Холодный Яр

Глава 1

Глава 1. Белый шум пустоты

Лопасти старенького Ми-8 рубили плотный, колючий воздух с натужным рокотом, который, казалось, вмерзал в саму ткань бытия. Максим смотрел в мутный иллюминатор, но не видел ничего, кроме бесконечной, слепящей белизны. Земля давно исчезла, слившись с низким, свинцовым небом в однородную молочную муть. Он летел в никуда, и это ощущение, впервые за долгие месяцы, приносило ему подобие покоя.

— Почти прилетели, — прохрипел в переговорное устройство пилот, пожилой, обветренный мужик с лицом, похожим на карту старых дорог. — Твоя келья.

Максим коротко кивнул, хотя пилот вряд ли это увидел. Келья. Подходящее слово. Последние полгода его жизнь в большом городе напоминала гулкий, переполненный вокзал, где каждый звук — от визга тормозов до чужого смеха — отдавался в голове набатом. Он, профессиональный звукорежиссёр, человек, чья жизнь была соткана из частот, тембров и гармоний, разучился слышать тишину. Она исчезла из его мира вместе с…

Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. Именно за тишиной он и летел на край света. На полярную метеостанцию «Холодный Яр». Шесть месяцев абсолютной изоляции. Только он, приборы и белый шум пустоты. Идеальная звукоизоляция от прошлого.

Вертолёт дёрнулся, пошёл на снижение, и сквозь снежную дымку наконец проступили очертания. Станция выглядела именно так, как он её и представлял: приземистое бетонное здание, вросшее в мерзлоту, несколько хозяйственных построек и высокая, ажурная мачта метеорологического радара, похожая на скелет доисторического животного. Вокруг — ни деревца, ни холмика. Лишь ровная, как стол, тундра, укрытая многометровым саваном снега. Место, где горизонт — это просто линия, придуманная человеком.

Сменявшийся Максимом смотритель, угрюмый тип по имени Егор, ждал у посадочной площадки. Он не выказал ни капли радости, лишь нетерпеливо потоптался на месте, пока Максим, сгибаясь под порывами ледяного ветра, выгружал свой скромный скарб.

— Принимай хозяйство, — бросил Егор вместо приветствия, и его голос был таким же бесцветным, как и окружающий пейзаж.

Экскурсия по станции заняла не больше пятнадцати минут. Жилой блок с крохотной спальней и кухней, совмещённой с кают-компанией. Рабочее помещение, уставленное современными мониторами и блоками, мерцающими зелёными и оранжевыми огоньками. Дизель-генераторная, склад с годовым запасом консервов, солярки и медикаментов. Всё было до стерильности функционально и безлично.

— Связь со «большой землёй» по спутнику, раз в неделю, по расписанию. Данные метеосводки уходят автоматом каждые три часа. Если что-то ляжет, инструкция на столе. Дизель не глуши, ни в коем случае. Замёрзнет — не заведёшь до весны. Всё, — Егор посмотрел на Максима выцветшими глазами. — Вопросы?

— Нет, — коротко ответил Максим.

— Ну и ладно.

Егор уже мысленно был там, в вертолёте, летящем к теплу и людям. Он двигался быстро, торопливо, словно боялся, что место его не отпустит.

Уже стоя у трапа, он обернулся. Ветер трепал его капюшон, превращая слова в обрывки шёпота.

— Тут… ночами бывает, ветер воет по-особенному. В трубах, в вентиляции… Ты не слушай. Просто ветер.

Максим ничего не ответил, лишь плотнее запахнул куртку. Он приехал сюда не слушать. Он приехал, чтобы наконец оглохнуть.

Вертолёт взмыл в небо, и его рокот, последний звук цивилизации, растаял в белой мгле. И тогда на Максима обрушилась тишина.

Она не была похожа на ту студийную, «мёртвую» тишину, к которой он привык. Эта была живой, плотной, давящей. Она гудела на ультранизких частотах, закладывала уши, вибрировала в костях. Он стоял посреди снежной пустыни, и ему казалось, что он слышит, как стынет воздух и как под ногами ворочается промёрзшая насквозь планета. Это было именно то, что он искал.

Первые несколько дней он приходил в себя, привыкая к новому ритму. Утром — проверка систем. Днём — чтение, просмотр скачанных на жёсткий диск фильмов. Вечером — снова проверка. Он скрупулёзно следовал инструкциям, находя в этой рутине спасительный якорь. Он готовил простую еду, пил обжигающий чай и часами смотрел в окно на однообразный пейзаж, который медленно погружался в долгие полярные сумерки. Тишина работала. Голоса в голове стихли, сменившись ровным гудением дизеля и редким поскрипыванием конструкций станции.

На пятый день, во время очередной инспекции оборудования, он наткнулся на него. В дальнем углу рабочего помещения, под брезентовым чехлом, стоял старый коротковолновый трансивер. Массивный, с тусклой металлической панелью, усеянной тумблерами и большой верньерной ручкой настройки. Ламповый монстр из середины прошлого века, реликт давно ушедшей эпохи. Максим из профессионального любопытства провёл пальцем по пыльному корпусу. Судя по шильдику, это был Р-250М2, «Кит». Легендарный аппарат. Зачем он здесь, когда есть спутниковая связь? Наверное, просто забыли вывезти.

Он не стал его трогать. Это был призрак из мира звуков, от которого он сбежал.

Полярная ночь вступила в свои права. Теперь солнце лишь на пару часов в день окрашивало горизонт в болезненные фиолетово-оранжевые тона, а затем снова проваливалось в бездну. Станция превратилась в крошечный островок света и тепла посреди ледяного океана тьмы. Ветер, как и предупреждал Егор, действительно запел. Он бился о стены, скрежетал по обшивке, завывал в вентиляционной шахте тоскливо и протяжно, словно заблудившаяся душа. Максим не обращал на это внимания. Это был всего лишь ветер. Аэродинамические шумы. Он мог разложить их на составляющие, отфильтровать и забыть.

Но в одну из ночей, когда за окном разыгралась настоящая пурга, он проснулся от странного ощущения. Дизель гудел как обычно, ветер стонал в трубах, но сквозь этот привычный фон пробивалось что-то ещё. Что-то ритмичное.

Он сел на кровати, прислушиваясь. Звук был едва различим, он терялся в какофонии бури. Похоже на человеческую речь. Очень тихую, прерывистую. Морзянка? Нет, не то. Просто голос, монотонно повторяющий что-то неразборчивое.

