Два Саши

Глава 1

Посреди избы третий день стоял черный бархатный гроб. От него по выстуженному, нетопленному дому расползался тяжелый, приторный запах мертвечины, сдобренный жженой богородской травой и дешевым воском. Эту вонь не мог выветрить даже крепкий забайкальский мороз, сочащийся сквозь щели в окнах.

Аня сидела у гроба, не отрывая взгляда от лица мужа, накрытого марлей. Хоронить приходилось то, что собрали после аварии с лесовозом, раздавившим кабину старенькой легковушки.

Родня мужа наконец-то вымелась. По обычаю в первую ночь дом оставляли пустым, поэтому захмелевшая толпа с облегчением потянулась к дверям. Когда за последним щелкнула задвижка, на Аню бетонной плитой обрушилась тишина.

Горе выжгло все слезы, оставив внутри лишь звенящую, сосущую пустоту. В полумраке дрожащей свечи она подошла к гробу и откинула марлю, рассматривая почерневшие швы на чужом, мертвом лице.

— Не уходи, — прошептала она в мертвую тишину. — Забери меня. Или сам вернись.

Нарушая все запреты навязанных старыми бурятками поверий, она наклонилась и поцеловала мертвеца в ледяные, сшитые суровой ниткой губы. Одна горячая слеза сорвалась с её ресниц и упала в провал его щеки. Пламя свечи дернулось и погасло.

В наступившей абсолютной темноте Ане показалось, что воздух в комнате стал густым, как кисель. Что-то изменилось. Пространство дрогнуло. Из угла, где сгустился мрак, донесся влажный, чавкающий звук, словно мертвая кожа мгновенно впитала её слезу без остатка.

Стук раздался за полночь. Сначала тихий, царапающий — по стеклу. Потом уверенный — в тяжелую деревянную дверь сеней. Аня не помнила, как откинула засов.

На пороге стоял Саша. Живой. В своем любимом свитере. Только снег на его плечах не таял. Она бросилась к нему на шею, не замечая, что его тело было твердым и холодным, как промороженное дерево. Разум, измученный горем, с радостью рухнул в спасительное безумие. Она не обращала внимания на то, что от «Саши» не пахнет одеколоном — от него несло озоном, глубокой торфяной гнилью и чем-то древним, чему не было названия.

— Замерз, Господи, как же ты замерз, — забормотала Аня, втягивая его в избу.

Саша переступил порог тяжело, будто ноги его были набиты сырым песком. Он не ответил. Молча прошел к кухонному столу, отодвинул табурет и сел, положив ладони на клеенку. Движения его были плавными, но какими-то заученными, нечеловеческими.

Аня суетилась у печи. Спички ломались в трясущихся пальцах.

— Сейчас, сейчас чайник поставлю. Растоплю.

Чиркнула спичка. Вспыхнул огонек. Аня зажгла керосиновую лампу над столом и обернулась к мужу, счастливо улыбаясь. Свет выхватил из полумрака Сашу. Того самого. До аварии. С целым, не раздробленным черепом, с чистой кожей. Он сидел неподвижно и смотрел прямо перед собой.

И тут взгляд Ани скользнул мимо его плеча. В центр комнаты.

Там, на двух табуретах, по-прежнему стоял черный бархатный гроб.

Сердце Ани пропустило удар. Ноги сами сделали шаг к гробу. Марля была откинута. На белой подушке лежало то, что привезли из морга. Раздавленное лицо. Синюшная кожа. Черные, грубые стежки, стягивающие разорванные щеки. Мертвый Саша никуда не исчез.

Аня медленно, словно во сне, повернула голову к столу. За столом сидел Саша.

Два Саши. Один — гниющее мясо. Другой — тот, кто пришел из темноты на ее слезу.

Вспомнились слова старой шаманки Долгор, сказанные на похоронах деда много лет назад:

«Не плачь на мертвого. Слеза — прореха в Нижний мир. Эрлик-хан почует, пришлет пустую тень. Тень выпьет твою тоску и останется».

Тень сидела за столом. Аня видела, как свет керосиновой лампы проходит сквозь края Сашиного свитера, словно он был соткан из плотного, серого тумана. Он был иллюзией. Онгоном — пустым сосудом духа, который отчаянно пытался зацепиться за этот мир.

Саша за столом медленно повернул к ней голову. Его губы не шевелились, но в голове Ани раздался голос. Глухой, как из-под толщи воды, но такой родной.

