Давно тебя ждали

Пролог

Я начинаю писать это в Петербурге, в ноябре тринадцатого года. С той поры, как я покинул Липовку, прошло пять лет, и все эти годы я старался стереть из памяти то, что произошло тогда.

В нижнем ящике моего стола лежат письма Настасьи, первое пришло в апреле девятого года, когда стало ясно, что я не вернусь, а последнее позапрошлой осенью. Я не мог вскрыть ни одного. Почерк Настасьи я узнавал всегда, стоило горничной положить почту на столик в передней, я сразу же торопился спрятать письмо подальше, будто это что-то постыдное, даже не сняв пальто.

Я догадываюсь, что она может писать мне. Но не открываю, потому что придётся признать, что всё произошедшее было на самом деле, а не привиделось несчастному вдовцу.

Под Костромой, на семейном кладбище Шуваловых, чужой мне фамилии, стоит белый камень. На нём три имени, я сам высек их. Последнее моё, на нём ни фамилии, ни дат.

Я решился доверить свои воспоминания бумаге, чтобы понять, когда всё началось. Был ли я обречён ещё в апреле шестьдесят восьмого, когда за запертой дверью стали считать дни? Или же меня просто позвали, и я приехал.

Я долго не знал, с чего начать, пустой лист навевает на меня тоску. Но думается мне, верней всего начать стоит с письма, пришедшего мне в августе восьмого года, подписанного незнакомой мне фамилией.

Глава 1. Каменные статуи

Письмо Шуваловой я тоже храню до сих пор. В том же ящике, что и письма Настасьи. Я перечитывал его не раз, убеждаясь, что не поехать я попросту не мог.

«Любезный Пётр Ильич!

Мне указали на Вас, как на человека, знающего старый камень, и человека достойного. В имении моём, Липовке, пришли в упадок статуи на семейном кладбище. Прошу привести их в порядок до холодов. Плату назначаю втрое против обычной. Ответа не пишите, с первого сентября, лошадь будет ждать Вас на станции Липовка, каждый день.

С почтением,

С. Шувалова»

Фамилия мне не была знакома. Хоть я и вырос в Костроме, но с этой семьёй дел не вёл. Из знакомых у меня было несколько помещиков, но в основном заказы я брал в городе. К тому же тон письма, незнакомая дама не спрашивала, согласен ли я. Она извещала, что меня ждут.

Долго раздумывать я не стал. Тройная плата, да ещё и возможность уехать из утомившей меня Костромы, хоть бы и в глушь. Вещей у меня было не так много, большую часть сожгли, а самым ценным были мои инструменты. После смерти Ольги и Верочки, я больше не творил и не строил, только реставрировал мёртвый камень.

На станции Липовка, вышел я, и семейство, ездившее в город. У платформы меня уже ждал старик, с потёртой бричкой. Он долго вглядывался в моё лицо, потом перекрестился и кивнул на сиденье.

— Садитесь, Пётр Ильич, будьте любезны. Давно мы вас ждали.

Я решил, что ослышался, потому как срок, назначенный в письме, наступил только вчера.

— Тихо тут у вас, — только и сказал я.

Старик не ответил, только надвинул шапку поглубже, дождался, пока я усядусь, и негромко цокнул:

— Давай, родная.

Лошадь тронулась.

Имение, носившее одно имя со станцией, лежало далеко от неё. Дорогу развезло, и несколько раз я уже думал, что мы застрянем, но старик умело правил лошадью. Мимо тянулись мокрые деревья, кое-где уже тронутые желтизной. За годы работы я изъездил немало чужих усадеб и привык к плохим дорогам, но на этой мне отчего-то всё время хотелось обернуться.

Усадьба Шуваловых, некогда пышная, давно поддалась времени, и по всему было видно, что крепкой мужской руки здесь нет. Меня сразу же провели в гостиную, где ждала хозяйка. Софья Александровна оказалась высокой прямой женщиной, которую язык не поворачивался назвать старухой. Её живые, умные глаза оценивающе прошлись по мне, и она кивнула чему-то своему.

Гостиная пахла нафталином и яблоками, пока хозяйка молчала, я заметил яблоки, разложенные на старых газетах по подоконникам.

— Присаживайтесь. — предложила она.

Мы беседовали недолго, обсуждали условия заказа, Софья Александровна говорила коротко, со знанием дела, как рачительная хозяйка. Объём работы был большой, привести в порядок ограду, постаменты и некоторые статуи, до первых снегов.

— Пока я жива… — впервые она отвела взгляд от меня, — я хочу привести в порядок кладбище.

— Смею вас заверить, что приложу все усилия. — пообещал я.

