Бессилие

Маяк

На краю мира, там, где серое небо сливается с пучиной океана, притаилась деревушка Вересковый Утёс. Дома, сложенные из почерневших камней, будто приросли к скалам, их окна — слепые глазницы, обращенные к вечному прибою. Улицы, некогда вымощенные, ныне поглотили колючие заросли морского чертополоха, а воздух пропитан соленым тленом и чем-то иным — тягучим, словно дыхание спящего Левиафана. Но выше всего, над обрывом, где волны грызут камень столетиями, возвышается Он. Маяк.

Он не звался именем, ибо имена — удел смертных, а это сооружение, казалось, дышало древностью, предшествующей самому времени. Его кирпичи, покрытые раковинами и лишайником, изгибались неестественно, будто кладка подчинялась геометрии, чуждой человеческому глазу. Но главное — свет. Раз в несколько ночей, может раз в месяц, когда луна тонула в тучах, башня просыпалась. Не огонь свечи, не луч масла и зеркал — мерцание зеленовато-черное, как гнилой фосфор, прорезало тьму. Свет, что манил, словно голос сирены, и жёг разум, как укус.

Жители Верескового Утёса избегали маяка. Они, потомки тех, кто когда-то сторожил его, ныне шептались на наречии, забытом даже учеными мужами, жизни которых были посвящены книгам. Местные, вернее, их кожа отливала синевой, будто кровь смешалась с илом абиссальных равнин, а глаза, слишком широко распахнутые, слезились от ветра, которого здесь не бывало. По ночам они собирались в Часовне — низеньком здании с арками, напоминавшими жабры, — и пели. Звуки их гимнов не походили на человеческие голоса; это был вой ветра в пещерах, скрежет камней океанского дна, ропот того, что жило за пеленой человеческого разума.

Все начались с исчезновений. Сперва пропал старый Пол, рыбак, чья лодка вернулась пустой, наполненной до краёв слизью и чешуёй размером с ладонь. Потом исчезли дети: двое у моря, один прямо из постели, оставив на подушке отпечаток, похожий на присоску. А затем пришёл кошмар. Миссис Эллиотт, вдова с южной окраины, клялась, что видела их — существ с длинными жгутиками вместо лиц, выползающих воды. Её нашли в колодце, тело скрученное, как спираль раковины, а во рту — песок с самого дна океана

Я прибыл в Вересковый Утёс, движимый глупым любопытством учёного. Меня зовут Эдгар Корт, и я изучал мифы о «Спящих» — культах, поклоняющихся тварям, для которых наши океаны — дом. Деревня встретила молчанием. Лишь старейшина, Гарольд Драге, согласился говорить, сидя в хижине, где стены были украшены барельефами из спрутов и пирамид, тонущих в иле

«Они не ушли, — прошептал он, глядя сквозь меня. — Маяк — не страж, а дверь. Его свет — зов, и когда циклы звёзд сойдутся, Дверь откроется. Мы приносим жертвы, но их голод вечен...» Той ночью я нарушил запрет. Прокравшись к маяку, я поднялся по винтовой лестнице, ступени которой скрипели, будто кости. Верхняя комната оказалась пуста, если не считать алтаря и кому на маяке мог понадобиться алтарь. Тогда зажёгся Свет.

Он лился не из лампы, а из трещины в маяке — вертикальной щели. В нём танцевали тени города, построенного не для человеческих глаз: спиральные башни, пульсирующие органические арки, существа, для которых «форма» была игрой. А затем... Оно увидело меня. Глаз, вернее, подобие глаза, составленное из миллионов шевелящихся частиц, уставилось в мою душу. Я бежал, но знал — уже поздно. Теперь я пишу это в Часовне, куда меня втащили жители. Они молчат, но я вижу в их глазах жалость. Снаружи бушует шторм, и волны бьются о скалы ритмично, как удары гигантского сердца. Маяк горит уже третью ночь. Свет проникает даже сюда, рисуя на стенах узоры, за которыми движется нечто.

