Чернила и листья

Плотоядный друг

Говорят, что Агнесс вовсе не родилась однорукой, что были у нее обе кисти, пока одну из них она не потеряла в аварии. Правда то, или нет, никто не узнает: люди болтают всякое, а у самой Агнесс спрашивать бесполезно — все равно не ответит.

Должно быть, неправда. Когда Агнесс переехала в этот дом, ее левая рука уже заканчивалась предплечьем, а до того про нее здесь никто и не слышал, кому тогда знать?

Говорят, Агнесс очень стесняется своего увечья, скрывает его под длинным рукавом и тщательно заматывает бинтами, лишь бы не показывать никому культю. Нет, про руку ее лучше не спрашивать.

Можно спрашивать о погоде — она всегда верно угадывает, будет ли весна ранней или лето холодным — или о цветах. Цветов у Агнесс много. Она живет в квартире с окнами на две стороны, и та комната, что выходит на восток, заставлена горшками и кадками, ящиками с травами и рассадой. Своими глазами никто их не видел, но все откуда-то знают об этом.

Говорят, Агнесс ведьма, только это неправда. Ведьмы — создания порочные, жадные и зловредные, а Агнесс — нет, она не такая. Она не вредит людям, она помогает им — причем, только тем, кто пришел к ней сам.

А еще Агнесс никогда не берет денег за свою помощь. «Я тебе помогу по-дружески» и «друзья должны делиться» — вот две ее любимые присказки. Агнесс выслушает, кивнет, и что-нибудь попросит взамен. Иногда вещь, иногда услугу, но чаще — сущую ерунду.

Говорят, Агнесс всегда просит самое дорогое, даже если на первый взгляд это кажется какой-то безделицей. Дети любят пугать друг друга рассказами, что Агнесс может потребовать от своего очередного «друга» что-нибудь страшное — бессмертную душу, там, или первенца, но сколько она живет в этом доме, такого еще не случалось.

Агнесс умеет исполнять желания — простенькие, бытовые чудеса. Сдать экзамен, найти работу, отвадить воров от квартиры — может, потому и плату за это она просит скромную. А уж детей чужих ей точно не надо — хотела бы, своих завела. Она еще молодая, и очень ловкая — со всем сама справляется, даром что однорукая.

Говорят, на самом деле Агнесс гораздо старше, чем выглядит...

Агнесс знает все, что о ней говорят. А еще она знает, что эта девочка, Иней, которая сейчас переминается с ноги на ногу в ее прихожей, болтает про нее гадости, а два года назад подожгла ей почтовый ящик — просто так, чтобы доказать, что не боится ведьмы. Нет, Агнесс вовсе не собирается ей мстить. Она ей поможет, как и другим, по-дружески.

— Хорошо, — говорит Агнесс. — Я все сделаю. Приходи вечером.

— И он точно передумает уезжать?

— Обещаю.

— И что... — начинает Иней, и голос ее прерывается. — Что ты хочешь взамен?

— Друзья должны делиться, — говорит Агнесс. — Поделись-ка своей улыбкой.

Иней смеется — нервно, недоверчиво, — и робко ей улыбается.

— И это все? Правда?

— Правда, — отвечает Агнесс. — Приходи вечером.

Иней уходит, радостная от того, что ее желание исполнится, да за такую смешную цену. Всего лишь улыбка! Не о чем говорить.

Агнесс закрывает дверь, Агнесс знает, что с этого дня Иней будет улыбаться совсем иначе.

Она идет в комнату, ту, что выходит окнами на восток. Желание Иней очень простое, смастерить дня нее амулет будет совсем несложно. Вороньи перья, медная цепочка, две веточки полыни и, конечно, немного магии.

Но все это позже, сначала — цветы. Она берет в единственную руку лейку и медленно обходит комнату, останавливаясь возле каждого растения. Прежде, чем полить, она внимательно осматривает цветки и листья, и улыбается им, бормочет всякую чушь. Наконец, она останавливается в центре комнаты, там, где в большущей кадке растет раскидистый папоротник, который цветет вовсе не раз в году.

— Поможешь мне по-дружески? — спрашивает Агнесс, прежде, чем взять ножницы и аккуратно отделить от стебля один из цветков. — Спасибо, хороший мой. Что ж, друзья должны делиться.