Максим встал и подошёл к стене, отделявшей его спальню от рабочего помещения. Звук шёл оттуда. Наверное, какое-то из устройств сбоит. Накинув свитер, он вошёл в полутёмную комнату, освещённую лишь всполохами экранов.

Тишина. Никакого голоса. Только гул приборов и вой ветра за бронированным стеклом. Он постоял минуту, вслушиваясь в каждый шорох. Ничего. Показалось. Нервы, одиночество, сенсорная депривация. Мозг, изголодавшийся по привычным раздражителям, сам начинает их генерировать. Он знал этот эффект.

Он уже собирался вернуться в постель, когда его взгляд упал на старый радиоприёмник в углу. Брезент с него был слегка сдвинут, будто кто-то его откидывал. И ему на секунду почудилось, что большая круглая шкала настройки тускло светится изнутри фосфорическим зелёным светом.

Максим моргнул. Нет. Просто отблеск от монитора. Конечно.

Он плотнее запахнул чехол и вернулся в спальню, стараясь не думать о том, что прежде чем уйти, он отчётливо уловил запах, которого на станции быть не могло. Едкий, сладковатый запах перегретой канифоли и озона. Запах работающей ламповой техники.

Глава 2

Глава 2. Голоса в эфире

Следующие несколько суток прошли в тревожном затишье. Максим пытался убедить себя, что ночной эпизод был лишь плодом его уставшего воображения. Он с головой ушёл в работу и рутину: перепроверил все системы, откалибровал датчики, даже затеял ревизию на складе, пересчитывая банки с тушёнкой и пачки галет. Любое действие, требующее концентрации, помогало отогнать липкое, иррациональное беспокойство. Он заставил себя не смотреть в угол, где под брезентом дремал старый радиоприёмник. Но теперь он знал, что тот там, и это знание давило, как невидимая плита.

Пурга улеглась, сменившись трескучим, безветренным морозом. По ночам небо прояснялось, и над станцией зажигались неправдоподобно яркие, холодные звёзды и призрачные, медленно плывущие ленты полярного сияния. В такие ночи тишина становилась почти абсолютной. Дизель-генератор за стеной урчал ровно и монотонно, как спящий зверь. Казалось, мир за пределами станции умер окончательно.

Именно в одну из таких тихих ночей это случилось снова.

Максим читал, пытаясь сосредоточиться на сюжете старого, зачитанного до дыр детектива. Но буквы расплывались, а мысли возвращались к одному и тому же. Он снова и снова прокручивал в голове слова Егора: «Тут… ветер воет по-особенному. Не слушай». Может, и тот, прежний смотритель, слышал не только ветер?

Внезапно он замер. Из рабочего отсека снова донёсся тот самый звук. На этот раз он был отчётливее. Это была речь. Мужской голос, глухой, искажённый, словно пробивающийся сквозь толщу воды. Он говорил быстро, почти без пауз, но разобрать слова было невозможно.

Максим медленно отложил книгу. Сердце застучало глухо и тяжело. Это уже не было похоже на слуховую галлюцинацию. Галлюцинации не приходят по расписанию. Он встал и, стараясь двигаться как можно тише, подошёл к двери в рабочий отсек. Голос звучал прямо за ней.

Он резко распахнул дверь.

Комната была пуста. Мерцающие экраны, гул приборов. И тишина. Голос оборвался в тот самый миг, когда его рука коснулась дверной ручки.

Максим постоял с минуту, вслушиваясь. Ничего. Он медленно прошёл по комнате, его взгляд против воли приковался к брезентовому чехлу. Он подошёл и резким движением сдёрнул его.

«Кит» смотрел на него своей тёмной панелью и немигающим глазом шкалы. Максим провёл рукой по холодному металлу. Тумблер питания был выключен. Всё было выключено. Но сладковатый запах озона и канифоли снова ударил в нос, на этот раз сильнее, чем в прошлый. Аппарат работал. Недавно.

Дрожащими пальцами Максим щёлкнул тумблером. Тишина. Он покрутил ручку громкости. Лишь едва слышное шипение из динамика, покрытого грубой тканью. Он знал, что делает глупость. Он знал, что нужно накинуть чехол и забыть, списать всё на усталость и одиночество. Но руки действовали сами.

Его пальцы легли на большую, тяжёлую ручку настройки. Он медленно повернул её. Шкала внутри корпуса ожила, озарившись мягким зелёным светом, и поползла, открывая россыпь цифр — мегагерцы, килогерцы. Динамик зашипел громче, наполняя комнату классическим звуком «белого шума» — хаотичным шорохом далёких гроз, промышленных помех и реликтового излучения Вселенной.

Он крутил ручку, скользя по диапазонам. Пусто. Лишь изредка сквозь шипение пробивались далёкие, еле слышные сигналы — то ли морзянка, то ли работа каких-то автоматических маяков. Это был мёртвый эфир полярной ночи.

И вдруг, на отметке около 4 мегагерц, шипение изменилось. Оно стало глубже, в нём появилась структура. Максим замер, вцепившись в ручку настройки, пытаясь поймать волну. И поймал.

Сквозь треск и вой помех прорвался голос. Тот самый. Глухой, искажённый, но теперь достаточно чёткий, чтобы можно было разобрать слова.

*«…повторяю, группа не вернулась. Ушли на восток, к старому шурфу. Прошло двенадцать часов. Видимость ноль, пурга. Выходить на поиски не можем. Приём…»*

Голос оборвался, утонув в океане статики. Максим застыл, его пальцы окаменели на ручке настройки. Это звучало как фрагмент старой радиопередачи. Возможно, запись какой-то спасательной операции. Но голос… в нём не было отстранённости профессионального радиста. В нём был плохо скрываемый страх.

Он снова медленно повернул верньер. Шипение, треск. И снова, чуть дальше по шкале, новый островок звука. На этот раз женский голос. Плачущий, срывающийся.

*«…оставьте меня! Не трогайте! У него глаза… Боже, у него нет глаз!..»*

Крик оборвался резким щелчком, словно кто-то выключил передатчик.

Максима прошиб холодный пот. Он резко отдёрнул руку от приёмника. Что это? Чья-то жестокая шутка? Трансляция какого-то радиоспектакля? Но кто будет транслировать такое здесь, посреди ничего, на коротких волнах?

