Часовой у границы забвения

Глава 1

Воздух драл горло, как наждак. На вдохе под рёбрами проворачивалось что-то тупое и горячее, а выдох выходил хрипом — чужим, собачьим. Олег и не знал, что умеет так дышать. Впрочем, бежать он давно перестал: он падал вперёд и в последний момент успевал подставить под себя ногу, и так раз за разом, пока ноги ещё слушались. Мокрая земля уходила из-под подошвы, ботинок цеплялся за корни — бук всегда выпускает их поверх листвы, чёрными жилами, и по ним даже днём идёшь спотыкаясь, а уж в темноте и подавно. Рюкзак бил по пояснице в такт шагам. В голове стучало одно и то же, как в детстве, когда опаздываешь на последний автобус:

«Вперёд. Вперёд!»

С поляны Олег сорвался, когда оно вышло из-за деревьев. Серое, цвета мокрого асфальта, и лица у него не было — просто сгусток, который плыл между стволами и не задевал ни единой ветки, хотя ветки там были, Олег сам через них продирался полчаса назад. Олег хотел заорать, но горло сжало, как воротом, и наружу вышел только сип. Октябрьские сумерки, густые и синие, уже стояли под кронами, и в этой синеве оно было видно куда лучше, чем хотелось бы.

Нога пробила гнилой настил хвороста и ушла вниз, в щель между камнями. Олег с матом рухнул на бок и приложился коленом обо что-то острое. Боль была честная, простая, она на секунду вымела из головы весь ужас. Он выдрал ступню и обернулся.

Ничего. Стволы, листва, сердце в ушах.

«Показалось», — подумал Олег и сам себе не поверил.

Тень отделилась от бука метрах в двадцати. Плавно, без единого звука. Она даже не пряталась. А зачем?

Олег вскочил и понёсся вниз по склону, туда, где между стволов угадывалась тёмная полоса — ручей или старая лесовозная колея, разбираться было некогда. Сзади затрещало, но он не оглядывался — и так знал, что там.

Склон оборвался. Не пропасть, слава богу, — крутая осыпь метров на пять, а внизу промоина с водой. Спускаться значило на несколько секунд оказаться на виду, как таракан на белой стене. Других вариантов не было, да и думать о вариантах Олег уже не мог.

Он оттолкнулся и поехал вниз на пятках, поджав ноги, как в детстве с горки на картонке. Камни и комья земли поехали вместе с ним. Внизу он приложился обо что-то плечом, из глаз посыпались искры, и он влетел в воду — головой, боком, всем сразу. Захлебнулся, вынырнул, отплёвываясь, и не сразу понял, где верх. Ручей оказался по колено, но течение цеплялось за голенища и тянуло, как живое. Олег выбрался на пологий берег на четвереньках и всё-таки обернулся.

Оно стояло наверху, на кромке осыпи, и спускаться не собиралось. Смотрело сверху вниз, как смотрят с балкона на улицу.

Отсюда, с расстояния, проступили детали. Лица по-прежнему не было, но появилось что-то вроде черт — размытых, будто на акварель капнули водой. И ещё запах — тяжёлый, липкий, такой бывает от гнилой валежины, если перевернуть её после недели дождей; Олег в позапрошлом году так и перевернул одну под Лугой и потом полдня отплёвывался. Он доставал сюда через воду и через двадцать метров осыпи, чего быть никак не могло, потому что запах так не работает. И эта мелкая техническая неправильность напугала Олега сильнее самой фигуры. Дурацкое дело — стоишь мокрый по уши, а думаешь про физику, как на лабораторной.

Он полез в чащу на том берегу. В ботинках хлюпало, мокрый рюкзак тянул назад, лямки резали плечи. Свернув с тропки, Олег поднырнул под завал и залёг за валуном — здоровенным, замшелым, наполовину вросшим в землю, — и только тут снова заболело колено, о котором он успел забыть.

Дальше была тишина, в которой он слышал только себя, и выглянуть он не решался ни через минуту, ни через две. Сверху не доносилось ни звука. Может, отстало. Может, в воду не полезло — собаки вон тоже след через ручей теряют. Хотя при чём тут собаки.

Он поднял голову над камнем — по сантиметру, как перископ.

Ничего.

Олег рванул молнию бокового кармана. Пальцы прошли мимо тушёнки, мимо скатки и наткнулись на холодный пластик. Навигатор. Древний жёлтый eTrex с потёртой резинкой на боку. Он ткнул кнопку. Экран ожил и вспыхнул в сумерках, как прожектор, и Олег зашипел на него, будто тот мог услышать.

Нужна была карта. Загружены ли сюда эти леса, он не помнил, зато помнил другое: вчера на стоянке он залил трек — розовую нитку от поляны к реке и дальше к кордону, где сидит лесник. Живой мужик с ружьём, рацией и, наверное, чаем. Никогда ещё Олег так не хотел чаю.

Стрелка металась по экрану, ловя спутники: один, два, пять.

Потом навигатор мигнул и погас.

Олег потыкал кнопку. Потыкал ещё. Подержал подольше, как советовала инструкция, которую он не читал. Ничего. Под ложечкой стало пусто и холодно, пальцы сами начали разжиматься, но он не дал им и стиснул корпус так, что хрустнул пластик.

— Батарея, — сказал он шёпотом.

Враньё. Утром стояло четыре деления из четырёх.

Тишина набухала. С того берега — ничего, но это ничего и не значило: оно умело ждать, это Олег уже понял. Он прошёлся глазами по стволам. Среди голых буков оно могло стоять в трёх шагах, и он бы не отличил.

Надо было двигаться. До настоящей ночи, глухой, беспросветной, оставалось от силы час, а потом он ослепнет — в буковом лесу в октябре не видно собственной руки, это Олег знал по опыту. Опыта, если честно, было немного: пять сезонов, из них два соло. Одиночки он любил именно за тишину — никто не ноет, не спорит про раскладку, не выпрашивает днёвку. И вот теперь тишина сидела с ним за одним камнем. Романтика.

Он стянул рюкзак и расстегнул основное отделение. Руки были чужие, но работали. Нащупали чёрный цилиндр в резиновом чехле — фонарь. Щелчок, тусклое пятно легло на корень и стену папоротника. Хватит, чтобы не сломать ногу.

Фонарь он сунул в карман и дальше работал на ощупь, быстро: спальник в компрессионнике, набравший воды, полетел под валун, за ним палатка, каремат, обвязка, восьмёрка, две оттяжки — всё железо, всё, что тянуло вниз. Еду и горелку оставил. Рюкзак сел на спину плоский и лёгкий, и от этой лёгкости стало нехорошо. Он оставил под камнем ровно то, что положено оставлять, всё правильно, по учебнику, — и всё-таки чувствовал себя человеком, который сдал что-то в ломбард и уже понимает, что не выкупит.

Олег встал вплотную к камню, вжимаясь спиной в холодный шершавый мох. Потом шагнул из-за него — вглубь леса, подальше от воды. Ветер потянул между стволов и принёс гниль и сырую глину.

Он прикрыл стекло фонаря ладонью, оставив щель между пальцев, и побежал. Уже не так, как раньше. Теперь он ставил ногу, выбирал куда, обходил валежник и ямы. Так ходит зверь, которому уже некуда уходить и остаётся куда-нибудь забиться.

Нужно было дерево. Старое, с дуплом у комля, а лучше выворотень с земляным козырьком. Сошла бы и скала с трещиной. На худой конец ельник погуще, где лапы до самой земли. Забиться и пересидеть до утра, а утром — утром видно будет.

Луч прыгал по стволам, и каждый ствол на долю секунды делался той самой серой тенью. Сердце стучало высоко, где-то под кадыком.

Сколько он бежал, Олег не сказал бы: двадцать минут, час. Потом луч выхватил из темноты треугольник, слишком правильный для леса, рядом второй, и Олег сообразил, что смотрит на крышу. Ниже проступила бледная стена и чёрный квадрат окна.

Это был сарай — кособокий, с торца заросший крапивой и малинником: не то бывшая избушка, не то деляночная будка, брошенная лет тридцать назад, когда тут ещё валили лес.

В голове само собой встало: дверь, засов, стены. Тепло, наконец.

Он шагнул вперёд, и луч упал на порог.

Перед низкой покоробленной дверью лежал рюкзак. Синий, почти новый, с яркими пластиковыми фастексами. Из-под лямки тускло блестел круглый стеклянный глаз, и ему понадобилась пара секунд, чтобы понять: объектив. И лежит он отдельно от камеры.