Она задирает рукав и медленно сматывает бинты с левой руки. К тяжелому запаху цветов добавляется еще один — застаревшей крови. Рана сочится лимфой и никак не может полностью затянуться — мешает обнажившаяся кость.

Агнесс берет нож, каким иные чистят овощи, и проводит по предплечью там, где еще осталось мясо. Цветки папоротника жадно раскрываются и заглатывают, одну за другой, полосочки ее плоти.

— Друзья должны делиться, — повторяет Агнесс и хмурится, глядя на свою руку: скоро будет пора спиливать кость.

Ну что ж, не в первый же раз.

Дьявольская выпечка

Однажды утром, вкушая обычный свой завтрак, честный праведник Соломон Пишкер обнаружил, что с сегодняшней выпечкой что-то не так.

Жизнь в раю, оно конечно, предполагала удовольствия скорее духовные, чем телесные, но Пишкер был простым человеком, и душа его просила простых же радостей, таких, например, как кофе с булочкой по утру — и в этом, надо сказать, он был вовсе не одинок. Но теперь его чистая радость оказалась отравлена неизвестностью.

На первый взгляд булочки были точно такими же, как всегда — мягкими, пышными, ароматными и непозволительно вкусными. Пишкер даже подумал, что ему померещилось, но нет: он откусил еще раз и снова почувствовал незнакомый привкус. Нет, он вовсе не портил вкус выпечки, но одно его наличие выбило Пишкера из привычной — но очень приятной — рутины загробной жизни.

Он огляделся по сторонам и с тайным удовольствием отметил, что прочие праведники продолжают вкушать, ровным счетом ничего не заметив. Пишкер по праву гордился своим тонким вкусом и пытливым умом, и, конечно же, решил во всем разобраться.

Сорок лет трудового стажа в советском общепите научили его простой истине: если вкус еды изменился, не греши на кухню, сперва проверь поставки. Разговаривать с ангелами, накрывающими на стол, было бессмысленно: ангелы вообще только псалмы петь горазды, нет, за информацией следовало идти к человеку, и Пишкер, натурально, знал к кому обратиться.

Апостол Петр подпирал спиною райские врата и явно скучал — очередь праведников, и без того жиденькая в последние годы, окончательно сошла на нет.

— Никого нового, Петруша? — спросил Пишкер, состроив самое сочувственное выражение на своем лице.

— Утром пришел один, — грустно ответил Петр. — Но с тех пор, как черти проехали, новых не приходило.

— Черти?! — совсем несолидно взвизгнул Пишкер. — Как, черти?!

— Черти, черти, — подтвердил апостол. — Я тоже сперва удивился, но сверху велели пропустить, вот я им и открыл.

Пишкер покачал головой, не в силах поверить в услышанное. Но в раю не принято было лгать, потому сомневаться в словах Петра он не имел права.

Но если чертей пропустили «сверху», значит на то была причина, и честный праведник Соломон Пишкер пошел к богу.

— Господи, — упав на колени, возопил он. — Ответь неразумному, как так вышло, что в рай пропустили чертей?

— По моему указанию и разрешению, — сказал бог. — Они нам теперь выпечку поставляют. Правда, вкусная?

— Но как же так? Они же, они же...

— Моня, — перебил его бог. — Вот кто я, по-вашему?

— Господь Бог, — заучено начал Пикшер, но бог остановил его коротким взмахом руки.

— Нет, Моня, я — старый еврей. А сын мой, Люцифер, чуть менее старый еврей. У меня тут тысячи праведников, которых надо кормить, а у него там — адские печи и очень много дешевой рабочей силы. И вас таки удивляет, что мы смогли договориться?

Секретная лаборатория

Профессор Шарп спускается в лифте. Этаж за этажом, цифры сменяются на табло, пока не останавливаются на минус шестнадцати. Уровень доступа к лаборатории — нулевой-прайм — есть только у нескольких человек во всем комплексе. Профессор Шарп вставляет карточку в слот и двери открываются.

Следующий рубеж обороны — биометрический замок. Проверка отпечатков, сканирование сетчатки. Профессор Шарп входит в лабораторию, и привычно усмехается: какой-нибудь лазутчик, проникнув сюда, был бы разочарован — комната выглядит как типичная офисная каморка, разве что компьютеров многовато для одного человека.

Опыты на животных запретили восемь лет назад, опыты на людях — и того раньше. Производство и исследование биологического оружия так же под запретом, поэтому официально лаборатория занимается испытанием лекарств.