— Завтра можете осмотреться, сейчас уже поздно. — улыбнулась она, затем задумалась, — Пётр Ильич, не сочтите за грубость… На кого вы больше похожи, на мать или отца?

— Говорили, что ни на кого. — ответил я.

Она кивнула.

— Я распорядилась чтобы вам подготовили комнату во флигеле. У нас тут простовато, но надеюсь, вам будет покойно.

— Что вы, у вас очень интересное место. — соврал я.

— Прасковья! — Софья сжала подлокотник, и немного повысила голос.

— Иду, Софья Александровна, иду. — донёсся голос.

Прасковья оказалась полной и суетливой тёткой, лет пятидесяти. Она охала, ахала, много говорила, тащила меня через двор к гостевому флигелю. По дороге я заметил ещё один флигель, поодаль, с заколоченными окнами.

— А кто там живёт?

— Там не живут, барин. — она перекрестилась, — мы туда не ходим, Софья Александровна не велит.

Я кивнул.

Наконец она привела меня в комнатку. Чисто, явно недавно топили. Стол, стул, кровать и небольшой шкаф.

— Вот, располагайтесь.

— Спасибо. Это кладбище? — я кивнул в окно, в которое была видна ограда и часть памятников.

Прасковья перекрестилась. Суетливо, даже не посмотрев в окно, стала взбивать подушку и поправлять покрывало на кровати, словно пытаясь занять чем-то руки.

— К кладбищу вечером не ходите. У вас есть дети?

— Нет. — хмуро ответил я.

— И слава Богу. — она перекрестилась ещё раз.

— Спасибо. — я выдавил из себя улыбку.

Женщина торопливо вышла, а я стал разбирать чемодан. Инструменты я проверил и отложил, достал рабочую одежду, повесил её в шкаф. На дне лежала фотография.

Жена тогда уговорила меня сняться у фотографа, посмотрел на неё. Ольга и Верочка на ней выглядели счастливыми, тогда мы ещё не знали, что через несколько месяцев они обе сгорят от скарлатины.

Я провёл пальцем по карточке, стирая каплю, и убрал обратно. Отвернувшись, я посмотрел в окно. Дождь закончился, и постепенно из низины стал подниматься туман. Ограда, на первый взгляд выглядела добротной, позади серели памятники, среди которых белели статуи. Между ними одиноко были разбросаны деревья, тёмные и мокрые.

До темноты был ещё час. Хотелось чем-то занять руки, и я, взяв несколько инструментов отправился осматривать кладбище. Просто сидеть на новом месте я не хотел, в голову лезли тяжёлые воспоминания. Хоть хозяйка и Прасковья говорили, что лучше отправиться завтра, я решил не откладывать.

Ограда вблизи и правда оказалась вполне достойной для своих лет, лишь несколько участков требовали внимания. Некоторые постаменты памятников просели, простукивая камень, я замечал мелкие трещины, наросший мох.

Осмотр затянулся, сумерки сгустились, и только тогда я добрался до середины кладбища. В центре стояла фигура Ангела, работа была сделана так тонко, что я удивился. Увидеть такое в такой глухомани, было как отыскать жемчужину в уличной грязи.

Лицо Ангела было смутно знакомым, но сколько я ни силился вспомнить, где я мог такое видеть, сделать этого никак не получалось. На удивление, мрамор, из которого была сделана фигура, был тёплым, несмотря на дождь и холод. Солнца-то весь день не было.

Только когда совсем стемнело, я решил оставить осмотр на завтра, и пошёл к выходу. Уже у самой калитки, я встретил возницу, привёзшего меня сюда. Старик сидел на лавке и смолил.

— А вы тут…

— Сторожу. — грубо оборвал меня он.

— Тут интересные статуи и памятники. — сказал я, на что старик только хмыкнул. — Кто резал?

— Местный мастер. — он сплюнул на землю. — Почитай лет сорок назад, если вы об ангеле. Шли бы вы в дом, Пётр Ильич, не задерживались бы. Памятники тут иногда следят за живыми. Особенно Ангел.

Я подавил смешок, не желая расстраивать старика, который говорил, как мне показалось абсолютно серьёзно.

— Простите, а как вас зовут? — спросил тогда я.

— Мартын.

Ночью я не мог уснуть. Лицо того Ангела никак не давало мне покоя, слишком уж знакомые черты. Я вспоминал лица знакомых, пытаясь отвлечься. Наконец встал, зажёг свечу, достал фотокарточку.

В памяти тут же всплыли похороны жены и дочери. Маленький гроб, нёс всего один человек, а я шёл позади, сгорбившись и не смел смотреть на них.