— Аня. Здесь сквозняк. Меня сдувает. Я слишком легкий.

Аня замотала головой, отступая к гробу.

— Я... я тебя покормлю. Хлеб, мясо...

— Еда для живых. Мне нужен вес, Аня. Мне нужна плоть, чтобы остаться. Иначе я растворюсь к утру.

Существо посмотрело на гроб.

— Ему они больше не нужны. Он все равно сгниет в земле. А я останусь с тобой. Дай мне его глаза, Аня. Мне нечем на тебя смотреть.

Только сейчас Аня поняла, что у существа за столом под надбровными дугами колышется абсолютно черная пустота.

Ужас, первобытный, ледяной ужас сковал ее, но безумие оказалось сильнее. Разум заботливо прошептал: «Зато он будет рядом. Настоящий. Целый. Просто помоги ему».

Аня подошла к комоду. Открыла верхний ящик. Достала маленькие, острые ножницы, которыми всегда распарывала швы. В доме стояла мертвая тишина, прерываемая лишь гудением ветра в трубе. Никто не ломился в окна. Никто не выл. Настоящий ад творился в полной тишине.

Аня склонилась над гробом. Запах формалина и тления ударил в ноздри, но она не зажмурилась. Холодные пальцы коснулись мертвого лица. Чик-чик. Ножницы перекусили суровую нитку, стягивающую веки трупа.

Ей пришлось использовать столовую ложку. Она старалась не смотреть в то, что осталось в глазницах. Сжимая в трясущихся, скользких ладонях свой страшный дар, она подошла к столу. Существо в свитере подняло к ней лицо. Аня протянула руки.

Тень не стала брать их пальцами. Лицо существа вдруг подалось вперед, и глаза просто втянулись в серую дымку, как капли воды впитываются в сухую губку. Раздался влажный, хрустящий звук. Существо моргнуло.

На Аню смотрели родные, карие Сашины глаза. Осмысленные. Живые. Аня осела на пол, судорожно всхлипывая. Радость мешалась с тошнотой. Он здесь. Он смотрит на нее.

— Спасибо, Аня, — снова раздался голос в ее голове, хотя губы существа оставались неподвижными. — Я вижу тебя. Ты плачешь. Но я не могу сказать тебе, как сильно я тебя люблю. У меня нет губ, Аня.

Существо медленно, тяжело подняло руку, указывая бледным пальцем в сторону гроба.

— Там есть губы. Они ему все равно не понадобятся под землей. Принеси мне его губы, Аня. И я с тобой заговорю.

За окном начал сереть рассвет. Утренний мороз рисовал на стеклах узоры. В глухой забайкальской деревне петухи еще не пели.

Аня медленно поднялась с пола. Вытерла скользкие руки о подол домашнего платья. Подобрала с пола ножницы.

— Сейчас, Сашенька, — прошептала она, тепло улыбаясь тому, кто сидел за столом. — Сейчас я всё сделаю.

Она повернулась к гробу, и над выстуженной избой поплыл мерный, методичный звук: чик... чик... чик.

А существо за столом терпеливо ждало, постепенно становясь всё тяжелее и тяжелее.

Ножницы с трудом брали мертвое, промерзшее мясо. Аня резала методично, закусив губу, словно распарывала старый, неудачно сшитый пододеяльник. Губы Саши, те самые, в которые она целовала его перед уходом на смену, теперь напоминали жесткие, потемневшие лоскуты кожи.

Отделив их, она положила влажные кусочки на блюдце с синей каемочкой. На то самое, из которого он любил пить чай вприкуску с сахаром.

Она поднесла блюдце к столу. Существо в свитере не шевелилось. Аня аккуратно, пальцами, поднесла мертвые губы к тому месту на сером туманном лице, где должен был быть рот. И снова этот чавкающий, всасывающий звук. Края плоти на мгновение запузырились черной слизью и приросли к пустоте.

Существо приоткрыло свежеобретенный рот. Внутри не было ни зубов, ни языка — только сгустившийся мрак, из которого тянуло кладбищенским холодом.

— А-а-н-я… — выдохнуло оно.

Голос был Сашин. Но за ним, как эхо в пустом колодце, шелестели десятки других голосов, старческих, детских, чужих. Существо улыбнулось мертвыми, криво приросшими губами. Аня счастливо улыбнулась в ответ и погладила его по туманному плечу. Пальцы обдало ледяным паром.