Это почти правда, думает профессор Шарп, включая мониторы. Лекарства они тоже ищут — на случай, если свои войска пострадают при применении

На одном из компьютеров запущена симуляция человеческого организма —сложная система, которая моделирует все биологические процессы, происходящие в теле. Это отличная программа, но всего лишь программа, — она и близко не так хороша, как живое существо, хоть и иного вида. Но при должном количестве прогонов разница стирается, становится несущественной.

Другой компьютер занят лишь тем, что регистрирует последствия — характер и уровень боли, скорость распространения заражения, подробная сводка, от момента контакта с агентом до смерти. Профессор Шарп запускает результаты сессии, которую оставила на ночь, и вздрагивает, когда из колонок доносится:

— Мне больно.

Она думает, что ей послышалось. Так не должно быть. Этого нет в предустановленных записях. Компьютер должен проиграть что-нибудь вроде «зарегистрирована острая боль в области контакта с агентом» или «ожоги третьей степени», или «поражение дыхательных путей». Но компьютер повторяет:

— Мне очень больно. Пожалуйста, прекрати это.

— Я не могу, — машинально отвечает профессор Шарп, и лишь потом вспоминает, что у системы не предусмотрено голосового ввода информации. Компьютер не может ее слышать.

— Больно, больно, больно, больно, — твердит компьютер.

Профессор Шарп пытается вывести на экран данные, но вместо беспристрастных цифр и сухих медицинских описаний видит то же самое: «Мне больно», повторенное сто раз, тысячу раз, на несколько страниц лога.

Система слетела. Система слетела и, кажется, сошла с ума. Профессор Шарп понимает, что ей страшно. Она знает, что этот компьютер не может причинить ей вреда — это же не какой-нибудь там искусственный интеллект, а простая программа обработки и интерпретации данных, но одна мысль о том, что компьютер поверил, что может испытывать боль, приводит ее в ужас.

Ладно, она знает, что делать. Выключить неисправную систему, потом сделать заявку техникам, чтобы разобрались. Потом повторить эксперимент — жалко терять целую сессию, но ничего не поделаешь.

Профессор Шарп запускает процедуру выключения. Компьютер вдруг запинается на полуслове, и говорит:

— Аманда, я не хочу умирать. Мне больно, но я не хочу уми...

Профессор Шарп смотрит в черный экран. Она не знает, что напугало ее больше — то, что компьютер поверил, что чувствует боль, или то, что он назвал ее по имени — по имени, которого просто не мог знать.

Ведьма и тысяча бед

Маленькие детки — маленькие бедки, кажется, так говорят?

Крошечные неприятности, смешные проблемы — взрослый справится с ними играючи, даже не заметив. Подарит новую игрушку взамен сломавшейся, подует на разбитую коленку и скажет, что все пройдет, заново выстроит разрушенный замок из песка. Детские беды кажутся взрослым ерундой, но для самого ребенка все по-другому.

Его крошечный мир, полный света и радости, разбивается на осколки по нескольку раз на дню. Слишком холодная еда, слишком горячая еда, персиковый сок вместо апельсинового, потерянная в песочнице лопатка, носочки не того цвета — всего одна неправильная деталь, и ребенку кажется, что все испорчено, что как прежде не будет уже никогда, и он ничего-ничего не может с этим поделать — и плачет-плачет-плачет.

Хетта садится на корточки рядом с малышом, ревущим посреди песочницы во всю мощь своих маленьких легких. Его мама рядом: бросила короткий взгляд, оценила ситуацию —кулички не получился, не о чем говорить — и снова уткнулась в телефон. Хетта качает головой: горе ребенка сильное и искреннее, она просто не может пройти мимо.

— Ну-ну, — бормочет она, и осторожно гладит мальчишку по голове. — Хочешь, я тебе помогу?

Хетта незнакомка, но ребенок ее не боится. Дети никогда ее не боятся.

— Ты все исправишь? — он страшно шепелявит — зубы еще не все выросли, — и немного говорит в нос.

— Нет, я просто сделаю так, что тебе больше не будет грустно. Но ты должен сам меня попросить. Два раза.

— Два раза?

Хетта кивает и сжимает ладонью его маленький кулачок.

— Таковы правила. Повторяй за мной: Хетта, забери мою беду.

— Хетта, забери мою беду, Хетта, забери мою беду.

