Дети архипелага

Глава 1

День в Ваксхольме выдался по-настоящему жарким и душным, какие редко выпадали в Швеции даже в середине июля. Белесое небо отражалось в неподвижной воде вокруг острова Ваксен, и только солнце словно прожгло в чистой голубизне две дырки, пройдя навылет через обе стихии.

Фрёкен Бьорк — ожившие мощи, покрытые рыжими и фиолетовыми старческими пятнами — восседала на кресле-качалке перед дверью своего деревянного домика на берегу. Она была настолько высохшей, что издалека казалось, будто на кресло просто накинуто длинное белое платье, и только подойдя ближе, можно было разглядеть суровое вытянутое лицо, изрезанное глубокими морщинами, которое она старательно прятала от солнца под белой широкополой шляпой и белым же кружевным зонтиком.

— Ларс, мальчик мой, — проскрипели мощи, и из-под зонта высунулся длинный крючковатый палец. — Тебе вредно есть много соли. Клади вдвое меньше.

— Без соли селедку не посолить, мам, — меланхолично отозвался согнувшийся над грубо сколоченным столом мужчина.

На вид ему было под семьдесят, и был он низкий и полный, как бочонок. Пятнистую, под стать фрекен Бьорк, лысину обрамляли седые кудрявые волосы, сползавшие с висков редкую бородку; над глазами торчали такие же седые брови. Он отложил нож, которым разделывал сельдь на промасленной бумаге, и вытер тыльной стороной ладони распаренное лицо.

— Значит, лучше вялить, — наставительно изрекла фрекен. — Не хватало еще, чтобы твоя поджелудочная сдала раньше срока!

Ларс вздохнул и молча продолжил укладывать сельдь в банки, пересыпая ее смесью соли, сахара и черного перца.

— Ты же слышал про фру Свенссон? — вкрадчиво продолжала фрекен Бьорк. — Ей всего семьдесят шесть было. Семьдесят шесть, и уже инфаркт. Где это видано? В моем детстве раньше ста инфарктов не было! Слышишь меня, Ларсен?

— Слышу, — послушно отозвался тот.

— Вот и я говорю. Они нам что говорили? Что это всемирное благо, вот что. Нет, ты слышишь? Если бы они сказали, что можно схлопотать инфаркт в семьдесят шесть, думаешь, люди бы шли толпами ставить эти их геропротекторы? Вплоть до двухста лет, говорили они, за небольшую цену бесплодия. И что? Где эти их двести лет?

Ларс закрутил последнюю крышку и обтер руки грязной тряпкой со стола.

— Тетя Ингрид умерла в сто тридцать, — едва слышно пробормотал он, но его мать расслышала.

— Ха! — торжествующе воскликнула она, нащупав тему бесконечных стенаний. — У Ингрид и до ГероПро не было детей. Ты понимаешь, Ларс? Поэтому она даже простудой не болела. А у меня весь букет: и диабет, и артрит, и грыжа. Нет, ты понимаешь? В тот день, кроме тебя, на всю Швецию уродились только трое.

Привычно поддакивая маминым жалобы, Ларс стряхнул остатки обсыпки на землю и потер ладони о коричневый фартук, свободно болтающийся на выпирающем животе. Фрекен не замолкала.

— Я тебе так скажу, сынок: может и хорошо, что дети больше не родятся. Нет, ты только послушай: девять месяцев ты сидел и ел меня изнутри, а теперь взгляни на меня! Нет, ты посмотри на мою кожу! Все из-за тебя, Ларс.

— Я сделаю лимонад со льдом, — устало сказал он. — И пора колоть геропротекторы.

Он начал составлять стеклянные банки с сельдью в черный пластиковый ящик, чтобы унести их в дом, как вдруг замер, сощурился и уставился вдаль, где между покрытыми густым ельником островами показался белый катерок.

— Нильсоны, что ли? — проворчала фрекен, беспокойно заелозившая в кресле.

