кричать и над моей могилой. Здесь, на старом кладбище, есть и наш фамильный склеп. Если я умру, схорони меня в нем. Пусть хоть так я исполню волю матушки никогда с ней не разлучаться...

Дорогая Анни, если ты все еще не веришь мне, то приезжай сама. В этом огромном доме хватит места и для двоих! Ты сама убедишься, что за жуткое место! Сама услышишь голоса и вздохи в продуваемой всеми ветрами гостиной! И привезешь мне еще бинтов и морфия, без морфия нынче я не усну. Раны на моих руках и лице все еще болят..

.Дорогая Анни, почему же ты не ответила мне ни на одно письмо? Ты боишься, что все-таки лишился рассудка? Тогда слушай! Вчера ночью была гроза, и в дверь ко мне постучался человек, лишенный лица. У него не было лица! У него были глаза, и уши, и нос, и рот, но все словно отдельное друг от друга, живущее своей жизнью. Он передал мне наказ не покидать поместья, и несколько недель я внимал его наказу, но сегодня нарушил — сегодня я вышел в деревню, чтобы отправить тебе это письмо. Что станет со мной теперь?..

Дорогая Анни, прилетят черные птицы и выдерут мне глаза. Глаза они принесут к памятнику босоногому ангелу, который сидит в самом центре кладбища. Они вставят ему мои глаза, и я буду смотреть, как ты идешь по дорожке, чтобы навестить меня. В руках у тебя будут цветы, а еще бинты и морфий, мне так это надо, чтобы ты поверила мне, и приехала. Я не сошел с ума, дорогая моя…

Письма эти были найдены преподобным Мадленом Грейсоном на заброшенном кладбище после пожара в поместье Уэстерсмит. Кем и когда были они написаны, установить не удалось. Никто из жителей деревни не знал в лицо последнего владельца поместья. Тот был нелюдим, мрачен и вел замкнутый образ жизни.Вскоре после этого происшествия кладбище приобрело весьма сомнительную популярность среди поэтов и поклонников высокой готики. Но не из-за пожара и не из-за писем, как некоторые могли подумать, а из-за особенной скульптуры ангела, украшавшей кладбищенскую территорию. Особенность ее была в том, что глаза статуи были сделаны с таким искусным мастерством, что, казалось, неотрывно следят на каждым, кто попадает в поле ее зрения — в какую бы сторону он не шел.

Птицы

Джеральдина Джемма Мэй вышла на крыльцо и замахнулась метлой, прогоняя птиц. Бессмысленно — вороны облюбовали старый дом, точно крону обветшавшего дуба. Если задуматься как следует, дом в самом деле имел с дубом больше общего, чем с поместьем — но именно поместьем и являлся. Родовым поместьем семейства Гарденс-Мэй, и Джеральдина Джемма оставалась единственной наследницей. Джеральдина Джемма Мэй убила своих престарелых дядюшку и тетушку, провернула нехитрую сделку вместе со своим юристом Лютером Терном, и поселилась в доставшемся ей доме, получив некоторое количество акций, золотых слитков и цифр на банковском счете. Не о таком наследстве она мечтала! Терн, конечно, тут же испарился со своей долей за океан, оставив Джеральдину Джемму самой собирать разбросанные ей камни. Она-то думала, что поместье, о котором без конца твердили дядя Эдвард и тетушка Мирра, это в самом деле большой, красивый особняк, построенный при королеве Елизавете, полный загадок и тайн. Но покосившийся дом посреди леса с разбитыми окнами и щербатым полом разочаровал ее. Стоило стараться. А еще — вороны.

На улице стоял оглушающе холодный октябрь. Джеральдина Джемма Мэй была девушкой холодного трезвого рассудка, и не верила ни в призраков, ни в фей, ни в родовые проклятия, но чем дольше она жила в дубовой роще, тем страшнее ей становилось. Птицы прилетали каждый день, облепляя крыльцо и крышу. Она прогоняла их, но они возвращались снова, снова и снова. Джеральдина Джемма любила птиц — думала, что любила, пока не столкнулась лицом к лицу с черными немигающими бусинами вороньих глаз, неотрывно следящими за ней. Эти глаза настолько потрясли ее, что она спорола черный бисер с повседневного платья — лишь бы ничто не напоминало о них. Хотя бы пока она находится дома.