Она убирает руку и медленно, один за другим разжимает детские пальцы: на ладони у мальчика лежит крошечный желудь. Хетта подхватывает его и быстро прячет в карман пальто.

— Сработало? — спрашивает она. — Больше не грустно?

— Не-а, — говорит мальчик и сам удивляется тому, что это правда. Он вытирает слезы, размазывая по мордашке грязь и песок.

Хетта встает и машинально отряхивает колени. Хетте пора домой. Живет она на окраине города, там у нее небольшой домик и огромный сад.

Странный это сад, если честно: нет в нем ни яблонь, ни вишен, ни слив, ни смородиновых кустов, ни крыжовника, ни малины. В саду у Хетты растут березы и клены, терновник и барбарис, копья можжевельника тянутся к небу, карабкаются по сетке плющ, виноград и хмель.

Хетта сбрасывает пальто на перила крыльца, подворачивает рукава, натягивает рабочие перчатки. Сперва она берется за ножницы и секатор — отсечь ненужное, оставить здоровое. Особенно она внимательна к молодым побегам: осматривает каждый листик, каждую веточку, боясь пропустить начало болезни или признаки паразитов.

Хетта любит свой сад, Хетта заботится о нем.

С осмотром покончено, настало время для новичка. Место найти непросто — растений много, и всем им нужно пространство, и воздух, и свет. Хетта выкапывает ямку, рыхлит землю, просеивает ее сквозь пальцы — черные, жирные комочки, готовые взращивать и питать. Она снимает перчатки, тянется к пальто, достает желудь и несет его, торжественно и осторожно, и столь же осторожно опускает в ямку и присыпает сверху землей.

Маленькие детки — маленькие бедки, но дети растут, и их беды растут вместе с ними.

Горе взрослого — жесткое, однозначное, его нельзя подправить и изменить, можно только забрать и отдать другому. Но то, что еще может расти, способно и меняться, ему можно придать любую форму.

Это долго, но хорошая ведьма должна быть терпеливой, и когда-нибудь Хетта соберет свой урожай.

Рожки да ножки

— Дорогая, ты скоро?

— Конечно, милый, я почти готова!

Это было правдой: Мэдди уже надела платье и теперь завершала вечерний макияж — осталось только накрасить губы.

Это не было правдой: Мэдди смотрела на себя в зеркало и понимала, что образ ее еще не закончен.

На первый взгляд, выглядела она безупречно, но Мэдди знала — всем существом своим чувствовала — что-то не так. Одним движением она нанесла помаду на губы, в тайне надеясь, что этого окажется достаточно, но нет — чего-то по-прежнему не хватало.

Она снова осмотрела себя — медленно, придирчиво, каждую деталь, каждый элемент одежды, и вдруг поняла: туфли. Для этого вечера она выбрала открытую обувь, и ногти ее, покрытые черным лаком, выглядели едва ли не траурно. Совсем неуместно.

— Мэдди, пожалуйста, мы уже опаздываем!

— Еще пару минут, дорогой!

Из-за двери послышался недовольный вздох, но Мэдди едва обратила на него внимание. Подождет, никуда не денется. Она потянулась к полке, уставленной флакончиками с лаком, и выдернула один из них — тот, что с блестками. Накрасила ногти на правой ноге и вытянула ее, внимательно изучая результат. Так-то лучше!

Конечно, теперь придется ждать, когда ногти высохнут, но и это время можно провести с пользой. Мэдди покрутилась перед зеркалом, раздумывая, что бы еще такого прекрасного с собой сделать. Она сверкала, а должна была сиять.

Мэдди нахмурилась на мгновенье, потом лицо ее разгладилось, она снова взяла флакончик с лаком и принялась наносить блестки на рога. Ведь в суккубе все должно быть все прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли.

И ножки, и рожки.

Мой ласковый и нежный зверь

Встречаться с оборотнем, когда у тебя аллергия на собачью шерсть, это очень плохая идея.

С другой стороны, спрашивать у каждой девушки, не превращается ли она раз в месяц в огромную шерстяную волчицу, тоже такой себе план. С девушками и так не просто: пойди разберись, это она с тобой мила потому что ты ей тоже понравилась, или потому что хочет с тобой дружить, или она со всеми такая, а ты себе надумала лишнего. Короче, сложно. Да и вообще, спрашивать у кого-то, оборотень он или нет, это невежливо, и все тут.