Гостей она не любила, особенно Нильсонов, вечно пускающихся в воспоминания о далекой молодости.

— Не похоже, — сказал он, приставив ладонь ко лбу. — Мелкие какие-то.

Теперь мать тоже различала две низкие худые фигуры, ростом едва ли 5 футов.

— Не вздумай им махать, — прошипела она. — Еще не хватало, чтобы они остановились пообщаться.

Бьорки замерли, исподлобья наблюдая, как эти двое на катере переглянулись, а затем нос суденышка развернулся в сторону домика и начал сбавлять ход. Постепенно в слепящем солнечном свете проступили детские черты лица белобрысой девочки лет двенадцати и всклокоченного смуглого мальчишки немногим старше. Они неотрывно смотрели на Бьорков, склонив головы и плотно сжав губы.

— Карлики, — неуверенно сказала фрекен. — Точно карлики. Были бы дети — в «Дагенсе» бы писали, они всегда пишут про рождения. А я лет 30 не видела таких статей.

Катер мягко ткнулся в песчаный берег, и мальчик, ловко перемахнув через борт, накинул трос на торчащую из воды корягу.

Девочка же залезла под хардтоп и, пыхтя и краснея, выволокла оттуда синий пластиковый контейнер, похожий на пузатую мусорку. Черная крышка на нем была заперта на висячий кодовый замок.

Она подтащила его к краю катера и, не говоря ни слова и полностью игнорируя раскрывших рты Бьорков, перевалила его через борт. Мальчик так же молча подхватил груз, широко расставив ноги, сделал несколько тяжелых шагов по берегу и поставил контейнер на траву.

Теперь оба ребенка — у фрекен больше не было сомнений, что это дети — стояли возле контейнера и угрюмо разглядывали хозяев. На девочке были широкие серые шорты, стянутые в поясе завязками, и желтая оверсайз футболка с полустертым рисунком ананаса и пина-колады. Ее волосы были заплетены в косы и скручены по бокам баранками. Мальчик носил грязные синие штаны, собравшиеся у ботинок складками, и черную рубаху навыпуск. Он держал руки в карманах и скользил взглядом с головы фрекен до подола ее юбки, отчего женщине сделалось не по себе.

Она качнулась в своем кресле, и оно вытолкнуло ее в стоячее положение.

— И кто это сегодня к нам пожаловал? — проскрипела она своим самым холодным голосом. — Ищете кого-то или так, прогуливаетесь?

Ребята перекинулись быстрыми взглядами, и девочка выступила вперед.

— Я Альва, а это мой брат Оскар.

Мальчик сплюнул через зубы и снова принялся бесцеремонно разглядывать хозяйку.

— Я Гертруда Бьорк, а это Ларс, — сказала фрекен, всматриваясь в гладкиме, румяные лица детей. — Не могу не спросить: сколько вам лет?

Дети снова переглянулись, и девочка прыснула со смеху, а Оскар перевел взгляд на дом Бьорков и всячески делал вид, что этот разговор его не касается.

— Ой, не могу! — едва справившись со смехом, сообщила Альва, но тут же снова согнулась пополам от смеха. — Нам? Ха-ха… Нам…

— Что тут смешного? — опешила фрекен, а девочка уже бессильно упала на колени, держась за живот. Оскар все еще старательно разглядывал дом, лодочный сарай, курятник, аккуратные квадратики грядок и стену тенистого леса за участком.

Наконец, Альва, задыхаясь, вся пурпурная от смеха, смогла проорать:

— Семнадцать!

И тут же затихла, будто ее выключили, внимательно глядя на Гертруду.

Фрекен непонимающе взглянула на сына, но тот только едва заметно пожал плечами — мол, откуда мне знать.

— Послушайте, — решительно сказала фрекен. — Я давненько не видела детей, но что-то не похоже, чтобы вам было семнадцать!

— А сколько? — безразлично спросил Оскар, на секунду оторвавшись от созерцания сосен.