Он снова и снова крутил ручку, и эфир отвечал ему. Он был полон голосов. Обрывки фраз, крики, приказы, мольбы.

*«…пайка на три дня. Снег есть, воды нет. Жжёт изнутри…»*

*«…третий отряд, доложить обстановку! Почему молчите?!»*

*«…он идёт по следу. Он всегда идёт по следу. Не оборачивайся…»*

Все голоса были разными, но их объединяло одно — в них звучал неподдельный, первобытный ужас. И все они были старыми, с характерными искажениями ламповой аппаратуры и эфирных помех. Это были голоса из прошлого. Максим, как звукорежиссёр, мог поклясться в этом. Качество звука, характер компрессии, отсутствие цифровых артефактов — всё указывало на то, что этим «записям» много десятков лет.

Он выключил приёмник и отшатнулся. Комната погрузилась в привычный гул приборов, но тишина уже была отравлена. Теперь она была наполнена призрачным эхом чужих страданий.

Максим налил себе в кружку воды из кулера, но руки так дрожали, что он расплескал половину. Он пытался найти рациональное объяснение. Тропосферное прохождение? Дальнее отражение от ионосферы? Может, он поймал передачи из какой-нибудь Европы или Азии? Но на таких частотах ночью… и такие странные, фрагментарные сообщения…

Он подошёл к столу, где лежал вахтенный журнал. Толстая, потрёпанная книга в картонном переплёте. Он открыл первую страницу. «Полярная гидрометеорологическая станция «Холодный Яр». Основана в 1934 году в качестве радиомаяка и пункта связи Севморпути».

1934 год. Времена ГУЛАГа. В этих краях были десятки, если не сотни лагерей. «Ушли на восток, к старому шурфу…»

Мысль, холодная и острая, как игла, пронзила его мозг. Шурфы. Лагеря. Пайки. Он слушает не радиоспектакль.

Он слушает мертвецов.

В ту ночь Максим не спал. Он сидел в кают-компании, вжавшись в кресло, и смотрел в чёрное окно, за которым колыхались зелёные огни полярного сияния. Вой ветра в трубах больше не казался ему просто шумом. Теперь он различал в нём отголоски тех самых криков и шёпота. Тишина, за которой он сюда приехал, была разрушена. Вместо неё пришёл хор призраков, запертых в эфире. И старый ламповый «Кит» в соседней комнате был единственным ключом к этой страшной тайне.

Глава 3

Глава 3. Царапины на металле

Страх — странная субстанция. Первые сутки он парализует, заставляет забиться в угол и ждать рассвета, которого в полярную ночь можно и не дождаться. Но потом, если ты выживаешь, страх мутирует. У Максима он переродился в одержимость. Мозг звукорежиссёра, привыкший анализировать, раскладывать на компоненты любой шум, взял верх над первобытным ужасом. Голоса в эфире перестали быть просто призраками. Они стали материалом. Искажённой, чудовищной, но всё же информацией, которую нужно было обработать.

Он перестал спать по ночам. Ночи теперь принадлежали «Киту».

Спустя два дня после своего открытия, Максим превратил рабочий отсек в подобие полевой студии. Он достал из своего багажа профессиональный ноутбук и внешний аудиоинтерфейс — оборудование, которое он захватил с собой по старой привычке, «на всякий случай». Теперь этот случай настал. Он подключил линейный выход старого трансивера к своей звуковой карте. На экране ноутбука ожил спектроанализатор, и бесформенный белый шум эфира обрёл визуальное воплощение — хаотичный, пляшущий график.

Он начал свою работу методично, почти с холодным азартом. Каждую ночь, ровно в полночь, он включал приёмник. И голоса приходили. Он записывал всё, часами, вращая ручку настройки с ювелирной точностью, вылавливая из треска и воя помех каждый обрывок фразы, каждый вздох, каждый предсмертный хрип. Днём, когда эфир затихал, он отсыпался на пару часов, а затем садился за обработку. Он фильтровал шум, усиливал речь, резал и склеивал фрагменты, пытаясь собрать из этого кошмарного пазла хоть какую-то осмысленную картину.

Его вахтенные обязанности отошли на второй план. Он всё ещё следил за показаниями приборов, но делал это механически, мыслями оставаясь там, в прошлом, в промёрзшем аду 30-х годов. Он похудел, под глазами залегли тёмные круги. В зеркале на него смотрел незнакомый человек с лихорадочным, безумным блеском в глазах.

Вскоре он начал замечать закономерности. Голоса не были абсолютно хаотичны. Они, казалось, были привязаны к определённым частотам, как будто разные сцены трагедии транслировались на разных «каналах». На одном — крики и ужас расстрельной команды. На другом — тихий, сводящий с ума бред замерзающих в тундре.

Больше всего его захватила история группы, ушедшей к «старому шурфу». Он снова и снова прослушивал ту первую запись: *«…группа не вернулась. Ушли на восток…»*. Он искал на соседних частотах и нашёл. Новый фрагмент. Тот же радист, но голос ещё не был сорван паникой.

*«…Пятая группа вышла по направлению к восточному гребню. Задача — вскрыть старый разведочный шурф. Сообщили, что подошли к цели. Погода портится. Конец связи»*.

Максим замер. Восточный гребень. Он открыл старые карты района, которые нашёл в ящике стола. В нескольких километрах к востоку от станции действительно была цепь невысоких, скалистых холмов, отмеченных на карте как «Гряда Ветров». И там же, крохотным крестиком, было обозначение: «шурф, 1931 г.».

Он вернулся к записям. Следующей ночью ему повезло. Он поймал голос другого человека. Голос был спокойным, чуть уставшим, с лёгкой хрипотцой. Он явно принадлежал руководителю той самой пятой группы.

*«…дошли. Шурф почти полностью завален снегом, вход обледенел. Сейчас будем расчищать. Место странное. Тишина… давит. Оставляем метку у котельной, как договаривались. Три царапины на баке. Если что…»* — передача оборвалась на полуслове, утонув в резком всплеске помех.

Котельная. Максим знал, где это. Часть станции, давно выведенная из эксплуатации. Современный дизель-генератор обеспечивал всё необходимое тепло и электричество. Старая котельная стояла отдельным, приземистым строением, соединённым со станцией полузанесённым снегом крытым переходом. Туда никто не ходил.

Руки Максима дрожали. Это был первый реальный, осязаемый след. Мост между призрачным миром радиоволн и его собственной реальностью. Он не мог больше сидеть на месте.