Марийка, надо отдать ей должное, обо всем рассказала на втором свидании, только уже было поздно: я втрескалась в нее по уши. Так что я ответила ей: «давай попробуем». И мы попробовали, и все было просто чудесно.

Мы встречались, гуляли, ходили в кино и на выставки, иногда оставались у нее, иногда — у меня. Каждый месяц она пропадала на несколько дней, потом появлялась снова, и мы были вместе — ровно до следующего раза. Я не лезла к ней с расспросами о превращении — все таки, это очень личное, захотела бы — сама рассказала. Я знала одно: когда Марийка возвращалась в человеческое тело, в ней не оставалось ничего волчьего, а значит, мы с моей аллергией могли спать спокойно.

Друзья, конечно, беспокоились за меня: ну как так, рядом со мной постоянно ошивается чудовище, но ни с кем другим я не чувствовала себя так безопасно, как с Марийкой. Она, конечно, была адаптированная, иначе ей просто не позволили бы жить среди людей. Но друзья — они на то и друзья, что им не все равно, что с тобой происходит, так что мне пришлось отвечать на кучу дурацких вопросов.

А потом мы решили съехаться — все-таки, цены на жилье кусаются похуже иных волков.

— У тебя же аллергия, — возразила Марийка, когда я предложила жить вместе. — А я три дня в месяц буду трясти шерстью у тебя перед носом.

В ее голосе звучало сомнение, но в глазах светилась такая радость, что я сразу поняла — Марийка давно об этом думала, вот только сказать не решалась.

— Всего три дня, — отмахнулась я. — Напьюсь таблеток и потерплю.

И Марийка переехала ко мне.

Таблетки, конечно, помогали, да только не до конца. Но ходить три дня с красными глазами и шмыгающим носом — небольшая цена за счастье жить с любимой. К тому же, как только наступала пора превращаться обратно, марийкина шерсть исчезала, и мои нос и глаза тут же приходили в норму.

Все было просто отлично, но ближе к зиме Марийка начала линять.

Это была настоящая катастрофа. Шерсть лезла с нее клочьями и оставалась везде — на ковре в коридоре, на подлокотниках кресел, на углах и дверных косяках, о которые, проходя, обтиралась Марийка. У меня не осталось ни одной черной вещи — все были в темно-сером пуху. Шерсть летала в воздухе, оседала на полках и столе, и даже каким-то образом просачивалась в холодильник.

Марийка смотрела виновато и грустно скулила. Я чесала ее за ушами, и считала часы до обратного превращения. Но когда Марийка снова стала человеком, шерсть, которая успела с нее нападать, никуда не исчезла.

Квартиру мы вычищали почти неделю, но даже после этой большой уборки я то и дело начинала чихать. И хуже всего было то, что где-то через полгода все должно было повториться.

Но человек — он же ко всему привыкает, да?

Я возвращаюсь домой позже обычного. Рыхлый серый снег громоздится у края тротуара и уже начинает подтаивать. В моей сумке — три пачки таблеток от аллергии, собачья щетка и пуходерка: Марийка превратилась сегодня утром, а значит, дома меня уже ждет шерстяной ад.

Я открываю дверь, Марийка выходит мне на встречу, ложится на ковер и виновато утыкается носом в лапы. Я улыбаюсь, присаживаюсь рядом, чтобы ее погладить, а потом бегу на кухню, мою руки и поспешно закидываюсь таблеткой.

Не можешь бороться — возглавь.

Я включаю фильм, устраиваюсь в кресле, Марийка подходит и садится передо мной. Пока актеры на экране изображают настоящую любовь, я вычесываю свою волчицу, медленно, основательно, пока рядом с ней не скапливается гора пуха. В носу свербит, но я стараюсь сдержаться, потому что знаю — она расстроится.

Закончив, я утыкаюсь носом ей в шею и сижу так, пока не начинают слезиться глаза. Потому что там, под всеми этими мышцами и шерстью — моя Марийка, и моя любовь к ней сильнее любой аллергии.

Нехорошая квартира

— Эта квартира проклята, — говорит она и смеется. Долго, громко, и совершенно не искренне. С моего места не видно ее лица, только краешек щеки и прядь волос, которую она машинально заправляет за ухо, но я слишком хорошо изучил ее, и знаю: она боится. Я чувствую страх, который прячется на донышке ее зрачков, страх, в котором она не признается даже самой себе.