— Ну… — фрекен замялась. Оказывается, ее Ларс был маленьким так давно, что ей было сложно определить возраст ребят. — Может, двенадцать?

— Хорошо, — легко согласилась Альва. — Значит, двенадцать.

Фрекен снова беспомощно посмотрела на Ларса.

— А где ваши родители? — нашелся он.

— Умерли, — ответила девочка и снова захихикала, а Оскар принялся натирать рукавом крышку контейнера.

— Умерли они, — повторил мальчик. — Мать привезли к доктору, и он вырезал ее сердце. А потом вырезал легкие и отдал их собакам. А отцу вскрыли живот и положили в него две мамины косточки. А потом живот зашили, и из него выросли мы. Но папа все равно умер. Как мама. Оба умерли.

Конечно, умерли, неприязненно подумала фрекен. А дети от горя сошли с ума. Выносить двоих, это же надо подумать. Ей представилось, как сначала мальчик, уютно свернувшись калачиком в животе матери, грызет мать беззубым ртом, а потом его сразу же сменяет такая же мерзкая девчонка и сосет, сосет из матери все соки, пока от женщины не останется пустая морщинистая оболочка, какой скоро станет и сама фрекен.

— Вот как, — протянула Бьорк. — А сами вы где живете?

— На архипелаге, — загадочно прошептала Альва, выпучив глаза и неопределенно махнув рукой на воду. — Можно у вас тут отдохнуть?

Оскар молчал, но так сверлил фрекен черными неподвижными глазами, что она даже покачнулась под его взглядом, но тут же снова выпрямила спину и подняла подбородок.

— Еще совсем светло, не время для остановки, — быстро сказала она. — Еще весь день можно плыть. Куда вы направлялись?

— Ищем людей, — важно пояснила девочка. — Тут мало кто живет, даже если специально ищешь, не сразу найдешь. Да, Оскар?

Он не ответил.

— В сарае можете расположиться, — вставил Ларс, не замечая испепеляющего взгляда матери. — Сделать вам лимонаду?

— У нас есть вода, — благодушно изрекла Альва.

Дети подхватили контейнер и, больше не говоря ни слова, потащили его вдвоем к небольшой постройке в стороне.

— Они мне не нравятся, — прошептала фрекен, когда они скрылись из виду. — Какие дети в наше время? Если бы в Стокгольме кто-то недавно родился, об этом сразу написали бы в "Дагенсе". Они про такое всегда пишут, выгораживают ГероПро, мол, смотрите, дети все равно родятся. А я уже лет двадцать не видела таких новостей. И что это у них за бочка? Нет, тут дело не чисто, я тебе точно говорю.

Ларс пожал плечами, поднял ящик с банками и понес его в дом, а фрекен постояла еще недолго, жуя тонкие губы и хмуря лоб, пока не последовала за ним.

Целый час фрекен не находила себе места.

Она то садилась на заправленную синим шелком кровать, то вскакивала и подбегала к окну, рассматривая потемневшие доски сарая. Детей не было видно, и только иногда казалось, будто оттуда доносятся шорохи и сдавленное хихиканье.

— Ларс, мальчик, — не выдержала она. — Сделай детям бутербродов. Они, верно, голодны. Но только без масла, ты же знаешь, в конце года опять уменьшают пенсии.

Ларс отложил корзину, которую он плел из ивовых прутьев, кряхтя, поднялся со своего стула и направился на кухню. Когда он проходил мимо матери, та схватила его за руку и, заглядывая ему в лицо своими выцветшими глазами, прошептала:

— Узнай у них все. И пусть поскорее уезжают, а то скоро начнет темнеть. Мы же не можем позволить незнакомцам ночевать вместе с нами! Вообще, ладно, Господи, пусть будут с маслом. Запакуй им с собой, поедят в дороге.

Ларс кивнул и скрылся на кухне.