Натянув на себя полярный комбинезон и унты, он взял мощный фонарь и вышел в переход. Дверь в котельную была не заперта, но поддалась не сразу, со скрежетом проехав по ледяному насту на полу. В лицо пахнуло могильным холодом и запахом сырости и ржавчины.

Луч фонаря вырвал из темноты огромное тело старого котла, похожего на ржавого, доисторического кита, выброшенного на берег. Трубы, вентили, датчики с разбитыми стёклами — всё было покрыто толстым слоем инея. Тишина здесь была ещё глубже, чем снаружи. Даже гул дизеля сюда почти не проникал.

«Три царапины на баке». Рядом с котлом стоял огромный цилиндрический бак для воды или мазута. Максим подошёл к нему, направляя луч фонаря на его ржавый бок. Он медленно вёл лучом по металлу, затаив дыхание. Ржавчина, подтёки, иней…

И вдруг он увидел их.

Три глубокие, параллельные царапины. Они были старыми, края давно затянулись ржавчиной, но их невозможно было спутать с чем-то другим. Они были сделаны человеком. Чем-то острым, вроде штыка или ножа. Три ровные, отчаянные черты на холодном металле.

Максим протянул руку и коснулся их кончиками пальцев в перчатке. Металл под ними был не просто холодным. Он был ледяным, неестественно ледяным, этот холод проникал сквозь ткань перчатки, заставляя кожу неметь.

Это правда. Всё это правда.

Он стоял, загипнотизированный своим открытием, и не сразу заметил, что в котельной что-то изменилось. Тишина стала другой. Она больше не была пустой. В ней появилось присутствие. Ощущение, что кто-то смотрит ему в спину.

Максим медленно обернулся, вскидывая фонарь. Луч света метнулся по пустынному помещению, выхватывая из мрака ржавые трубы и голые, промёрзшие стены. Никого.

И в этот момент, в абсолютной тишине ледяной котельной, он услышал это. Не из динамика приёмника. Не из наушников. А прямо здесь, за своим правым плечом.

Тихий, едва слышный, морозный шёпот:

*«…не оборачивайся…»*

Глава 4

Глава 4. Дневник смотрителя

Ледяной ужас, липкий и всепроникающий, парализовал Максима на одно бесконечное мгновение. Шёпот был настоящим. Он не пробивался сквозь треск помех из динамика, он родился здесь, в стылом воздухе котельной, и умер, оставив после себя звенящую, осязаемую пустоту.

Максим не помнил, как вылетел из котельной. Он помнил только скрежет двери, которую он захлопнул за собой, и глухой удар, с которым он привалился к ней спиной в полумраке перехода, тяжело и хрипло дыша, выпуская изо рта облачка пара. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная в силки птица.

Он больше не мог себя обманывать. Это не были игры разума, не сенсорная депривация. Сущность, обитающая в этом проклятом месте, знала о его существовании. Она заметила его. И она заговорила с ним.

Ту ночь и весь следующий день он провёл, забаррикадировавшись в жилом блоке. Он пододвинул к двери, ведущей в рабочий отсек, стол. Глупая, символическая мера, но она давала иллюзию безопасности. Он не притрагивался к радиоприёмнику. Он даже боялся смотреть в ту сторону. Теперь «Кит» казался ему не просто старым аппаратом, а зловещим идолом, алтарём, вокруг которого невидимой хоровод водила смерть.

Но молчание было ещё хуже. Каждый шорох, каждое поскрипывание станции от мороза теперь казались осмысленными. Он слышал шаги в пустом коридоре, тихое дыхание за стеной. Ветер в трубах больше не выл — он шептал. Максим оказался в ловушке. Он был узником не только полярной ночи, но и собственного обострившегося до безумия слуха.

К вечеру второго дня он понял, что так больше продолжаться не может. Страх, не находя выхода, сжирал его изнутри. Он должен был что-то делать. Он должен был понять, с чем столкнулся. Его рациональный ум, его натура исследователя требовала ответов, даже если эти ответы могли его убить.

Он отодвинул стол и, как в воду, шагнул в рабочий отсек. Приёмник молчал, тёмный и холодный. Максим не стал его включать. Вместо этого он начал методичный, лихорадочный обыск. Он искал хоть что-то, что могло бы пролить свет на историю этого места. Официальные журналы были сухи и безлики: метеосводки, отчёты о расходе топлива. Ничего личного. Ничего о голосах, о страхе, о том, что прячется во тьме.

Он перерыл все ящики, все шкафы. И наконец, в старом металлическом сейфе, который считался пустым, за приваренной к задней стенке фальш-панелью, он нашел его. Тонкая, обёрнутая в промасленную ткань тетрадь. Дневник. Судя по выцветшим чернилам на первой странице, он принадлежал одному из первых смотрителей станции, некоему Степану Багрову. Даты шли с осени 1934 года.

Максим зажёг настольную лампу и, усевшись за стол, погрузился в чтение. Рукописный текст был убористым, но разборчивым.

Первые страницы были обыденными. Записи о погоде, о наладке оборудования, жалобы на скудное питание и одиночество. Степан, как и Максим, был здесь один. Он так же, как и Максим, возился со старым радио, которое он с некоторой нежностью называл «мой Кит».

А потом тон записей начал меняться.

«15 ноября. По ночам в эфире какая-то чертовщина. Словно кто-то кричит за много вёрст отсюда. Или плачет. Наверное, помехи от полярного сияния. Никогда такого не слышал».

«28 ноября. Это не помехи. Это голоса. Поймал сегодня чёткий обрывок. Говорили про какой-то шурф. У меня волосы дыбом встали. Будто мертвецы по радио говорят».

Сердце Максима пропустило удар. Он читает историю своей собственной болезни, записанную почти сто лет назад.

«10 декабря. Пятая группа из лагерного пункта пропала. Ушли на восток и не вернулись. Начальство запрашивало по рации, нет ли их у меня. Откуда им здесь взяться? Третий день метёт так, что в двух шагах ничего не видно. Хотя этой ночью я слышал по «Киту» новый голос. Спокойный такой, уставший. Сказал, что добрались до шурфа и что там… тихо. Слишком тихо».

Максим листал страницы, его пальцы дрожали. Он нашёл запись, датированную концом декабря.