Я отложил карточку и погасил свечу. В имении царила тишина, изредка прерываемая завыванием ветра. Снаружи послышались шаги.

Я выглянул в окно. Луна светила слабо, и её свет едва пробивал туман. У калитки кладбища стояла худая женская фигура в простом длинном платье, спиной ко мне. Потом она повернула голову. Только голову, плечи даже не шелохнулись. Она посмотрела прямо на моё окно, и туман скрыл её. Я отшатнулся от окна резко, и стол больно врезался мне в бок. Когда я решился выглянуть ещё раз, у калитки уже никого не было, только туман.

— Горничная? — прошептал я, мне было важно услышать свой голос. Я ещё долго сидел на кровати, и убеждал себя, что в темноте и тумане легко ошибиться, виной всему бессонные ночи и усталость с дороги.

Утром, как только рассвело, я решил убедиться, что ничего не было. Конечно же гравийные дорожки не могли сохранить следы, но вот на сырой глине, у края дорожки отпечатались следы босых узких ступней. Ни до, ни после глина не была тронута. Оставивший следы, просто стоял и смотрел на флигель.

Возле калитки некрополя, лежал букет колокольчиков, перевязанных травинкой.

— Странно, откуда тут цветы, в сентябре? — прошептал я, наклонившись и взяв букет в руки. Колокольчики давно отцвели, а эти были свежими, покрытыми росой.

Букет был ледяным, гораздо холоднее утреннего воздуха. Мне почудилось, что на меня кто-то смотрит. Обернувшись, я заметил, как шевельнулась занавеска на втором этаже дома.

Глава 2. Увядшие цветы

Букет я принёс к себе в комнатушку, оставить валяться его на земле рука не поднялась. Я постоял с ним посреди комнаты и сунул его в кружку, налив воды из графина. В комнате было тепло, но кружка запотела, как бывает, когда в жару нальёшь колодезной воды.

Завтрак Прасковья подала в комнату. Простенько, но сытно и даже можно было сказать вкусно. Поев, я переоделся, взял инструменты, бросил взгляд на альбом, который таскал с собой, хоть и не делал зарисовок давно.

Я всё же взял его с собой.

Работа меня всегда занимала, простукиваешь камень и слушаешь, звенит он или глохнет. Где глохнет, там внутри трещина, и её нужно искать. Большая часть памятников находилась в приличном состоянии. Швы между блоками выкрошились, в них забился мох, где-то проросла трава. Я записывал в альбом, ставил на плане крестики. К полудню набралось три страницы, а про ночь я старался не думать.

Когда я возился с третьим постаментом пришёл Мартын. Даже не поздоровался, сидел на лавочке и смолил цигарку, и внимательно следил за каждым моим движением. Несколько раз я оборачивался, и ловил его взгляд.

Ангела я оставил напоследок, обмерял его долго, хорошо. Когда стал сводить цифры те никак не хотели сходиться, ангелов так не режут. Их пропорции условные, как в учебнике, а этот был явно сделан с какого-то человека, живого, настоящего. С невысокой девушки с узкими плечами. Мастер бы такого не придумал.

— На чью могилу его ставили? — спросил я, не отвлекаясь от работы.

— Старой барыни. — после минутного молчания произнёс Мартын.

— Хорошая работа. — сказал я с восхищением. — Кто мастер?

Я знал почти всех костромских мастеров. На всю губернию толковых было человек десять, старых, опытных мастеров, и ни один из них так не работал с камнем.

— Матвей резал.

— Какой Матвей? — удивился я.

— Был такой, здешний. — Он встал, отбросил цигарку и придавил её сапогом. — Работайте, Пётр Ильич, не буду вам мешать.

Он ушёл, прихрамывая.

Закончив с ангелом, я пошёл осматривать ограду снаружи. Северная сторона просела, и я стал проверять не подмыло ли фундамент. Снаружи всё заросло крапивой, и я пожалел, что не взял рукавиц. Только в одном месте трава была примята, узкая протоптанная тропка.

Пройдя по ней, я вышел к камню. Стоял он шагах в двадцати от ограды, один, без креста. Небольшой, по колено, белый. Сначала я подумал, что это обломок старого памятника, выброшенный за ненадобностью, но камень стоял ровно, его устанавливали специально. На нём была выбита только одна дата: «1868». Ни имени, ни второй даты.

Год моего рождения. Я подумал об этом, и тут же одёрнул себя, мало ли кто умер в тот год.