Луч дрогнул. Олег медленно провёл им по ткани. Бок рюкзака, чуть ниже кармана, был тёмный и жёсткий — что-то густое пропитало его и высохло. И запах. Не сырость, не гниль. У порога стоял сладковатый душок, который Олег знал ровно по одному случаю в жизни: в июле, в ольшанике, наткнулся на лосиную тушу.

Живот стянуло в ледяной комок. Но сзади была ночь и оно, а здесь — стены и крыша. Выбор так себе, да и не выбор вовсе.

Олег перешагнул через рюкзак, упёрся плечом в осевшую дверь и вдавил её внутрь.

Темнота там оказалась гуще наружной. Плесень, пыль и что-то ещё. Гарь. Он замер на пороге и прислушался.

В глубине скрежетнуло — камень о камень — и оборвалось. Кто-то задержал дыхание.

— Кто здесь? — Голос сел, и в пустом сарае это прозвучало хрипло и жалко, как у пацана, которого застукали в чужом гараже.

Скрежет прекратился. Из дальнего угла долетел шёпот:

— Ты… ты живой? Настоящий?

Хороший вопрос. Олег повёл туда фонарём.

В луче замерли двое, парень и девушка, вжавшиеся спинами в грубую каменную кладку — не то камин, не то остатки печи, Олег так и не разобрал. Парень был широкоплечий, стриженный коротко, почти под ноль, и держал обеими руками булыжник, занеся его чуть выше пояса, как держат арбуз, который боятся уронить. Девушка сидела на корточках и прижимала к груди левую руку, обмотанную тряпками неумело, узлом наружу, и сквозь тряпки проступало тёмное.

— Живой, — сказал Олег и опустил фонарь, чтобы не слепить.

Камень в руках парня дрогнул, но вниз не пошёл.

— Один? — спросил широкоплечий. — Как звать?

— Олег. Один.

— Андрей. Это Света. — Говорил он напряжённо, но сквозь напряжение пробивалась усталость — тяжёлая, суточная, когда уже не страшно, а просто хочется лечь. — Ты откуда? С поляны?

— С поляны. — Олег шагнул внутрь и привалился к двери. Та не закрывалась до конца: щель в ладонь шириной смотрела в лес. — Вы тоже?

— Да. — Света попыталась пошевелить рукой, и голос у неё сорвался. — Была стоянка. Костёр. Все спали. Я проснулась оттого, что кто-то ходит между палатками. И запах…

— Гниль, — договорил Андрей и наконец положил камень. Кивнул на кучку щепы и листьев у своих ног. — Пытаемся развести. Думали, тут печка. Или хоть камин с тягой. Тяги нет, всё заросло. Спички отсырели.

Олег машинально тронул карман куртки. Зажигалка была на месте. Он представил, как огонь выходит через щель в двери и через закопчённое окошко, как его видно с опушки за полкилометра, и оставил руку в кармане.

— Вы его видели? — Другого слова он не подобрал. Да и есть ли для этого слово.

— Не видели. — Андрей мотнул головой. — Слышали. Дыхание. Шаги. С нами был ещё парень, Дима, с фотиком. Он побежал снимать, представляешь? Снимать. Мы нашли только рюкзак. Снаружи.

Олег вспомнил пустой стеклянный глаз на пороге и промолчал.

— Куда мы попали? — Света смотрела в пол перед собой. — Что это за место? Это тот же лес? Те же горы? Мы шли час, два — всё не так. Деревья другие. Звёзд не видно. И тропа просто оборвалась, как отрезали.

Андрей чиркнул спичкой, искра вспыхнула и тут же умерла, и он бросил обгорелую спичку в общую кучку — там таких лежало уже с десяток.

— Не знаю, — сказал он. — Как будто нас пересадили. Как рассаду.

Олег хотел спросить про рельеф, про дорогу, про хоть какой-нибудь ориентир: он всё ещё думал как турист, с картой в голове, и это было даже смешно. Слова застряли, потому что снаружи раздался звук.

Это был не шелест и не скрежет, а низкий протяжный вой, от которого немело в затылке. Он не шёл из одной точки — рождался сразу между всеми стволами и заполнял ночь целиком, как вода заполняет яму. Злости в нём Олег не расслышал, только тоску — такую длинную и такую нечеловеческую, что всё живое внутри сжималось само, не спрашивая разрешения. Ноги налились свинцом.

Все трое вжались в стены и молчали. Олег поймал себя на том, что считает — раз, два, три, как в грозу между молнией и громом. На двадцати сбился.

Вой оборвался разом, и осталась тишина, плотная, давящая на перепонки, в которой было слышно, как у Светы стучат зубы.

Олег на четвереньках подобрался к окошку справа от двери — закопчённому, затянутому паутиной — и протёр стекло рукавом.

На опушке, метрах в пятидесяти, из разрыва в облаках падала полоса лунного света. В ней медленно кружили две фигуры.

Высокие, тонкие, вытянутые вверх сверх всякой меры, как отражения в кривом зеркале. И они светились — не ярко, тем гнилушечным синеватым светом, какой бывает от трухлявого пня, если разломить его в темноте. Лиц не было, только смазанные пятна на месте голов. Они описывали друг вокруг друга широкие круги, беззвучно, ровно, не сбиваясь с шага. Так ходят хищники перед броском. Или так танцуют — Олег не разобрал, и это, пожалуй, было самое паршивое.

— Что это… — Андрей заглянул через плечо и осёкся.

Света посмотрела и зажмурилась.

— Нас нашли, — сказал Олег и отступил от окна.

Взгляд зацепился за щель в двери, а потом сам собой ушёл вглубь сарая, к задней стене. Там, почти сливаясь с тёмными досками, стояла вторая дверь. Низкая, перекошенная. Он её сразу не заметил — а может, её там сразу и не было. Мысль пришла и ушла, разбираться с ней было некогда.

— Там. — Олег ткнул пальцем. — Есть выход?

— Не знаю. — Андрей уже смотрел туда же.

— Бежим. Сейчас.

Согласия он ждать не стал.

— Чёрт! — Андрей подхватил Свету под здоровую руку и поднял.

Олег ударил в дверь плечом. Доска треснула, дверь пошла, и за ней открылся не лес, а узкий вонючий чулан, заваленный трухой и рухлядью. За чуланом угадывалась ещё одна дверь. Открыта. Прямо в стену малинника и молодого ельника.

Он оглянулся. В окне мелькнуло синее. Одна из фигур встала и повернулась к сараю.

— Быстро! — Олег нырнул в чулан, разгребая хлам плечами.

Андрей поволок Свету следом. Она давила стон в зубах и не отставала.

Ельник встретил их колючей слепой стеной. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за лямки, держали за рукава, как назойливые попутчики в тамбуре. Олег шёл первым и продавливал проход плечами и локтями, беззвучно ругаясь, когда сухие сучки входили в ладонь. Сзади сопел Андрей. Света спотыкалась через шаг, прижимая руку к груди.

Ломились наугад, лишь бы подальше от сарая и от этих синих кругов. Минут через пять ельник кончился, и пошёл старый смешанный лес — просторный, с подлеском по колено. Здесь было чуть светлее, и Олег погасил фонарь. Темнота навалилась сразу и плотно, но глаза постепенно вытянули из неё стволы: чёрные вертикали на чуть менее чёрном.

— Стой, — выдохнул Андрей. — Всё. Дальше не могу.

Света села на замшелый валун, согнувшись вокруг своей руки. Плечи у неё мелко тряслись. Андрей стоял рядом, упираясь ладонями в колени, и его широкая спина ходила ходуном.

Лес молчал. То есть не молчал, конечно: в подстилке кто-то возился, скрипела ветка о ветку, далеко ухнуло и смолкло. Обычная ночь. Олег поймал себя на том, что радуется мыши. Дожил.

— Думаешь, отстали? — хрипло спросил Андрей.

— Не знаю.

Олег присел перед Светой.

— Как рука?

Она подняла голову медленно, с усилием. В слабом отсвете неба лицо у неё было восковое.

— Болит. И знобит.

Андрей тронул ей лоб и отдёрнул руку.

— Горячая. Рану надо обработать и укрыться где-нибудь до утра. У меня аптечка была, в рюкзаке, а рюкзак вон там… — Он махнул в сторону сарая и не договорил.

Олег скинул свой облегчённый рюкзак, вытащил сухую футболку и разорвал её зубами по шву, а дальше по кругу, на полосы. Получилось криво, зато длинно. Футболка была любимая, с фестиваля, ну и ладно.

— Давай сюда, — сказал он Свете, и это не было просьбой.

Страх никуда не делся, он просто отодвинулся вбок и уступил место тупой деловитости: перевязать руку, потом найти укрытие, потом дожить до света. Ни одна из этих задач не требовала понимать, что вообще происходит, и на этом Олег и держался.