Когда он вошел в сарай, Альва лежала на копне сена, болтая в воздухе ногами, а Оскар сидел на своем контейнере и курил самокрутку. Завидев Ларса, они окинули его быстрым взглядом и снова вернулись к своим делам, будто тот был случайным прохожим.

— Вот. Бутерброды, — сказал Ларс, протягивая бумажный сверток, перевязанный бечевкой. — Этот с сыром, а тот с ветчиной.

Оскар глубоко затянулся и выпустил сизый дым в потолок. Затем нехотя слез, подошел к Ларсу и забрал бутерброды с таким видом, будто делал ему огромное одолжение. Вернулся к контейнеру, положил сверток на землю и снова уселся на крышку.

— Тут нельзя курить, — сказал Ларс. — Сено загорится.

— А мне тут нравится! — заявила девочка. — Поля вот эти, лес с грибами. Курочки там, поросята.

— Нету у нас поросят, — буркнул мужчина. — А лес у вас, небось, тоже есть.

— Есть, есть, — закивала Альва и перекатилась на живот. — Тут у всех есть леса, и деревянные домики, где собираются на завтрак и ужин всей семьей, и вместе гонят яблочный сидр на выходных, правда, Оскар?

Тот не ответил.

— Я вот что придумала, — продолжала девочка. — Мы сходим ягод пособираем. А потом останемся на ночь и испечем на ужин пирог, как настоящая семья!

По спине Ларса заструился пот.

— Останетесь?..

— Наши вещи не трогайте, — сказал Оскар, буравя Ларса взглядом, и у того тревожно ухнуло сердце.

— Зачем мне что трогать? — спросил он. Голос сорвался. — Но вы же утром уедете, да?

— Уедем! — радостно закричала Альва, и Ларс от неожиданности вздрогнул. — Уедем, уедем!

Она подбежала к Ларсу, обняла его за шею, а затем обернулась к брату и сообщила:

— Он такой миленький! Давай его оставим. Мы его воспитаем! Как Кайси!

— Люди — не щенки, — возразил мальчик.

Он внимательно посмотрел на Ларса и сказал:

— У нас была сучка. Шерсть стальная, как иглы. Зубы, как у льва. И на лбу третий глаз. Если сесть ей на спину, она унесет тебя на дно и сделает своим мужем. Только она умерла.

Девочка закрыла глаза, воздела руки к небу, подобно проповеднику, и завыла:

— Грешны и пропащи взрослые, а дети блаженны! Упокой руки на животе, взрасти цветы вместо ушей, сожми язык в ладони! Кто достоин спасения? Кто?

Затем, как ни в чем не бывало, она встала, подбежала к контейнеру, подняла с пола бутерброды, развернула один и откусила.

— А у вас есть сидр? — спросила она с набитым ртом.

Ларсу вдруг показалось, что привычный мир медленно съезжает куда-то в сторону, словно его медленно затягивает в черную дыру. В горле пересохло.

— Детям нельзя алкоголь, — прохрипел он, вызвав у Альвы приступ безудержного хохота.

— Он забавный! — выдавила она, утирая слезы. — Оскар, пошли.

Она бросила недоеденный бутерброд прямо на землю, схватила брата за руку и потащила к выходу. Мальчик щелчком выбросил окурок, мрачно посмотрел на Ларса, и дети вышли.

Мужчина несколько секунд смотрел на смятую тлеющую сигарету, не в силах вдохнуть; потом подошел, затоптал ее носком ботинка. Его взгляд упал на стоящий в углу контейнер.

В груди шевельнулось недоброе чувство.

Он взялся за крышку и слегка встряхнул емкость. Контейнер был тяжелым, а внутри что-то плескалось. На ладони остался влажный след.

Ларс поднес пальцы к носу и принюхался. Ничего необычного — пахло пластиком и тиной.

Он машинально лизнул палец, затем, помедлив, облизал всю ладонь, а потом наклонился к крышке и начал собирать с поверхности остатки влаги.

