Виктория Дауд

Зарубежный детектив-3

Глава 1. Потерпевшие кораблекрушение

Виктория Дауд

Книжный клуб на острове смерти

Посвящается Кеву, Далиле,

Джеймсу, Саре и Кэтрин

Victoria Dowd

BODY ON THE ISLAND

Данное издание опубликовано при содействии Lorella Belli Literary Agency Ltd и Литературного агентства «Синопсис»

Погружаюсь под воду и вижу перед собой безжизненные глаза отца, широко раскрытые в знак предупреждения. В ушах звучит его голос: «Не ступай на эту сторону. Здесь нет ничего хорошего, Урсула. Останься в живых».

– Останься в живых! – кричу в ответ. – Не умирай!

– Пытаюсь! – доносится ответ. Не от отца. Голос мамин. Ее рот тут же наполняет ледяная соленая вода, а очередная высокая волна относит маму в сторону.

– Не умирай! – вновь кричу я. – Хватайся за мою руку!

Мама дотягивается до меня. Кожа покрывается ледяными брызгами. Мы – лишь ничтожные частицы посреди бушующего моря.

– Урсула, держись рядом! – в привычной манере командует мама и быстро обводит взглядом темную воду. – Шарлотта!

Над носом накренившейся яхты вздымается рука – кулак тети Шарлотты, полной сил и способной держаться на плаву.

– Мирабель! Мирабель! – зовет мама. Ответа нет.

Вокруг виднеются чьи-то головы, то высоко взлетающие на волнах, то стремительно ныряющие вниз на фоне хмурого сланцевого неба, словно их владельцы катаются на американских горках. Опять погружаюсь под воду, ощущая на губах ее горький вкус. Какой холод!.. Я будто принимаю крещение в ледяной воде. Конечности немеют, и я не в силах ими двигать, и все же волны так быстро несут меня вперед, что горящие от морской соли глаза не в состоянии воспринимать изменяющиеся очертания воды и неба. Снова мельком вижу лицо матери, на котором застыл страх.

Накатывает очередная волна, заставляя меня выпустить ее руку.

– Мама! Мама! Мама!

Когда ее ладонь выскальзывает из моей, чувствую себя ребенком, потерявшимся среди толпы. Вновь лечу вниз.

Вокруг слышатся крики и мелькают полные паники лица моих спутников. На миг ловлю растерянный взгляд женщины, сине-зеленые глаза которой по цвету почти идеально схожи с морской гладью. Прежде чем я успеваю разглядеть ее лицо, она отворачивается. Тут же ее хватают чьи-то руки.

А меня подбрасывает вверх очередная волна.

Руки с плеч зеленоглазки по-паучьи быстро перебегают на макушку. Теперь в ее широко раскрытых глазах читаются мольба, страх и отчаяние. Худощавые ладони надавливают на ее изящную головку, заставляя зеленые глаза скрыться под пенящейся водой. Она вскидывает тонкие руки, дергая хрупкими пальчиками.

Некто, находящийся ко мне спиной, снова толкает женщину под воду.

На мгновение ей удается высвободиться. Запрокинув голову назад, зеленоглазка судорожно хватает воздух и вроде бы что-то говорит, но слова тут же уносятся прочь. Потом ее вновь насильно погружают в море.

Создается впечатление, будто я наблюдаю за происходящим из окна. Женщину в последний раз погружают в толщу воды. Ее прекрасные остекленевшие глаза на миг задерживаются в моих мыслях, а потом растворяются в море. Она исчезает.

Меня же накрывает очередная волна, заставляя уйти под воду.

– Прекрати! – кричу я, выныривая на поверхность.

Однако рядом никого нет. Зеленоглазку поглотило море, что же до мужчины… Был ли он вообще? Или в этих ярящихся волнах скрывалось нечто иное?

Бросаю взгляд вниз, пытаясь успокоить учащенное дыхание. Что за безумие! Мне же не померещились топившие ее руки?.. Кто бы это ни был, сейчас он попросту растворился в пене.

Глаз цвета морской волны тоже больше нет. Они, подернутые пеленой страха, молящие о помощи, остались только в моей памяти. Меня последнюю эта женщина видела, перед тем как ее унесло море. Что я могу сделать?

Внутри поднимается паника. Верчу головой влево и вправо. Ничего. Пытаюсь закричать, но на меня обрушивается еще один огромный водный вал, утягивая вниз. И на этот раз вынырнуть не удается.

Под водой мне чудятся раскрытые отцовские объятия, которые, несмотря на свирепые течения, без усилий приближаются ко мне и дарят покой. На миг закрываю глаза, чтобы не видеть, как тело безжизненно опускается на дно моря.

Рядом больше нет ни мамы, ни тети Шарлотты. Я даже высматриваю Мирабель. Нет, все они исчезли. Вглядываюсь в темно-зеленый лес внизу. Однажды от наших тел, лежащих на дне океанской бездны, останутся такие же чистые белые косточки, которые со временем превратятся в небольшие полянки хрупких кораллов. С этой убаюкивающей мыслью я погружаюсь глубже.

И все же сознаю, что моя жизнь пока не закончена, поэтому смерти, пусть она и не дремлет, придется подождать.

Глава 2. За двадцать четыре дня до кораблекрушения

– Не поеду. Ни за что на свете. Исключено! Я ответила на твой вопрос?

У мамы выдался один из тех дней, когда все начинания воспринимались ею в штыки. Она попыталась поднять брови, однако из-за многочисленных косметических процедур не слишком преуспела. Лишь недавно мама посетила салон «Светлячок», название которого пришлось бы к месту в каком-нибудь фантастическом романе, надеясь, что ей помогут скрыть следы разочарования жизнью. Что бы там с ней ни делали, это не сработало. И вообще, данному местечку было бы уместнее именоваться «Плотнячок», хотя, вероятно, подобное название могло бы создать неверное впечатление. Зато стало бы более точным, учитывая, что после их вмешательства кожа на ее лице выглядела столь же туго натянутой, как пленка, в которую в «Сейнсбери» упаковывают куриные грудки.

– Мама, я просто говорю, что нам нужно стать выносливее. Поехать туда, чтобы набраться сил и научиться…

– Чему? Потрошить рыбу? Мочиться в ладони?

– Мочиться в ладони? – хмуро уточнила я. – Что за гадость ты смотрела?

– Ту программу с медведем на гриле.

– Ну ты ведь в курсе, что в этом шоу не готовят пищу из вымирающих видов животных? Его так зовут – Медведь Гриль, – пояснила я, наблюдая, как на ее лице проступает замешательство. – Имя у него такое, мама.

