До прихода

До прихода

ПЕЛЕНА

рассказ · приквел к роману «Пелена»

Ночь перед судном

Утро на острове не начиналось. Оно делалось серым, потом светлей — по решению, о котором здесь не спрашивали. Нобу вставал, когда серого оставалось ровно столько, чтобы видеть руки. Часов у него не было. Время на острове было — оно просто не показывалось, как и многое другое.

Он вставал без звука. Половицы не скрипели под ним — не из почтения, из привычки: он наступал между досками, где они держались крепче всего. Это знание нигде не было записано. Оно жило в ступнях.

Печь была тёплой. С вечера он закладывал дрова так, чтобы к утру они доходили до нужного жара сами, без его руки. Так работало всё, что делал Нобу: он не догонял дела — он оставлял их доходить. Дрова доходили. Вода в вёдрах отстаивалась. Рыба на жердях под навесом сохла ровно до той степени, до какой собиралась. Остров умел ждать. Нобу не спорил с островом.

Дом был не его. Нобу не строил его и не перестраивал: дом достался ему в том порядке, в каком стоял, и порядок этот он поддерживал, не меняя. В комнатах, которые он не открывал, оставались вещи, которым он не находил применения, — и он оставлял их на их местах. Вещь, которой не пользуются, должна стоять там, где её поставили: чужой порядок — тоже порядок, и переставлять его — то же, что переставлять чужие слова в чужом письме. Он протирал пыль вокруг таких вещей и закрывал дверь обратно.

Дом был большой, и Нобу держал в нём одну комнату — ту, где стоял длинный стол. Остальные комнаты стояли закрытыми. Не из страха: Нобу ничего не боялся. Из порядка. Порядок — это когда каждая вещь знает своё место, а каждая комната ждёт своего человека. Людей у комнат не было. Пока не было.

Он протёр стол — вдоль, от края до края, одним движением, потом обратно. Стол стоял на шестерых: шесть стульев полагалось к нему. Нобу ставил пять — по прямой, спинками к стене. Шестой стул стоял отдельно, у дальней стены, спинкой внутрь. Это не было решением — решений он здесь не принимал. Это было наблюдение: шестой стул войдёт в комнату сам, когда придёт свой человек. Тот, кто шёл не в пятёрке, но шёл.

Пять мисок стояли на полке вверх дном — так они не пылились. Пять ложек лежали в жестяной банке. Он не называл это гостеприимством. Гостеприимство — это когда ждут и радуются. Нобу не ждал ни с радостью, ни без неё: ждать — это про время, а время здесь не показывалось. Он готовил. Как готовят поле под посев, не зная, взойдёт ли: пашут, потому что поле есть.

Днём была работа. Работа у Нобу была простая и не кончалась — так он её и держал: не кончающейся.

Дрова. Он колол их у стены сарая, на старом пне, и складывал в поленницу торцами на одну линию. Линия выходила ровнее, чем требуется дровам. Колол ровно столько, сколько уходило за день, плюс два полена — на случай, которого он не знал. Случаев давно не было. Два полена всё равно оставались: не запас — вежливость по отношению к случаю.

В сарае, кроме дров, жили вещи, оставшиеся от прежней жизни острова: сеть на гвозде, весло, канат в бухте. Сеть была старая, с латками чужой руки — и латки были ровные, и Нобу продолжал их дело тем же стежком. Разорвётся ячея — он закрывал её тем же узлом, каким она была закрыта прежде: узлов на острове было немного, и все были старые. Канат он раз в несколько дней разворачивал, провешивал насквозь и складывал обратно тем же порядком. Весло лежало в ложбине на двух плахах — так, чтобы древесина не набирала сырость снизу. Ничего из этого не было его. Всё это он держал в исправности, как держат мост через реку, по которой не ходишь сам: мост нужен не тебе.

Топорище было отполировано ладонью до цвета старого сала. Колун садился в чурку с первого удара — не потому, что рука была сильная. Потому что рука не спешила, а чурка, которой не спешат, расступается сама. Щепу он сгребал в жестяное корыто и уносил к печи: на растопку шло всё, что дерево отдало.