Дом постепенно оживал. Джеральдина Джемма привезла из города светлые занавески, салфетки, чехлы для стульев и кружевные скатерти. Весь дом освещали свечи — газовое освещение провести было невозможно. Заодно во время визитов в Лондон Джеральдина Джемма убедилась, что ее никто не разыскивает, и все проглотили наживку — двух стариков сгубила старость, ничего нового и интересного, а сама Джеральдина Джемма так старательно рыдала на похоронах, что ее приводили в чувство нашатырем. Все было бы хорошо — если бы не вороны.

Джеральдина Джемма Мэй не могла совсем не выходить из дома. Все-таки она жила в приятной дубовой роще, рдяной от облетевших листьев, и не отказалась бы гулять подольше каждый день, проводя время за чтением или упражняясь в живописи. Она даже рада была уединению и постепенно начинала видеть приятное в доставшемся ей доме. Вороны не давали этому чувству перерасти в наслаждение.

Чем ближе становился Самайн, тем тревожнее жила Джеральдина Джемма. Хотя казалось бы — нет причины для тревоги. Лютер Терн, единственный свидетель истины, покоряет Америку и наверняка уже женится на какой-нибудь красотке, а больше не было никого, кто мог бы явиться под порог Джеральдины Джеммы и в чем-то ее обвинить. Но тревога росла, а в доме с каждым днем прибавлялось вещей, владельцами которых являлась отнюдь не новоявленная хозяйка.

В один из дней Джеральдина Джемма проснулась от боя тяжелых напольных часов — семейной реликвии дядюшки Эдварда. Конечно, она избавилась от них в первый же день — и теперь с удивлением наблюдала посреди гостиной. И как она раньше не замечала, как резные узоры складываются в силуэт раскинутых птичьих крыл? На следующий день за обеденным столом оказалась Джульетта — фарфоровая кукла, жемчужина почившей в бозе коллекции сумасшедшей тетушки Мирры. Глаза у куклы были похожи на черные бусинки, и неотрывно смотрели прямо в душу. Часы Джеральдина Джемма остановила силой, найдя ключ прямо в замке, а куклу запихнула в платяной шкаф, не особенно заботясь о сохранности платья.

На следующий день Джеральдина Джемма проснулась, задыхаясь от вороньих перьев, прорвавших подушку изнутри.

Джеральдина Джемма разозлилась. Не для того так долго она вынашивала план идеального убийства, чтобы какие-то мстительные призраки отравили ей радость победы! Неужели не ясно, что они это заслужили? Дядюшка Эдвард с детства внушал Джеральдине Джемме что она толстая и некрасивая, и не заслуживает ни удачи, ни счастья! А тетушка Мирра пыталась сделать из нее еще одну фарфоровую куклу. И куда это годится? Она ведь все сделала наилучшим образом. Они умерли тихо, во сне, без боли и страданий — а ведь она хотела, чтобы они пострадали! Но сжалилась! Она так милосердно поступила с ними, принесла возмездие в фарфоровых чайных чашках! Неблагодарные, они снова не оценили широту ее души.

На следующее утро две фарфоровые чашки обнаружились на столе. Рядом с ними чинно бродила по столу ворона. Джеральдина Джемма, разъярившись, сорвала с себя чепчик и выгнала наглую птицу за дверь. Чашки же убрала в посудный шкаф и забыла о них, погруженная в осенние пейзажи на холсте, до самой ночи. Живопись удавалась ей с каждым днем все лучше. Джеральдина Джемма решила, что, когда страсти улягутся, она обязательно заставит Джонатана устроить ей персональную выставку где-нибудь в Тейт. Денег на счету ей теперь хватало.

На следующее утро чашки обнаружились возле ее кровати, а птицы облепили всю спинку. В конце октября вернулась совсем не осенняя жара, и Джеральдина Джемма спала в открытыми окнами, но решила оставить эту привычку — гадкие птицы не только встревожили ее утренний сон, но и основательно изгадили мебель.

Джеральдина Джемма, бесконечно злясь на дядюшку и тетушку, которые не могут спокойно лежать в земле в недешевых гробах, бросила все силы на живопись. Она рисовала каждый день, как проклятая, стремясь запечатлеть каждый миг увядающей осени, и старательно не замечала, что кукла сидит на крышке рояля, часы бьют в пять утра и одиннадцать вечера, а чашки, наполненные бергамотовым чаем с молоком преследуют ее на крыльце, в ванной и даже в глубине дубовой рощи.