– Само собой, я знаю! И неважно, чем он занимается и насколько обнажен при этом, я не намерена подвергать себя опасности. И вообще, я больше в жизни не отправлюсь туда, где не ловит мобильник или нет Wi-Fi. Ты даже не представляешь, во что мне обходятся услуги психотерапевта. – Мама скрестила руки на груди и, заметив катышек на кашемировом шарфе, тут же отвлеклась

– Он по-прежнему берет с тебя деньги? Я думала, раз вы двое… ну, ты понимаешь…

– Что?

– Он выставляет счета всем своим подружкам?

Мама одарила меня своим знаменитым взглядом – главным оружием местного поражения, применяемым случайным образом, но неизменно попадающим в цель. Знаете, как бывает в фильмах: когда падает бомба, внезапно на миг наступает тишина, некая пауза, и все готовятся к неминуемым разрушениям. Так вот, ее взгляд оказывает такой же эффект.

– Я ему не подружка.

– А как еще назвать женщину твоего возраста, которая спит со своим психотерапевтом? Отчаявшейся? Жалкой? Нуждающейся в любви?

Мама попыталась изобразить потрясение, однако ее кожа вовсю противилась выражению эмоций. Да и вообще, ее лицо в последнее время напоминало мне посмертную маску.

Трудно сказать, какие выводы сделал бы психотерапевт Боб, узнав о плодах моего воображения. С тех пор как он стал проводить сеансы с мамой, я прекратила с ним откровенничать. Впрочем, даже до того, как Боб и мама начали встречаться, он уже играл на два фронта и передавал ей все, что я ему рассказывала, то есть, по сути, заделался платным шпионом, копающимся у меня в мозгах. Вероятно, Боб так и не понял, что я его раскусила. Однажды я скормила ему историю о вымышленном выигрыше в лотерею и поведала, что решила не рассказывать маме, боясь, как бы эти деньги нас не изменили. Само собой, Боб сразу ей все выложил, и неделю спустя мама уже шиковала в престижном универмаге «Фортнум и Мейсон», одаривая меня при этом понимающими улыбочками.

– Я лишь знаю, что ты спишь с мужчиной, который после объясняет, как тебе следует себя чувствовать. Думаю, с его стороны несколько… – Я помедлила, подбирая подходящее слово. Мама молча ждала продолжения. – …невежливо выставлять счет. Все равно что хирург сперва бы выстрелил в тебя, а потом потребовал оплаты за извлечение пули.

– Он восполняет потребность.

– И много у тебя сейчас потребностей, мама?

Она вдруг уставилась в окно, будто о чем-то задумавшись – без сомнений, смотрела, сколько бутылок складывает соседка в контейнер для вторичной переработки. Наши мама выбрасывает глубокой ночью, не желая давать соседям лишние поводы для пересудов. Причем за годы практики она в совершенстве овладела умением опускать бутылки в мусорный бак абсолютно бесшумно.

– Мама, скажи, чем ты намерена заниматься весь остаток дарованной тебе жизни?

– Ничего мне не дарили! Я выжила в том доме благодаря собственной хитрости, выдержке, решимости и…

– Мам, ты сейчас не с газетчиками общаешься. Не забывай: я там тоже была. Конечно, слова «чистая удача» и «воля случая» в статьях звучат не слишком привлекательно, поэтому репортеры ради повышения тиражей стараются их избегать.

Она следила за мной пристально, будто гипнотизер. Точно знаю, поскольку я с ее подачи уже побывала у подобного специалиста. Сеанс в тот раз не удался, и мама обвинила во всем мой «непрошибаемый мозг». История повторилась, когда она отправила меня к очередному гуру, чтобы «прочитать мои цвета». Результат гласил: «черный», и мама заявила, что я сделала это нарочно.

– И какой же чудный, решительный помощник тебе достался! – усмехнулась она.

– Помощник?

– Послушай меня, мисс Ни гроша за душой. Благодаря деньгам, полученным за эти истории, у тебя есть крыша над головой. Не забывай об этом. Если я слегка и приукрашиваю правду, то лишь ради твоего же блага.

Психотерапевт Боб предлагал мне иногда в разговоре с мамой делать паузы, позволяя тишине повиснуть между нами. Кстати, один из немногих полезных советов с его стороны. Вот только мама не выносит многозначительного молчания.

– Мы пережили попытку убийства, так почему бы немного не заработать на этом? Видит бог, для нас не припасен горшок с золотом. Твои тоскливые стихи нам тоже не помогут. Я уж молчу о деньгах, оставшихся от твоего отца.

Слово упало между нами, как граната. Мы дружно уставились в пол, будто там до сих пор лежало его тело. Тот факт, что папу отняли у нас, по-прежнему причиняет боль; этот шрам, один на двоих, связывает меня с мамой, а внутренний голос вечно гадает, сколько бы еще он мог прожить, если бы его не убили. И так день за днем.

Мне часто представляется, что существует параллельная вселенная, где папа не погиб, и я живу с ним, совершенно позабыв о реальном мире, которого коснулась смерть.

Я больше не в силах равнодушно смотреть на чужое счастье. Наблюдение за счастливыми людьми стало для меня сродни новому хобби. Я смотрю на спешащих в школу детей, которые бегают и кричат, даже не задумываясь, что их родители могут случайно попасть под колеса проезжающей машины. Бросаю взгляды на взрослых, ведущих за покупками подростков, – на отцов и матерей, – которых вполне может поразить нераспознанная вовремя болезнь или невидимый убийца, способный без раздумий нанести удар. После смерти папы я поискала в Сети, сколько весят кремированные люди, – два килограмма, если вам интересно. Я отлично справлялась с ролью трудного подростка. В любом случае это неважно. Его похоронили, а затем откопали снова. Формально провели эксгумацию, хотя из этого не устраивали какое-то особое событие. Никаких посиделок, чтобы предаться воспоминаниям с едва знакомыми людьми.

Все, что у меня осталось, – лишь хрупкие фотографии, на самом деле не имеющие особой ценности. Какой от них толк? Эти снимки – следы жизни, которую я едва помню, сильно приукрашенные и, по правде говоря, в основном вымышленные. Воспоминаниями легко манипулировать.

Слава богу, у меня есть мама, которая подправляет для меня картины прошлого, делая их гораздо менее надуманными.

– Кстати, мам, зачем ты вообще смотришь кулинарные шоу? Ты ведь не умеешь готовить. – Сейчас нам обеим необходимо сменить тему и поговорить о чем-нибудь банальном.