«20 декабря. Пурга стихла. Ходил на лыжах к восточной гряде. Нашёл их. Все пятеро. Сидят полукругом у заваленного входа в шурф. Замёрзли, конечно. Но дело не в этом. Я видел замёрзших. Эти… другие. Глаза у всех открыты. И в них не холод, не мука. В них такой ужас, словно они увидели саму преисподнюю перед тем, как умереть. Я не стал их трогать. Просто вернулся и сообщил по рации, что нашёл. Соврал, что их завалило лавиной».

Последние записи в дневнике были сделаны прерывистым, скачущим почерком. Чувствовалось, что Степан писал их в панике, его рассудок рассыпался на части.

«5 января. Оно приходит по ночам. Я слышу его. Оно больше не в приёмнике. Оно здесь. Оно ходит вокруг станции. Скребётся. Я заколотил окно досками».

«9 января. Радио больше не принимает. Оно передаёт. Оно зовёт их. Тех, с гребня. И остальных. Всех, кто остался в этой проклятой земле. А теперь оно зовёт и меня. Я слышу, как оно шепчет моё имя».

Последняя запись состояла всего из одной фразы, нацарапанной с такой силой, что перо прорвало бумагу.

«Оно не в эфире. Оно в стенах».

Максим поднял голову от дневника. Лампа отбрасывала на стены дрожащие тени. Он затаил дыхание, вслушиваясь в тишину. И услышал.

Тихий, мерный, ритмичный звук.

Скреб… скреб… скреб…

Он шёл из-за его спины. Из толщи бетонной стены, отделяющей рабочий отсек от вечной мерзлоты. Словно кто-то или что-то по ту сторону медленно, методично царапало её поверхность, пытаясь пробраться внутрь.

Глава 5

Глава 5. Шурф

Скрежет продолжался всю ночь. Он не усиливался и не стихал, просто был — монотонный, гипнотический, сводящий с ума. Максим сидел в центре комнаты, сжимая в руках дневник Степана Багрова, и пытался не сойти с ума. Он не мог уйти в жилой блок. Он не мог заснуть. Он мог только слушать, как нечто по ту сторону стены пытается добраться до него.

К рассвету — хотя полярная ночь делала это слово лишь условностью — звук наконец стих. Максим, измотанный и обезумевший, всё же провалился в беспокойный, кошмарный сон прямо в кресле.

Ему снилась тундра. Бесконечная, белая, пустая. Он шёл по ней, проваливаясь в снег по колено, и видел впереди что-то тёмное. Это был вход в шурф — чёрная, зияющая дыра в земле. Вокруг неё полукругом сидели фигуры. Застывшие, покрытые инеем люди с широко открытыми, мёртвыми глазами. Они смотрели на него. И шептали. Все вместе, одним голосом:

«Спустись. Посмотри. Ты должен увидеть».

Он проснулся с криком на губах, задыхаясь. За окном было всё то же густое, непроглядное сумеречное марево полярного дня. На часах было уже далеко за полдень. Он проспал почти восемь часов.

Максим поднялся на негнущихся ногах и подошёл к стене, где всю ночь звучал скрежет. Он коснулся её рукой. Холодный бетон, ничего необычного. Но когда он провёл ладонью по поверхности, то нащупал нечто странное. Тонкие, едва заметные борозды. Царапины. Их не было вчера. Он был уверен.

Что-то действительно царапало стену. Изнутри вечной мерзлоты.

Он отшатнулся, и в этот момент его осенило. Решение пришло внезапно, яркой, обжигающей вспышкой. Он понял, что делать. Бежать он не мог — вертолёт прилетит только через четыре месяца. Сидеть и ждать, пока оно доберётся до него — это медленное самоубийство. Оставался только один путь.

Идти туда. К шурфу. К источнику.

Это было безумием. Он знал это. Степан Багров видел там мертвецов. Голоса в эфире кричали об ужасе, скрытом в той дыре. Но Максим больше не мог просто слушать. Он должен был увидеть. Его разум звукорежиссёра, натренированный на поиск источника звука, требовал этого. Он должен был пойти к точке, где всё началось. К месту, где эфир впервые стал пропитан смертью.

Подготовка заняла пару часов. Он собрал рюкзак: термос с кипятком, высококалорийную еду, запасные батареи для фонаря, сигнальные ракеты, нож, GPS-навигатор. Он оделся в несколько слоёв термобелья, натянул полярный комбинезон, унты и маску. Последним, почти машинально, он положил в карман свой портативный диктофон. Привычка документировать.

Выйдя из станции, он почувствовал, как ледяной воздух мгновенно обжёг лёгкие даже сквозь маску. Температура упала до минус сорока пяти. Ветра, к счастью, почти не было, но видимость была отвратительной — метров пятьдесят, не больше. Дальше начиналась серая, клубящаяся муть.

Он включил GPS и взял курс на восток, к Гряде Ветров. Карта показывала, что до шурфа около семи километров. По ровной тундре, при хорошей погоде, это два часа ходьбы. Здесь, в глубоком снегу и полумраке, это могло растянуться на четыре, а то и пять часов. У него был запас времени до темноты — если тусклый сумеречный свет можно было считать светом.

Он шёл молча, его дыхание гулко звучало в тесноте маски. Вокруг — ничего. Белизна и серость, сливающиеся в одно бесформенное месиво. Ни единого звука, кроме хруста снега под ногами и собственного сердцебиения, отдающегося в ушах. Тундра была мертва, промёрзла насквозь, не было здесь даже намёка на жизнь.

Через час он остановился на короткий привал, отпил обжигающего чая. Станция давно скрылась за горизонтом. Он был один, посреди бесконечного белого океана. Страх, как ни странно, отступил. Его заменило тупое, вязкое оцепенение. Холод проникал всюду, несмотря на всю защиту. Он чувствовал, как немеют щёки, как стынут пальцы в перчатках.

Ещё через полтора часа впереди проступили очертания гряды. Невысокие, сглаженные тысячелетиями ветра холмы, торчащие из снега зубцами чёрных, обледенелых скал. Они выглядели как кости, выпирающие из тела давно умершего великана.

GPS показывал, что он почти на месте. Максим свернул вдоль подножия гряды, вглядываясь в каждую расщелину, в каждую впадину. И наконец увидел.

Это был провал в снегу, почти идеально круглый, метра три в диаметре. Края его были укреплены давно сгнившими деревянными брёвнами, торчащими из ледяной корки, как рёбра скелета. Вход в шурф. Максим подошёл к самому краю и направил луч фонаря вниз.