Памятник сильно отличался от остальных. Каррарский мрамор чрезвычайно редкий и дорогой. На всём кладбище такой был только у ангела. Видимо когда-то Шуваловы денег не жалели. Правда зачем ставить такой памятник за ограду, на неосвящённую землю, где хоронят некрещёных или самоубийц.

Этот памятник был ухожен, в отличие от остальных. Ни подтёков, ни мха, за ним явно ухаживали.

У подножия лежали колокольчики, свежие, перевязанные травинкой. Трогать букетик я не стал.

Обедать меня позвали на кухню главного дома. Прасковья поставила щи, нарезала хлеба, и пока я ел, стала рассказывать обо всём.

— Барыня уж не выйдет, сегодня, нездоровится ей. Вы уж не обессудьте.

— Ничего.

На кухне было уютно, тепло, даже жарко, пахло свежеиспечённым хлебом. Прасковья гремела посудой, и тараторила: И про погоду, и про урожай яблок, про нового начальника на станции.

— Прасковья, а кто за оградой похоронен? — прервал я её.

Она резко замолчала, перекрестилась.

— Ой не спрашивайте, барин. Софья Александровна не велит про то говорить.

— А цветы кто носит?

Она замерла, держа полотенце.

— Сама приходит.

— Софья Александровна?

— Господь с вами. — оборвала она. — Нет конечно же.

Она стала убирать тарелки со стола.

— Я у калитки нашёл букет. — сказал я ей в спину. — Утром.

— В печку его. — тихо сказала она. — Слышите меня, барин? — В печку, сожгите и забудьте.

И она снова перекрестилась. Я подумал, что не стоит ей говорить, что букет стоит у меня на окне.

После обеда я вернулся к работе. У калитки стояла маленькая девочка, лет шести. В сарафанчике, цветастом платочке, она держалась за прутья обеими ручками, но внутрь не заходила. Услышав мои шаги, она обернулась.

— Здравствуй. — улыбнулся я.

— Здрасте. — девочка рассматривала меня с любопытством. — Вы тот дядя что ангела чинит?

Девочка напомнила мне Верочку, которой в этом году тоже бы исполнилось шесть лет.

—Я.

— А я Груша. Бабушкина.

Лицом Груша была похожа на Прасковью. Такое же круглое лицо, те же черты.

— А вы тётю видели? — спросила она меня шёпотом. — В сером.

— Какую тётю?

— Она тут по вечерам стоит, когда бабушка свечи зажигает. Мне рукой машет.

— А ты к ней подходила?

Девочка помотала головой.

— Бабушка не велит, а тётя зовёт.

Я ничего не успел ответить. Со стороны дома прибежала Прасковья, красная, запыхавшаяся, и больно схватила Грушу за руку.

— Сколько раз говорено, а? — она дёрнула внучку к себе. — Сколько раз!

Она не обратила на меня внимания, почти сразу же потащила девочку к дому, громко ругаясь. Груша оглянулась и помахала мне рукой.

Во флигель я вернулся уже в сумерках. На подоконнике стояла кружка, а в ней то, что ещё утром было свежими колокольчиками. Они почернели и опали. Вода в кружке потемнела, и пахла плохо.

Я долго на них смотрел не понимая, как это получилось. Открыл окно, выплеснул их из кружки, закрыл окно. Совет Прасковьи показался дурным суеверием.

Я зажёг свечу, сел к окну, положил перед собой альбом. Если знать куда смотреть, то за оградой можно было разглядеть памятник, белеющее пятно.

Она пришла поздно, когда я уже думал, что ничего не будет, и собирался отойти от окна. Из тумана вышла фигура, шла она не к калитке, как вчера, а по ту сторону ограды, к камню. Медленно, ровно, не глядя под ноги, не боясь крапивы. У камня она наклонилась, что-то положила и выпрямилась. И осталась стоять.

На улицу я не пошёл, нащупал карандаш и начал зарисовывать. Старая привычка, ещё со времён обучения – зарисуй, а потом уже будешь разбираться. Луна светила слабо, света от свечи не хватало, но на альбом я и не смотрел. Рука шла сама. Ограда, камень, фигура. Карандаш скрипел.

Сколько это длилось я не знаю. В какой-то момент туман сомкнулся, и у камня стало пусто.

А я просидел у окна до рассвета. Только когда рассвело, я вздрогнул, словно проснувшись, и отвёл взгляд от окна. Свеча давно погасла, и пришлось достать новую. И только потом я посмотрел в альбом.

Ограда на рисунке вышла кривой, сказалось что я давно не рисовал. Камень вышел хорошим, а вот фигура стояла лицом к моему окну.

Я точно помнил, что видел её со спины. Всё то время, пока она стояла я видел только её спину.