— Я здесь, Сашенька. Я с тобой.

— Мне всё ещё холодно, — произнес рот, не совпадая с ритмом слов.

— Моя грудь прозрачна. Ветер гуляет внутри. Мне нужно сердце, Аня. Чтобы согреть этот дом. Принеси.

Безумие заботливо укутало Аню ватным одеялом. Всё казалось правильным. Логичным. Муж болен, мужу нужна помощь. Она подошла к кухонному столу, открыла нижний шкафчик и достала тяжелый топорик для рубки мяса и широкий охотничий нож.

Следующие два часа прошли в вязком, липком кошмаре, который Аня воспринимала как обычную домашнюю работу.

Распарывать грудину оказалось тяжело. Пришлось бить топориком по ребрам. Звук ломающихся костей в тишине избы звучал оглушительно, но снаружи его глушил поднявшийся забайкальский хиус, пронзительный утренний ветер.

Она вытащила посиневшее, остановившееся сердце и легкие. Существо за столом принимало подношения с жадностью черной дыры. Оно впитывало органы, и теперь сквозь серую дымку его груди просвечивало ритмично пульсирующее, бордовое пятно. От него потянуло едва уловимым теплом, но это было тепло не человеческого тела, а гниющего компоста глубокой осенью.

Когда рассвет наконец пробился сквозь морозные узоры на окнах, превратив свет в избе в болезненно-серый, Аня сидела на полу у гроба, тяжело дыша. Ее халат был насквозь пропитан темной, густой кровью и сукровицей. Руки по локоть покрывала бурая корка.

В гробу лежало нечто, больше похожее на разоренную тушу животного на бойне. Без лица. С вывороченной грудной клеткой. Без кистей рук, потому что существо сказало, что хочет держать ее за руку, и Аня отпилила их ножовкой.

За столом сидел он. Чудовищный голем. Пазл из кусков гнилого мяса, подвешенных в сгустке потусторонней тени. Настоящие глаза моргали, настоящие губы шевелились, настоящие руки покоились на клеенке. Но между ними была пустота.

Со двора раздался хриплый лай цепного пса, который тут же перешел в скулящий, панический вой. Собака рвалась с цепи, удушая себя ошейником, лишь бы быть подальше от дома. Заскрипел снег. Послышались голоса.

Деревня пришла хоронить Сашу. Раздался тяжелый стук в дверь.

— Нюрка! Открывай! — раздался бас свекра. — Мы с мужиками крышку несем. Пора прощаться, батюшка уж к кладбищу поехал.

Аня вздрогнула. Реальность на секунду пробилась сквозь пелену безумия. Она посмотрела на кровавое месиво в гробу, потом на свои руки. Паника холодной змеей скрутила желудок.

— Сейчас! — крикнула она срывающимся голосом. — Я… я одеваюсь!

Стук повторился, на этот раз нетерпеливее. Дверная ручка дернулась. Аня забыла задвинуть верхний засов, когда впускала ночного гостя.

Дверь с протяжным скрипом распахнулась. В избу ввалились свекор, двое соседей и старая бурятка Долгор, пришедшая проводить соседа по улусу. Морозный воздух облаком ворвался в натопленную комнату, смешавшись с невыносимой вонью бойни, вскрытой могилы и болотного газа.

Мужики застыли на пороге. Свекор выронил шапку. Его лицо в одно мгновение стало серым, как пепел. Они смотрели на гроб. На перепачканную кровью Аню с ножовкой у ног. И на то, что сидело за кухонным столом.

Существо медленно повернуло голову к вошедшим. Сашины глаза уставились на свекра. Сашины губы растянулись в мертвой, кривой улыбке.

— Здравствуй, папа, — произнес хор голосов из преисподней.

Один из соседей издал сдавленный, булькающий звук, развернулся и прямо на крыльце его вырвало. Свекор начал медленно оседать на колени, крестясь трясущейся рукой, не в силах оторвать взгляд от монстра.

Аня бросилась к ним.

— Не смотрите так! Это он! Он вернулся, я его собрала, ему просто нужно было немного помочь! — закричала она, пачкая кровавыми руками дверной косяк.

И тут вперед шагнула старуха Долгор. Ее лицо было абсолютно каменным, только узкие глаза превратились в щелочки. Она не смотрела в гроб. Она смотрела прямо на онгона.