Жидкость не имела вкуса — разве что была чуть сладковатой. Было похоже, дети просто набрали с собой в поездку родниковой воды. Но если это так, то зачем запирать ее на кодовый замок? И зачем тащить эту тяжесть с катера в сарай?

Ларс подергал замок, крышку — но они были плотно закрыты и не поддавались.

Он еще раз облизал ладонь и, покачиваясь, вышел на улицу.

Оказавшись снаружи, он почувствовал сильное облегчение и почти бегом бросился в дом. Залетел внутрь и запер дверь на замок. Привалившись к ней спиной, он ловил ртом воздух.

— Ну что, они уехали? — нетерпеливо спросила фрекен Бьорк.

Она стояла посреди зала, скрестив на груди руки. Ее брови, напоминающие мохнатые лапки паука, сошлись на переносице, словно схватив добычу.

Ларс мелко затряс головой.

— Даже с этим не справился, — заключила старуха. — Всё на мне!

Она сделала шаг в сторону двери, но Ларс вскинул обе руки и прохрипел:

— Мам, нет! С ними что-то не так, все как ты говорила!

Паучьи лапки фрекен поползли вверх.

— Думаю, нам пока не надо выходить из дома, — сказал Ларс. — Закроем все двери и окна, переждем внутри.

— Запремся, как в склепе? — усмехнулась она. — Мальчик мой, они всего навсего дети.

— В этом-то вся странность! Дети, да еще и одни? Может, позвоним в полицию?

— И что скажем? — саркастически сказала она. — Что мы испугались двух малышей?

Они помолчали.

— Что они с собой носят? — наконец задумчиво спросила фрекен. — Что-то тяжелое.

Она тяжело опустилась на кресло у окна и осмотрела двор. Все было как обычно: солнце палило, курицы важно расхаживали вдоль построек, катерок легко покачивался на воде. Тревога свернулась у нее в животе и жалила его, как ядовитая змея.

— Все же запри двери, Ларс, — решила она. — Скоро они заскучают и сами уйдут.

Ларс запер заднюю дверь, проверил окна, задернул тяжелые шторы. Сел на диван напротив матери и бессмысленно уставился в стену.

Обои, раньше желтоватого цвета, давно выцвели. В некоторых домах, куда он иногда захаживал с матушкой, стены украшали семейные фото, но Бьорки предпочитали простоту. Только на старых стеллажах, обшитых дубовым шпоном, стояли редкие предметы китайского сервиза, который фрекен удачно отхватила на аукционе за бесценок несколько лет назад.

Они сидели в молчании несколько часов, погруженные каждый в свои мысли.

Часы показывали десятый час вечера, и фрекен уже думала попросить Ларса сходить проверить сарай, как вдруг в дверь постучали.

Бьорки одновременно вздрогнули. Ларс подскочил с кресла и замер, вслушиваясь.

Через несколько секунд стук повторился.

Гертруда сделала Ларсу страшные глаза и покачала головой, но он и так не собирался открывать. С минуту было тихо, а потом за дверью послышался глухой шум, и все стихло.

Несколько минут Бьорки не двигались. Фрекен почти не дышала, опасливо косясь на дверь. «Ушли?» — спросила она сына одними губами. Тот развел руками.

И в этот момент по стенам снаружи что-то заколотило, будто кто-то бежал вдоль стены, ведя по ней палками. Бьорки в панике заметались по комнате; доски оглушительно трещали, весь дом стонал, будто вот-вот развалится.

— Хватит! — закричал Ларс.

Он подбежал к шифоньеру, вытащил оттуда двустволку — старую, доставшуюся ему еще от деда — переломил и деревянными пальцами затолкал в патронники два патрона. Защелкнул ружье и привалился к шкафу, затравленно вращая глазами.

Стук прекратился, и за окном, прикрытым шторами, захихикали.

— Это не смешно! — гаркнул Ларс. — Убирайтесь! Садитесь в вашу драную лодку и проваливайте!

Смех стих, и теперь фрекен слышала только стук своего сердца, готового выпрыгнуть из груди.

