Граница кадра

Глава 1

Моя мама всегда говорила: «Некоторые сны живут дольше, чем их сновидцы». Я не понимал, что она имела в виду. Думал, однажды она объяснит мне смысл этих слов. Но она умерла. И теперь тайна спит вместе с ней, внутри остывшего сердца.

Каждый вечер я возвращаюсь в квартиру, которая разрушается медленнее, чем я. Здесь холодно так, как бывает только в местах, где нет живых. Тени застыли по углам. Они не двигаются, не растворяются, не исчезают.

Я плохо сплю. А когда сон всё же накрывает, он оказывается не моим — вижу картины, которых не мог видеть, познаю страх, который не принадлежит мне. Я уверен, что подхватил чей-то сон, как болезнь, как инфекцию, передающуюся не через кровь, а через тени, через пустоту. Тот, кто видел этот сон прежде, давно умер, истлел в земле. Но сон продолжает жить. И я застрял в нём.

Лишь одно место скрашивает мои бесконечно одинокие дни. Старый кинотеатр. Здание облезлое, потрескавшееся, но не сломленное. Здесь крутят забытые фильмы. Одни и те же. День за днём. Я прихожу сюда каждую неделю, в четверг. В этот день показывают мой любимый фильм.

Пожилая билетерша сидит за стеклянной перегородкой. Лампы подсвечивают её иссохшее лицо, её сложную причёску, которая похожа на огромный мертвый улей, её жирные губы, что густо смазаны фиолетовой помадой.

— Вам опять то же место? — улыбаясь, спрашивает она, а в её глазах только пустота.

Я киваю, забираю билет, прохожу в зал. Двери закрываются за мной с глухим стуком. Внутри пахнет плесенью, сыростью и затхлостью, впитавшимися в обшарпанные стены. Здесь никогда не бывает светло. Даже экран не даёт настоящего света — он просто раздвигает тьму на мгновение, чтобы потом она сжалась ещё плотнее. Половина кресел сгнили, но всё равно в них кто-то сидит. Я никогда не вглядываюсь, не смотрю на них, не проверяю, дышат ли они.

Я иду тихо, стараясь не шуметь. Бесполезно. Половицы тревожно стонут под моими шагами. Я нахожу своё место и сажусь. Фильм начинается.

Я жду один-единственный момент, единственную сцену, в котором мое сердце, давно потерявшее ритм, вдруг вспоминает как биться. Оно вздрагивает, беспорядочно трепещет как бабочка, пойманная в ладонях, которая отчаянно пытается вырваться.

Девушка. Ангел. Красивая, неправдоподобная, сотканная из света и любви. Она смотрит в сторону, долго, напряжено, а потом внезапно переводит взгляд в зал. На меня. Именно на это место, которое я всегда беру. В ее глазах что-то манящее, неуловимое, что-то, что цепляет меня изнутри. Надежда. Или обещание. Сладостное, прекрасное, близкое. Она начинает что-то говорить, но ее слов не разобрать. Затем она отворачивается. Исчезает.

Я всё равно досматриваю фильм. Хотя уже не вижу его. Финальные титры. Я остаюсь ещё на несколько минут, затем поднимаюсь и покидаю зал.

***

Неделя пролетает быстро. Дни превращаются в серую массу, текут без формы, без смысла. Самое главное — не думать. Просто нырнуть в этот поток, слиться с ним, пока тебя не вымоет к очередному утру.

Четверг. В этот день есть причина просыпаться. Хотя последнее время мои сны больше похожи на кому. Тяжёлую, болезненную, удушливую. Я просыпаюсь, но будто не до конца. Натягиваю рубашку — выстиранную до блеклого безразличия, застёгиваю пуговицы, надеваю костюм. Серый. Безликий. Как этот город, в который мне приходится выходить. Он ненастоящий. Я вижу его только когда держу глаза открытыми. Стоит моргнуть — и улицы, дома, люди исчезают. Я бы хотел, чтобы они исчезли навсегда.

Я работаю в одной из множества безымянных, одинаковых контор. Полуразвалившееся здание, зажатое между двумя бетонными глыбами. Внутри — обшарпанные коридоры, комнаты, пахнущие мусором и пылью. Люди носятся туда-сюда, заполняют пространство суетой.

Я не знаю, какая у меня должность. Иногда разношу маслянистую коричневую жижу, которую местные называют “кофе”. Иногда таскаю документы. Иногда сортирую бумаги, которые никто не читает.

— Ты опять где-то витаешь?

Голос начальника вливается мне в уши, липкий, мерзкий, как этот кофе. Он не говорит, он жуёт слова, пережёвывает их, а потом резко выплёвывает мне в лицо.