Джонатан приехал в последний день октября. Оставил у двери элегантную трость, повесил пальто и шляпу на вешалку, и проследовал в дом, в ту его часть, которую Джеральдина Джемма отвела под мастерскую.

— Ты слишком навязчива, — безапелляционно заявил он. — Твоих писем слишком много. Я решил, что если приеду и взгляну на твои пейзажи, ты ненадолго оставишь меня в покое. Учти — это условие, которое я ставлю, чтобы ты дальше могла со мной работать!

Джеральдина Джемма кивнула, счастливо пожирая его глазами. Пусть со стороны Джонатан мог казаться холодным и неприступным, такой деловой и погруженный в решения тысячи проблем сразу, в глубине души он был нежным и заботливым, и ни в чем не мог ей отказать. Она всегда это знала, и была рада убедиться вновь.

— Показывай свои пейзажи, — распорядился Джонатан, поправляя перчатки.

Джеральдина Джемма поспешила показать ему результаты своих ежедневных многочасовых трудов, отворачивая картины от стены одна за одной. Выражение лица Джонатана удивило ее — от легкого недоумения до явного ужаса и отвращения. Отчего? От вида листвы?

— Джемма, что это? — дрожащим голосом спросил Джонатан. — Ты должна их сжечь? — Что? Сжечь мои пейзажи? — ошалело спросила Джеральдина Джемма, и тогда Джонатан взял ее за локоть и привлек к себе, заставляя посмотреть на полотна с его стороны.

Джемма смотрела — на холсты, исчерканные черным и алым, на птичье лицо фарфоровой куклы, на скол на разбитой чашке, на летящую стрелку часов по расплывшемуся циферблату, на сотни старческих лиц, смотрящих с каждого холста, и в голове у нее раздавался бой часов и шелест птичьих крыл.

Она быстро вышла на улицу и увидела, как птичья стая кружит над домом. Огромная птичья стая — и вся она складывалась в портрет пожилого джентльмена в пенсне, а потом — в лицо милой старушки. Птицы спускались все ниже и ниже, окружая дом, садились на оконные рамы, на трубу, на крышу, на перила, на крыльцо…

Джеральдина Джемма вернулась в дом.

— У тебя ворона в волосах, — сказал Джонатан, глядя на нее с растущим ужасом. — Я знаю, — улыбнулась Джеральдина Джемма. — Давай выпьем чаю. Видишь? Чай уже налит, и чашки нас ждут.

Часы

Если бы только знала, Аннабель, как сильно меня унизили, как чудовищно оскорбили, смешав с землей, с прахом, с пеплом, растоптав ногами последнее чувство человеческого достоинства! Возможно, этого письма ты бы уже не прочитала — некому было бы написать. Сложно представить ту степень отчаяния, что овладела мной, человеку, который в жизни не испытывал подобного. Ты успешнее меня, Аннабель, и моложе, и богаче, у тебя было все, о чем ты только могла пожелать — с самого рождения! Я же выбивался из низов, бился за право считаться таким же человеком, как все, хотел лишь немногого — человеческого обращения, уважения и признания равным! Но погляди — я снова на обочине жизни!

Признаюсь честно, дорогая моя, прошлый вечер я провел на великой стройке — опоры будущего Тауэрского моста уже позволяют забраться на них так высоко, как только нужно, чтобы эффектнее свести счеты с жизнью. Я карабкался на эти опоры, несмотря на колючий ветер и моросящий снег! Несколько часов я провел, пытаясь достичь финальной точки, которая закончила бы мой неудавшийся роман с жизнью! И я уже занес было ногу над бушующей серой Темзой, как вдруг меня схватили за руку! Я не поверил сперва, что такое возможно — вот мое тело отправляется в последний полет, а вот его ловят и возвращаются на земную твердь так легко, словно оно не весит больше пушинки! Человек, спасший меня от опрометчивого, как мне теперь ясно, поступка, обладал поистине бесконечной силой.