Он размотал тряпки, стараясь смотреть мимо, куда-нибудь на Андреевы ботинки, но не вышло. Под слоями, в глубокой рваной ссадине на предплечье, чернела запёкшаяся кровь, а края кожи вздулись и отливали багрово-синим, как старый синяк, только неправильно — слишком быстро. И тот же сладковатый душок, что у порога, только слабее — или Олег уже принюхался. Он сжал зубы и замотал руку чистым — быстро, плотно, снизу вверх, как учили когда-то на курсах первой помощи, где он дремал на задней парте.

— Спасибо, — тихо сказала Света.

Глаза у неё были мокрые, и не только от боли.

— Всё, — поднялся Андрей. — Сидеть нельзя. Пошли.

— Куда? — спросила Света без всякой надежды.

Олег огляделся. Память подсунула затрёпанное правило, которое кочует из одного учебника по выживанию в другой: ищи ручей, ручей выведет к реке, река — к людям. Воды здесь слышно не было. Только ветер в вершинах.

— Наверх, — сказал он неожиданно для себя. — На возвышенность. Оттуда, может, огни увидим. Или хоть поймём, где мы.

Андрей пожал плечами — мол, наверх так наверх. И они пошли. Уже не бегом — вразвалку, спотыкаясь. Андрей почти нёс Свету. Олег шёл первым и через каждые десять шагов вставал, слушая. Каждый пень, каждый вывернутый сук в темноте принимал знакомые плавные очертания. Всякий раз это оказывался пень. Пока что.

Лес менялся под ногами. Буки сошли на нет, пошла корявая низкорослая сосна. Земля стала каменистой, мох сменился ягелем, ломким и сухим. Ветер усилился и продувал мокрую одежду насквозь; Олега колотило, зубы стучали, и он сжимал челюсти, чтобы не слышать этот стук.

Они раздвинули последнюю завесу колючего можжевельника и вышли на открытое пространство.

Это была не вершина, а седловина между двумя горбами. Лес отступил и оставил голую площадку, засыпанную валунами в жёлтых лишайниках. И здесь наконец стало видно небо.

Оно было чёрное и очень глубокое, всё в звёздах. Слишком многих. Олег поискал ковш — привычка, вбитая ещё в школьном астрономическом кружке, где им три года подряд показывали одно и то же осеннее небо и заставляли перерисовывать его в тетрадь по клеточкам, — и не нашёл. Ни Медведицы, ни Полярной, ни Кассиопеи, ни даже той кривой цепочки из трёх звёзд, которую он всегда находил первой просто потому, что она одна и запомнилась. Россыпь холодных точек, набросанных без всякого порядка, как соль на столе.

А поверх россыпи шло сияние. Широкие полосы переливались и медленно ползли: не зелёные, как на фотографиях с Кольского, а густо-багровые, с прожилками цвета медного купороса. Полосы дышали. От них по камням седловины ходил неверный красный свет, и собственные руки казались чужими.

— Это не наши звёзды, — сказал Андрей. Тихо и очень внятно, как человек, который до конца понимает, что произносит.

Света просто смотрела вверх, и багровое отражалось в её глазах.

Олег обошёл площадку по краю. Лес внизу стоял чёрной стеной. Ни огонька, ни просеки, ни проблеска там, где должна быть линия электропередач, — а он специально искал, потому что ЛЭП видно даже ночью, по вырубленному коридору. Ничего. Тайга под чужим небом, во все стороны, докуда хватало глаз.

«Дела…» — подумал он, и больше ничего не подумалось.

И тогда он увидел другое.

На противоположном конце седловины, у самого края, где камни обрывались в темноту, стоял мёртвый обгорелый ствол старой сосны. От него осталась одна ветка, сухая и вздёрнутая вверх, как рука. На ветке качалось что-то тёмное и скрюченное — и Олег не сразу, с запозданием в удар сердца, понял, что это человек.

Одежда трепалась лохмотьями на ветру. Голова была запрокинута сильнее, чем может запрокинуться голова.

— Нет, — простонала Света и закрыла лицо здоровой ладонью.

Олег и Андрей молчали и смотрели, и отвернуться почему-то было нельзя.

Потом ветер принёс звук — не вой, а голос, слабый и рваный.

— …помогите… кто-нибудь… помоги…

Живой человеческий голос. Он шёл не от дерева, а слева, из-за груды валунов.

Андрей шагнул туда — так шагают не думая.

Олег поймал его за рукав и дёрнул назад так, что тот качнулся.

— Стой.

Он и сам не сразу понял, что его остановило. Потом понял: бабка. В детстве, в деревне, бабка рассказывала про болотных, которые зовут с той стороны трясины знакомым голосом — маминым, батиным, чьим хочешь, — и он тогда полночи не спал. И ещё в каком-то фильме про южноамериканских кошек, которые подражают крику детёныша обезьяны, чтобы подманить мать. Бабка и кошки почему-то сошлись в одну точку, и точка эта сказала: стой.

Они замерли, вглядываясь в темноту за камнями. Багровое небо ползло по валунам и всё время сдвигало тени.

— Помоги… — Ближе.

И в слове было что-то липкое. Как будто говорящий не до конца помнил, как оно должно звучать, и собирал его по кускам.

Из-за самого большого камня выползла тень. Низкая, на четвереньках, она волочила за собой ногу; потом подняла голову.

В мерцающем свете стало видно лицо. Вернее, то, что от него осталось: перекошенное, с выкаченными глазами. На лбу, чуть ниже линии волос, зияла глубокая вмятина — такую оставляет удар обухом. Молодой парень в рваной куртке, лет двадцати, не больше.

— Дима… — выдохнул Андрей. — Господи. Дима, ты?

Фигура замерла. Разбитые губы разъехались в улыбку. Слишком широкую и слишком довольную для человека с проломленной головой.

— Андрей… — Голос шёл, как ржавая петля. — Света… Я заблудился… Помогите мне…

Он пополз к ним. Быстро, паучьим ходом, подтягиваясь на руках и таща за собой мёртвую ногу.

Олег видел другое. В багровом свете за спиной у «Димы» лежала не одна тень, а несколько, и они шевелились отдельно от него, каждая сама по себе. А в глазах, выкаченных и мокрых, не было ни страха, ни боли. Там вообще ничего не было — пустота, кое-как прикрытая гримасой, как дыра в стене прикрыта календарём.

— Это не он! — заорал Олег. — В лес! Бегом!

Он рванул Свету за здоровую руку, развернул и толкнул к тёмному провалу между соснами. Андрей на секунду встал столбом, потом бросился следом.

Перед самой чащей Олег оглянулся. Зря.

Ползущий выпрямился. Легко, одним движением, каким встают с дивана, когда на кухне засвистел чайник. Сломанная нога выпрямилась вместе с ним и стала нормальной ногой. «Дима» стоял и смотрел им вслед. Потом лицо у него поплыло, стекло вниз, как воск с горячей свечи, и сравнялось в знакомую серую гладкость.

Из леса внизу поднялся вой. И не один — их было много, они шли волнами, накладываясь друг на друга, и в этом хоре была та же тоска, только помноженная на десять.

Они ввалились в чащу, не разбирая пути. Бежали молча. Страх уже не был главным. Главным было то, что лес перестал притворяться: в рваном багровом свете тени между деревьями отходили от стволов и трогались следом, неторопливо, как провожающие на перроне.

Лес за спиной гудел чужими голосами. Они бежали, не помня себя, и тут воздух дрогнул.

Не звук и не свет. Дрогнуло само пространство, как дрожит лужа, если рядом топнуть.

Всё поплыло. Деревья, камни, багровые полосы наверху растянулись в длинные неверные мазки. Земля ушла из-под ног, но падения не было — было скольжение куда-то вбок, сквозь плотную невидимую занавесь, и Олега на этом скольжении затошнило, как в детстве на пароме. В ушах встал давящий гул и выел все прочие звуки. Кислая слюна заполнила рот.

Олег зажмурился и вцепился в молодую сосну, чтобы не сложиться пополам. Когда волна прошла, он открыл глаза.

Стояла обычная лесная тишина, и багрового света не было: сквозь редкие сосновые вершины проглядывало тёмное небо, и на нём, ровно там, где положено, стоял ковш Большой Медведицы. Рядом торчала маленькая упрямая Полярная, которую в кружке их учили находить через край ковша, пять расстояний вверх.

Олег охнул и сел на землю, потому что ноги стали ватными и держать его отказывались.

Андрей привалился к сосне и так и стоял, и лицо у него понемногу разжималось. Света сидела на рыжем сосновом опаде, держала перевязанную руку и смотрела в просвет между стволами, где не было ничего, кроме обыкновенной ночи.