— Предметы пропадают, — объясняет она, размешивая ложечкой чай. — Потом находятся не на своем месте. И я постоянно что-нибудь забываю, то телефон, то косметичку.

— Ты уверена, что дело в квартире? — спрашивает ее подруга. Я не могу видеть, но знаю: она улыбается в ответ.

Улыбка у нее просто чудесная.

Люди эмоциональны. Я наблюдал за многими из них, смотрел, как они плачут, как радуются, как пугаются, нервничают и злятся, но никогда раньше я не встречал такой улыбки.

Она улыбается — и мир будто вздрагивает, преломляется, как скучный белый свет, распадающийся в прекрасную радугу.

Она любит рассказывать эту историю — про нехорошую квартиру, где пропадают вещи. Ей кажется, что если она повторит это десять раз, двадцать раз, сто раз, то ее рассказ обесценится, потеряет смысл. Истреплется, как страницы зачитанной книги, и все странности прекратятся, став частью ее обыденной жизни. Я бы сказал ей, что этого не случится, но не могу. А если бы и мог, то все равно не стал бы: она расстроится, а расстроенные люди не улыбаются.

Она рассказывает это любому, кто согласен слушать. Хочет показать, что она не боится. Страхи и пустые переживания — нет, это не для нее. И люди верят в нее такую — смелую, готовую мириться со странностями, а не бежать от них, но я-то знаю, как она суеверна.

Она разворачивается, если черная кошка перейдет ей дорогу, расстраивается, если рассыпает соль, стучит по дереву три раза, плюет через левое плечо, и, конечно, улыбается своему отражению, если вернется домой за тем, что забыла.

Я влюблен в ее улыбку.

И я просто не могу остановиться. Раз за разом я скрываю от нее что-нибудь нужное — мобильник, кошелек, проездной, а потом жду, когда ключ повернется в замке и она, растрепанная и запыхавшаяся, влетит в квартиру.

И всякий раз, когда она подходит к зеркалу для своего простенького ритуала, я смотрю на нее с другой стороны, и представляю, что она улыбается именно мне.

Пришелец Неоткуда

В конце концов, Неоткуда оказался отличным парнем, но в день, когда мы его нашли, он перепугал нас до смерти. Хотя правильнее будет сказать «в день, когда он нас нашел».

Стояла середина августа, все летние развлечения давно нам наскучили, и мы не придумали ничего лучше, как собраться на обычном месте и разжечь костер. Мы — это я, Макс с Олькой, его сестрой, Сашка и Санька. Пахло дымом, горелой травой и скорой осенью, и вся наша болтовня в тот вечер крутилась вокруг школы. Старый спор, у кого одноклассники тупее и учителя паршивее. Все мы были из разных городов и собирались вместе только на лето.

Олька как раз жаловалась на девчонок из своего класса, когда кусты на другом конце поляны зашевелились, и из них, спотыкаясь, выбрался человек. Он был какой-то очень тощий и слишком длинный, и двигался странными рывками. Человек шагнул в круг света от костра, и кто-то из наших девчонок завопил.

Да я и сам едва не вскрикнул — в горле предательски хлюпнуло, но я сжал зубы и сдержался. Другие парни сидели молча, что я, хуже их что ли?

С человеком было что-то не так. Он выглядел нашим ровесником, у него были два глаза, нос, рот, брови и уши, в общем, все, что должно быть у нормального человека, но было что-то неправильное в его лице. Потом до меня дошло: наоборот, оно было слишком правильное, абсолютно симметричное, с гладкой, чистой кожей без родинок и прыщей, не бывает у людей таких лиц, и все тут.

Он ничего не делал, просто стоял, но от одного только взгляда на него у меня внутри все сжималось от ужаса. Санька потом объяснила, что это называется «зловещая долина». Я нифига не понял, причем тут долина, но с первым словом согласился на все сто.

— Н-нээ, — сказал человек. — И-а... н-нээ...

— Ты кто? — быстро спросил Макс. Голос его звучал выше обычного, и я с облегчением понял, что он тоже боится. — Ты откуда?

— Н-нээоткуда.

Казалось, на первое связное слово ушли все его силы. Он опустился на землю, склонил голову к плечу и протянул к огню свои слишком длинные ладони. Теперь он выглядел беспомощным, и каким-то доверчивым, и я почувствовал, что страх меня отпускает. Остальные тоже расслабились и засыпали его вопросами. Отвечал он односложно и невпопад, по-русски говорил странно, с непонятным акцентом. Имя свое он нам не назвал, а потому так и остался для нас Неоткудой.