– Я просто не готовлю. Это не значит, что не умею.

Она склонила голову набок, как будто изрекла важную мысль. Слегка похоже на чайку – на птицу, а не на пьесу. Мама вообще не отличается особой мудростью, а театр ненавидит, заявляя, что там полно людей, которые пытаются выглядеть интеллигентными. Сама же она этим никогда не заморачивалась.

– Думаю, тут как с выстрелами, – продолжила мама. – Тот факт, что я не рвусь кого-то пристрелить, не означает неспособность это сделать.

Отчего-то наши разговоры вечно возвращаются к теме смерти.

– Не сможешь. У тебя нет оружия.

– Откуда ты знаешь?

– Копалась в твоих вещах.

Мама одаривает меня потрясенным взглядом. Впрочем, она тоже проверяет мои вещи. Подобный уровень недоверия помогает нам сохранять хоть какое-то спокойствие.

– Да как ты…

– Осмелилась? Из-за вашей скрытности я уже потеряла одного

– Скрытность? Подходящее определение для твоего отца. – Мама не сводила с меня взгляда, явно раздумывая, чувствовать ли себя польщенной, что я проявила хоть немного заботы о ней, или раздражаться из-за вторжения в ее личное пространство.

– И, кстати, готовить ты не умеешь. Я точно знаю.

– Правда? Взгляни-ка туда. – Она небрежно махнула рукой в сторону просторной кухни – так агент по продаже недвижимости демонстрирует достоинства чужого дома. Белое, сверкающее чистотой пространство создавало впечатление, что ты находишься внутри гигантского иглу. – Смотри, сколько поваренных книг.

– Они сами не готовят. Ты поставила их туда в знак напоминания, что это кухня.

Продукты в морозильной камере мама подбирает по цветам – коричневый, серый, бежевый, зеленый, бурый с сероватым отливом. Сами ингредиенты не важны, она все равно их не ест, поэтому понятия не имеет о степени их съедобности. Мама не готовит, лишь порой подогревает блюда, а после пропускает через блендер, лишая их всякого сходства с нормальной пищей. Хотя пиццу она еще не перемалывала – вероятно, просто в голову не приходило.

В отличие от многих людей, переживших столкновение со смертью, мама не ощутила необходимости пересмотреть свою жизнь и продолжила вести себя столь же заурядно, как прежде, подогревая купленную навынос еду, которую все равно не ест. Разница в том, что теперь, продавая нелепые истории газетчикам, жаждущим побольше ужасов, она может позволить себе подобный образ жизни.

Впрочем, как часто замечает мама, правдой сыт не будешь. В прошлом году мы провели выходные в некоем доме, где за время нашего пребывания погибли четыре человека. Нам с мамой, а также тете Шарлотте и Мирабель удалось выжить и рассказать о случившемся. Бриджет и ее пес, Мистер Трезвон, тоже выбрались живыми – честно говоря, чудо, что их там никто не прикончил. Вообще-то, тот дом на самом деле именовался Амбровыми Башнями, однако в прессе подобное название посчитали не очень выразительным и в итоге его окрестили Бойней. В целом вот и вся история – будничное повествование о смерти. Кого-то она потрясла, другие просто отворачивались, встречая нас на улице, как будто мы несли с собой несчастье.

Пережить некое опасное событие, будь то крушение поезда или нападение серийного убийцы, – все равно что вылупиться из куколки. Случившееся безвозвратно вас меняет. Впрочем, вряд ли кому-то захочется всю жизнь оставаться неизменным. Я, к примеру, многогранная личность, и Урсула Смарт, выжившая в Бойне, – всего лишь одна из моих ипостасей. О той истории могу сказать одно: мы с книжным клубом отправились на выходные в неудачное место, где начали погибать люди. После этого клуб прекратил свое существование, да и вообще они обычно долго не живут. Наверное, у нашего просто вышел более драматичный конец, чем у многих его собратьев (однако вы бы удивились, узнав, какие истории люди рассказывают мне о своих книжных клубах).

Возможно, кто-то решит, что я в полной мере испытала на себе все ужасы жизни – тринадцать лет назад погиб отец, а в прошлом году случилась вся эта история с Бойней. Вот только те, кто пережил трагедию, отчего-то притягивают к себе еще больше несчастий, как будто судьба в их лице нашла новый громоотвод. Некоторых людей буквально преследуют бедствия и хаос, и я решила, что неплохо бы подготовиться к ним заранее.

А потому записала нас на курс выживания.

Глава 3. За сутки до кораблекрушения

Ночью я проснулась от собственного крика. Увиденное во сне место казалось незнакомым, а подобное не сулило ничего хорошего.

Я продрогла до костей. Сырое одеяло износилось, поскольку укрывало слишком много незнакомцев. Я распахнула глаза – и все же оставалось по-прежнему темно, словно окружающий мир принадлежал призракам, а не живым.

«Мне знакомо это место», – мысленно внушила я себе и повторила вслух:

– Это место мне знакомо.

Я снова была в Бойне, воздух которой пропитался ржавым запахом крови и затхлой вонью старины. Эти воспоминания не исчезнут до конца жизни. Они засели в некоем шкафчике в глубине сознания, ожидая момента, когда я вновь открою дверцу и загляну внутрь, а по темным коридорам разума до сих пор бродят призраки.

– Мне знакомо это место! – выкрикнула я.

Послышался глухой стук, потом шуршание крысиных лапок по голому дощатому полу. Миг спустя меня ослепил кислотно-желтый свет.

– Ради бога, Урсула! Я согласилась жить с тобой в одной комнате при условии, что вся эта хрень с видениями мертвецов закончилась! – Возле двери застыла мама, закутанная в обычный кашемировый шарф. Она не спешила убирать палец с выключателя, словно намеревалась опять нажать на кнопку.

– Мне вновь приснились Амбровые Башни. Помнишь Бойню, мама, где мы разоблачили козни твоей подруги, насчет которой, кстати, я ничуть не ошибалась?

– Урсула!

– Господи, ты ее до сих пор защищаешь? И хватит меня одергивать!

– Она мертва, Урсула!

– Вот и славно.

Мама судорожно втянула в себя воздух, изображая потрясение, хотя вообще-то ее ничто и никогда не шокировало.

– Мне всего лишь приснился кошмар.

– Да-да, – вздохнула мама, как будто слова сочувствия могли обжечь ей язык. – Всего лишь кошмар. Боб ввел меня в курс дела. – Она неохотно присела на краешек кровати, но держалась отстраненно, хотя и попыталась слегка смягчить тон. – Не забывай, я там тоже была. И, кстати говоря, в этот раз я советовала воздержаться от поездки. Как можно успокоить демонов, притащившись сюда, в этот захолустный мотель из «Клетчатого ужастика»?