Тьма. Густая, непроглядная, поглощающая свет. Луч терялся в ней, не достигая дна. Но на краю, примёрзшие к обледенелой древесине, лежали они.

Пять тел. Точнее, то, что от них осталось. Вечная мерзлота законсервировала их, но десятилетия и ветра всё равно сделали своё дело. Высохшая, почерневшая кожа, обтягивающая кости. Лохмотья одежды, ставшей единым целым с плотью. Они действительно сидели полукругом, спиной к шурфу, обращённые лицами на запад, к станции. И у всех у них были открыты глаза.

Пустые, провалившиеся глазницы, но Максим видел тот ужас, о котором писал Степан. Он читался в искажённых чертах, в раскрытых в беззвучном крике ртах.

Максим отступил на шаг, чувствуя, как внутри поднимается тошнота. Он сделал несколько глубоких вдохов ледяного воздуха, пытаясь взять себя в руки. Он нашёл их. Пятую группу. Они были здесь всё это время.

И в этот момент он услышал.

Из глубины шурфа, из той непроглядной тьмы, донёсся звук.

Тихий. Далёкий. Но отчётливый.

Скреб… скреб… скреб…

Тот самый звук. Тот, что царапал стену его станции. Он шёл оттуда. Из-под земли.

Рука Максима дрогнула, и луч фонаря метнулся вниз, в жерло шурфа. И на миг, лишь на один короткий миг, прежде чем тьма снова поглотила всё, он увидел нечто на дне.

Движение. Медленное, судорожное. Что-то шевелилось там, на глубине. Что-то бледное, изломанное, с длинными, костлявыми конечностями.

И это что-то подняло голову и посмотрело на него.

Глава 6

Глава 6. Что живёт во мраке

Инстинкт выживания сработал раньше, чем сознание успело осмыслить увиденное. Максим рванул назад, его нога соскользнула на обледенелой кромке, и он упал, больно ударившись спиной о твёрдый наст. Фонарь выпал из руки и покатился к самому краю шурфа, его луч бессмысленно уткнулся в серое небо.

Из глубины донёсся новый звук. Не скрежет. Хуже. Влажное, хриплое дыхание. И скрип. Скрип дерева под тяжестью. Оно карабкалось вверх. По стенкам шурфа. К нему.

Максим вскочил на ноги, подхватил фонарь и побежал. Он бежал, не разбирая дороги, проваливаясь в сугробы, спотыкаясь о скрытые под снегом камни. Лёгкие горели огнём, сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку. Он не оглядывался. Оглядываться было нельзя. Он просто бежал, направляя луч фонаря вперёд, туда, где по GPS-навигатору должна была быть станция.

Сколько он бежал, он не знал. Время растянулось, превратилось в вязкий кошмар. Каждую секунду ему казалось, что сейчас что-то схватит его за плечо ледяными, костлявыми пальцами. Что он услышит за спиной это хриплое, мёртвое дыхание.

Но ничего не было. Только тишина, снег и сумрак.

Станция возникла перед ним внезапно, как мираж. Он ворвался внутрь, захлопнул дверь и привалился к ней, сползая на пол. Он сидел так, дрожа всем телом, пока дыхание не выровнялось, а пульс не замедлился до более-менее нормального.

Что это было? Галлюцинация, порождённая страхом и холодом? Игра света и тени на дне глубокой ямы? Или…

Нет. Он видел это. Он видел, как оно двигалось. Он слышал, как оно дышало.

Максим стянул с себя верхнюю одежду дрожащими руками и прошёл в рабочий отсек. Он должен был понять. Дневник Степана Багрова не давал ответов, только вопросы. Что там, в шурфе? Почему это место так насыщено смертью? Почему радио ловит только голоса погибших?

Он снова обыскал сейф, перерыл ящики стола. И нашёл то, что пропустил в первый раз. Под стопкой старых метеосводок лежала папка с пожелтевшими документами. Это были архивные копии, видимо, присланные с «большой земли» одному из прежних смотрителей. Переписка между начальством лагерного пункта и геологоразведочной экспедицией. Датировано 1931–1933 годами.

Максим жадно пробежался глазами по страницам. Большая часть была занята скучными бюрократическими отписками, но одно письмо привлекло его внимание. Отчёт начальника геологической партии некоего Кречетова.

«…Шурф №7 достиг глубины 47 метров. Никаких признаков руды. Однако на отметке 40 метров рабочие наткнулись на… полость. Небольшую естественную пещеру в толще мерзлоты. При попытке расширить проход один из заключённых сообщил о странных находках. Утверждал, что видел внутри кости. Много костей. Не животных. На следующий день трое рабочих отказались спускаться. Пришлось применить меры. Двоих отправили вниз силой. Они не вернулись. Трос оборвался, обрушилась порода. Или что-то ещё. Связь прервалась. Крики слышались минут пять, потом тишина. Я приказал взорвать шурф и засыпать его. Место проклятое».

Руки Максима похолодели. Полость. Пещера, полная костей. И что-то, что убило людей на глубине. Что-то, что осталось там. Похороненное. Но не мёртвое.

Он вспомнил слова из дневника Степана: «Оно не в эфире. Оно в стенах». Не в радиоволнах. В самой земле. В вечной мерзлоте, которая простиралась здесь на сотни метров вглубь. Может, радио было не источником, а лишь проводником? Антенной, которая ловила не радиопередачи, а что-то другое. Что-то древнее, что пропитало эту землю задолго до появления людей, лагерей и станций.

Он медленно повернул голову к «Киту». Приёмник молчал. Но Максим чувствовал, что он просто ждёт. Ждёт ночи.

Наступила полночь, и он снова включил его. Не потому, что хотел. Потому что не мог не включить. Одержимость победила страх. Его пальцы сами легли на холодные тумблеры, и шкала ожила мертвенным зелёным светом.

На этот раз голоса пришли сразу. Без поиска, без настройки. Они заполнили динамик, наложились друг на друга в жуткой какофонии криков, стонов, молитв и проклятий. Максим услышал сотни голосов. Тысячи. Все, кто умер в этих местах. Все, кто был поглощён холодом, голодом, пулями и отчаянием.

И сквозь этот хор прорвался один голос. Знакомый. Спокойный, уставший, с лёгкой хрипотцой.

«…Максим. Ты дошёл до шурфа. Ты видел его. Теперь ты понимаешь».

Это был голос руководителя пятой группы. Того самого, кто оставил метку в котельной.