И сила эта чувствовалась во всем его внешнем облике. Этот джентльмен потрясал и красотой, и статью, и ростом! Только представь себе джентльмена шести футов ростом, одетого в черный сюртук с кроваво-красным подбоем, и такой же черный жилет, в нагрудном кармане которого виднелись золотые часы — страшно представить даже цену этих вещей! Одет он был по высшему классу, это уж точно. Цилиндр прибавлял ему росту, и, даже стоя на опорах моста, он ухитрялся упираться на тяжелую деревянную трость с рукоятью в виде головы охотничьей собаки с оскаленной пастью. Кожа у него была белая, а волосы — черные, как густые чернила.

Человек этот обратился ко мне: — Сэр! — он назвал меня сэр, представляешь? — Что же вы делаете? Ни за что не поверю, что в жизни есть ситуации, требующие столь однобоких и непродуманных решений! И такая злость взяла меня в ответ на эти слова… Что мог знать этот богатенький джентльмен о судьбах и нуждах простых людей? Я впал в гнев и сам не заметил, как выложил ему все от начала до конца. И про мистера Маркуса, и про его надменные слова, и про то, чем закончился наш роковой разговор… Слово за слово, и вот господин этот уже узнал, что из всех близких у меня есть только кузина, которая живет в Абердине и вся наша связь держится на письмах и добропорядочности посыльных. И что в Лондоне я совершенно один, и ныне остался без гроша в кармане и каких-либо приличных рекомендательных писем. К тому же мистер Маркус обещал устроить так, что меня никогда не возьмут ни в одно приличное место — и это не пустые угрозы, он ведь член сразу нескольких элитных джентльменских клубов, и связей у него больше, наверное, чем у иного графа или лорда! И вот все это я рассказал ему прямо там, на мосту, в шаге от того, чтобы навсегда оборвать свою связь с жизнью! А дальше произошло то, чего я никак не мог ожидать — после подобной исповеди! Джентльмен запрокинул голову и расхохотался. И в этот миг — я клянусь тебе! — глаза собаки, венчающей его трость, засветились красным.

Я собирался было оскорбиться на то, что он посмел насмехаться на моей бедой, но смех его оборвался так же резко, как начался. Он устремил на меня взгляд колючих черных глаз и спросил: — Так тем более, сэр! К чему же столь радикальные поступки? В нашу прогрессивную эру самоубийства не только отрезают нас от Всевышнего, но и выглядят крайне нерациональными. — У вас будто бы есть иное решение! — со злостью выпалил я. — Может, хотите дать мне денег или хотя бы помочь советом? Джентльмен усмехнулся. — Советом, пожалуй, помогу — вам стоит показать им ад, сэр. Вашим обидчикам. Пусть заглянут в самое жерло и узнают, что бывает путь намного большее тернистый и жуткий, чем даже ваше восхождение сюда. Я хохотнул. — Хороший совет, сэр! Только вряд ли я могу им воспользоваться. Чтобы показать кому-то, как вы выражаетесь, ад, нужны ресурсы, и силы, и средства, коими я не располагаю! — А я не выражаюсь, — спокойно возразил джентльмен. — Это не образное выражение, а совет — покажите ад вашим мучителем, отправьте их гнить вечно, сгорать заживо или вечно мерзнуть в срединных льдах. Полно, вы же хотите этого? Мне показалось, я понял, кто передо мной и что происходит. — Вот как! Так вы — подстрекатель? Небось, из личных врагов мистера Маркуса, он и вам успел перейти дорожку? Что ж, я не удивлен. И что же вы хотите? Вложить мне в руку револьвер и сделать своим оружием? — Нет, — с улыбкой покачал головой джентльмен. — Не знаю, к радости или к несчастью, но я не имею чести знать мистера Маркуса. Но выслушав вашу историю, я захотел, чтобы вы сделали то, что должны во имя справедливости — показали ему ад. — Хорошо! — я окончательно убедился, что все это было дурным театром, не иначе, и мне стало все равно — исповедь моя иссушила меня и выпотрошила, и я ждал только возможности остаться наедине с собой и прыгнуть вниз. Джентльмен, услышав мое согласие, ответил так: — Все, что мне надо — чтобы вы дали мне руку.