– Клетчатый ужастик? Ты имеешь в виду пальто, которое купила мне на Рождество?

– Господи! Это же Burberry!

Я пожала плечами – неразумная реакция в присутствии мамы.

– Ты только посмотри! Даже отделка комнат вызывает мысли об «Экзорцисте». В последний раз так много коричневой мебели я видела, когда мы ездили к твоей тетушке Шарлотте.

– Мы не были у нее с тех пор, как мне исполнилось три!

– Она никогда не меняет мебель.

Мы немного помолчали, разглядывая блеклую комнату. У нас уже вошло в привычку делать паузы в разговоре, пытаясь придать моментам большую значимость.

– Тогда тете Шарлотте здесь, наверное, нравится.

– Вряд ли, – покачала головой мама. – Моя сестра спит в одной комнате с Мирабель. Интересно, кто из них быстрее потеряет волю к жизни? – Она издала звук, похожий на усмешку. Как и все диктаторы, мама не выносит, если ее друзья и родственники слишком хорошо ладят друг с другом.

– Пойду приготовлю какао, – устало промолвила я.

– Боже правый, ты в каком веке живешь?

– Который заваривают проливами?[1]

– Проливами? Больше не произноси это слово в моем присутствии, – сверкнула глазами мама. – Поняла? Оно слишком напоминает мне о приливах. И, кстати, мы обсуждали эту тему с Бобом. Он считает, я всего лишь чересчур чувствительна к комнатной температуре. Я ведь еще очень молода! А теперь дай мне поспать. Если хочешь, бери просроченные ромашку и ягоды годжи.

– Ты щедра!

– Пей там, а когда вернешься, не включай свет.

– Как же я…

– С помощью мобильника. На дворе двадцать первый век!

Мама выключила свет. Готова поклясться, что ее белые зубы еще пару секунд виднелись в темноте. Как у Чеширского Кота.

Кухонька оказалась маленькой и скудно обставленной, а благодаря плитке цвета зеленых водорослей в самом деле очень походила на ванную комнату по соседству. Сбоку на столе выстроились в ряд чайник, сухое молоко и единственная кружка. Одинокая лампочка под потолком излучала тусклый желтоватый свет, как будто я и впрямь попала в фильм ужасов семидесятых годов.

На облупившейся пластиковой поверхности роскошная мамина корзинка смотрелась нелепо. Я открыла ее… И разумеется – ничего даже отдаленно похожего на предметы из выданного нам списка необходимого. Да и кому бы в голову пришло требовать наличия вымоченной в водке сливы! Я вообще с трудом представляю место, где могли бы понадобиться покупаемые мамой дорогие продукты с нулевой питательной ценностью.

На список необходимого мама отреагировала так же, как и на все остальное, связанное с этим путешествием.

– И видеть не желаю! Все равно никуда не еду.

* * *

В конце концов, я заставила ее взглянуть, приманив открытой на ноутбуке новой рождественской рекламой сети универмагов «Джон Льюис». Впрочем, справедливости ради нужно заметить, что знакомство со списком стало немалым сюрпризом для обеих.

• Спальный мешок (я не призналась маме, что только в этот момент поняла: мы отправляемся в турпоход; я тут же задумалась, что еще могла упустить из виду, когда импульсивно записалась на этот курс, но решила не делиться с ней опасениями.)

• Туристический коврик (да, мы определенно собрались в поход.)

• Бивуачный мешок (я поискала сей предмет в «Гугле»; на мой взгляд, он скорее похож на мешок для перевозки трупов.)

• Тент (на запрос «Что такое тент?» «Гугл» выдал видеоролик на «Ютубе», в котором солдат натягивает кусок материи между двумя деревьями, а на заднем плане слышны постоянные звуки выстрелов. Это отнюдь не улучшило мамин настрой относительно предстоящей поездки.)

• Непромокаемая одежда (мама вообще отказывается надевать что-либо легковоспламеняющееся на вид – вероятно, боится, что ее попытаются поджечь. Я тысячу раз извинилась и объяснила, что с рождественским пудингом вышло случайно. Не верит!)

• Фонарик (мама заявила, что ей вполне хватит света от мобильника. Я не стала сообщать, что на острове не будет электричества для зарядки телефона. Она и так уже возненавидела эту поездку.)

• Зубная щетка (рекомендовалось также «выдавить зубную пасту дома и завернуть в пищевую пленку». Учитывая, сколько денег мама потратила на коррекцию зубов, ее явно не вдохновили бы подобные комментарии, поэтому я поспешила их пролистать.)

• Туалетная бумага и походный котелок (вот зря эти предметы упомянули вместе, поскольку у мамы сразу сложилось совершенно неверное представление. Впрочем, мы очень быстро выяснили, что увлекающиеся походами люди с восторгом относятся ко всему, связанному с физиологическими отходами. Это отразилось и в следующем пункте.)

• Туалетный совок (я заявила, что это опечатка и должно быть написано «хлопок», то есть имелось в виду полотенце. Мама тут же залезла в телефон и заказала три роскошных банных полотенца из белого хлопка. Позже я купила маленький садовый набор, состоящий из мини-лопатки, грабель, перчаток и семян; по счастью, мама не задалась вопросом, какое отношение курс выживания имеет к садоводству.)

• Перочинный нож (учитывая нашу последнюю поездку, ознаменовавшуюся убийствами, мама забеспокоилась по поводу того, что мы отправляемся в путешествие вместе с вооруженными людьми.)

• Никакого алкоголя (этот пункт мама прокомментировала всего одним словом: «вздор». Учитывая, что я до сих пор повсюду ношу с собой старую отцовскую Библию, в которой спрятана фляжка с бренди, не мне ее судить.)

• Предметы личного обихода (маме они не нужны уже много лет).

В конце этого списка необходимых вещей жирным шрифтом были написаны терзающие душу слова:

ПРОЯВИ ВОЛЮ К ВЫЖИВАНИЮ!

ПРОСТО ИЗГОНИ СВОИ СТРАХИ!

Кажется, для специалистов по выживанию и любителей активного отдыха лучше аббревиатуры не придумать.

Всему этому тщательно закупленному и упакованному инвентарю было суждено в течение суток после нашего прибытия оказаться на дне моря.

В списке не упоминалось еще несколько вещей, которые я всегда стараюсь брать в поездку с мамой: терпение, вера в себя, умение прощать и съестные припасы из тех, что не продаются в бутылках.