«…Мы думали, что это просто пещера. Старое захоронение. Но это было не так. Мы разбудили его. Мы спустились, и оно… вышло. За нами. Мы бежали. Замёрзли там, у входа. Не смогли уйти. Оно не отпустило. Оно забрало наши голоса. Наши последние слова. Наш ужас. И теперь оно хранит их. Оно питается ими. Вечная мерзлота — это не тюрьма для него. Это его дом. Его желудок. Всё, что умирает здесь, становится его частью».

Голос стал тише, будто говорящий удалялся в глубину эфира.

«…Радио — это его рот. Оно зовёт. Каждого, кто слушает. И ты слушал, Максим. Слишком долго. Теперь оно знает твой голос. Твой страх. И оно идёт за тобой. Оно уже здесь».

Динамик захлебнулся статикой, а затем смолк.

Максим сидел неподвижно, его взгляд был прикован к экрану ноутбука, где замерли графики спектроанализатора. А затем он услышал.

Скреб… скреб… скреб…

Но на этот раз не из-за стены. Звук шёл из коридора. Из темноты за дверью.

Что-то пришло на станцию. Что-то, что оставило царапины на баке в котельной. Что-то, что выползло из шурфа и шло по его следам через снега.

И сейчас оно было в нескольких метрах от него.

Глава 7

Глава 7. Голос в эфире

Максим медленно встал, не издавая ни звука. Скреб продолжался. Он шёл по коридору, приближаясь с ужасающей неспешностью. Не спеша. Потому что спешить было незачем. Оно знало, что он не может бежать.

Он огляделся. На столе лежал тяжёлый фонарик. Он схватил его, понимая при этом полную бессмысленность жеста. Что может фонарик против чего-то, рождённого из мерзлоты и смерти?

Звук остановился прямо за дверью.

Максим вмёрз в неподвижность. Долгие секунды, которые казались вечностью. И тогда дверь медленно начала открываться.

Максим взмахнул фонариком, но луч упёрся в пустоту. За дверью ничего не было. Только чёрный коридор.

Тогда он услышал голос. За его спиной. И этот голос заставил его замереть совсем. Потому что это был его голос.

«Привет».

Максим медленно обернулся. На краю луча света стояло существо. Оно было похоже на человека. Почти. Высокое, худое, с длинными руками. Но его черты лица были размыты, как если бы его сфотографировали в движении. И когда оно двигалось, воздух вокруг него искажался, словно от жара.

Но голос был его голосом. Абсолютно его. С его интонациями, его манерой говорить, даже с его акцентом. Только в нём не было живого человека. Это был его голос, произнесённый трупом.

«Ты хорошо поработал», — сказало существо его собственным голосом.

«Ты слушал так долго. Так внимательно. Ты никогда не переставал слушать».

«Что ты?» — прошептал Максим.

«Я? Я — отголосок. Эхо твоего голоса, которое пропитало эту землю. Видишь ли, радио работает в обе стороны. Ты слушал, но ты же и передавал. Каждый твой вдох, каждый стук твоего сердца, каждая мысль — всё это излучалось в эфир. И земля это слышала. Земля это пила».

Максим попытался двинуться, но его ноги не слушались. Это была не физическая неподвижность. Это был паралич признания.

«Степан Багров…», — начал Максим.

«О, Степан», — его собственный голос вдруг рассмеялся. Смех был ледяным, бесчеловечным. «Степан был первым. Он думал, что может понять. Что может записать и остановить. Такой наивный. Но его голос остался. Все их голоса остались. И они позвали. Долгие годы они позвали. И вот ты пришёл».

Существо приблизилось. Каждый его шаг оставлял после себя иней на полу.

«Ты не такой, как остальные», — сказало оно. «Остальные просто слушали. Они слышали смерть и сошли с ума от страха. Но ты… ты слушал профессионально. Ты разбирал звуки, анализировал их, пытался понять структуру. Ты дал им форму. Ты дал им смысл. И этот смысл… он питал меня».

«Зачем?» — спросил Максим. «Зачем ты это рассказываешь?»

«Потому что договор заканчивается», — сказало существо его голосом. «Ты пришёл к шурфу. Ты видел то, что там спит. Ты услышал, что оно поёт. И теперь… теперь у тебя есть выбор».

Максим почувствовал, как его ноги вдруг освободились. Он мог двигаться.

«Какой выбор?»

«Ты можешь уйти», — сказало существо. «Я не буду тебя удерживать. Ты можешь идти в свой жилой блок, спать, ждать вертолёт. Они забрут тебя. Ты расскажешь историю о сенсорной депривации, о галлюцинациях от одиночества. Никто не поверит. Но ты будешь жить. Тебе дана жизнь».

«А вторая опция?»

«Ты остаёшься», — голос стал тише, почти ласковым. «Ты остаёшься и слушаешь. Слушаешь каждый день, каждую ночь. Ты становишься смотрителем. Настоящим смотрителем. Как Степан. Как все остальные. Ты кормишь землю своим голосом, своим страхом, своей жизнью. Но взамен… взамен ты узнаешь всё».

«Всё?»

«Всё. Откуда я. Что я. Почему я здесь. Ты услышишь каждый голос, который когда-либо кричал в этой мерзлоте. Ты поймёшь каждую смерть, каждое страдание. Это будет больно. Но это будет правдой».

Максим смотрел на своего двойника — на это искажённое, размытое отражение, говорящее его голосом. И он осознал ужасную истину. Оно не было враждебно. Оно не хотело его убивать.

Оно хотело его спасти.

«Если я пойду…», — медленно начал Максим.

«Ты никогда не узнаешь», — закончило существо. «Ты всю оставшуюся жизнь будешь слышать эхо. Ты просыпаешься посредине ночи и слышишь шёпот. Ты видишь белые лица в толпе. Ты начинаешь слышать голоса там, где их нет. Сначала медленно. Потом — всё быстрее. И в конце концов ты вернёшься. Когда ты совсем сойдёшь с ума, ты вернёшься сюда. Потому что только здесь они станут громче, чем голоса твоего больного мозга. Только здесь ты снова сможешь слышать чисто».

Максим молчал. Существо стояло перед ним, постепенно начиная исчезать в полумраке. Его голос уходил, становясь всё тише.

«Выбирай», — прошелестело оно последним словом.

И оно исчезло. Не взорвалось. Не развеялось. Просто перестало быть, как если бы его никогда и не было.