— Подвинь мебель к дверям, — прошептала она. — Эти маленькие дьяволята задумали свести нас со свету. Дети никому еще не приносили ничего хорошего. Вот увидишь, Ларс, от них жди беды.

Ночью Гертруда не сомкнула глаз. Она вертелась в кровати и резко садилась, заслышав малейший шум за окном. Только изредка ее морил тревожный, болезненный сон, и она проваливалась в него, словно в глубокий колодец, мучимая видениями младенца, запертого в синем контейнере и зовущего ее: “мама, мама!”. Она просыпалась в горячем поту и снова опасливо косилась на окно, беспокойно ловя каждый звук.

Ларс же, напротив, задремал, едва его голова коснулась подушки, и проспал, как ребенок до самого рассвета. За ночь пережитый страх будто испарился, и мужчина проснулся свежим и отдохнувшим — он давно не чувствовал себя так хорошо по утрам.

Он поднялся, потянулся, с удовольствием разминая затекшие мышцы, и распахнул шторы. Над спокойным оранжевым потоком уже показался расплавленный диск солнца, и поросшие густым лесом холмы острова напротив казались надежной, крепкой стеной.

Дверь в сарай была закрыта, но катер стоял на своем месте, привязанный к коряге.

К горлу Ларса подступил комок. Повинуясь внезапному импульсу, он тихо собрался, надел мягкие тапочки с мордочкой мопса на носках и выскользнул из дома. Крадучись, он подобрался к сараю; бросил быстрый взгляд на окно спальни своей матери и медленно повернул ручку.

Дверь распахнулась, легонько скрипнув в утренней тишине.

Ларс замер, выждал несколько секунд, усмиряя трепет в груди, и просочился внутрь.

Через маленькое оконце в стене пробивался розовый свет; длинные полки отбрасывали вязкие черные тени.

Контейнер теперь стоял в самом углу, возле него тут и там валялись окурки.

В лодке у окна, прикрывшись дырявой курткой Ларса, в обнимку спали Оскар и Альва.

Ларс едва дышал. Его сердце с болью билось о грудную клетку, губы дрожали, на лысине выступили бисеринки пота.

Он сделал шаг. Еще один.

Как хорошо, что он не стал застилать земляной пол в сарае досками, как хотела его мать!

Девочка шумно вздохнула во сне, и Ларс едва удержался, чтобы не броситься прочь.

На цыпочках он пробрался к контейнеру, опустился перед ним на колени и прижался щекой к холодному пластику.

Он стоял так несколько секунд, обнимая контейнер и тихо дыша, будто паломник, добравшийся до святыни после долгих недель пути.

Наконец, он отнял лицо от емкости и огляделся. На полке стояла коробка гвоздей. Он осторожно прокрался к ней. Чувствуя себя вором в собственном доме, он вытащил гвоздь и вернулся к контейнеру. Еще раз взглянул на детей и проковырял внизу тары маленькое отверстие.

Из дырочки засочилась прозрачная жидкость.

Ларс смахнул ее пальцем и с удовольствием облизал его. Затем улегся на живот, подставил рот к отверстию и стал собирать воду губами и языком.

С каждой каплей он чувствовал прилив сил. Боль в коленях проходила, дыхание выравнивалось. Плечо, годами ноющее после перелома, перестало беспокоить. Ларс осторожно выпрямился, расправил спину, наклонил корпус в стороны — тело двигалось непривычно легко и без хруста.

Ему стало не по себе. Руки покрылись гусиной кожей, рубашка намокла подмышками. Он поспешно заткнул дырку гвоздем и попятился.

Пастельные лучи рассвета падали на безмятежные детские лица, играли бликами на блестящем пластике контейнера. Утро было привычным и спокойным, и Ларс на секунду устыдился своего страха. Подумаешь, вода! Может, какой-то витаминный состав! Если от него проходят болезни, стоит ли жаловаться? К тому же, он не будет пить слишком много, еще только пару глотков, чтобы с концами прошла та извечно ноющая боль в желудке и застарелых суставах.