Воду он брал из колодца за домом. Цепь не звенела — он поднимал её без рывка, ладонь шла по звеньям раньше ведра. Вода была тяжёлая и чистая, и он нёс её двумя руками, сорок шагов до крыльца, и не расплёскивал ни капли — никогда. Это не было ловкостью. Это было согласие с водой: вода не любит спешки, и Нобу не спешил.

Рыбу он чистил у навеса и вешал на жерди — хвостом к морю, головой к лесу. Так делали здесь до него: в жердях стояли старые гвозди, чужие, ржавые. Он вешал так же. Не потому, что так правильнее. Потому что жерди были чужие, а порядок на чужом — это уважение.

К середине дня он чинил то, что просилось в руки: ступень крыльца, притолоку сарая, плетень у огорода. Гвозди вбивал по линии, шляпки утапливал заподлицо. Ничего не торчало. На острове вообще ничего не торчало — если не считать того, что стояло за пеленой, но это не считалось.

Шумел он мало. Топор звучал — коротко, глухо, десяток ударов, потом рука находила то самое место на пне, и звук садился. Мошка не звенела. Вода не чавкала. Остров был беззвучный — как комната, за дверью которой кто-то спит и слушает. Нобу жил в этой тишине, как живут в климате: не замечая её, пока она не станет новостью.

После работы он выходил к воде — не к пирсу. К северному берегу, каменистому, где остров подходил к морю низко и честно.

Пелена стояла над водой.

Она не поднималась и не расходилась. Она стояла стеной — серой, плотной, с глубиной внутри, — от восточного края горизонта до западного, и не было видно, где у неё верх. Ветра не было. Но даже если бы ветер был, она не сдвинулась бы: Нобу знал это так, как знают вес собственной руки.

Он стоял и смотрел. Иногда долго. Сегодня — недолго.

— Остров добрый, — сказал он. Слова были острову, не себе: с собой Нобу не разговаривал.

— Пелена недобрая.

Туман не ответил. Пелена не отвечала дважды — и один раз тоже не отвечала. Нобу не считал это обидой. Нобу не спрашивает: спрашивать — значит заранее соглашаться, что тебе ответят. Ответ пелены стоил дороже вопроса. Он это знал — не из книг. Из тишины, которая здесь бывала разной.

Он повернулся и пошёл домой — той же походкой, которой пришёл. Не оглядываясь. Оглядываются те, кто думает, что позади что-то меняется. Здесь позади ничего не менялось. Здесь менялось впереди.

На юго-западе, куда он не ходил, пелена была не стеной — там она поднималась из земли, из низины, лениво, слоями, как пар с болот и должен подниматься. Нобу туда не ходил. Не запрет — выбор. Стена, которую видно, честнее среды, в которой растворяются.

Один раз за день он позволил себе измерение — не линейкой: взглядом. У старого валуна на склоне, в сорока шагах от крыльца, туман стоял утром за камнем. Вечером он стоял перед ним. Между этими двумя положениями не было объяснения — и Нобу не искал его. Он перенёс дрова с той стороны дома на эту. Не из страха — из хозяйства: дрова должны быть под рукой с той стороны, откуда что-то придёт.

Наутро пелена снова стояла за камнем. Нобу оставил дрова на новом месте. Так оставляют зонт у двери в сезон дождей: не потому, что дождь идёт, — потому что сезон.

Раз в несколько дней он проходил свою сторону острова по кругу.

Маршрут не был размечен — он просто был: от дома на север, к каменистому берегу; вдоль кромки леса на восток, там, где деревья стояли реже и между ними было видно море; затем на юг, через участок, к грунтовке. На юго-запад маршрут не заходил — не потому, что туда нельзя: потому что там нечего было смотреть. Ничего, что нуждалось бы в его руках, не росло и не стояло в той стороне.

На маршруте было три остановки. Первая — валун: Нобу отмечал, где стоит пелена, и шёл дальше, не задерживаясь; мерить было нечем, да и нечем сравнить, — он сравнивал с вчерашним, как сравнивают с вчерашним погоду. Вторая — ручей: желоб, по которому вода уходила из ручья в лужу у старой ольхи, Нобу прочищал раз за разом; листья, слежавшиеся в желобе, он вынимал и складывал у корней — листья должны вернуться в лес, а не в лужу. Третья — мостки через тот же ручей: доска на двух опорах, дёрнутая, ушедшая в мокрое на пол-ладони. Нобу приподнимал её, подкладывал под опоры плаху и уходил, не испытывая: доска испытает его сама, когда он понесёт по ней воду.