— Что… что это было? — Голос у Андрея сел, но орать он уже не собирался. — Куда всё делось?

Олег покачал головой. Вокруг стоял сосняк, под ногами был сухой песок, пахло хвоей и прелым листом, а не гнилью. Он отошёл на несколько шагов и прислушался. Ни воя, ни шёпота, ни треска сзади. Где-то очень далеко, на самом пределе слуха, шла машина — и он не был уверен, что не выдумал её.

— Мы вернулись? — Света подняла на него глаза. — Это наш лес?

— Похоже, — сказал Олег и не стал добавлять, что «похоже» ещё ничего не значит.

Он задрал голову к знакомым созвездиям, и что-то тяжёлое внутри начало отпускать. От души, как говорится, отлегло.

Тогда в молодом ельнике сухо и резко треснула ветка.

Все трое обернулись разом.

Из темноты вышел человек. Высокий, костлявый, в камуфляжной куртке, застиранной до серого. В одной руке фонарь, пока не включённый, в другой — мачете в самодельных ножнах из транспортёрной ленты; такие ножны Олег видел у сторожа на карьере, где подрабатывал после армии. Лицо худое, скуластое, нос с горбинкой, взгляд холодный, с прищуром. Взгляд этот прошёл по ним, зацепился за Светину руку, потом за лица и вернулся к Олегу.

Незнакомец встал шагах в десяти и ближе не пошёл. При этом он ни капли не напрягся, и это было хуже всего: значит, привык. Впрочем, Олег и сам бы не сказал, что его пугает больше — тварь без лица или человек, который к таким тварям привык.

— Живые, — сказал он. Голос низкий, сиплый, как у человека, который неделю ночует на земле. — Откуда?

— С… с поляны, — выдохнул Олег. — Мы убегали. Там было…

Долговязый кивнул раньше, чем он договорил. Глянул вверх, на созвездия, и лицо у него на секунду сделалось нехорошее.

— Ясно. Вспышка. — Он потёр переносицу. — В этот раз вас сюда выкинуло, считайте, повезло. Не все целыми выходят.

«В этот раз».

Под ложечкой опять похолодело — не от леса даже, а от того, каким тоном это было сказано: так объясняют, где пересадка на автовокзале и сколько ждать следующий автобус.

— Ты… ты знаешь, что это? — Голос у Светы дрогнул.

Долговязый ответил не сразу, сначала зачем-то оглядел ельник у них за спинами.

— Скорее нет, чем да.

— Но…

— Короче. — Он перебил, не дослушав. — Саня. Тоже турист. Тоже застрял. Всё, познакомились.

Он повёл мачете вверх — не угрожая, просто перехватил поудобнее, потому что рука затекла.

— Что видели? Коротко. И часы — есть у кого? Что показывают?

Вопрос был такой будничный, что Андрей задрал рукав раньше, чем сообразил, зачем это вообще нужно. Цифры на электронных стояли: 21:47. Стрелки на механических у Олега не шли вообще — он потряс запястьем, как делал отец, и ничего не изменилось.

— Не идут, — сказал Олег.

— А у меня встали. — Андрей показал запястье. — Двадцать один сорок семь. Мы же по лесу часа четыре точно…

Саня опять кивнул — как человек, которому третий раз за месяц подтверждают одно и то же.

— Значит, всё как обычно. Ладно. Слушайте сюда и запоминайте, второй раз рассказывать не буду. Лес сейчас наш. Тот, другой, отошёл. Ненадолго. Окно — час. Может, меньше, тут по-всякому. Отсюда после вспышки всегда выносит к старой делянке, почему — не спрашивайте. До лагеря сорок минут, если быстрым ходом. Там люди. Костёр.

Он сплюнул в сторону и вытер губы тылом ладони.

— Какие люди? — насторожился Андрей. В глазах у него ещё полз «Дима».

Долговязый посмотрел на него, и что-то в лице у него дёрнулось и ушло.

— Такие же. Кого в первый раз не добили. Кто не свихнулся пока. Лагерь — нейтралка. Отдышитесь, а там думайте.

Он перевёл взгляд на Светину руку и смотрел дольше, чем нужно.

— Ей нужна помощь. Нормальная. Иначе пойдёт заражение, и через сутки её придётся тащить. — Он сказал это ей в лицо, не Андрею. — Сама идти можешь?

Света побледнела ещё сильнее и кивнула.

— Тогда так. — Саня разогнулся. — Идём быстро. Не бежим. Побежите — потеряю кого-нибудь. Я первый. Ты… — палец ткнул в Андрея. — Как тебя? А, неважно. Ты в середине, держишь её. Ты, — на Олега, — сзади. Купался, что ли? Ну да, вижу. Смотри назад, а не мне в спину. Увидишь что странное или услышишь — не ори. Тронь переднего за плечо. Понял? Повтори.

— Тронуть за плечо, — сказал Олег.

— Молодец. Вопросы?

— А что мы там будем делать? — спросил Олег. — В лагере.

Саня обернулся вполоборота.

— Жить, — сказал он. — Пока не поймём, как выйти. Или пока это место нас не доест. Одно из двух, третьего сюда не завезли.

Он щёлкнул выключателем. Луч прорезал темноту и выхватил узкую, едва читаемую тропку, уходящую вглубь бора.

— Пошли. Не отставать.

Мягкая хвоя под ногами скоро сменилась утоптанной сухой землёй старой лесовозной дороги. Саня шёл быстро и не оглядывался, но спину слушал — Олег видел, как он чуть замедляется каждый раз, когда Света оступается на кочке. Ориентировался долговязый по меткам, которых со стороны не разглядишь: сломанная верхушка сосёнки, кучка камней, сдвинутая с места, зарубка в ладонь на уровне колена. Один раз он свернул с дороги, обошёл по дуге совершенно ровное, ничем не примечательное место и вернулся на колею.

— А там что? — не выдержал Олег.

— Ничего, — не оборачиваясь, ответил Саня. — Чуйка.

Больше он ничего не объяснил, и спрашивать никто не стал.

На левой руке у него была печатка. Простая, широкая, без камня. Он машинально проворачивал её большим пальцем на ходу, как чётки.

Потом он поднял кулак, и все встали.

Впереди, сквозь редкие стволы, мерцал огонёк. Не один — несколько. И тёмные силуэты строений.

Саня выключил фонарь. Дальше шли почти вслепую, за его спиной. Потянуло дымом, и от этого запаха у Олега что-то отпустило в груди: сейчас их встретят, накормят, и всё как-нибудь устроится. Мысль была дурацкая, он это понимал, но держался за неё, как за перила.

Но Саня остановился шагах в двадцати от кромки, где кончалась трава и начиналась площадка с костром и двумя полуразвалившимися бараками. Присел на корточки и рукой показал остальным сделать то же.

— Короче. — Шёпот был еле слышный, но в нём звенело. — Видите линию?

Олег присмотрелся. По земле, отделяя лес от лагеря, шла узкая полоса мокрого грунта — не канава, не борозда, просто мокрая земля, а в двух ладонях от неё, и справа и слева, лежала обычная сухая пыль, которую не поливали неделю. От этой разницы стало не по себе сильнее, чем от синего свечения на опушке: там хоть понятно, что чертовщина, а тут просто мокрая земля. Воздух над полосой чуть подрагивал, как над разогретой крышей.

— Барьер, — сказал долговязый. — С этой стороны мы, с той они. Кто не настоящий, тот не пройдёт. Но он и нас с вами проверяет, имейте в виду.

— Как проверяет? — тихо спросил Андрей.

— Сам пойдёшь, без помощи и без касаний. Живой — пройдёшь, а если с тобой что-то не то — не выйдет, сам увидишь. И ещё две вещи, раз уж. У порога не спорят и глупостей не спрашивают. И делают, как скажут те, кто тут дольше. Усекли?

Они кивнули. Куда деваться.

У костра заметили движение. К границе подошло несколько человек. За полосу не вышли, просто встали и смотрели в темноту. В руках Олег сперва разглядел палки, а потом понял, что это самодельные копья и тесаки, примотанные к черенкам. Никто не улыбался.

— Э! — крикнул от костра мужской голос. — Гавр, ты, что ли?

— Я, — отозвался долговязый, не вставая.

— Один?

— Трое со мной. С поляны, после вспышки. Одна раненая.

Там, у огня, кто-то что-то сказал, и голос ответил в сторону, не им: «Да погоди ты». Потом опять громко:

— Живые?

— Пока да.

В лагере зашептались. Тот, кто окликал, шагнул вперёд, но черту не пересёк. Лицо, подсвеченное костром снизу, было жёсткое и очень усталое, и он всё время трогал пальцем угол рта, будто там болело.

