И время остановилось

Глава 1

Лондонский вечер, окутанный тяжелым, пропитанным угольной гарью туманом, лежал на мостовых Ист-Энда, подобно савану. Я, Артур Сент-Джон, человек, чья родословная уходит корнями в эпоху Тюдоров, а манеры — в тишину фамильных библиотек, оказался в этом нечестивом месте по нелепой прихоти извозчика, сбившегося с пути.

Серые кирпичные стены домов казались мне враждебными существами, взирающими на меня с немым укором. Внезапно, в узком переулке, где свет фонаря едва пробивался сквозь желтоватую пелену, я узрел фигуру. Человек, одетый в грубое сукно, лишенное признаков пристойности, сидел на покосившемся ящике. В его руках был бумажный куль, из которого он извлекал нечто мелкое и темное. Его челюсти двигались в мерном, почти ритуальном ритме, сопровождаемом сухим, щелкающим звуком, напоминающим стрекот сверчка в предгрозовой тишине.

Мое любопытство, всегда укрощаемое воспитанием, на сей раз взяло верх над брезгливостью.

— Добрый человек, — произнес я, приподнимая трость, — позвольте полюбопытствовать, какому занятию вы предаетесь с таким усердием?

Мужчина поднял голову. В его глазах, подернутых усталостью, не было ни раболепия, ни дерзости. Его внешний вид выдавал чужеземца. Возможно поляка. Возможно русского. Возможно одного из тех выходцев из Галиции, о которых всё чаще писали газеты. Он был выходцем из далеких земель, заброшенным судьбой в это индустриальное пекло.

— Семечки ем, сэр, — отозвался он, протягивая мне горсть серых зерен. — Жареные. Грызи и не грусти.

Я оцепенел. Взять из рук простолюдина еду? Это было попранием всех законов сословия. Но в звуке его голоса, в этой бесхитростной простоте, почудилось нечто первобытное, нечто, что превосходит титулы. Дрожащими пальцами я принял угощение.

— Снимай перчатки, — негромко произнес он, заметив мою нерешительность. — Снимай, не стесняйся, так сподручней. С семечками не до этикетов.

Я посмотрел на свои руки, затянутые в безупречную лайку. С коротким, почти резким движением, я сдернул одну перчатку, обнажив бледную кожу. Я ощутил странный холод, когда пальцы коснулись грубой скорлупки.

— Так и другую тоже, — сказал рабочий, доброжелательно умехнувшись, — гулять так гулять!

И действительно, присоединиться к этому ритуалу, и пытаться сохранить половину приличий... Так было более нелепо...

С первой попытки семечко выскользнуло, но затем я почувствовал сопротивление оболочки под зубами — легкий хруст, высвобождающий маслянистое ядро. Это был вкус самой жизни — простой, земной, лишенной прикрас и фальши.

Мир вокруг начал меняться. Гул улиц, скрежет железных колес о мостовую, крики разносчиков — всё это внезапно померкло. Я вспомнил рассказы путешественников в наших светских салонах, возвращавшихся из Индии. Они толковали об искусстве медитации, о «йоге», о способности человека достичь состояния покоя, при котором время перестает течь, становясь лишь бесконечным мгновением.

Я щелкал одно семечко за другим. Мой разум, обычно терзаемый тревогами о доходности поместий и интригами Вестминстера, вдруг очистился. Я не был больше джентльменом с Бонд-стрит. Я не был лордом. Я был лишь сознанием, сосредоточенным на ритме: щелк, шелуха, ядро. Мое дыхание стало ровным и глубоким. Тревога растворилась, как дым в тумане. Я чувствовал, как нити, связывающие меня с суетой мира, одна за другой рвутся, оставляя лишь невыразимую легкость.

Как долго это длилось — минуту или вечность? Я не знаю.

Когда я, наконец, моргнул, возвращаясь в реальность, туман стал еще плотнее. Я обернулся, чтобы поблагодарить моего странного наставника, но место на ящике пустовало. Лишь горстка черной шелухи у моих ног свидетельствовала о том, что всё произошедшее не было плодом воображения.

Был ли он там? Или это был дух самого Лондона, явившийся мне в обличье скитальца, чтобы преподать урок, который не дала мне ни одна оксфордская кафедра?

Я стоял в тишине, чувствуя на губах едва уловимый привкус соли и жареного зерна. Мои перчатки лежали на мостовой — две безжизненные кожаные оболочки. Я поднял их, отряхнул, но надевать не стал. Впервые за сорок лет жизни я ощущал свои пальцы по-настоящему живыми. Я направился прочь, вглубь тумана, и шаги мои были легки, как будто я нес в себе частицу тайны, которую никогда не смогу донести до своего круга.