У грунтовки он останавливался четвёртый раз — недолго. Отсюда набережную было видно сверху: перила, фонари, скамьи — всё по прямой, всё ухоженное, всё чужое. Нобу смотрел на неё ровно столько, сколько нужно, чтобы убедиться: внизу ничего не изменилось. Изменчивость начиналась не там, где краска. Он поворачивался и шёл домой своей стороной.

Во второй половине дня он проходил мимо набережной — не по ней. По грунтовке, что шла над ней, среди стволов.

Набережная была красивая — это читалось даже отсюда: пандусы, перила, фонари, скамьи по прямой. Пальмы в кадках. Лодочный сарай с новой дверью.

Перила были свежевыкрашены. Краска лежала слоями — под ней проступала старая, и под той ещё одна. Запах краски доходил до грунтовки — тонкий, химический, чужой. Запахов на острове было мало, и каждый был заметен, как голос. Нобу прошёл мимо, не глядя на перила. Не из пренебрежения — из вежливости: чужая работа — чужая работа. Тот, кто красит, красит без него. Проверять чужую работу не его дело. Носить краску — тоже не его дело, и он её не носил.

Фонари горели. Они горели всегда — днём и ночью, ровно, без мигания, как горят исправные. Провода уходили от них под землю — в ту сторону, где над кромкой леса стояло здание с мачтой. Нобу не задавал себе вопроса, что там, наверху. Нобу не спрашивает. На острове вопросы не были запрещены — они были не нужны: всё, о чём стоило спрашивать, отвечало само, когда наступало время. Остальное не стоило.

Ворота в конце набережной были заколочены в три ряда. Доски лежали ровно, гвозди по линии — их вбивала та же рука, что красила перила, если у той руки вообще было имя. Нобу мимо ворот не замедлялся. Дома стояли фасадами, и ни в одном фасаде не было двери — он знал это без осмотра, как знают, что в поле нет дороги. Он не заходил на набережную, туда, где всё было чужим и ухоженным одновременно, и не искал входа там, где вход не был предусмотрен.

Он шёл своей грунтовкой, мимо чужой красоты, как идут мимо чужого праздника: спокойно, по своей стороне.

Труба его дома дышала ровным серым дымом. На набережной ни одна труба не дышала. Эти два факта не мешали друг другу, потому что не встречались.

В одну из ночей пошёл дождь.

Нобу услышал его раньше, чем он дошёл: по дальним деревьям за домом дождь стучал до того, как дошёл до крыши, — и Нобу успел. Он вынес под навес мешок с солью, придвинул к водостоку пустую бочку и проверил рыбу: рыба висела выше линии дождя, и трогать её не было нужды. Потом он вернулся в дом и лёг.

Дождь шёл до утра — ровный, безветренный, без грозы: такой, какой здесь и должен был идти в этот сезон. Он стучал по крыше ровно, в один такт, и от этого стука ночь не стала ни громче, ни тише — ночь вмещала его, как вмещала всё остальное. Нобу спал. Дождь над домом не был событием. Событием была бы тишина, если бы дождь кончился раньше срока, — и он не кончился.

К утру вода в бочке стояла выше трети. Лужи на дороге стояли ровные, и в каждой было отражение — небо, серое, без деталей. Нобу шёл по дороге и не смотрел в лужи: смотрели лужи. К полудню остров высох настолько, насколько собирался, и снова стал беззвучным. Дождь не оставил ничего, кроме чистого воздуха и запаха мокрой коры.

Пелена за камнем стояла на своём месте.

После дождя хозяйство не потребовало ничего. Поленница стояла под навесом и была сухой в глубине; внешние торцы взяли влагу, и Нобу переложил их внутрь штабеля — мокрое высыхает само, если дать ему соседство с сухим. Бочка с водой отстоялась, и мутный осадок осел на дне: он снял верхнее ведро, вылил его в ушат и вернул бочку под водосток. Мостки через ручей после дождя ушли в мокрое глубже, чем прежде, — он подложил вторую плаху и больше к ним не возвращался. Остров после дождя делался на один шаг ближе к порядку, а не дальше: вода промывала то, что и так было чисто.