— Ну и чего сидите?

— Твоего «добро» ждём, Сэм. — Тон у Гавра был ровный, но натяг Олег расслышал. — Отведи людей от границы. И железо. Пусть видят, что свои.

— Тут все свои, — буркнул Сэм, но всё-таки повернулся и негромко бросил через плечо.

Люди нехотя отступили на пару шагов. Оружие не убрали.

— Заходите. По одному. Гавр первый.

Гавр повернулся к своим.

— Я пройду. Потом ты. — Палец в Олега. — Потом…

Рука пошла в сторону Андрея и Светы и остановилась.

— Андрей, — подсказал широкоплечий. — Это Света.

— Андрей со Светой. — Гавр кивнул. — И запомните. Каждый сам. Не помогать. Не касаться. Даже если упадёт, даже если орать будет. Почему — потом объясню. Сейчас просто сделайте.

Света кивнула. Здоровой рукой она держалась за лямку Андреева рюкзака и отпустила её не сразу.

Гавр поднялся, обтёр колени и ровным шагом пошёл к тёмной мокрой полосе. Не ускорился и не замедлился. Переступил её, как порог в собственной квартире. С той стороны его сразу обступили и что-то тихо заговорили.

Теперь Олег. Он спиной чувствовал лес, лицом — молчаливое ожидание вооружённых людей. Шаг. Ещё. Вблизи полоса выглядела просто канавкой, в которой скапливается вода. Ничего мистического. Лужа и лужа.

«Ну, с богом», — подумал Олег, хотя в бога не верил, и переступил.

Ничего. Ни покалывания, ни сопротивления. Земля под ногой стала чуть твёрже, вот и всё. Его не обняли и ни о чём не спросили — просто оглядели, как оглядывают попутчика в плацкарте.

— Следующий! — крикнул Сэм.

Андрей довёл Свету до самой черты. Они переглянулись. Она отпустила лямку, шагнула — и перешла. Легко. Только выдохнула, оказавшись рядом с Олегом.

Остался Андрей. Из троих он выглядел самым сломанным. Шагнул, зацепился носком за что-то на самом краю полосы и едва удержался. В лагере кто-то напрягся, кто-то перехватил копьё поудобнее. Андрей выпрямился и перешёл. Его встретили молчаливым кивком.

— Всё. — Гавр сказал это уже громко, для всех. — У неё рана на руке. Сэм, есть чем накормить?

Сэм — коренастый, с недельной щетиной — кивнул.

— Каша осталась. Холодная только. И кипяток.

— Сойдёт.

Крепыш отвёл его в сторону, и они заговорили вполголоса. Сэм один раз резко мотнул головой. Гавр что-то ответил коротко, и Сэм замолчал.

Олег, Андрей и Света пошли к костру. Тепло обожгло промёрзшую кожу, и сразу зачесались пальцы, как всегда бывает, когда отходишь от холода. Вокруг сидели люди — человек десять, может, двенадцать. Мужик за пятьдесят в вязаной шапке, две девчонки студенческого вида, укрывшиеся одним пуховиком на двоих, кто-то в форменной куртке МЧС явно с чужого плеча; при всей этой разности глаза у них были одинаковые — потухшие и очень внимательные сразу, как у людей в очереди, которая давно никуда не движется. Кто-то кивнул. Кто-то подвинулся, освобождая место на бревне. Ни одного вопроса. Только шёпот Гавра и Сэма за спиной да треск поленьев.

Олег сел на валежину и протянул к огню руки. Они всё ещё тряслись — он только сейчас это заметил. Кто-то молча сунул ему миску; каша была холодная, комком, и он съел её всю, не разобрав вкуса.

Огонь грел лицо. Спине было холодно. Он посидел, послушал, как за спиной шепчутся Гавр с Сэмом, и понял, что не разбирает ни слова и что это, скорее всего, нарочно.

* * *

Утро пришло серое и холодное. Лагерь просыпался медленно и вразнобой, а ночные разговоры у костра — про барьер, про иных, про какую-то Мию, которая приводит людей, — так и крутились в голове обрывками и ни во что не складывались. Спал Олег часа три, не больше, и то по частям: то ветка треснет, то кто-то пройдёт мимо палатки, то собственная нога дёрнется, будто он опять бежит.

Кто-то с вечера сунул в костёр сырых веток, и теперь над ним стоял едкий белый дым, стелился низко и лез в глаза, так что все, кто садился завтракать, пересаживались по два раза.

Олег вылез из палатки, которую ему дали на одну ночь, — старой, брезентовой, с чужим запахом. Андрей и Света уже сидели у огня. Эва — женщина лет тридцати пяти, с короткими тёмными волосами и обломанными ногтями — заново разматывала Светину руку. Под чистой тряпкой края раны были воспалённые, кожа вокруг горячая и потемневшая, и темнота эта за ночь расползлась дальше, к локтю.

Подошёл Гавр. Вид у него был такой, будто он и не ложился. Быть может, так оно и было. В руках он нёс жестяную кружку, от неё шёл пар.

— Держаться будет? — Вопрос был к Эве.

— Дело не в повязке. — Она не подняла головы. — Нужны лекарства. Настоящие. Их нет.

Гавр повёл челюстью и отхлебнул из кружки.

— Ну что, осознали, куда попали?

— А куда мы попали? — прямо спросил Олег.

Гавр оглядел своих. Ник — здоровяк с рыжеватой бородой и руками как лопаты — ковырялся в костре палкой и глаз не поднял. Хруст молчал; он, кажется, вообще всё время молчал, только шмыгал носом. Сэм возил тесаком по бруску, туда-обратно, туда-обратно, и этот звук стоял в лагере с самого рассвета.

— В ловушку, — сказал наконец Гавр. — Которую мы не понимаем. Лес. Вспышки. Иные. Барьер. Вот это всё мы знаем. Дальше гадаем.

— Иные? — переспросил Андрей.

— Ну а как их ещё звать? — Гавр пожал плечами. — Призраки — это из сказок. А эти вон, живые. Или наоборот.

— А Мия? — Света прижимала перевязанную руку к животу. — Та, что приводит людей?

— Мия. — Гавр помолчал. — Приходит. Встаёт у черты, вон там, где чаши. Зажигает их, а внутрь не заходит никогда. Иногда что-то скажет. Чаще молчит. Как конвойный: привёл этап, расписался, ушёл.

Олег глянул в сторону леса. Оттуда вверх по склону уходила тропа, и вдоль неё через равные промежутки громоздились каменные чаши на низких ножках — грубые, будто вытесанные топором.

— Она знает больше, — хрипло сказал Ник. — Не может не знать.

— И что? Спросим вежливо? — Сэм не отрывался от бруска, но голос у него стал жёстче. — Она не зайдёт. А выходить к ней — значит дать им шанс. Они этого и ждут. Они слабину чуют, как собаки.

Олег вспомнил, как две синие фигуры кружили на опушке, никуда не торопясь. Мурашки пробежали по спине.

— А другие? — осторожно спросил он. — Те, кто был с вами в первый раз?

Гавр помолчал, глядя в пар над кружкой.

— Не знаю. — Лицо у него на секунду стало просто усталым лицом парня лет тридцати. — Когда пришла вторая вспышка, нас раскидало. Я очнулся здесь, с Ником и Хрустом. Остальных не было. Остались там. Или тут, только не с нами.

Он покрутил печатку большим пальцем и убрал руку в карман.

— И мы не знаем, что хуже.

— А чудик? — не отставал Олег. — Старик, про которого вы вчера говорили?

Сэм остановил брусок.

— Говорит загадками. Про «путь», про «готовность», про «цену». Как будто мы в квесте, а он гейм-мастер. Появляется редко. Чаще после стычек.

— После того как гибнут люди, — договорил Ник, не поднимая глаз.

Никто ничего не добавил. Дым потянуло на Олега, и он отвернулся, вытирая глаза.

— Значит, наверняка вы не знаете ничего, — сказал он. — Ни как выбраться, ни зачем всё это.

— Знаем, что сидеть тут — значит сгнить. — Гавр поставил кружку на камень. — И что каждый приход Мии — лотерея, тоже знаем. Приведёт таких же, как мы, или приведёт то, что притворяется. Барьер проверяет, но проверка запаздывает. Сначала надо подпустить к самой черте.

— И что вы предлагаете? — В голосе Андрея прорезался вызов. — Напасть на неё? Это самоубийство.

Гавр посмотрел на него долго.