Главная проблема с Неоткудой — ну, кроме того, что он был духом леса (Олькина версия) или роботом-пришельцем с другой планеты (идея Сашки), — была в том, что он к нам привязался, и когда мы собрались по домам он поднялся и поплелся за нами. Уговорить его вернутся в лес, или хотя бы подождать до утра мы не смогли. Он тащился следом, путаясь в своих длинных ногах, и ныл на одной ноте: «Н-нэээ. Н-нэээ.»

Ну, мы посовещались и решили его оставить. Мы уже почти не боялись: во-первых, нас было пятеро, а он один, а во-вторых, он вел себя мирно и безобидно, и не пытался требовать нашу одежду и мотоцикл. Одежда, кстати, у него была — сплошной комбез с кучей пуговиц и молний в самых неожиданных местах. Мы подозревали — и это оказалось правдой — что все эти застежки были ненастоящими, а налепленными для большего сходства.

Первую ночь Неоткуда провел у Макса и Ольки — их было двое, один мог спать, пока другой приглядывает за гостем. Потом мы договорились, что пока Неоткуда с нами, мы будем ночевать все вместе, благо родители, бабушки и дедушки хорошо знали нашу компашку и охотно отпускали нас к друзьям. Да, друзей стало на одного больше, но взрослые, вечно занятые своими делами и мыслями, особенно не приглядывались к Неоткуде. И хорошо — потому что выглядел он по-прежнему странно.

Нет, Неоткуда и вправду оказался классным. Он здорово скрасил нам остаток лета: мы таскали его по нашим любимым местам, учили бегать, кататься на тарзанке и разводить костер, мучили вопросами.

— А какие у вас девчонки?

— Что такоэ девчонки?

Мы смеялись, Неоткуда не понимал, что происходит и робко улыбался, и мы смеялись еще сильнее.

Он быстро схватывал, и с каждым днем чувствовал себя увереннее. У него улучшилась речь, почти пропал акцент, и двигался он все лучше и лучше. Чему мы не смогли его научить, так то шутить — и плавать. Неоткуда просто не мог понять, зачем ему залезать в воду, да еще и как-то по-особенному двигать руками и ногами, и мы от него отстали. В общем, он здорово скрасил нам последние дни лета.

Ольку и Макса, как обычно, увезли первыми. Мы долго толпились вокруг них, обнимались, хлопали по плечам, обещали звонить и писать — хотя прекрасно понимали, что мы забудем друг о друге до следующего лета. Неоткуда был с нами, стоял рядом, беспокойно переминаясь с ноги на ногу. Когда ребята забрались, наконец, в машину, и она медленно двинулась, Неоткуда, издал горлом какой-то странный звук и дернулся было за ними, но потом поник и вернулся к нам.

Сашку забрали через два дня, Саньку —в пятницу вечером. Мама должна была приехать утром и увезти меня в тот же день. Я оставался последним. Я — и Неоткуда.

Ночью я так и не смог уснуть: оставшись с Неоткудой один на один, я снова почувствовал, насколько же он чуждый. Так мы и сидели, считая часы, оставшиеся до рассвета — я и он, молча, уставившись друг на друга, и в его больших, таких одинаковых глазах, плескалась тоска.

Утро прошло в сборах и суматохе. Мама с бабушкой, они, ну, никогда особо не ладили, и за первые полчаса успели дважды поссориться. Поэтому я вовсе не удивился, когда мама еще до обеда крикнула, что мы уезжаем. Я был даже рад: Неоткуда, повсюду таскавшийся следом за мной, уже начал меня нервировать.

Я попрощался с бабушкой, закинул в машину свой рюкзак и быстро обнял Неоткуду.

— Леша, давай быстрее! — судя по голосу, маме не терпелось поскорее уехать.

— До встречи, наверное? — пробормотал я, кивнул Неоткуде и забрался на заднее сидение.

Машина тронулась, мы уезжали домой.

— Н-нээ, друг! — послышалось с улицы. — Н-нээ!

Я прильнул к стеклу: Неоткуда шел за нами. Мама вырулила на дорогу, втопила педаль газа и машина рванулась вперед.

— Н-нээ! Н-нэээ!

Неоткуда бежал.