К вечеру остров делался ещё тише — если здесь вообще можно было говорить о степенях. Нобу заносил в дом последние поленья и оставлял их у печи горкой. Растапливать на ночь не было нужды: дом держал тепло до срока, как держало всё, к чему прикладывалась его рука.

Перед сном он делал то, что делал каждый вечер, — и то, чего не делал больше ни в какое время.

Он ставил миски на стол. Не вверх дном, как днём на полке, — правильно: донышком вниз, по прямой, по числу стульев. Пять. Ложки — по правую руку от каждой миски. Кружки — по левую. Кувшин с водой — в центре, там, где его достанет любая рука.

Это не был ужин. Никто не приходил к столу. Это был знак — не приглашение: приглашение произносят вслух, а вслух здесь говорить можно было только острову. Это была готовность. Дом встречал утро накрытым — как встречают утро, которое может принести первого.

Шестой стул он не ставил. Шестой входил сам.

Потом он гасил печь — не задавая: прикрывал, и жар доживал сам, — и ложился. Сон его был ровный, без сновидений, как вода без фактуры. Ему не снились ни остров, ни пелена, ни люди. Люди приходили не во сне.

Один раз за эту ночь печь прогорела раньше срока — угли осели, как будто ночь отняла у них час. Нобу встал, заложил дрова и вернулся. Спросить было не у кого. Утром всё было как всегда — и это его не успокоило, потому что он не был обеспокоен. Нобу не бывает обеспокоен. Нобу бывает готов.

Ночь на острове была не пустая. Она была занята — слушанием.

Остров слушал. Пелена слушала. Нобу не слушал: для слушания у него был день.

Утром серого стало ровно столько, чтобы видеть руки. Нобу встал, шевельнул угли, вынес воду на крыльцо — пусть отстоится к полудню, — и посмотрел на море. Пелена стояла на своём месте: за камнем.

А в пять сорок — по времени, которого у него не было, — с той стороны пелены отошло от невидимого причала судно. Оно шло на серое, и на палубе разговаривали тихо, коротко, каждый своё, и молчание было одно, и оно было за штурвалом. Нобу этого не знал и не мог знать: он в это время возил воду. Но когда в семь тридцать судно вошло в стену, как входят в комнату, — одним шагом, сразу целиком, — тишина острова приняла его без шва. Место, где судно прошло, затянулось — как затягивалось всегда.

Нобу был в доме. Он поставил на стол кувшин со свежей водой и ничего не подправлял: всё стояло ровно с вечера. Пять мисок. Пять ложек. Пять кружек. И шестой стул у дальней стены — спинкой внутрь, лицом к комнате.

К пирсу он не пошёл. Встречать — не его часть. Его часть была готова и стояла накрытой в комнате с длинным столом, и пахла чистым деревом и водой.

Дорогу от грунтовки до самой набережной он прошёл накануне — один раз, не сворачивая, и назад тем же путём. На дороге было две низины, один камень и поворот у старой ольхи, и ничего на ней не требовало руки — это была лучшая характеристика дороги. По ней он выйдет к людям — в свой час, когда трап уже ляжет на бетон и голоса на набережной станут деловыми. Он понесёт вязанку, собранную с вечера: поленья сухие, подобранные по длине, перевязанные лыком. Дров на набережной не было — это он знал и без осмотра. Его вязанка станет первым тёплым, что предложат этим людям. Не гостеприимством — просто дрова.

Судно дойдёт до пирса, трап опустят, и люди сойдут на набережную — туда, где горят все фонари и краска лежит в три слоя. Нобу выйдет к ним позже, с вязанкой дров, в свой час: у всего на острове был свой час. Пока оно шло вдоль стены, он вернулся в дом и вынес к крыльцу вторую вязанку — на завтра: у прихода, как у зимы, не спрашивают, на сколько дней он.

Он знал, что придут. Не когда — когда не имело значения: остров никуда не спешил. Знал то, что пятёрка сойдёт на пирс, что шестой стул войдёт в комнату сам, что дом за лесом откроется им. Откуда он это знал — не знал никто, включая остров. Остров, если бы его спросили, ответил бы «Она». Но никто не спрашивал.

Нобу знал, что придёт.

Продолжение — в романе «Пелена», глава первая: «Слишком гладкая ночь».