Брошюра изобиловала фотографиями, люди на которых выглядели грязными и подавленными. Не случайно эту литературу предоставляли исключительно после оплаты.

– Не поеду! – непреклонно заявила мама.

Ну я и решила, что неплохо было бы показать ей брошюру – совсем забыла, что в присутствии мамы лучше держать свои идеи при себе.

Особенно если учесть, что брошюра начиналась словами:

КОРИЧНЕВАЯ СМЕНА

ДОСТИГНИ ПРЕДЕЛА…

По-моему, зря они назвали себя «Коричневой сменой», учитывая особое внимание, которое уделялось в списке необходимого туалетным принадлежностям. Впрочем, маме я сказала, что это как-то связано с Шотландией и твердостью духа.

– Я не поеду.

– Мама, ну какие там могут быть трудности? – Я выдавила из себя самую обаятельную улыбку. – Здесь говорится, что это семейный курс выживания.

– О том, как выжить в своей семье? Я сама, черт возьми, могла бы его провести!

– Вот только не надо лукавить, мама. – Впрочем, если честно, она мало с чем не сумела бы справиться. – Здесь говорится, что курс поможет нам многое узнать о человеческой природе и основах выживания.

– Мы уже достаточно об этом узнали. Разве нет?

– В том-то и дело, – вздохнула я. – Там, в Бойне, мы были совершенно растеряны. Поэтому надо подготовиться.

– К чему?

– К необходимости выживания. Надо научиться действовать в самых тяжелых ситуациях. – Я положила ладонь ей на плечо. Мама пронзила ее пристальным взглядом. Пришлось убрать. Она тут же

– Мы что, на войне? – покачала головой мама.

– Порой мне именно так и кажется.

Мама не ответила – возможно, задумалась, хотя и не факт. Она в совершенстве научилась делать вид, что размышляет, при этом отвлекаясь на что-то постороннее.

– Урсула. – Мама склонила голову набок и указала на экран ноутбука. – Все это – куча конского дерьма.

– Я уже нас записала.

– Что?

– И оплатила. Придется ехать.

Ее лицо как-то вдруг сдулось, нижняя губа отвисла, будто у старой марионетки. Мама не нашлась, что сказать.

– Я записала всех троих.

– Троих?

– Меня, тебя и тетю Шарлотту. Это ведь семейный курс выживания, а она наша единственная оставшаяся в живых родственница.

– Как же тетя Мирабель? – Мама уставилась на меня широко раскрытыми глазами.

– А что с ней? Она мне не родня, не настоящая тетя. Все, закрыли тему.

Согласна, грубо, однако Мирабель чересчур активно стремилась участвовать в нашей жизни и в некотором роде даже считала себя моей крестной, хотя вряд ли верила в Бога. После того как мы вместе выжили в Бойне, маме взбрело в голову, что мы должны играть в счастливую семью.

– Как ты можешь так говорить о Мирабель, учитывая, через что мы вместе прошли?

– Избежали рук убийцы? Это еще не повод объединяться. «Мы не мертвы» – не слишком подходящее название для клуба.

Мама попыталась поджать губы.

– Без Мирабель я никуда не поеду.

– Серьезно?

Она одарила меня фирменным взглядом.

– Я просто думала… – начала я, вглядываясь в ее лишенное всякого выражения лицо. Когда мама так упиралась, переубеждать было бессмысленно. Я драматично вздохнула. – Ладно, пусть едет.

Мама растянула губы в улыбке.

– Что ты сказала, милая?

– Она может поехать. Она может поехать. Она может поехать. Гребаная Мирабель может снова отправиться с нами в чертов отпуск.

– Какая прекрасная идея, дорогая! Только перестань называть это путешествие отпуском. Оно отвратительно.

* * *

И вот в первый вечер курса выживания я мерзла в зеленой кухоньке, уставившись на мамину корзинку и вымоченные в водке сливы. В тот миг я еще понятия не имела, что Мирабель больше в жизни не поблагодарит меня за возможность отправиться с нами в эту поездку или что часть нашей группы погибнет, хотя уже начала сознавать, что мама, вероятно, права: отпуском здесь и не пахнет.

Глава 4. Приземление в другом мире

Мне с самого начала следовало понять, что отправляемся мы отнюдь не в отпуск. Я-то надеялась на полное открытий путешествие и уже предвкушала, как оценю отстраненную красоту этого места и во всех смыслах почувствую себя женщиной в окружении дикой природы. Однако с самого начала все мы больше напоминали героинь фильма «Женщины на грани нервного срыва».

По прибытии на остров Харрис было решено перекусить в аэропорту Сторновей – больше этот опыт я повторить не рискну.

Вместе с нами прилетели тетя Шарлотта и Мирабель, и наша маленькая группа заполнила буквально весь небольшой аэропорт. Тетушка, полностью одетая в Харрис-твид[2], явственно напоминала готовую отправиться в путешествие Агату Кристи, хотя на тот момент мы и не подозревали о грядущих испытаниях.

– Потрясающе! – заявила тетя, уставившись в тарелку с жидкой яичной массой и подгоревшим тостом. – И кровяная колбаса туда же. – Она покрутила в пальцах нечто, похожее на замурованного в асфальт хомячка. – Как ты себя чувствуешь, милая? – поинтересовалась Шарлотта, обращаясь то ли ко мне, то ли к несчастной колбасе. – Пандора, тебе не помешает поесть.

За долгие годы мама приобрела такой заморенный вид, что казалось, умирает с голоду и готова сожрать вас в любой момент. Впрочем, она не питалась полноценно с двенадцати лет, о чем постоянно напоминала мне после смерти отца, и я по мере сил заботилась о ней, поскольку кроме мамы родителей у меня не осталось. Она тяжело переживала горе, и мне часто приходилось перед уходом в школу готовить для нее быстрый завтрак – нечто такое, что могло бы противостоять излишкам алкоголя и в то же время легко счищалось с ковра и постельного белья.

Терминал аэропорта словно сошел с телеэкрана, где демонстрировалась передача о жизни восьмидесятых годов прошлого столетия. Мама выглядела потрясенной – как и всегда при виде людей в спортивных штанах.

– Я не буду это есть, – заявила она фирменным тоном посетительницы «Хэрродса»[3], чтобы напомнить всем: подобная еда ниже ее достоинства.

– Я тоже, – само собой, немедленно подхватила Мирабель. – Чья это была идея?

Обе взглянули на меня, как на грязь под ногами, однако на этом не угомонились.