Снова опустившись возле канистры, он вытащил гвоздь и стал пить струящуюся жидкость.

— Ах вы непослушный мальчишка! — раздался веселый голос Альвы, и от неожиданности Ларс вскрикнул.

Он резко вскочил на ноги и развернулся.

Дети неподвижно сидели в лодке, на их лицах не было ни тени сна.

— А я говорил, — бросил Оскар. В глазах его стояло холодное торжество. — Он не сможет, как и все остальные.

Мальчик достал из кармана кисет, ловко свернул папироску и закурил.

— Да я… Я просто… — забормотал Ларс. — Я просто гвоздь обронил!

В доказательство он вытянул вперед руку, в которой все еще сжимал гвоздь, и обомлел.

Его бросило в холодный пот, затем в жар. Ноги подкосились, а дыхание стало коротким и сиплым.

Ларс смотрел на свою руку и не узнавал ее. Морщины разгладились, темные старческие пятна исчезли. Вздутые вены и распухшие костяшки уменьшились. Рука больше не была стариковской — крепкая ладонь, загорелая помолодевшая кожа принадлежали мужчине едва ли за пятьдесят.

— Что за дьявольщина? — прохрипел Ларс, поворачивая ладонь, сжимая и разжимая пальцы.

Суставы двигались свободно, больше не было той скованности, с которой он свыкся за долгие годы. Ларс медленно поднес руку к голове и дотронулся до затылка. В том месте, где должна была быть лысина, пальцы коснулись густых шелковистых волос.

— Может, в этот раз получится? — капризно протянула Альва. — Хочу ребенка! Я хочу ребенка!

В этот миг в двери показалась фрекен Бьорк. Она была в длинной белой сорочке, висящей на ее костлявом теле подобно савану; волосы спутаны; в руках она сжимала ружье.

— Я же говорила, — сказала она дрожащим голосом. — От детей никогда не жди добра.

Затем ее взгляд встретился с Ларсом, и она отпрянула.

— Что все это значит? — взвизгнула она. — Что они с тобой сделали?

— Мам, послушай! — возбужденно сказал он. — В этой бочке… там… настоящее чудо! Какая-то живая вода, источник молодости! Попробуй, давай, иди сюда!

— Что ты несешь?

— Мам, да только посмотри на меня! Я стал моложе лет на двадцать!

Гертруда пристально осмотрела его, потом, помедлив, перевела ствол на Оскара.

— Ты! Это правда? Как это работает? И смотри, не ври мне!

Мальчик неторопливо затянулся, задрал голову и выпустил дым в потолок.

— Когда-то давно, — сказал он, — по небу плавали рыбы, а олени ходили по дну океана. И вот олениха вышла на берег, но солнце было таким ярким, что обожгло ей глаза. Тогда она проглотила солнце и сгорела изнутри, а из ее пепла родилась девочка.

— Не строй из себя идиота! — взвизгнула Гертруда. — Что у вас в этой штуке?

Оскар смотрел спокойно, даже насмешливо.

— Выпей и проверь, — сказал он, ухмыляясь.

— Мам, я покажу, смотри сама! — выдохнул Ларс.

Он расковырял гвоздем дырку посильнее, и вода полилась тоненьким ручейком. Ларс стал набирать ее в ладонь и пить, глядя на мать. С каждым глотком его лицо менялось, морщины разглаживались.

— А ну, стой, — крикнула Гертруда. — Дай мне!

Она подскочила к контейнеру, оттолкнула Ларса и припала губами к отверстию, прижимая ружье к груди.

Ларс видел, как начали наливаться мышцы под ее дряблой кожей; как темнели и отрастали волосы.

Наконец она оторвалась от воды, шумно дыша, и перевела взгляд на сына.

— Оно работает… — прошептала она, гладя себя по лицу. — Посмотри на меня, Ларс!