— Работай быстрее.

Он стоит слишком близко. Толстый, с влажным от пота лицом, будто тает под светом тусклых офисных ламп. Маленькие, острые глаза щурятся из-под нависших век.

Он швыряет мне папки. Я не смотрю на него, не смотрю ни на кого, думаю только об одном. Сегодня четверг. Сегодня я снова пойду в кинотеатр.

***

И вот я снова здесь. Подхожу к кассе. За стеклянной перегородкой сидит билетёрша. Её волосы — засохший мёртвый улей, губы блестят влажной фиолетовой помадой. Она улыбается.

— Мы ждем только вас.

Я молча протягиваю деньги, беру билет.

Этот момент — единственное, ради чего ещё стоит дышать.

Девушка. Ангел. Создание из света и любви. Она смотрит в сторону, долго, напряжено, а потом переводит взгляд на меня. И говорит:

— Ты боишься сна?

Я подаюсь вперёд, облокачиваюсь на спинку кресла.

— А должен?

Она не отвечает сразу. Только смотрит. Долго. Грустно.

— Сновидец должен проснуться. А когда он проснётся, весь мир увидит его сон.

Девушка отворачивается.

— Нет! — Я вскакиваю, руки дрожат, дыхание сбито. — Не уходи, пожалуйста.

Она вновь поворачивается ко мне, её прекрасные губы трогает улыбка.

— Приходи в следующий раз. Я тебе всё объясню.

Она исчезает. Сцена меняется. Я оседаю в кресло, вжимаюсь в него, обхватываю голову руками, впиваюсь пальцами в волосы, сжимаю до боли. Когда я поднимаю взгляд, зал пуст. Экран погашен. Только тусклый свет от старых светильников чуть освещает зал.

***

Четверг.

Контора бурлит, гудит как потревоженный улей. Люди бегают туда-сюда, топот ног, гам; бумаги летят со столов, крики разрывают воздух. В этом хаосе я — тень, пыль на сером подоконнике.

— Это надо разобрать. Срочно! — голос начальника раздается у моего уха.

Я не успеваю открыть рот, он уже швыряет мне стопку бумаг.

— Мне нужно…

— Тебе нужно работать. — Начальник резко хлопает по столу. Короткий, сильный жест — как если бы он раздавил муху.

Перевожу взгляд на часы. До фильма меньше часа. Скользящие страницы, цифры, отчёты — всё расплывается в голове. Я клонюсь вперёд, зеваю и вдруг ощущаю, что мир вокруг меня начинает тускнеть, растворяться.

Я моргаю. И вот уже сижу в кресле кинотеатра. Экран. Там она. Девушка. Ангел, сотканный из света и любви. Она смотрит в сторону, тревожно, настороженно, прежде чем встретить мой взгляд. На её лице появляется улыбка.

— Сон длится, пока ты этого хочешь. Я могу помочь проснуться.

— Я бы хотел остаться с тобой, навсегда.

Она грустнеет, отводит взгляд.

— Ты не пришёл.

— Я тут.

Но она обнимает себя за плечи, сжимается, дрожит.

— Здесь холодно. Здесь так одиноко.

Я хочу сказать что-то, но вдруг понимаю, что дрожит не только она. Дрожь бежит по залу, по креслам, стенам, полу. И этот звук. Глухой, методичный, похожий на удары сердца. Из щелей между креслами просачивается тьма, струится, сворачивается клубами. Всё вокруг погружается в неё.

Тук. Тук. Тук.

Звук становится настойчивее.

Тук. Тук. Тук.

Я открываю глаза. Голова гудит, мышцы скованы. Темнота в комнате кажется более плотной. Воздух затхлый. Стук в дверь.

Тук. Тук. Тук.

Я выползаю из кровати, натягиваю рубашку, штаны, подхожу к двери, открываю.

Двое мужчин на пороге. Полицейские. Первый — массивный. Стоит, широко расставив ноги, пытается занять как можно больше места. Жёсткие черты лица, щетина. В глазах — презрение, в ухмылке — угроза. От него несёт потом, табачным дымом и едким, дешевым одеколоном. Он даже не ждёт приглашения — рывком распахивает дверь шире и вторгается внутрь. Второй держится позади. Ниже ростом, но его взгляд опаснее — острый, сканирующий, изучающий.

— Где ты был прошлым вечером? — спрашивает первый, его голос звучит так, будто ему плевать на ответ.

— Дома.

— Врёшь.

Полицейский ухмыляется, его взгляд острый, как у охотника, учуявшего добычу.

— Твой босс не придёт на работу. Потому что его внутренности теперь украшают стены. А знаешь, кто видел его последним?