– Еще одна навязчивая попытка привлечь к себе внимание. Понимаю, как тебе тяжело, Пандора. – Мирабель придвинулась поближе к маме и покачала головой.

– Сторновей… Черт возьми, Урсула, где это вообще? Не здесь ли случались… неприятности? – Похоже, мама уже не могла держать себя в руках и, подавшись вперед, неестественно возвысила голос. К сожалению, вести себя тихо – это не про нее. – Террористы!

Все вокруг замерли, ясно сознавая, насколько резко прозвучало непростительное слово в помещении аэропорта размером с небольшую церковь.

– Нет, мама, ты говоришь про Стормонт в Ирландии. Сейчас на Гебридских островах нет политических беспорядков, так что можешь не волноваться. Согласно путеводителю, Сторновей славится кровяной колбасой и тем, что здесь родилась мать Дональда Трампа. Даже если ты столкнешься тут с обеими одновременно, то ничем не рискуешь.

– Ты уверена? – уточнила тетя Шарлотта, принимая напряженный, серьезный вид, который она называла «лицом Пэксмана»[4].

– Сомневаюсь. – Мама протянула руку. – Дай-ка мне этот путеводитель.

– Я забыла его взять.

– Что? Путеводитель?

Теперь все дружно уставились на меня.

– Да, путеводитель. Я читала его вчера перед сном, – попыталась оправдаться я. – Наверное, оставила на прикроватной тумбочке.

– То есть ты, как обычно, понятия не имеешь, куда мы едем! – Мирабель с победным видом откинулась на спинку стула.

– Конечно же, имею, Мирабель! А что, никто из вас не догадался захватить еще один?

Все тут же отвернулись. Кроме мамы, которая с разочарованным видом пробормотала:

– Господи…

* * *

Аэропорт мы покинули в состоянии затянувшегося раздражения, весьма характерного для членов моей семьи. Пока садились в маленький древний автобус, никто не проронил ни слова.

Поездка через Льюис и Харрис[5] в направлении Левербурга напоминала путешествие сквозь время. Когда мы выехали из Сторновея, сбоку замаячила тень материка; высокие пики гор четко вырисовывались на фоне хмурого неба. Водитель, вполне возможно ровесник этих самых гор,

Я смотрела в окно на царящее вокруг спокойствие. Автобус с грохотом несся по городку, будто водитель видел перед собой единственный оставшийся путь к спасению. Выкрашенные в приятные неброские цвета маленькие домики, которые выстроились вдоль дороги, отражались в темных водах гавани.

– Похоже на гребаный Баламори[6], – заявила мама.

– Это где?

Порой на тетю Шарлотту проще не обращать внимания.

Мы миновали целую армаду рыбацких лодок, жавшихся к стенам гавани, словно в ожидании очередного жестокого натиска моря. До сих пор все увиденное нами в аэропорту и пригородах Сторновея наводило на мысли, что эти земли обладают стоическим характером и постоянно готовятся к суровым временам, отчего растерянность на наших лицах выглядела еще более неуместной.

– Клянусь, этот холод колет лицо будто иглами, – пробормотала мама, кутаясь в кашемировый шарф.

– Вполне знакомые тебе ощущения.

– Отстань от нее! – как всегда влезла Мирабель. – Твоя мама не в силах бороться со своей дисморфобией[7].

– С чем? – искренне озадачилась мама.

– Все нормально, Пандора. Некоторые из нас с пониманием относятся к твоим… потребностям.

– К моим потребностям?

– Последний автобус до Гросбея! – крикнул водитель, когда мы миновали окраины Сторновея.

– Гросбей? Мы же едем в Левербург, – пробормотала я.

– Судя по всему, нет, – бросила мама и отвернулась.

– Я думала, ты точно знаешь, куда мы направляемся, – усмехнулась Мирабель.

– Ничего, разберусь.

Я встала и направилась к водителю автобуса, по пути глядя в окна по обеим сторонам, словно ожидала узнать лежащую за ними местность. По запотевшим стеклам бежали струйки конденсата, отчего воздух пропитался сыростью. Свинцовое небо снаружи затянули огромные хмурые тучи, грозящие в любой момент прорваться дождем.

Мы миновали главный порт, потом окраины города. Здесь домики уже давно пустовали; посеревшие обрывки занавесок на окнах напоминали призраков, протягивающих сквозь разбитые стекла тонкие пальцы.

Я объяснила водителю, что произошло недоразумение. Увы, он невозмутимо продолжал вести машину, насвистывая сквозь широко расставленные зубы какую-то незнакомую морскую песенку. За окнами автобуса тянулись мшисто-зеленые просторы. Мы ехали без остановок, других пассажиров не было, и я в конце концов уговорила водителя довезти нас до Левербурга. Похоже, он сам толком не знал, куда едет, потому что лишь пожал плечами, как будто для него один пункт назначения ничем не отличался от другого.

По сторонам тянулись безлюдные территории, истерзанные долгими зимами и постоянными яростными ветрами с моря. Этот новый мир казался мрачным и безжалостным, и в то же время в нем сквозило некое очарование. Неподвластный времени, исполненный грустью, он будто замер в свои последние мгновения и просто ждал возвращения чего-то неведомого.

Мы проехали мимо старого фургона, превращенного в магазин на колесах, который, судя по всему, не один десяток лет не трогался с места. За открытой задней дверью виднелись скудные запасы продуктов первой необходимости и несколько потрепанных плакатов, рекламирующих средства для пищеварения, шоколадно-солодовый молочный напиток «Овалтин» и английский черный чай «Пи-джи типс». На водительском сиденье курил с закрытыми глазами пожилой мужчина, застывший совершенно неподвижно, и лишь янтарный огонек, периодически вспыхивающий на кончике сигареты, свидетельствовал, что он еще жив.

Местность усеивали гниющие остовы автомобилей и случайных тракторов; некоторые из них стояли здесь так долго, что сквозь разбитые окна и пустое подкапотное пространство пробивались поросли кустарников. Одиноко стоящие жестяные хижины в закатном свете отливали ржаво-красным. Водитель автобуса назвал это место Золотой дорогой, хотя перед нами расстилалась просто пожухлая пустошь. В заброшенной телефонной будке птица свила гнездо.

Но, возможно, перед нами предстало вовсе не запустение, а «нетронутые» земли, как говорилось в брошюре. Во всем мире бушевали войны и голод, однако суровый серый каменный край остался неизменным.

Если в окрестных землях и обитали какие-то люди, они настолько слились с ландшафтом, что стали от него неотличимы.