— Ты скинула лет 30, — с небольшой завистью сказал он. — Но давай больше пить не будем, неизвестно, что это такое, какие там могут быть побочные эффекты.

Они с сожалением посмотрели на вытекающую жидкость.

— Но ты сейчас моложе меня, Ларс, — осуждающе сказала она. — А ведь это я дала тебе жизнь. Так нечестно.

Они переглянулись.

— Давай еще немного, — сказал Ларс, опускаясь на колени рядом с матерью. — Чтобы было поровну.

— Но только чуточку, — строго сказала она. — Ты же не хочешь снова оказаться мелким несносным мальчишкой?

Они взглянули на Оскара и Альву. Девочка с любопытством следила за Бьорками, чуть подрагивая от нетерпения, а ее брат смотрел в сторону, будто перед ним происходило что-то неприятное.

— Давай остановимся, когда нам обоим будет по двадцать лет? — предложил Ларс.

— Хорошо. Но сначала я, — сердито ответила Гертруда.

Она снова принялась всасывать воду, становясь моложе.

— Все, все, — забеспокоился Ларс. — Мы сказали, до двадцати!

Она нехотя отодвинулась в сторону, уступая место сыну. Тот жадно начал пить.

— Эй, хватит! Ты уже моложе меня! — прошипела фрекен.

Схватив Ларса за плечо, она попыталась оттащить его, но тот отмахнулся от нее, как от назойливой мухи, не отрываясь от ручейка воды.

— Ну нет, — нервно рассмеялась фрекен, отходя на пару шагов и направив на него ружье. — Хочешь меня облапошить? А вот тебе! — фрекен показала ему кукиш. — Я носила тебя девять месяцев, а ты!

Фрекен обхватила ружье крепче, прижала приклад к тощему плечу и прицелилась.

Раздался выстрел.

Альва радостно взвизгнула и расхохоталась.

Пуля пробила контейнер, опрокинула его, и из оплавленной дыры теперь толчками вытекала вода.

От звука выстрела Ларс было скрючился, закрыв голову руками, но завидев, как бесценная жидкость выплескивается на землю, рванулся к емкости и стал жадно глотать воду.

— А ну перестань! — неожиданно сильным голосом взревела Гертруда, которую отдачей отбросило на стену сарая.

В два прыжка она оказалась рядом с Ларсом, молодеющим на глазах; упала ничком рядом с ним, и они стали лакать воду вдвоем, как животные.

— Э, если не перестанете, то худо будет, — безразлично бросил им Оскар.

Альва хлопала в ладоши, подпрыгивая на месте.

— Де-ти! Де-ти! — кричала она.

Бьорки уменьшались на глазах. Их тела молодели, кожа становилась гладкой и упругой. Они отталкивали друг друга от дырки, поочередно глотая воду. Через несколько минут у контейнера уже дрались подростки, потом — дети, а вскоре на земле, путаясь во взрослой одежде, лежали два младенца, уже неспособные сами подползти к контейнеру.

— Может, все таки возьмем их? — умоляюще протянула Альва.

— Вот еще, — фыркнул Оскар. — Мало у нас было таких вот детей? Все кончают одинаково.

— А вдруг эти будут другие?

— Не будут, — он прицелился окурком и бросил его в сухое сено. — Если бы они могли, они бы остановились.

— Но мы же смогли! — Альва присела возле плачущих младенцев на корточки, провела пальцем крест на крест по груди того, что был в белой сорочке. — Значит, кто-то еще сможет.

— Поищем еще, — вздохнул Оскар. — Раздобудем новую тару и снова сплаваем к источнику. Но сдаться мне, нам лучше вдвоем.

Он подошел к канистре, критически осмотрел пробоину. Затем набрал на кодовом замке «1408», снял его и бережливо сунул в карман.

Альва поднялась, взяла за руку брата, и они побрели к медово-желтому свету, льющемуся из дверного проема.

За их спинами надрывно плакали два раскрасневшихся младенца.