Я не верил своим глазам: машина набирала скорость, но Неоткуда бежал все быстрее и быстрее. Я не знал, чего боялся больше: того, что Неоткуда выскочит за нами на трассу и его собьют, или того, что он последует за нами до города.

Наконец, он остановился. Длинная, нескладная фигура его удалялась, и мне казалось, что даже сквозь толстые стекла и шум машин я слышу его тихое «Н-нээ, н-нээ». Я откинулся на сидение, прикрыл глаза.

Следующим летом попрошу у мамы остаться в городе. Придется соврать ей что-нибудь — про то, что я со всеми поссорился, или что хочу подготовиться к школе. Не рассказывать же ей правду, что я боюсь кого-то парня из леса, что я боюсь Неоткуду?

Книга магии и кулинарии

Джоанна заканчивала убираться в гостиной, когда сквозь шум пылесоса пробились трели дверного звонка. На пороге стояла Бетти.

— Привет, Джоани! Ох, прости, я тебя отвлекла.

— Никаких проблем, Бетс, пыль от меня никуда не денется.

— Это точно. Джоани, не могла бы ты одолжить мне немного соли?

Джоанна взглянула на соседку и поняла, что соль — это последнее, что ей нужно. На первый взгляд, Бетти выглядела великолепно: идеально уложенная прическа, макияж, «домашнее» платье, в котором иные дамы не постеснялись бы пойти на пикник или барбекю, но наметанный глаз Джоаны сразу заметил синевато-желтое пятно синяка на ее скуле, прикрытое тонной тонального крема.

Уже через несколько минут, напрочь забыв про соль, Бетти сидела на кухне и рассказывала сквозь слезы, что Джим ее снова ударил за какую-то ерунду: она забыла убрать пиво в холодильник, и он, вернувшись с работы, не смог тут же пропустить бутылочку. Джоанна слушала, кивала и ужасалась в нужных местах. Бетти не была первой, не была и последней: муж Дафны Беннет гулял, муж Тифани Смитсон тратил кучу денег на охотничьи ружья, муж Шейлы Пейн был алкоголиком, — и все они время от времени поколачивали своих жен.

Неидеальная изнанка идеальных семей со Стетсон-авеню.

— Джоани, — чуть успокоившись, сказала Бетти. — Но ведь твой тебя...

— Никогда.

— Никогда?! Как тебе это удается?

— Это секрет, Бетс.

Бетти вцепилась ей в руку, ее умоляющие глаза сверкали лихорадочным блеском.

— Пожалуйста, расскажи мне! Как подруга подруге!

Они не были подругами. Джоана предпочитала поддерживать хорошие отношения с соседями, но никогда не преступала грань, за которой начиналась дружба. Но Бетти выглядела такой слабой и жалкой, что Джоанне захотелось помочь ей хоть чем-нибудь.

— Хорошо. Выпей пока кофе, сейчас принесу.

Бетти кивнула и послушно сделала глоток. Джоанна подошла к холодильнику, встала на цыпочки и вытянула сверху толстую тетрадь.

— Вот, смотри.

— Это... книга рецептов? — спросила Бетти, перевернув несколько страниц. — Но я и так прекрасно готовлю. Ох, если бы только этого было достаточно!

— Почитай внимательнее, — подсказала Джоанна.

— «Стейк из лосося с мышьяком», — потрясенно пробормотала Бетти. — «Картофель-фри с аконитом», «Яблочный пирог с синильной кислотой». Ты, ты...

— Я добавляю яд в еду Джеффри, — спокойно сказала Джоана. — И он об этом прекрасно знает. Так что, если он только посмеет поднять на меня руку, то умрет в корчах, — противоядие-то у меня.

— Но ведь это...

— Жестоко? Неправильно? Преступно?

Бетти кивнула, соглашаясь со всеми предложениями сразу. Джоанна пожала плечами.

— Зато работает.

— И ты не боишься, что он пойдет в полицию?

— Нет. Эта... особенность включена в наш брачный договор. Джеффри знал, на что шел.

Бетти вскочила, едва не опрокинув стул.

— Тогда в полицию пойду я! Это... это просто ужасно!

— Ты никуда не пойдешь, Бетс, — Джоанна откинулась на спинку стула и сложила руки на груди. — Ты ведь уже выпила мой кофе. Не хочешь еще чашечку? Кстати, у меня с вечера остался шоколадный торт, будешь кусочек? Не отказывайся, цианид придает ему совершенно потрясающий вкус!