В темно-сером небе угасали остатки дневного света. Наш автобус – единственное, что двигалось в сгущающихся сумерках. В долинах начал собираться туман, остовы разбитых лодок покачивались на тяжелых волнах. Теперь мрачность горизонта нарушали только тонкие абрикосовые полоски заходящего солнца.

Дорога длинной черной лентой тянулась вглубь суши, и ощущение, что остров каким-то образом наблюдает за нами, новыми непрошенными гостями, становилось все более сильным. В салоне автобуса повисло молчание. Создавалось впечатление, что все мы здесь совершенно беззащитны. В небе начали загораться яркие точки, похожие на глазки для наблюдения из другого мира.

Наконец водитель затормозил, ткнув пальцем в сторону кучки зданий: «Левербург!», – и укатил, оставив нас стоять на стылой дороге. В отсутствие освещения вокруг почти ничего не было видно, лишь на фоне холмов вырисовывался темный силуэт какого-то большого сарая.

Встретивший нас ночной портье сообщил, что мы приехали слишком поздно и перекусить уже не получится. В этом человеке, вызвавшемся показать отведенные нам комнаты, ощущалась некая мрачная безысходность. Мы проследовали за ним по длинному темному коридору, устланному грязно-бурым ковром, причем сам пол, казалось, слегка покачивался под ногами. При виде обшарпанной двери в комнату меня охватило стойкое ощущение, что ее поспешно освободили от предыдущих жильцов – не факт, что живых.

* * *

После проведенной в кроватях первой бессонной ночи, когда пришлось подкрепляться лишь маминым просроченным чаем и сливами в водке, мы к концу завтрака спустились в столовую и там наткнулись на новый ужас.

– Так-так-так. Неужели это мой старый книжный клуб? – приветствовала нас Бриджет Гаттеридж, единственная кроме нас выжившая в Бойне – кстати, весьма прискорбное обстоятельство.

– Старый? – Этим утром мама явно не горела желанием вспоминать прежние времена.

– О, теперь понимаю, – улыбнулась тетя Шарлотта. – Бриджет была членом книжного клуба. А я все гадала, почему она оказалась с нами в Бойне.

Бриджет одарила тетушку потрясенным взглядом. Крутившийся у ее ног крошечный песик уставился на Шарлотту бусинками глаз.

– Господи…

– Нет, его зовут Мистер Перезвон, – надменно вздернула подбородок Бриджет.

– Трезвон, – поправила я.

– Перезвон.

– Нет же, Мистер Трезвон. Я точно помню, он был с нами в Бойне.

– Мистер Трезвон умер.

Мы все немного помолчали, потом тетя Шарлотта с заговорщическим видом подалась вперед.

– Убит?

Бриджет и песик одарили нас злобными взглядами. На миг мне даже пришло в голову, что, возможно, Мистер Перезвон приложил руку – или лапу – к кончине предыдущего владельца этой клетчатой собачьей куртки.

– Зачем ты здесь, Бриджет? – со вздохом спросила Мирабель.

– Помимо намерения выбесить всех до чертиков, – с явным раздражением добавила мама.

Сюрпризы она не любила с

Бриджет одарила нас улыбкой, явно готовясь к схватке. Она принадлежала к тем людям, по лицу которых с первых минут общения можно было понять, насколько вы им не нравитесь.

– Я еще вхожу в группу книжного клуба в WhatsApp.

– Правда? – Я обвела взглядом остальных. Все в ответ пожали плечами.

– Поэтому быть здесь – мой долг. Нельзя устраивать отпуск книжного клуба без его главного члена.

– Главного члена? – нахмурилась я. – Неужели?

– А ты вообще не состоишь в книжном клубе! – зыркнула на меня Бриджет.

– Но это не отпуск книжного клуба. И вообще клуб распался.

– Не говори так! – скривилась Бриджет. – Про этот отпуск писали в групповом чате.

– И кто додумался? – Я оглядела своих и остановила взгляд на тетушке Шарлотте, нервно переминавшейся с ноги на ногу. – Ты все еще пользуешься этой группой?

Тетя Шарлотта глубоко вздохнула.

– Мне нравится писать там о всяких мелочах. Просто ностальгия.

– По книжному клубу, собрание которого закончилось четырьмя убийствами?

– Ну если взглянуть с этой стороны… – Тетя Шарлотта уставилась в пол.

– Дорогуша, ты что, не читала ин-фор-ма-ци-он-ный буклет? – прощебетала Бриджет, растянув слово так, что меня передернуло. – Это курс выживания. Само собой, мое место здесь. Не забыли, что именно я помогла вам выжить? И в благодарность вы забросили меня и перестали общаться. – С ее лица не сходила кислая улыбка.

– Не припомню, чтобы ты приложила руку к моему выживанию, – заметила мама и отвернулась.

Бриджет Гаттеридж рассмеялась в ответ – холодным, нервирующим смехом, который, как всегда, сопровождался застывшим взглядом, отчего она удивительно напоминала низкопробного клоуна.

По словам психотерапевта Боба, именно подобные идеи могут подтолкнуть людей – точнее, маму – к выводу, что мне нужна помощь, поэтому в последнее время я в основном держу свои фантазии при себе.

– Боже мой, Пандора! – издевательски фыркнула Бриджет. – Вопреки твоим газетным статейкам и выступлениям по телевизору, именно я расследовала – и раскрыла! – убийства в Бойне, а ты целенаправленно заводила нас в тупик и подбрасывала ложные приманки.

– Нет-нет-нет! – Тетя Шарлотта помахала пальцем перед носом Бриджет. – Хватит всех этих приманок и прочих рыбных штучек! Только не сейчас.

– Тетя Шарлотта, это просто фигура…

– Не вмешивайся, Урсула. А ты, Шарлотта, заткнись.

Кто-то однажды высказал предположение, что если затеять игру, в которой приходится выпивать всякий раз, как мама просит кого-нибудь заткнуться, то большую часть времени мы будем валяться мертвецки пьяными. Впрочем, для этого вовсе не нужна игра. Хотя сейчас мысль о ней определенно казалась заманчивой.

Мама подошла ближе и в упор посмотрела на Бриджет.

– Ты можешь помнить о случившемся в том доме все, что тебе заблагорассудится.

Бриджет медленно покачала головой и улыбнулась шире, словно бы вспоминала те события с нежностью.

– Вижу, ничего не изменилось. Ты и твои милые родственнички столь же эмоционально неуравновешенны, как и всегда. Копошитесь, будто крысы в гнезде. Полагаю, мне стоит радоваться, что вы безжалостно вычеркнули меня из своей жизни.