— Осквернила, — выплюнула Долгор одно-единственное слово на ломаном русском. — Ты пробила дно, девка. Слезой пробила, кровью расширила.

Долгор схватила остолбеневшего свекра за воротник тулупа и с нечеловеческой силой дернула назад, на мороз.

— Назад! Все вон! — гаркнула старуха на мужиков. — За порог! Если это выйдет за дверь — весь улус к вечеру землю жрать будет!

— Долгор, погоди, там же Сашка… там же… — заскулил свекор.

— Нет там Сашки! Там Хозяин Ямы! — старуха вытолкнула мужчин на крыльцо и вперила тяжелый взгляд в Аню.

Аня стояла на пороге, дрожа от ужаса.

— Помогите мне… — вдруг прошептала она, когда спасительное безумие начало спадать, оголяя чудовищную правду. Она наконец-то поняла, что именно сидит за столом за ее спиной. — Заберите меня отсюда…

Долгор посмотрела на нее без жалости. Только с холодным, вековым пониманием законов, которые нельзя нарушать.

— Ты позвала. Ты кормила. Теперь ты — его жена. Держи его здесь, Нюрка. Держи крепко.

Старуха с силой захлопнула тяжелую деревянную дверь прямо перед лицом Ани.

Аня бросилась к двери, колотя по ней окровавленными кулаками.

— Откройте! Пожалуйста! Папа! Не бросайте меня!

Снаружи раздался звук, от которого у нее остановилось сердце. Глухой стук молотка. Мужики, пришедшие с крышкой от гроба, под руководством шаманки, молча, забивали гвозди в дверную коробку, наглухо заколачивая избу снаружи. Затем послышался стук у окон, люди забивали ставни.

Деревня отсекала зараженную конечность. Они похоронили этот дом вместе с ней.

Вскоре щели в окнах погрузились во мрак. Стук молотков стих вдали. В избе остался гореть лишь огарок керосиновой лампы.

Аня сползла по двери на пол, обхватив голову руками, и беззвучно зарыдала.

Сзади раздался скрип половиц. Тяжелые, волочащиеся шаги.

Существо подошло вплотную. Ледяная тяжесть легла ей на макушку — оно гладило ее мертвыми руками ее мужа.

— Не плачь, Аня, — прошелестели десятки голосов над ее ухом. — Теперь мы всегда будем вместе.

Оно наклонилось ниже. От него нестерпимо пахло гниющей землей.

— Но я всё ещё голоден, Аня, — ласково произнесли мертвые губы. — От него почти ничего не осталось. А внутри меня еще так много пустоты…

Ледяные пальцы медленно скользнули по ее шее и нежно легли на ее бьющееся, горячее сердце.

— Поделишься?

Холод от его пальцев просочился сквозь ткань халата, сквозь кожу, замораживая саму кровь в венах. Аня вжалась спиной в заколоченную дверь. Бежать было некуда. Снаружи — глухая стена из досок, мороз и отвернувшаяся от нее деревня. Внутри — кромешная тьма, вонь растерзанного мертвого тела и то, что теперь носило лицо её мужа.

Она смотрела в родные карие глаза. В них не было угрозы. Не было животной ярости или злобы. В них плескалась лишь бесконечная, сосущая пустота древнего голода и какая-то извращенная, потусторонняя нежность.

— Я не хочу исчезать, Аня, — прошептал он. Его новые губы двигались неловко, словно он только учился ими управлять. — Там, внизу, под корнями земли, так холодно. А ты такая теплая. Помоги мне остаться.

Реальность, слишком чудовищная, чтобы ее осознать, окончательно надломила ее психику. Как ломается сухая ветка под толщей мартовского снега, так же тихо и безвозвратно. Спасительное безумие вернулось, на этот раз накрыв её с головой, словно тяжелым бархатным саваном.

Если она закричит, никто не услышит.

Если она откажется, он растворится. Он уйдет туда, в холод, а она останется в абсолютной темноте одна, запертая наедине с выпотрошенным трупом в гробу.

Аня судорожно вздохнула. Ее дрожащие руки медленно поднялись и легли поверх ледяных кистей существа, покоящихся на ее груди.

— Я не отдам тебя, Сашенька, — прошептала она сорванным голосом, глядя в темноту над его плечом. — Я обещала. В горе и в радости.