Веришь или нет, Аннабель, но мне было все равно. Я вот-вот готовился расстаться с жизнью — что мне было до того, где за минуту до этого окажется моя рука? Джентльмен тот сжал свою ладонь в черной кожаной перчатке вокруг моих покрасневших от холода и невзгод пальцев и притянул к себе. В заглянул в его глаза — и, клянусь, в них не было ничего человеческого! Черные воронки, поглощающие свет, с ярким красным сиянием в глубине. Его глаза словно поработили меня — на миг я забыл и свое имя, и где нахожусь, и что происходило со мной — настолько я оказался в плену этих глаз. Но, несмотря на этот странный плен и охватившее меня оцепенение, я почувствовал, как в мою ладонь что-то легло. Как потом обнаружилось, это были часы. Их стрелки хаотично бежали назад, отматывая дни и столетия, путая местами дни, часы и минуты, взбалтывая мою жизнь, словно яйцо на завтрак. Когда джентльмен отпустил меня, я едва мог устоять на ногах. Он прошептал мне на ухо что-то вроде “зеркала и двери”, и исчез — лишь стоило мне моргнуть. Словно все это мне примерещилось! О, я бы решил, что это так и есть, но в моей ладони остались странные эти часы-луковица. Я прислонился спиной к опоре моста и закрыл глаза.

И вот что произошло, когда я открыл их вновь, Аннабель! Я оказался вновь в богом проклятой конторе мистера Маркуса, за протертой конторкой, за которой провел несколько ужасных лет. В приемной было пусто, потому я позволил себе встать и пройтись, разминая ноги. Взгляд мой упал на зеркало и я в первый миг ужаснулся увиденному — и только потом осознал, что то был моим собственным отражением. Веришь или нет, Аннабель, но вместо глаз у меня были черные воронки, полные глубины ветреной ночи, и красный огонь горел в глубине зрачка. Тогда я посмотрел на себя внимательнее и обнаружил, что на мне был неплохой костюм черного цвета, а часы-луковичка виднелись из нагрудного кармана. Я улыбнулся — и отражение улыбнулось мне в ответ. Милая Аннабель, на это я закончу свое письмо и отправлю его с нарочным посыльным — чтобы ты как можно скорее узнала об удивительной истории, что со мной произошла. А если ты задашься вопросом, что же я буду делать теперь — я отвечу тебе. Для начала, я дождусь мистера Маркуса и вызовусь провожать его до двери. Пусть с виду это будет дверь, ведущая на улицу из конторы, но я-то знаю, что именно в этот ненастный вечер дверь откроется прямо в ад. Холодный и жуткий, горячий и истинный, именно тот ад, которого в глубине души страшится мистер Маркус, от которого отвернулся Всевышний, но к которому повернулся я.

А пока я жду мистера Маркуса, который спокойно пьет чай и не торопится идти домой, в ненастье и ледяной дождь, я буду смотреть в свое новое отражение, сжимать в руке часы и думать о том, куда отправлюсь дальше. Зеркал и дверей много, как и заблудших душ. Покажи им ад — и они будут довольны.

Отсрочка

В ту ночь выпал снег.

Следы мягких кожаных сапог хорошо виднелись в свете полной нависшей луны. Две цепочки следов — и только один человек.

— Ну… — хмыкнул Джонатан. — Проявись уже. Время.

Тьма и сумрак, окружавшие Джонатана, уплотнились, смешались в плотный туманный кокон, из которого выступил молодой юноша в штанах и тонкой рубашке. Выглядел он так, словно едва поднялся с постели. Томный румянец и растрепанные кудри добавляли образу сходства.

— И что тебе надо? — лениво протянул он.

Ангельский голос не вязался с надменными интонациями — словно бы человек держал в бледной руке все нити судеб, до каких только мог дотянуться. Джонатан усмехнулся. Будто бы это было не так!

— Полнолуние. Дикая Охота поедет. Начнет в Ирландии, проедет через скоттов и примчится сюда, ударит копытами об Лондон, да и дело с концом.

— Известное дело, — ответил человек. — А от меня-то тебе что потребовалось?

— Да понимаешь, тут такое дело… — Джонатан замялся.

Прежде такого не было, чтобы Джонатан так терялся перед прямыми вопросами. Человек вопросительно хмыкнул и поднял бровь. Теперь он выглядел заинтересованным.

Джонатан стащил с затылка шляпу и теперь мял ее в руках — жест, выдававший в нем сильнейшее волнение.

Человек терпеливо ждал, пока Джонатан соберется с силами и заговорит. Снег падал и падал, наметая вокруг сугробы, но перекресток оставался чист — ни единой снежинки не испортило чистого земляного креста, в центре которого шел разговор.