— Нападать я не предлагаю, — сказал он тихо. — Я предлагаю посмотреть. В следующий раз, когда она придёт, мы не будем торчать тут у костра, а уйдём в лес со своей стороны барьера, спрячемся и поглядим, куда она девается, когда растворяется, и что там вообще за чашами. Может, это и есть тот «путь», про который болтает старик.

Слова легли, и никто их не подхватил. Трещали сырые ветки.

— Она заметит, — сказал Хруст. Первый раз за весь разговор. Голос у него был глухой, простуженный.

— Пусть. — Гавр пожал плечами. — Мы её правил не нарушаем. За барьер не выходим. Просто смотрим с другой точки. Может, оттуда видно то, чего отсюда не видно.

Сэм убрал нож и брусок, вытер ладони о штаны.

— Рискованно. Приманишь иных к самой границе.

— Тут всё рискованно. Сидеть и ждать, пока у Светы начнётся сепсис или пока иные сообразят, как обойти черту, — это тоже риск, просто он привычный, и от привычки кажется, что его нет.

Олег смотрел на него и не находил ничего геройского: обкусанные заусенцы, красные от дыма веки, и говорил долговязый так, будто месяц обсуждал это сам с собой и сейчас просто озвучил очередной круг.

— Я пойду с вами, — сказал Олег, сам от себя не ожидая.

Гавр кивнул так, будто давно вписал его в список и только ждал, когда тот сам об этом скажет.

— Хорошо. Остальные решают сами.

Он встал, разминая спину, и в пояснице у него что-то щёлкнуло.

— Короче, у нас день, может, два. Старик говорит, вспышки учащаются. Будьте готовы.

Гавр, Ник и Хруст ушли за барак — обсуждать, надо полагать. Сэм посидел ещё минуту, глядя в огонь и трогая пальцем угол рта, потом молча поднялся и пошёл следом.

— Ты с ума сошёл, — прошептал Андрей. — Добровольно лезть…

— А какой у нас выбор? — Света смотрела не на него, а на своё предплечье. — Ждать? Надеяться, что само пройдёт? Здесь ничего само не проходит. Только хуже.

Олег молчал и смотрел в спину уходящему Гавру. План был дурацкий, но других всё равно не было, а сидеть у костра и ждать, пока Светина рука почернеет до плеча, он больше не мог — просто физически не мог. Это была единственная честная причина, какую он в себе нашёл. Остальное было про геройство, а к геройству Олег относился с подозрением ещё с армии.

День тянулся. Люди занимались обычными вещами — таскали воду из ручья сразу двумя канистрами, потому что ходить лишний раз никому не хотелось, кололи дрова тупым колуном, штопали, перебирали крупу, — и делали это сосредоточенно, как делают работу, которая нужна не сама по себе, а чтобы занять руки до вечера. Никто ни с кем не разговаривал дольше минуты. Олег наколол дров, потом ещё, потом Сэм молча отобрал у него колун, показал, как бить, чтобы не отскакивал, и ушёл, так и не сказав ни слова. Крепыш, похоже, вообще предпочитал не тратить слова на новеньких — то ли по характеру, то ли потому, что новенькие в этом лагере надолго не задерживались. Олег предпочёл об этом не думать.

К вечеру следующего дня Эва сказала, что у Светы жар. Жаропонижающего не было — обтирали холодной водой, меняли тряпку на лбу, и от этой беспомощности воздух в лагере сделался густым, как перед грозой.

Тогда же, в предсумеречный час, когда тени от бараков слились в одну синюю полосу, у кромки леса вспыхнул огонёк. Потом второй. Три чаши вдоль тропы зажглись сами, без всякого источника: просто в них появилось пламя.

Лагерь замер.

— Идёт, — сказал Ник. Копьё он уже держал у плеча.

Из чащи вышла Мия. Высокая блондинка в тёмной лёгкой одежде совсем не по погоде; волосы в угасающем свете казались слишком яркими, будто их подсвечивали отдельно. Шла она ленивой походкой, как по бульвару, и на лагерь смотрела скучающим взглядом. За ней понуро тащились двое, мужчина и женщина. Оглушённые, но целые. За плечами обычные туристические рюкзаки, у женщины на боку болтался котелок и стучал по бедру при каждом шаге.

Гавр стоял в тени дальнего барака. Он подозвал Олега, Ника и Хруста коротким движением ладони. Сэм остался у костра — его задачей было не дать остальным наделать глупостей.

— Пошли. Тихо. Держимся стен.

Они пошли краем, прижимаясь к обшарпанным доскам, вдоль границы лагеря, всё дальше от костра и главного входа. Замысел был простой: зайти сбоку, в ту часть леса, что примыкала к площадке с фланга, откуда видно и Мию, и тропу за чашами.

Сердце у Олега колотилось. Он спиной чувствовал взгляды тех, кто остался, — Андрея, Светы, Эвы.

Мия тем временем подошла к последней, ещё не горящей чаше, а новички встали в паре шагов позади и озирались то на костёр, то на вооружённых людей за невидимой чертой. Женщина что-то спросила, и Мия мотнула головой, даже не обернувшись.

Группа Гавра добралась до крайней точки лагеря, где мокрая полоса уходила в кусты, и они нырнули в подлесок — на пару метров, не дальше, оставаясь по свою сторону. Отсюда, сквозь редкие ветки, поляна просматривалась целиком.

Гавр опустился на одно колено, и под коленом хрустнуло; он замер, но ничего не случилось.

— Тише теперь, — выдохнул он.

Мия достала факел — просто вынула его из воздуха, движением фокусника, которому давно надоело удивлять, — и щёлкнула зажигалкой, обычной пьезо, так что Олег услышал щелчок даже отсюда. Пламя заплясало на ветру, и она понесла его к чаше.

И в этот момент из леса напротив, из-за спин новичков, донёсся кашель.

Человеческий, сдавленный, в кулак.

Новички обернулись. Мия замедлила руку, и спина у неё напряглась.

Из темноты между сосен вышел мужчина. В рваной куртке, слегка пошатываясь, одной рукой он прижимал к животу тёмное мокрое пятно. Лицо белое, испуганное.

— Помогите… — Голос надорванный. — Там… они…

Внутри у Олега похолодело. Но Мия повернулась к «раненому», и на её лице не было ни капли сострадания. Было холодное, чуть брезгливое внимание. Она не сдвинулась с места, только слегка наклонила голову набок — так смотрят на насекомое, севшее на стекло.

— Не подходи! — крикнул мужчина из новичков.

«Раненый» сделал ещё шаг и протянул руку.

И тени под деревьями сгустились и пошли. Не две и не три — их было много. Они отделялись от стволов, плавные и беззвучные, и двигались не на лагерь и не на новичков. Они шли на Мию, обтекая призрачного «раненого», как вода обтекает камень.

Гавр придушил в горле звук. Ник сглотнул. Всё, что они собирались увидеть, рассыпалось перед тем, что они видели: иные атаковали проводницу.

Мия не испугалась. Она бросила факел под ноги ближайшей тени. Пламя рвануло вверх, тень отпрянула с коротким шипением, как вода на раскалённой сковороде. Остальные продолжали сходиться полукольцом, не торопясь.

И тогда Мия сделала то, чего никто не ждал. Она перехватила женщину-новичка за плечо и швырнула её в сторону горящей чаши. Женщина вскрикнула, споткнулась, упала — и рука её при падении чиркнула по раскалённому камню.

Чаша полыхнула белым.

Свет ударил в глаза так, что мир на секунду залило молоком, и, когда Олег снова смог смотреть, всё было уже иначе.

Иных не было, и «раненого» тоже не было. Перед чашей дотлевал на земле факел, а Мия стояла на прежнем месте и отряхивала штанину с таким лицом, будто ей испортили вечер.

Оба новичка, включая упавшую, оказались по эту сторону барьера, внутри лагеря. Они ощупывали себя и оглядывались, ничего не понимая.

Мия махнула рукой. Огни в чашах погасли разом, все три. Она повернулась и ушла в лес — туда, откуда пришли иные. Не растворилась, как рассказывали у костра. Просто пошла и скрылась за деревьями, отводя ветку рукой.

Гавр выскочил из кустов, не в силах больше сидеть.

— Вы видели? — Голос у него сел, и в нём мешались ярость и торжество. — Видели?! Они на неё напали! Она не всесильна! У неё тут свои враги!

Олег подошёл на подрагивающих коленях. Он видел не только это, хотя и не был уверен, что видел правильно: Мия взяла живого человека и сунула его в замок, как ключ, и швырнула, даже не проследив, куда та упала. Так открывают дверь в собственный подъезд — не глядя, рука сама знает, где замок.