Она отстранилась от двери. Шагнула вглубь комнаты, скользя босыми ногами по липким от крови половицам. Существо послушно, как тень, поплыло за ней, тяжело переставляя невидимые ноги.

Она подвела его к кровати. Усадила на край. Затем, нащупав в полумраке табурет, села напротив. Широкий охотничий нож, которым она недавно вскрывала грудину мертвому мужу, тускло блеснул в свете умирающей керосиновой лампы.

Аня взяла нож. Закатала рукав пропитанного сукровицей халата.

— Тебе не будет больно, любимая, — хор голосов в голове звучал убаюкивающе. — Ты просто станешь мной. А я стану тобой. Мы разделим вес на двоих.

Она приставила лезвие к своему левому предплечью. И с силой нажала. Боль ослепила, заставила горло сжаться в беззвучном крике, но Аня лишь стиснула зубы. Она отрезала длинный, неровный лоскут собственной плоти. Кровь горячим ручьем хлынула на пол. Дрожащими руками она протянула этот кусок во тьму.

Мертвые губы Саши приоткрылись. Раздался уже знакомый влажный, чавкающий звук. Существо втянуло в себя тепло живой крови. И Аня увидела, как сквозь серый туман его предплечья проступает бледная, человеческая кожа. Ее кожа. Существо удовлетворенно выдохнуло. От него вдруг пахнуло не гнилью, а чем-то неуловимо знакомым. Запахом ее собственного шампуня. Запахом ее жизни.

А Аня почувствовала, как по ее левой руке, от локтя до кончиков пальцев, разливается могильный, мертвый холод, и конечность перестает ее слушаться, превращаясь в невидимый, пустой фантом. Она улыбнулась. По ее щекам текли слезы, но она не останавливалась.

Прошла долгая забайкальская зима. Снег сошел, обнажив черную, промерзшую землю.

Изба на краю деревни стояла почерневшая, покосившаяся. Никто из деревенских не подходил к ней ближе, чем на сто шагов. Собаки, пробегая мимо, поджимали хвосты и жались к заборам. Окна были наглухо забиты толстым горбылем. Дверь перетянута цепями. Вокруг дома, прямо в талую грязь, старая Долгор и другие старики вбили осиновые колья с привязанными к ним синими лентами — хадаками. Это место больше не было домом. Оно стало Обоо. Темницей для духа. Алтарем.

Никто в деревне не говорил о том, что случилось с Нюркой. Ее имя стерли из памяти, выжгли из разговоров. Староверы лишь истово крестились, проходя мимо, а буряты бросали в сторону избы щепотки табака и монетки, откупаясь от Хозяина Ямы, чтобы он не вылез наружу.

Однажды в сумерках Долгор возвращалась с ключа с ведрами. Тропа проходила недалеко от проклятого двора. Старуха остановилась, поставила ведра на пожухлую траву и прислушалась.

Ветер стих. В абсолютной, звенящей тишине надвигающейся ночи из-за глухих, заколоченных стен избы доносился звук. Тихий, методичный скрип половиц.

И два голоса, слившиеся в один неразделимый, жуткий шепот. Один голос был мужским, другой — женским. Они говорили одновременно, в унисон, не прерываясь ни на секунду. Они бормотали ласковые, бытовые вещи.

— Попей чаю, Сашенька...

— Мне тепло, Анечка...

А затем, сквозь бормотание, пробился другой звук. Тот, от которого у старой шаманки по спине пробежал ледяной муравей.

Чик... чик...

Хруст хряща.

Влажное чавканье.

Она была еще жива. Спустя столько месяцев, в полной темноте, без еды и воды. Потому что она больше не была человеком. Она была источником.

Законы Нижнего мира неумолимы: пока онгон получает свою жертву, он не выходит за порог. Аня сама стала кормом, домом и женой для вечного голода, расплачиваясь по крупицам за каждый день иллюзии, что ее муж сидит рядом с ней за кухонным столом.

Долгор подняла ведра. Лицо ее оставалось бесстрастным. Она поклонилась черному дому, отдавая дань уважения той страшной цене, которую заплатила девка за спокойствие всей деревни.

— Корми, Нюрка, — тихо произнесла в пустоту старуха. — Хорошо корми.

И, шаркая унтами, пошла прочь, пока за ее спиной из-за заколоченных досок продолжал доноситься мерный, бесконечный звук, похожий на тиканье часов, отсчитывающих время до конца света.

Чик... чик... чик...