Слепок Души

Глава 1

Я не помню, когда в последний раз думал по-настоящему. Не так, чтобы перебирать слова в голове, а так, чтобы внутри что-то дрогнуло, сверкнуло, зацепилось за мысль и потащило её за собой. Теперь в голове — только серая вата. Она лежит плотно, не шевелится, и это нормально. Это правильно.

Нас не учили, что правильно, а что нет. Нас просто поставили в строй, и строй пошёл.

Всё в этом мире стоит на своих местах. Буквально. Мои ноги за двадцать лет продавили в полу моей капсулы четыре ямы. Я могу идти с закрытыми глазами — мои ступни сами находят эти вмятины. Четыре шага до двери. Семь шагов до поворота. Тридцать два шага до моего станка. Я считал когда-то, в прошлой жизни, когда ещё умел удивляться числам. Теперь я просто двигаюсь.

Моё тело — это инструмент, который заточили под одну операцию. Правый бицепс раздут так, что кожа на нём блестит, как на барабане, и кажется, что она вот-вот лопнет. Левое плечо — квадратное, неестественное, тяжёлое. Когда я стою, я похож на сломанный манекен. Когда я работаю, я прекрасен. Потому что в движении нет ни грамма лишнего. Левая рука поднимает пресс, правая — подаёт заготовку. Хруст. Скрежет. Готово. Хруст. Скрежет. Готово. Хруст. Скрежет.

Я делаю одну и ту же деталь. Она круглая, с одним отверстием. Тысячи, десятки тысяч кругляшей с дыркой. Я не знаю, куда их ставят. Может быть, в сердце этого здания. Может быть, в нас самих. Мне всё равно. Мои пальцы знают эту деталь лучше, чем я знаю своё лицо. Я не видел своего лица уже много лет — в коридорах нет зеркал. Только тусклый свет, встроенный в потолок, такой слабый, чтобы глаза не напрягались, чтобы зрачки не сужались, чтобы мозг не получал лишней информации.

Нас будят током. Не больно. Привычно. Как утренний кашель. Тело дёргается, садится, встаёт. Мы выходим в коридор — серая река из одинаковых спин. Никто не смотрит по сторонам. Никто не говорит. В нашем обществе пустые разговоры умерли раньше, чем я родился. Зачем слова, если в голову приходят только разряды? Зачем просьбы, если у всех закрыты потребности?

Хруст. Скрежет. Готово.

Но иногда, раз в сто дней, раз в тысячу, я вижу это.

Среди тысяч потухших глаз — один. Живой. В нём не отражается свет коридора, в нём горит что-то своё. В первый раз мне было, наверное, десять. Я шёл в колонне и вдруг обернулся — сам не знаю зачем — и наткнулся на девочку. Она смотрела на меня. Прямо. Не сквозь. Её зрачки дрожали, и я тогда понял, что внутри у неё Душа. Настоящая, а не уродливый слепок.

Я отвернулся первым. Меня ударило током за поворот головы. Но ту девочку я запомнил. Сейчас мы взрослые. И я мечтаю, что однажды наши потоки снова будут проходить рядом.

Хруст. Скрежет. Готово.

Едим мы раз в день. Трубка выдвигается из стены у кровати. Ты берёшь её в рот и давишь, пока из неё не польётся серая жижа. На вкус — как если бы песок смешали с молоком и чуть подогрели. Она заполняет желудок, и голод уходит, но вместе с ним уходит и всё остальное. Я перестал чувствовать вкус лет пять назад. Я перестал чувствовать запах, когда был подростком. Я перестал чувствовать страх где-то в тот же день, когда понял, что из этой петли нет выхода.

Кроме одного.

Иногда, по ночам, когда ток отключают и тишина становится такой плотной, что закладывает уши, я заставляю себя думать. Это тяжело. Это как пытаться убежать во сне. Сначала в голове пустота, потом появляется скрип, потом — картинка. Я представляю коридор. Но не серый. Я перекрашиваю его в белый. Я представляю, что иду не на работу, а к той девочке. Я беру её за руку. У неё холодные пальцы, но они сжимают мои, и это похоже на ток, только хороший. Я говорю ей: «Пойдём». Она не спрашивает куда. Она знает.

Я веду её к двери, которой не существует. Я открываю её, и там не коридор — там цветущее поле и ветер. Я не знаю, что такое ветер. Я никогда его не чувствовал. Но я знаю, что он должен быть тёплым и нежным, как её взгляд. И там должно пахнуть. Чем-то, чего нет в этом мире. Травой, водой, или просто — жизнью.

Мы бежим. Моё тело не приспособлено к бегу — левая рука тяжелее правой, я кренюсь вбок. Но я бегу. Я чувствую, как сердце колотится о рёбра, как в груди рождается что-то острое, почти болезненное. Я не знаю слова «счастье». Но, наверное, это оно. Это чувство, когда внутри не пустота, а полёт.

А потом наступает утро. Удар тока. Я открываю глаза, и комната снова серая. Моя рука уже тянется к краю кровати. Ноги уже знают путь к четырём ямам на полу.

Я встаю.

Хруст. Скрежет. Готово.

Но внутри, глубоко, там, куда не добирается разряд, теплится тонкая, дрожащая нить. Я берегу её, как последний уголёк в камине души. Она не даёт мне стать полностью пустым и холодным.

Она напоминает мне: я ещё человек.

Хруст. Скрежет. Готово.

Я ещё могу мечтать.

Хруст. Скрежет. Готово.

И однажды, когда в очередной раз наши взгляды встретятся в сером коридоре, я не отведу глаз. Я улыбнусь ей. Впервые за двадцать лет я растяну губы в улыбку, и мне будет всё равно на разряд.

Хруст. Скрежет. Готово.

Мы сбежим. Мы будем бежать по коридорам, которые я перекрасил в белый, и найдём ту дверь. Она есть. Я знаю.

Хруст. Скрежет. Готово.

Потому что если её нет — тогда зачем мне это тело? Зачем эта рука, которая может только подавать металл? Зачем эта голова, которая умеет только молчать?

Нет. Она есть.

Хруст. Скрежет. Готово.

Я просто должен успеть сделать ещё одну деталь.

Хруст. Скрежет. Готово.

А потом — всё будет.

Хруст. Удар. Смерть.