Максим остался один в рабочем помещении, в гуле приборов и жужжании дизеля. Приёмник «Кит» молчал, его чёрная панель отражала его собственное лицо, искажённое и бледное.

Он знал, что должен был выбрать. Взять рюкзак, пройти на взлётную площадку и ждать. Забыть об этом месте, о голосах, о древнем ужасе, спящем в шурфе.

Но его рука тянулась к приёмнику. Медленно, против его воли, как загипнотизированная.

Он включил его.

Шкала ожила мертвенным зелёным светом. И в эфире, как обычно, началась трансляция. Голоса. Крики. Шёпот умирающих.

Но на этот раз Максим не просто слушал. Он записывал. И говорил вслух, описывая то, что он слышал. Его голос присоединялся к хору. Его страх, его понимание, его выбор — всё это излучалось в ночную мерзлоту.

И где-то глубоко внизу, в промёрзлой земле, в древнем шурфе, что-то слушало его. Слушало и было довольно.

Максим остался на станции. Он остался, потому что он понял: он не имел выбора. Он никогда его не имел. С того момента, как он включил приёмник в первый раз, его судьба была предрешена.

Но это уже не пугало его. Потому что он нашёл свой голос в эфире. Наконец-то услышал себя среди хора призраков.

И это было почти комфортно.

Эпилог

Эпилог. Шум статики

Вертолёт Ми-8 приземлился на площадку ровно в назначенное время. Через четыре месяца после приезда Максима. Пилот, старый знакомый, поднялся из кабины, хмуро огляделся и направился в жилой блок.

Он нашёл Максима в рабочем отсеке. Тот сидел за столом, в наушниках, и что-то писал в тетрадь. На столе лежали стопки дискет, заполненные аудиозаписями. Стены были увешаны графиками спектроанализа, странными диаграммами частот, на которых были отмечены символы и пометки, не имеющие смысла для обычного человека.

«Готов?» — спросил пилот.

Максим медленно снял наушники. Пилот вздрогнул. Глаза у Максима были какие-то не совсем нормальные. Очень яркие, с расширенными зрачками, но одновременно мёртвые. Глаза человека, который не спит месяцами.

«Да», — сказал Максим. «Я готов».

Но когда он встал, пилот заметил, что Максим движется странно. Плавно, почти как во сне. Как если бы его тело уже покинуло это место, а сознание ещё задержалось.

Во время полёта Максим не говорил ничего. Он просто смотрел в окно на исчезающую внизу тундру. Его лицо было спокойно. Почти счастливо.

В аэропорту его встретила служба безопасности. Они были вежливы, но настойчивы. Вопросы о его самочувствии, о любых необычных происшествиях, о техническом состоянии станции. Максим отвечал кратко, монотонно, словно читал наученный текст.

«Никаких инцидентов. Всё в норме. Немного одиночества, но я справился».

Врачи провели обследование. Всё в порядке. Небольшое истощение, авитаминоз, лёгкая депривация сна. Ничего критичного. Типичные симптомы для человека, месяцами проведшего в полной изоляции.

Максима отпустили.

Год спустя Максим поселился в маленькой квартире на окраине Санкт-Петербурга. Его официально уволили с работы. Его поведение было странным, непредсказуемым. Он часами сидел в наушниках, слушая записи, которые он привёз со станции. Его коллеги говорили, что у него была нервная депрессия. Тяжёлый случай.

Но Максим знал правду.

Он слушал каждый день. По ночам он включал приёмник — обычный FM-приёмник, купленный в магазине — и настраивался на пустые частоты. На чёрный шум статики. И в этом шуме он слышал их. Голоса со станции. Голоса мёртвых. Они шептали ему, рассказывали о холоде, о боли, о последних моментах жизни. Они пели ему колыбельные из вечной мерзлоты.

Врачи говорили, что это галлюцинации. Остаточная травма. Они предписывали ему таблетки, но Максим их не пил. Зачем? Голоса не причиняли ему боли. Они были его компанией. Его подтверждением, что он не сошёл с ума. Что всё было реально.

Однажды, в декабре, его бывший коллега случайно зашёл к нему в гости. Максим был в ванной. На столе лежала записная книжка. Коллега невольно посмотрел в неё.

На странице, покрытой плотным почерком, были записаны голоса. Точно. Каждый голос был описан: частота, тембр, характер помех, эмоциональная нагрузка. И возле каждого — имя. Степан Багров. Иван Морозов. Анна Петрова. Сотни имён. Все люди, которые пропали в этих землях в 30-х годах.

«Откуда ты это знаешь?» — спросил коллега, указав на список.

«Они рассказали», — ответил Максим, выходя из ванной. «Каждый вечер рассказывают».

Коллега больше не приходил.

Два года спустя Максим исчез.

Его квартира была найдена пуста. Ни записки, ни объяснения. На столе лежал только диктофон, в котором была одна единственная запись. Её слушал следователь, назначенный вести дело.

На записи был голос Максима. Спокойный, ясный, практически счастливый.

«Мне пора. Они зовут меня домой. Назад, на Холодный Яр. Я слышу их каждый день, и сегодня голоса стали громче. Они говорят, что прошло достаточно времени. Что я готов».

В записи было длинное молчание. Затем:

«Если кто-то это слушает, знайте: мы не враги. Мы не монстры. Мы просто голоса. Голоса, которые нужно услышать. Мы благодарны Максиму. Он услышал нас. И теперь…»

Голос изменился. Теперь в записи говорили сразу много голосов, наложенные друг на друга, но почему-то они не создавали какофонию. Вместо этого звучала странная, гипнотическая гармония.

«…теперь он один из нас».

Запись кончилась.

Спустя пять лет новый смотритель станции «Холодный Яр» — третий после Егора — сообщил по рации о странной находке. В жилом блоке, в спальне предыдущего смотрителя, он обнаружил тетрадь.

Толстую, исписанную тетрадь с пометками на полях и множеством схем. Дневник? Он решил отправить её с вертолётом в архив.

На первой странице было написано аккуратным почерком:

«Максим Соловьёв. Смотритель станции "Холодный Яр". Записи голосов эфира. Продолжение следует».

А в полярную ночь, когда над станцией танцует зелёное сияние и ветер воет в трубах вентиляции, те, кто слушает внимательно, могут расслышать в этом вое новый голос.

Голос Максима.

Он говорит:

«Добро пожаловать».

Конец.