— Она не проводник, — сказал Олег, глядя в тёмный проём между соснами. — Она вроде сторожа. Или садовника, я не знаю, как правильно сказать. А мы тогда… — он обвёл взглядом лагерь, новичков, Свету с её горящей рукой и не договорил, потому что договаривать было незачем.

Гавр повернулся к нему. В глазах у него горело что-то злое и нетерпеливое, и от утренней холодной рассудительности там не осталось ничего.

— Неважно. Мы видели, куда она ушла. По-настоящему ушла, ногами, а не для показухи. Там, — он ткнул пальцем в темноту, — есть что-то ещё. И мы туда пойдём. Не следить. Идти. Завтра ночью. Пока она не вернулась с новой партией.

— Саня… — начал Ник.

— Завтра, — отрезал долговязый.

Согласия он не спрашивал.

План, придуманный утром, прожил один вечер. На его месте встал другой, гораздо хуже. Но в мире, где правила писал кто-то посторонний, логичным выглядело только безумное — Олег поймал себя на этой мысли и не стал с ней спорить.

* * *

Решили молча. На сборы ушло меньше часа.

Гавр, Олег, Ник, Хруст. Сэм остался — кто-то должен держать лагерь, если эти не вернутся; он сказал это ровно так, вслух, и никто не поморщился.

Эва помогала собираться. Лицо у неё было каменное. Она перебрала Гавру рюкзак, переложила флягу из бокового кармана внутрь, чтобы не булькала, застегнула болтавшийся ремешок. И задержала пальцы на его руке — на секунду дольше, чем требовалось. Провернула печатку на его пальце, поставила ровно, камнем вверх, хотя камня там не было.

Ни он, ни она ничего при этом не сказали. Эва подняла с земли обрывок бинта, сунула его в карман и пошла к костру, не оборачиваясь.

Олег поймал это случайно и тут же отвернулся, потому что смотреть было нельзя.

Света идти не могла — жар поднялся к вечеру, и она уже путала имена: назвала Олега Димой и не заметила. Андрей остался с ней. Провожал он их взглядом, в котором стыд мешался с облегчением, и это было понятно, и никто ему ничего не сказал.

Вышли не через главный вход, а через ту же боковую щель в кустах, откуда смотрели на Мию. У самой полосы Олег остановился на полшага.

Странная штука — граница. Пока стоишь по эту сторону, она лужа. Переступишь — и лужа окажется самой важной вещью на свете. Люди веками так живут: черта на земле, черта в голове, а по большому счёту — просто мокрая полоса, которую кто-то нарисовал до тебя. Вопрос только, кто.

— Мокрый, не спи, — бросил Гавр, не оборачиваясь.

Олег перешагнул.

Страх накрыл сразу, как холодная вода из ведра. Лес по эту сторону молчал, но молчал он плотно, набитый чем-то до самого верха, и от этой полноты хотелось пригнуться.

Гавр шёл первым, мачете из ножен. Они двигались к тому месту, где Мия скрылась накануне. Земля там была утоптана, и утоптана давно. Но тропой это не было. Скорее коридор между особенно густыми завалами бурелома, будто чаща здесь расступилась и застыла.

Шли молча минут двадцать. Потом лес начал меняться. Сосна и берёза сошли, пошла старая корявая ель, лапы до самой земли, чёрные кулисы в два ряда. Воздух стал холоднее и запах металлом. Озоном. Как перед грозой, когда уже громыхнуло где-то за холмом.

— Вспышка близко, — сказал Хруст.

Он сказал это первым за всю дорогу, и это было хуже любого воя.

Они вышли к краю большого болотца, заросшего папоротником и осокой. Там, где тропа должна была оборваться, через трясину были перекинуты чёрные, склизкие от мха брёвна: не мост, а настил в два прогона, срубленный руками и явно давно, потому что комли уже просели в жижу и держались, судя по всему, на одном честном слове да на корнях.

Из-за ели справа вышла фигура.

Это был не иной. Во всяком случае, не такой, как раньше. Рваная, но узнаваемая мембранка с логотипом на груди — Олег видел такую в магазине и не взял: тридцать с чем-то тысяч. Лицо человеческое, только застывшее в маске полного истощения. Глаза смотрели сквозь них.

— Не трогать, — прошипел Гавр.

Опоздал. Ник стоял ближе всех и отшатнулся, и его копьё стукнуло по камню.

Звук был негромкий. В этой тишине он прозвучал как выстрел.

Фигура повернула голову. Медленно. Рот открылся беззвучно, слишком широко. И из-под еловых лап за её спиной поднялись ещё двое. И трое с другой стороны. Они не светились и не рычали. Просто встали, перекрыв дорогу назад. Двигались они одинаково, одновременно, как одна рука в шести перчатках.

— Ходу! — рявкнул Гавр.

Они побежали по брёвнам. Древесина прогибалась и хлюпала. Справа, в чёрной воде, что-то длинное прошло у самой поверхности и ушло вглубь.

Первый прогон кончился. Второй был уже — одно бревно, кое-как затёсанное сверху. Ник, самый тяжёлый, ступил первым. Бревно качнулось.

Из трясины выстрелило. Длинное, скользкое, как плеть, — обвило щиколотку и рвануло.

Ник даже не закричал сразу. Он потерял равновесие, взмахнул руками и рухнул в воду боком. Вода вскипела. Он успел один раз выбросить руку с копьём наружу, прежде чем его утянуло. Копьё осталось торчать в трясине вертикально и медленно кренилось.

— Ник! — Хруст развернулся, но Гавр поймал его за куртку.

— Нельзя. Беги.

Они прошли последнее бревно, разведя руки, оскальзываясь, и всё-таки прошли. Сзади, на том берегу, безмолвные фигуры сходились к месту, где ушёл Ник, — сходились неторопливо, вразвалку, тем шагом, каким подходят к делу, которое уже сделано и никуда от тебя не денется, — вставали вокруг чёрного пятна и ждали, пока успокоится вода.

За болотом начинался подъём. Каменистая осыпь, и в ней, между камнями, белели мелкие кости: птичьи, заячьи, чьи-то ещё. Они лезли вверх, сбивая колени, хватая ртом холодный железный воздух.

Как их догнали, никто не заметил.

Это случилось на узкой полке над оврагом. Хруст шёл последним. Тень отделилась от скалы над ними и упала. Она не напала — просто обрушилась ему на плечи, всей массой, которой у неё вроде бы не было. Олег обернулся и увидел, как Хруст, не издав ни звука, оступился и ушёл в тёмную щель. Внизу глухо стукнуло — дважды, — и стало тихо.

Их осталось двое. Впрочем, Олег не был уверен, что это слово к ним ещё применимо.

Гавр не остановился. И не оглянулся ни разу. Лицо у него сделалось пустое и очень занятое, как у человека, который считает про себя и боится сбиться. Шёл он ровно. Олег тащился следом на чужих ногах и почему-то думал про развязавшийся шнурок: что завязать некогда, а если он навернётся, никто за ним не вернётся. Шнурок так и болтался.

Тропа вывела на плато. Щебень, жёсткая трава пучками в трещинах. И ни ветерка — вот что было неправильно. Наверху всегда тянет, хоть чуть-чуть, любой походник это знает. Здесь воздух стоял.

В середине плато что-то было. Воздух над камнями плавился и тёк, как над разогретой крышей, а в этом текучем месте держалась сфера — неправильная, ростом с человека, свинцовая, с сизым отливом, как голубиное перо на мокром асфальте. Свет она в себя забирала и обратно не отдавала, и всё вокруг от этого делалось плоским, будто с картинки сняли объём и оставили одну бумагу. И она гудела — низко, ровно, на одной ноте, от которой ныли зубы и чесались корни волос. Тот самый гул, что приходил перед вспышками, только там он накатывал и отпускал, а здесь стоял всё время.

Портал. Или то, что они за него приняли.

У самого края, спиной к ним, стояла Мия. Не та ленивая блондинка с барьера. Плечи подняты и сведены, правая рука вытянута и напряжена, будто она держит натянутую верёвку. Верёвки не было.

Гавр встал на кромке и дышал ртом, тяжело, как после подъёма. И смотрел на сферу так, как на третьи сутки перехода смотрят на воду.

— Вот оно, — сказал он. Тихо, не Олегу. — Ключ.

Олег стоял и не мог заставить себя обрадоваться. Он один раз в жизни лазил в раскопанный склеп под Изборском — с пацанами, по дури, на спор. Там пахло вот так же. Не гнилью. Тем, что всё уже случилось и очень давно.

— Гавр, это не…

Тот уже шагнул вперёд.

Мия обернулась — медленно, очень медленно. На лице у неё не было ни удивления, ни гнева — усталое раздражение сторожа, которого отвлекли от работы.