— Помнишь, как год назад мы договорились, что ненадолго продлеваем, чтобы я доделал все делишки? — начал Джонатан.

— Как же не помнить, — хмыкнул человек. — Любишь ты резать кошке хвост по кусочкам. Разбогатеть-то удалось?

— Удалось… Все удалось сделать, что хотел. Афера такая вышла, что Королева будет плакать от смеха, выслушивая мой рассказ. Поверь, так насмешить ее не получится даже у Пака!

— Помогла тебе способность быть невидимым?

— Помогла! И возможность превращать золото в листья и осеннюю пыль и наоборот — тоже пригодилась! Смертные, оказывается, любят быть слепыми и обманутыми. Пройдет Охота — столько шуму начнется! Столько суеты и пустой суматохи!

Джонатан хмыкнул, но как-то невесело.

Человек — или то совсем и не человек был — сложил руки на груди и вопросительно посмотрел на Джонатана. Глаза у него были желтые и кошачьи.

— Так зачем я тебе снова понадобился? Мы заключили с тобой сделку, что ты на целый год уйдешь в смертный мир и проживешь, как все люди, лишь бы выиграть у Рыцаря свое безумное пари. Рассмешить Королеву! Что придумал! Но я пошел тебе навстречу. Я думал, ты вернешься с первой же Охотой, а ты?

— Я хотел тебя попросить — можешь еще годик накинуть? А если не под силу — хоть плащ из травы отдай, или что у тебя еще за душой водится? Ты, кого зовут мужчины призывают как Эллегуа, а женщины называют Гекатой — не разыщешь милости для меня?

Тот, кого назвали Эллегуа, усмехнулся добродушно:

— Ну вот еще, заклинания пошли… Словно мы с тобой не друзья. Дам я тебе, что просишь, но платой будет правда. Что такое стряслось за год, что ты готов отказаться от пари с последующим позором, даже несмотря на то, что выиграл и вернулся бы победителем? Королева сказала, что сделает тебя Рыцарем, если ты победишь. Ради чего ты отказываешься теперь?

— Да ты пойми… — Джонатан продолжал мять в руках шляпу, чувствуя себя маленьким, хилым и бесконечно приземленным — хотя Эллегуа в нынешнем облике был ниже его ростом и намного субтильнее. Но от Эллегуа исходила вся мощь Темного времени года, подпитываемая дорогами и перекрестками, а Джонатан норовил с это дороги сойти.

— Словом… Есть одна девушка, — выдохнул он, решившись. — Зовут Дженни, косы цвета закатного золота, мастерица на все руки и большая художница. За картины-то мне и полюбилась, а дальше все как-то само… Словом, нельзя мне обратно, никак нельзя. Свадьба у меня к Рождеству.

— Даже так? — хохотнул Эллегуа. — Вот так время наступило, раньше наш народ крал смертных в свои пенаты, а ныне смертные повадились уводить наших из Холмов? Да, дела. Дженни твоя хоть малейшее представление имеет, с кем связалась?

Джонатан кивнул.

— Она такой мой портрет написала… Вся правда там же и выплыла. Они, художники, такие.

— Ну так и ты таким будь, — неожиданно легко согласился Эллегуа. — Даже первенца с тебя требовать не стану, не по дружески это, не по хорошему. Плащ получишь наутро, и должен будешь проспать в нем все положенное время, что Охота поедет. Только тем и могу помочь, это отсрочка, не больше.

Джонатан просиял и порывисто заключил Эллегуа в объятия.

— Вот спасибо! Друг!

Эллегуа рассмеялся.

— Отпусти, медведь! Ступай в свой смертный мир и спи крепко. Только совесть имей, хоть что-то мне в жертву оставь, кости на перекрестке зарой, кровью окропи, или…

— Или? — сощурился Джонатан, и в тот же миг Эллегуа забрал шляпу из его рук и гордо водрузил поверх буйно вьющихся кудрей.

— Шляпа подойдет! — заявил он и растаял в воздухе, вновь став лишь сгустком сумрачного тумана.

Снег продолжал идти.

Альберт

Виктория едва не приплясывала на месте от нетерпения. Она словно вновь вернулась в прошлое, в те беззаботные годы, когда ей не исполнилось и двадцати, и ей правили романтические мечты о чудесном мире, который она построит.