Они говорят, что жертва должна быть добровольной.

Но разве у меня есть выбор? Скоро дверь откроется.

И я пойду на свет.

Океан

Океан Это лето выдалось беспощадным для городка Деваншир, приютившегося на краю скалистого полуострова, словно стыдливая вдова у могилы. Океан, столетиями кормивший семьи рыбаков, внезапно оскудел. Сети возвращались пустыми или наполненными странной добычей: рыбами с лишними плавниками, слепыми, с чешуёй, отливающей металлом. Старики в таверне «Солевая Рана» шептали о знамениях — о светящихся волнах у Молчаливого Рифа, о тени, которая в полнолуние протягивалась от маяка к горизонту, будто указательный палец демона.

Но голод, как морской туман, проникал в каждую щель. «Морская Плаха», шхуна с прогнившими бортами и парусами, заплатанными холстами от гробов погибших моряков, вышла из гавани на рассвете. Капитан Эзра Кроу, потомок первых колонистов Деваншира, стоял у штурвала, сжимая в руках навигационные карты, испещрённые символами, напоминавшими трещины на древней керамике. Экипаж из девяти душ — измождённые рыбаки, юнга с лицом, изъеденным оспой, и корабельный врач Исаак Ван дер Люс — молча смотрели, как берег растворяется в тумане.

Первые двое суток море дышало спокойно. Но на третий день вода начала петь. Звук шёл снизу — низкий, вибрирующий гул, от которого дрожали доски. Рыбаки крестились, вспоминая сказки о Морском Змее, но Кроу лишь усмехался, водя пальцем по карте, где вместо глубин были начертаны спирали и пятиугольники. — Это зов моря, — пробормотал он, когда юнга принёс ему грог. Ночью пришли первые видения. Штурман Эдмунд, проверявший снасти, увидел, как лунный свет сгустился у борта в фигуру. Высокую, с телом, покрытым ракушками вместо кожи, и головой, увенчанной короной длинных жгутиков, будто хвосты у лысых кошек. Существо протянуло руку — пальцы закончились крючьями крабов — и указало на восток. Когда Эдмунд закричал, фигура рассыпалась в медузоподобную слизь, испаряясь с шипением.

Ночью, пока все спали, Юнга шагнул за борт Его нашли, вернее - выловили, и не его, вернее сказать, то что от него осталось. Тело было обёрнуто слоем прозрачной плёнки, словно кокон, а внутри... Кости отсутствовали. Мясо, органы, даже мозг — всё превратилось в желе, мерцающее биолюминесцентным сиянием.

Врач Ван дер Люс, осматривавший останки, выбежал на палубу бледный как полотно. — Это не болезнь, — прошептал он. — Его... переделали. К полудню небо почернело. Тучи сгустились в свинцовые башни, а волны, некогда игравшие изумрудом, стали цвета запёкшейся крови.

Капитан Кроу приказал забросить сети в месте, отмеченном на карте кроваво-красным кругом. То, что подняли из пучины, не принадлежало привычной фауне. Сеть выгибалась, будто в ней бился десяток угрей, но когда её вытянули на палубу, рыбаки остолбенели. Среди водорослей и обломков кораллов лежала статуя. Человекоподобная, но с удлинённым черепом, перепончатыми руками и лицом, застывшим в крике. Материал — не камень и не металл, а нечто среднее, покрытое резьбой: существа с жгутиками вместо лиц, пожирающие города. — Это из Саартинала, — прошептал Кроу, касаясь статуи. — это страж. Внезапно из глазниц истукана хлынула вода. Не морская — густая, маслянистая, пахнущая серой и распадом. Она обволокла палубу, затекала в щели, а те, кто коснулся её, начали кричать.