— Назад. — Звука не было: голос, будто, появился сразу внутри головы, ровный и без интонаций, как объявление в метро. — Это не для вас. Не сейчас.

— Что это? — Гавр не остановился. — Куда ведёт?

— Туда, откуда в ваш сон не возвращаются. — Она не двигалась, но воздух вокруг неё загустел, и стало трудно смотреть прямо. — Вы сошли с пути. Идите обратно к барьеру, у вас там ещё не закончено.

— Какое не закончено?! — крикнул Олег. — Мы домой хотим!

Мия скосила на него глаза, и в них на секунду мелькнуло что-то очень старое, не имевшее к людям никакого отношения.

— Домой. — Она повторила слово так, как повторяют термин на чужом языке, проверяя, верно ли расслышали. — Самый короткий путь домой иногда и есть конец пути. Но вам рано.

Гавр её не слышал. Он вообще, кажется, перестал слышать примерно с той минуты, как увидел сферу. Пошёл вперёд, поднимая мачете перед собой, как поднимают руку, чтобы отвести от лица ветку. К Мии это никакого отношения не имело.

Мия не стала его останавливать. Она разжала пальцы. И той верёвки, которой не было, тоже не стало.

Сфера дёрнулась. Гул сорвался в рёв, и Олега ударило им в грудь — физически, как звуком на плохой площадке, где колонки стоят слишком близко.

Из расселин по краям, из-за каждого камня поднялись тени. Не лесные. Эти были другие: угловатые, вырезанные прямо из темноты, и формы у них не держались, всё время пересобирались заново, будто их складывали на каждом шагу и торопились. Они шли к центру. К сфере. Через Гавра и Олега, потому что те стояли на дороге.

— Стражи! — Голос Мии прошёл сквозь рёв. Ни раздражения в нём больше не было, ни превосходства. — От грани отойдите! Оба!

Не успели.

Первая тень легла на Гавра сверху. Он рявкнул и ударил мачете снизу вверх, коротко, без замаха, как бьют ножом. Клинок прошёл насквозь и не встретил ничего. Тень намоталась ему на руку чёрным дымом и потянула.

Гавр закричал ещё раз. Это был уже другой крик.

Олег шарахнулся, налетел спиной на камень и ободрал лопатку.

Гавра тащило к сфере — не внутрь неё, а к самому боку.

И тут до Олега дошло. Не рассуждением — просто встало, и всё, как встаёт забытое слово, когда перестаёшь его вспоминать. Умереть здесь, у грани, на руках у Стражей, — это не домой. Это никуда. А умереть там, внизу, на камнях, подальше отсюда…

«Иногда самый короткий путь домой».

Помочь он не мог. Гавр был уже слишком близко к ней, и рука у него была не своя.

Олег побежал — не к порталу и не назад к тропе, а к обрыву на дальнем конце плато. Сзади ревело — и сфера, и Гавр, и разобрать, где кто, было уже нельзя.

До края оказалось шагов сорок. Он их не считал, это откуда-то взялось потом, само: сорок. Внизу, метрах в тридцати, торчали чёрные мокрые камни.

На последнем шаге он всё-таки обернулся, чего делать не следовало.

Гавра, уже почти бесформенного в чёрном клубке, втягивало не внутрь сферы, а в саму её шкуру, в переливающуюся плёнку. Медленно. Как бумагу в воду.

И Гавр в эту секунду дёрнулся. Не вперёд и не назад. Вбок, к самому краю аномалии, где плёнка истончалась и шла радугой, как бензин в луже. Он не вырывался — он поднял мачете и с криком, в котором уже не было слов, воткнул клинок в эту грань.

Звук получился такой, будто разом лопнула струна и разбилось стекло.

Белый свет накрыл плато и смыл с него всё: тени, переливы, Мию. Так не вспыхивало ни разу, когда перекидывало миры. Здесь рвалось.

Олега снесло с обрыва, и он полетел вниз в этом свете, и лететь было почему-то долго. Последнее, что он услышал, — мужской голос, весёлый и незнакомый, прозвучавший прямо в голове:

«Так не делается, ребята. Тут всегда нужна жертва, чтобы пройти, а вы решили обойтись. Ну, один-то из вас всё равно вернётся, это дело решённое. Только правила, извините, поменяются».

* * *

Гавр очнулся оттого, что солнце било в лицо.

Он лежал на спине, руки раскинуты, под лопаткой камешек. В ушах звенело. Сквозь звон пробивались птицы, чьи-то голоса, смех, и кто-то совсем рядом сказал: «Да ладно, я же говорил».

Он сел рывком, и сердце молотило так, будто он только что бежал в гору.

Это была поляна — та самая, с которой начинался поход. У потухшего костровища возились люди: Ник с Хрустом делили упаковку гречки, Ник тянул к себе, Хруст не отдавал и бубнил что-то про завтрак; чуть дальше Андрей мучил гитару, подкручивая вторую струну, и всё время её перетягивал; рядом Света чистила картошку, и левая рука у неё была целая и чистая, просто рука. У своего рюкзака стоял Олег и оглядывался с тем лицом, с каким заходят в комнату и забывают зачем.

Все были на месте, и все живые.

Гавр поднялся, его шатнуло, в висках стучало и в глазах плавали пятна, и он переждал это, упершись ладонями в колени.

А потом понял, что помнит.

«Приснилось?» — подумал он и сам себе не поверил. Так не снится.

Помнил всё, до мелочей, и мелочи оказались хуже всего: копьё, торчащее из трясины и медленно кренящееся; глухой стук внизу оврага, два раза; как Олег обернулся; плато. И Эву — её пальцы на ремешке и то, как она провернула кольцо у него на пальце и поставила ровно, камнем вверх, хотя камня там нет.

Он обвёл поляну глазами. Быстро, дёргано, лицо за лицом.

Её не было.

— Эва, — сказал он, и получился хрип.

Он пошёл к палаткам, растолкал Ника и Хруста.

— Где она?

— Кто? — Ник смотрел снизу вверх, искренне и глупо.

— Не зли меня. Где Эва?

— Сань. — Ник даже привстал. — Сань, ты чего? Дома она, наверное. Мы втроём приехали. Ты чего, а?

Хруст покачал головой и зачем-то отодвинул от него гречку.

Гавр пошёл по другим группам — их на поляне стояло ещё две, какие-то студенты и семейные с собакой. Спрашивал, показывал руками: рост вот такой, стрижка короткая, тёмная. Говорил про усталое умное лицо, про обломанные ногти и сам слышал со стороны, как это звучит. Пожимали плечами. «Эва? Не, не было такой». «Ты, паря, перегрелся, попей вон». «Что за имя вообще, нерусское какое-то».

Он остановился посреди поляны.

Светило солнце. Кто-то вешал котелок на перекладину и никак не мог попасть дужкой. Кто-то смеялся над собственной шуткой, которую Гавр не расслышал и уже не расслышит. Пахло хвоей и дымом. Всё было тёплое, мирное, стояло на своих местах — и смотреть на это было нельзя.

Он помнил, а они нет, и даже не то чтобы забыли — для них ничего этого не происходило, и спорить тут было не с чем и не с кем. Они вернулись и не заметили, что за возвращение кто-то заплатил, а Гавр знал кто, и знал чем, и это знание было теперь его собственное, как печатка.

Гавр посмотрел на левую руку.

Печатка была на месте. Широкая, простая, потёртая с внутренней стороны. Он повернул её большим пальцем и поставил ровно.

Подошёл Олег, всё с тем же растерянным лицом и зачем-то с пустой кружкой в руке.

— Ты в порядке? Выглядишь… не очень.

Гавр посмотрел на него. Парень был с ним там до самого конца. Стоял сейчас в трёх шагах, беспокоился по-настоящему и не помнил ни болота, ни плато, ни как сам орал «это не он».

— Нормально, — сказал Гавр. — Приснилось что-то.

— А. — Олег кивнул. — Бывает. Я вот тоже… не помню, как лёг вчера.

Он потоптался и отошёл к рюкзаку.

Гавр дошёл до края поляны, сел на бревно спиной к людям и стал смотреть в лес.

Сосны, сухой песок. По ботинку полез муравей, и Гавр его стряхнул.

Потом поймал себя на том, что слушает. Автоматически, как научился там: раскладывает шорохи по полкам, отделяет мышь в подстилке от ветра в вершинах, от белки, от чужого шага, — и держит в уме, куда уходить, если где-нибудь сухо треснет ветка.

Уходить было некуда и незачем.

Он всё равно держал.

За спиной Андрей нашёл наконец аккорд, кто-то подхватил не в тон, и все засмеялись.

Гавр не обернулся.