Я молчу, пытаюсь вспомнить. Но в голове — только тьма. Только сон. Полицейский насмешливо хмыкает и идёт дальше, заглядывает в комнаты. Входит в ту, что принадлежала маме. Внутри все болезненно сжимается, дыхание перехватывает, в глазах темнеет. Я пошатываясь, облокачиваюсь на стену.

— Что это за хрень?

Его голос звучит по-другому. Напряжённее. Второй заглядывает внутрь. Я следом. Тотем. Полицейский замирает. Он не двигается, только сжимает челюсть.

— Комната моей матери. Её вещи, — говорю я неожиданно твёрдо.

— И ты этим… увлекаешься? — спрашивает он, уже без ехидства, осторожно.

Второй мнётся.

— Мы... мы тут закончили, — тихо бросает он.

— Пошли, — подхватывает первый.

Они стремительно направляются к входной двери.

— Оставайтесь в городе, пока идет расследование, — бросает второй, даже не оборачиваясь.

Дом наполняется тишиной. Я вхожу в комнату мамы. Тотем. Его очертания меняются, когда я моргаю.

***

Я чувствую это ещё на подходе. Воздух в конторе изменился — густой, тяжёлый. Он больше не просто воздух — в нём витают взгляды, в нём прячется угроза. Я прохожу по коридору и шёпот заполняет пространство.

— …нашли его начальника…

— …говорят, что его мать была ведьмой…

— …а если это он?..

Голоса колют меня. Я дохожу до своего рабочего места. У стола стоит он. Я не помню его имени. Противный, скользкий тип, лицо невыразительное, глаза — пустые, но цепкие. Рубашка плохо выглажена, волосы слиплись. От него тянет чем-то кислым. Он смотрит на меня, щурится.

— Ты уволен.

Буднично. Без эмоций. Но я слышу удовольствие в его голосе.

Я не двигаюсь.

— Бухгалтерия ждёт тебя за расчётом.

Где-то за спиной смеются.

— Давай-ка собирай свои вещички, — выплевывает он и уходит.

Я вытаскиваю из ящика остатки своего прошлого.

***

Неделя слилась в одно неразрывное, вязкое пятно, где день наползает на ночь, а ночь поглощает день. Я брожу по городу, теряя границы между улицами, не ощущая под ногами земли, не чувствуя ни холода, ни жары — просто плыву сквозь бесцветную, размывшуюся реальность. Я почти не сплю — и от этого грань между явью и сном окончательно стирается. Отрешённость окутывает меня плотной, удушающей тьмой, которая просачивается в лёгкие, заполняет грудь, не оставляя места ни для мыслей, ни для желаний. Я не понимаю, что делаю, как живу, как существую. Моя жизнь — мутный, заезженный фильм, проецируемый на грязный экран в заброшенном кинотеатре.

Я живу только ради четверга. И вот он наступает.

Волнение жжёт меня изнутри, обжигает, разрывает, заполняет сладкой болью ожидания. Я чувствую эйфорическую безнадёжность — тягучую, опьяняющую, когда поднимаюсь с постели, варю кофе, наблюдая, как пар от кружки медленно растворяется в темноте комнаты. Когда медленно застёгиваю рубашку и выхожу в серый безликий город.

***

Проходя мимо моей конторы, я замечаю переполох. Мигалки беспокойно вспыхивают. Машины хаотично стоят вдоль дороги: скорая, полиция, люди в форме. Всё здание обнесено полицейской лентой. Из главного входа выносят трупы. Несколько. Толпа гудит, люди теснятся друг к другу, тянутся взглядами, жадно вслушиваются в чужие догадки. Я застываю. Неподалёку стоят они. Те двое. Полицейские. Их взгляды встречаются с моим, они обмениваются короткими словами, а затем резко поворачиваются в мою сторону. Крики. Они бегут. Нет. Только не сегодня. Сегодня мой день.

Четверг.

Я разворачиваюсь и бросаюсь в ближайший переулок. Город окутывает меня темнотой, улицы скользят мимо, как кадры из фильма. Я плутаю между серыми стенами, между облупленными домами и глухими пустыми окнами. Вечер растекается спасительной тьмой. Меня не найдут. Я знаю, куда идти. Ноги сами ведут меня туда. Кинотеатр.

Но что-то не так. Двери закрыты. На них табличка.

Закрыто.

Невозможно. Безнадёжно. Я хватаюсь за холодные ручки, дёргаю. Заперто. Бью кулаком. Глухой звук умирает в воздухе.

— Ну что ты расшумелся, — голос билетерши режет слух. — Владелец продал кинотеатр. Фильмов не будет.