Кожа на их руках пузырилась, обнажая мышцы, которые тут же покрывались чёрными прожилками, словно корни ядовитого плюща. — За борт! — заорал Ван дер Люс, но капитан выхватил пистолет. Ночь поглотила «Морскую Плаху». Сначала исчезли звёзды. Затем горизонт. Корабль плыл в абсолютной тьме, где единственным светом были сине-зелёные вспышки под килем — будто чьи-то глаза следили снизу.

Воздух гудел, как гигантская раковина, а в рёве ветра слышался шёпот, словно тысячи голосов повторяли забытый заговор. Рыбаки, обезумев, бросались за борт. Одного из них, Джонатана, удалось быстро вытащить обратно.

Его тело было покрыто язвами, из которых росли микроскопические кораллы, а в зрачках плавали крошечные светящиеся сферы, как миниатюрные миры. — Они там... — бубнил он, указывая на воду

Элис

Театр «Эфемера» стоял на окраине Деваншира, будто гнилой зуб среди холмов. Его стены, некогда алевшие пурпуром, теперь покрылись плесенью, напоминающей жилки на глазах утопленников. Элис Уоррен, бродячий актёр с пустым кошельком и полными страха сердцем, вошёл туда, повинуясь шепоту: говорили, здесь искали «добровольцев» для постановки, где платили серебром.

Свеча в его руке коптила, будто отказывалась освещать зал. На сцене, под рваным занавесом, стояли они. Манекены. Без глаз, без ртов, с лицами гладкими, как полированный череп. Их пальцы были слишком длинными, суставы — слишком гибкими, будто внутри скрывались не дерево и пружины, а нечто иное, чьи мускулы помнили иные законы.

Первый акт начался без зрителей.

Манекены задвигались, но не так, как куклы. Их ноги скользили по полу, словно, как щупальца по мокрому камню, а головы поворачивались на 180 градусов, словно шеи были сотканы из теней. Они разыграли пьесу, которой не могло быть: король, чья корона была сплетена из человеческих кишок, его слуга, который всегда носил с собой зеркало, и хор, напевавший слова, от которых в висках Элиса запеклась кровь.

Он попятился, но двери не было.

Свеча погасла. Во тьме к его спине прижалось нечто холодное и сухое. Голос, похожий на скрип несмазанных шестерён, прошептал: «Стенешь лицом». На рассвете театр нашли пустым. На сцене лежал манекен с лицом Элиса, но его стеклянные глаза, застывшие в ужасе, теперь смотрели в сторону двери, которой уже не было.

Смола, стекавшая по щекам, тянулась к полу, образуя узор, похожий на трещину — тонкую, как паутина, рассекавшую деревянные доски сцены. С тех пор в Деваншире по ночам видят огни в «Эфемере», но манекены не выходят на крыльцо.

Вместо этого из-под земли доносится глухой стон, будто корни театра перегрызает нечто, что не терпит теней.

Говорят, если подойти близко, можно услышать, как ветер выводит не слова хора, а обрывки фразы: «сломайте… глаза…сцену…». Манекен Элиса исчез. На его месте осталась лужица смолы, в которой, как в зеркале, отражается луна — цельная и холодная, даже, когда на небе её нет.

Говорят, теперь в холмах за Деванширом бродит человек с деревянным лицом. Его пальцы, слишком длинные и гибкие, сжимают серебряную монету, отливающую синевой глубин. Он ищет, кому её отдать

Бессилие

тело, метр семьдесят, безумно худой, мрачный, сильно недоедавший, с синяками под глазами, практически фарфоровой кожей, тонкими пальцами и пустым взглядом.

Он неспешно прогуливался по дому, вряд ли он имел цель, иногда заходя в комнаты и практически тут же разворачиваясь, кажется, я предполагаю, он что-то искал, но так медленно, даже бесчувственно. В темноте, под мягким светом Луны, временами, в нем нельзя было разглядеть человека. Жизнь давно покинула его, как и этот, уже давно пустующий дом.

Иногда я думаю, что он искал жизнь.