Что ж, все удалось — мир построен, будущее неудержимым локомотивом двигается вперед, прогресс не стоит на месте, и чудесное время Просвещения заставляет старую добрую Англию сиять огнями газовых фонарей и передвигаться в паровых каретах.

Черные тафтовые юбки траурного платья волочились по мраморному полу. Виктории захотелось оторвать и выбросить тяжелый шлейф, расшитый черным бисером — настолько неуместным он показался ей теперь. Но было слишком рано.

Еще немного…

Дверь приоткрылась. Служанка, державшая в руках тяжелый канделябр, заглянула в спальню.

— Ваше величество! — приглушенным шепотом позвала она. — Пора!..

Виктория, рассеянно улыбаясь, поспешила к двери. Ей казалось, что даже походка снова стала легкой, как в юности, пока она еще не раздалась в талии и не отяжелела после рождения девяти детей. Предвкушение гнало ее вперед.

Эти женщины поджидали в специально отведенном для них зале в дальнем крыле Букингемского дворца. Крыло это стояло заколоченным уже некоторое время, и время это удивительным образом совпадало со смертью принца Альберта. Сторонний наблюдатель мог бы обратить на это внимание, да только сторонним наблюдателям не было места в вотчине Королевы.

Виктория прошла по длинному темному коридору, освещенному лишь светом от трех свечей, которые несла перед ней служанка, и вышла в зал. Эти женщины повернулись к ней одновременно, и Виктория вздрогнула при виде их уродливых лиц. Сморщенная кожа, бородавки и висящие лохмами седые волосы едва не заставили ее отвернуться, но, как и прежде, Виктория выдержала и это испытания. За годы правления она приучила себя смотреть спокойно и улыбаться вежливо, не делая разницы между красивой фрейлиной и безобразной старухой. Особенно когда от безобразных старух зависело ее будущее, и будущее всей Англии.

— Вот и ты, детка, — проскрипела одна из женщин.

— Вот и ты, моя милая! — подхватила вторая.

— Вот и горе британское! — прокаркала третья.

Эти женщины окружили Викторию и принялись танцевать свои странные ритуальные танцы. Виктория давно должна была привыкнуть, но все равно внутренне вздрагивала при виде конвульсивных подергиваний и вздымающихся рук.

Женщины кружили вокруг нее, увлекая все дальше вглубь обшитого черным мрамором и бархатом зала, туда, где на возвышении стоял гроб без крышки.

— Скоро! — закатив глаза, прокричала одна из женщин.

— Близко! — подхватила вторая!

— Горе британское сходит лавиной! — прорычала третья.

Виктория поднялась по небольшой деревянной лестнице, специально для нее приставленной к постаменту, и склонилась над гробом. Рукой в черной перчатке она провела по бледной холодной щеке.

— Привет, Альберт, — ласково позвала она, улыбаясь сквозь слезы. — Пора вставать. Утро давно наступило…

Хотя на самом деле стояла глубокая ночь, Канун Дня Всех Святых, по улицам ходили ряженые и стучались в случайные двери, а в плотно зашторенные окна не проникало ни единого луча света с улицы.

Виктория наклонилась и поцеловала Альберта в холодный лоб. Несмотря на то, что со дня его смерти прошел почти год, Смерть не тронула его тело. Прекрасное лицо оставалось таким же прекрасным.

Сердце Виктории сжалось от горя. Если и эти женщины не смогут ей помочь… Она исчерпала все средства. Все деньги Британской Империи она готова была отдать тому, кто сможет вернуть ей возлюбленного. Но все терпели поражение. Все — индийские колдуны, китайские заклинатели, русские маги — никто не смог даже на шаг приблизить воскрешение Альберта. И, когда Виктория уже готова была опустить руки, появились эти женщины. Они пришли из Шотландии, из края озер и холмов, где ветрено и пустынно. Они принесли с собой котел и мешочки с кореньями и травами, сушеных петухов и змеиные шкуры, и сказали, что знают о королевской беде — и только им под силу помочь.

Виктория не смогла отказаться от последней попытки.

Теперь ей оставалось только ждать.