Я медленно поворачиваюсь. Она выглядит так же, как всегда: мертвый улей на голове, жирная фиолетовая помада, слепая улыбка.

У меня нет слов. Как описать пустоту, которая разрастается внутри, заполняет грудь, расползается по рёбрам, стекает по животу, наполняет каждую клетку?

Позади — крики. Полицейские. Они нашли меня. Я вздрагиваю, шарахаюсь в сторону, но билетерша даже не удивляется.

— Что же ты натворил, мальчик? Пойдем за мной.

Она достаёт ключи. Дверь открывается, ведущая в нутро кинотеатра, в его сердце. Мы проходим внутрь.

— Мне нужно увидеть тот фильм. Понимаете? Это… Это то, ради чего я живу.

Билетерша тяжело вздыхает, её странная причёска слегка колышется, будто в ней всё ещё живут осы.

— Эх, мальчик… Разве тебе мама не говорила, что опасно водиться с такими тварями?

Я останавливаюсь.

— Вы знали мою маму?

Она поворачивается, её фиолетовые губы кривятся в тени усмешки.

— Да, мальчик… Эх, с твоими силами… Она тебе все передала.

Мы идём дальше по коридору. Стены здесь совсем не отражают свет.

— Всё повторяется по кругу, — произносит билетерша устало. — Всё уже было. И всё будет снова. Впечатление обманчиво, да. Но ты не первый, кого она зацепила. И не последний.

Я пытаюсь уловить смысл.

— Кто она?

— Она лишь наблюдает, смотрит сквозь объектив.

Воздух сгущается.

— Но что мне делать? Как исправить?

— Сначала пойми, кем ты был до сна. А потом — кем стал в нём.

Она останавливается, поворачивается ко мне. Глаза пустые, но в глубине что-то проскальзывает.

— Думаешь, справишься?

Тени на стенах дрожат, дышат, ждут. Она пристально смотрит мне в глаза. Я киваю.

— Ну раз ты так уверен…

***

Мы входим в проекторную комнату. Сердце кинотеатра. Пахнет пылью, плесенью и чем-то металлическим. В центре стоит монструозная машина, что вращает прошлое снова и снова. Билетерша перебирает коробки, её шершавые, сухие пальцы касаются плёнок. И вот она находит нужную.

— Этот фильм особенный, мальчик.

Она вставляет её в проигрыватель. Машина вздрагивает. Шестерёнки скрипят. Плёнка разматывается, тянется, прокручивается — и вот на экране рождается свет.

Я смотрю через маленькое окно. Она. Девушка. Ангел, состоящий из любви и света. Она смотрит в сторону, настороженно, печально, потом переводит взгляд на меня, и её глаза улыбаются.

— Сон не может длиться вечно, — произносит она. — Когда-то ты должен проснуться.

Я подаюсь ближе.

— Но если проснусь… что будет дальше?

Она медлит.

— Тебе придётся выбраться, — наконец говорит она. — Или ты останешься здесь.

— Здесь?

— В плену.

— Но это мой сон.

Она смотрит долго, внимательно, с сожалением.

— Я жду тебя.

Изображение дрожит. Экран мутнеет. Мир трескается, разрушается. Реальность разрывается. Рвется ткань сна. Тьма вползает в пространство, в меня, заполняя глотку, лёгкие.

Я не могу дышать.

Я хочу кричать.

Но… не могу.

Тьма.

Свет.

Ослепительный, режущий, бесконечный свет.

Я просыпаюсь. Комната. Знакомая. Незнакомая. Сквозь тюль рассеивается золотистое сияние, мягко ложась на стены. Я дышу. Воздух свежий, пахнет утром, ландышами, морем. Я лежу на кровати, чувствую тепло, простыни мягко облегают тело. Рядом она. Но теперь она реальна. Девушка наклоняется, её прохладные губы касаются моего лба, оставляя едва ощутимый след.

— Тебе уже лучше.

Её голос наполняет пространство светом и любовью.

— Что?..

Она берёт меня за руку. Её пальцы такие мягкие, такие нежные. Мне хочется, чтобы она держала меня так вечно.

— Ты болел. Был в бреду. Но теперь всё хорошо. Доктор сказал, что ты скоро поправишься.

Я хочу ей верить.

— Да, ты поправишься к четвергу. Нам же надо навестить твою маму.

Я замираю.

— Маму? Она…

Девушка улыбается.

— Да, твою маму.

Она смотрит в сторону, долго, напряжённо, а потом внезапно переводит взгляд на меня.

— Интересно…

Её голос становится чуть тише, чуть отдалённее.

— Почему она всегда с этим коконом на голове и фиолетовыми губами?