Эти женщины развели огонь прямо посреди зала и поставили на него щербатый котел. Виктория опустилась на колени возле гроба, и сквозь ресницы, слипшиеся от слез, смотрела, как эти женщины, пританцовывая, ходят вокруг котла, добавляя то корешок, то порошок, то какие-то кости. Ей было не важно уже, что это и зачем — лишь бы душа Альберта снова вернулась в тело. Виктория в жизни не чувствовала себя такой одинокой, как в этот почти уже год, с середины декабря по холодный ноябрь, в одной затянувшейся зиме.

Эти женщины танцевали и пели, и Викторию постепенно начал усыплять их странный ритуал. Глаза слипались, словно бы в них насыпали песка. Она опустила голову на край гроба и позволила себе задремать, готовая в любой момент проснуться, услышав биение сердца или ласковые слова — Альберт, должно быть, так сильно по ней скучает на той стороне…

— Приходи! — вдруг пронзил тишину крик первой из женщин.

— Покажись! — подхватила вторая.

— Низверги горе на Британию! — простонала третья.

Виктория встрепенулась. Эти женщины лежали, распростершись на полу, из котла поднимался дым, тянущийся и вязкий, он проникал в рот, нос, глаза и уши Альберта, и Виктория завороженно смотрела, как расцветает румянец на бледных щеках, дрожат ресницы и наливаются краской губы.

Она не знала, сколько времени прошло, пока жизнь возвращалась в Альберта. Но он не открывал глаз, хоть и выглядел как человек, который вот-вот готов проснуться.

— Кровь! — прохрипела одна из этих женщин.

— Королева! — просипела вторая.

— Пролей Британии на горе! — зарыдала третья.

Виктория не вдумывалась в их слова — только услышала, что нужна кровь, и не раздумывала долго. Что значит капля королевской крови по сравнению с жизнью такого человека, как принц Альберт? Недолго думая, Виктория расстегнула камею и уколола себя застежкой. Кровь выступила на кончике пальца красной каплей, и Виктория, повинуясь какому-то особенному наитию, сначала приложила палец к своим губам, а потом, склонившись над гробом, запечатлела на губах возлюбленного поцелуй.

Веки Альберта задрожали, и глаза открылись — его невозможно прекрасные глаза! Виктория уже отчаялась увидеть их вновь, потому могла только безмолвно смотреть и любоваться.

— Где я? — растерянно спросил Альберт, оглядываясь по сторонам. — Почему я.. в гробу? Я— в гробу? Кто вы такая?

Виктория растерянно коснулась его руки.

— Я Виктория, королева Британской Империи. А ты — принц Альберт, мой…

— Нет! — воскликнул пораженно Альберт. — Королева Виктория — совсем юная девушка. Меня обещали представить ей на приеме по случаю ее дня рождения. Это произойдет не раньше чем через два дня.

— Ох, Альберт! — Виктория прижала руки к лицу, не зная, смеяться ей или плакать.

Альберт — ее прекрасный муж, ее верный возлюбленный — вернулся, но душа его помолодела, и он помнил лишь те события своей жизни, что предшествовали знакомству с ней.

— Тот праздник был почти полвека назад, — прошептала Виктория. — Но я помогу тебе вспомнить всю твою жизнь. Меня. Наших детей. Твой народ, что так предан тебе, Альберт. Пойдем. Пойдем, здесь слишком темно и холодно.

Она помогла Альберту выбраться из тяжелого неудобного гроба и, бережно поддерживая под руку, подвела к лестнице. Альберт шел тяжело, словно руки и ноги только начинали привыкать к движению. Но Виктория видела, что с каждым шагом ей становится легче.

Слуги открыли перед ней дверь. Виктория и Альберт вышли в коридор, и в сердце Виктории впервые за долгие месяцы расцвели весенние цветы.

— Это ночью… — прошептала ей вслед одна из этих женщин.

— Без ошибки! — проскрипела вторая.

— А иначе горе, горе, горе Британии! — прокричала третья.

Виктория, слыша это, лишь улыбнулась.

Принц Альберт, удивленно рассматривал коридоры, по которым она вела его, портреты, на которых был запечатлен, несомненно, он сам, а потом повернул голову и спросил:

— Я правда твой единственный муж?

Виктория остановилась и встала напротив него, держа его руки в своих. По спине у нее пробежал ледяной холодок. Виктория сбросила его одним движением плеч и сказала со всей нерастраченной, сохраненной лишь для него одного нежностью:

— Правда, принц Альберт. Ты — мой единственный муж.