– Прости, Бриджет, – с притворным замешательством уточнила я, – что-то не припомню, когда ты вообще была частью нашей жизни?

Бриджет повернулась ко мне. Ее глаза за толстыми стеклами очков необычно расширились, как будто она рассматривала через лупу новый экземпляр для своей коллекции.

– О, так ты чуток осмелела? Что случилось с маминым мышонком?

– Теперь ты взялась за грызунов? – раздраженно бросила тетя Шарлотта. – Что за разговоры? Рыбы, крысы, мыши…

– Эй, бешеные псы! – раздался чей-то голос, и дверь распахнулась. – Кто готов к экстриму?

– Теперь еще и собаки! Я совсем запуталась.

– Заткнись, Шарлотта.

Мама, похоже, совсем расстроилась. Впрочем, кому понравится поехать в отпуск и столкнуться там с бывшим членом книжного клуба, особенно учитывая, как нехорошо они расстались.

– Ты поплатишься за это, Урсула, – процедила мама, склонившись ко мне.

И у меня возникло неприятное чувство, что она права.

Глава 5. Неусвоенные уроки

Едва мы успели занять места в первом ряду конференц-зала, как мужчина в дверях скомандовал:

– Алекса, включи плейлист «Чемпион Браун»! – Он говорил с мелодичным шотландским акцентом, поднимая интонацию на последних слогах, отчего казалось, будто сами слова улыбаются. К сожалению, длилось это недолго.

Комнату наполнила громкая музыка – мелодия из «Игры престолов», – под которую мужчина вышел в центр зала. Он явился сюда в полном боевом снаряжении, что внутри этих стен выглядело немного излишним. Я упорно смотрела вперед, избегая встречаться с кем-либо взглядом, особенно с мамой.

Конференц-зал занимал небольшую часть модульного домика, стены которого дрожали от безжалостного ветра. Его обстановку составляли разномастные сломанные стулья; коричневый ковер на полу за последние двадцать лет впитал в себя все пятна и запахи. Из окон открывался вид на суровый пейзаж. Безмолвные холмы до сих пор окутывал туман, который ничуть не рассеялся с момента нашего приезда. За обрамленным лугами маленьким портом виднелась серая полоска моря. Несколько разбросанных по местности домиков свидетельствовали, что здесь обитают люди, хотя непрекращающиеся порывы ветра создавали впечатление, что в этом уголке мира никогда не царит спокойствие.

– Сумейте обуздать свой страх! – воскликнул мужчина, заглушая громкую музыку. Судя по всему, он не слишком удачно рассчитал время и пересек часть зала гораздо быстрее, чем ожидал. Впрочем, комнатушка была маленькой, всего с пятью рядами стульев, на которых, помимо нашей группки, сидело еще шесть человек. – Всегда разбирайтесь в следах! – призвал мужчина, обхватив руками свой выступающий живот, отчего ткань между пуговицами рубашки разошлась в стороны. Затем, неожиданно подавшись вперед, он прошептал: – Найдите забвенье в цветах… – И обвел зал широко раскрытыми глазами. Отзвуки последних слов, казалось, повисли в воздухе.

Мужчина стоял, слегка расставив ноги; вокруг его глаз отчетливо виднелась темно-серая подводка, голову покрывал какой-то маскировочный грим, возможно, призванный скрыть пробелы в редеющих волосах. Именно так мог бы выглядеть Росс Кемп[9] из набора «Плеймобиль»[10], если бы фирма решила разнообразить свой ассортимент фигурками из серии «Опасные банды»[11].

Музыка из «Игры престолов» никак не кончалась, и в какой-то момент стало очевидно, что в расчеты закралась ошибка. Через минуту мелодия начала стихать и смолкла, но тут же зазвучала другая песня – безошибочно узнаваемая Sexy Back в исполнении Джастина Тимберлейка.

Мужчина нахмурился, потом вдруг обмяк, закрыл глаза и поднял руки.

– Простите, – пробормотал он. – Плейлист

Странный выбор, учитывая фигуру стоявшего перед нами человека.

– Алекса, выключи, – скомандовал он умной колонке.

Музыка по-прежнему играла, теперь на максимальной громкости.

– Алекса, пожалуйста, хватит! – более настойчиво крикнул мужчина. – Алекса, нажми на «стоп»! – заорал он.

В зале залаяла собака.

– Вы пугаете Мистера Перезвона, – посетовала Бриджет.

Кемпмобиль в замешательстве оглядел молчаливо взирающих на него людей. Наконец раздался щелчок и наступила тишина. Мама со свирепым видом сжимала в руке выдернутую из розетки вилку.

Дождавшись, когда она вернется на свое место, Кемпмобиль кивнул и отсалютовал ей. Вряд ли кто-то прежде выказывал маме подобные почести.

– Ну не совсем Льюис Коллинз[12], – пробормотала Мирабель.

– Кто?

– Заткнись, Шарлотта, – прошипела мама.

Ситуация требовала выпить, и я, представив фляжку, сделала виртуальный глоток.

– Итак, зачем мы здесь? – начал Кемпмобиль с широкой улыбкой на лице. Он попытался поставить ногу на стул, но, похоже, не смог задрать ее достаточно высоко и, вернув ступню на пол, разгладил ладонью брюки.

– И впрямь зачем? – Мама скрестила руки на груди. Ее гнев ощутимо нацелился на меня, будто готовый укусить комар. Я старательно отворачивала голову.

– Пожалуйста, кто хочет высказаться? – С лица мужчины не сходила улыбка. – Почему мы здесь?

Я обвела взглядом прочих невольников. В паре рядов от нас устроились четверо пухлых управленцев среднего звена, щеголяющих новенькими брюками в стиле милитари. Похоже, в каком-нибудь банке или финансовом учреждении Сити не досчитались значительной части персонала из тех, что ходят в спортзал в футболках для экстремального спорта. Каждый из них всем своим видом буквально кричал: «Руководитель команды, предпочитающий находиться где угодно, кроме работы».

В последнем ряду сидели две серьезные женщины с собранными в тугие хвостики волосами, отчего их лица приняли суровое, почти страдальческое выражение. Судя по всему, за долгие годы нудных совещаний, конференций и заседаний совета директоров они отлично научились притворяться, что полностью сосредоточены на происходящем. Ранее, пока мы скучали в ожидании начала занятий, эти дамы успели сообщить нам, что они «влиятельные люди», хотя здесь, похоже, все их влияние сошло на нет.

Кемпмобиль со слегка измученным видом обвел взглядом собравшихся – судя по всему, ему уже не раз приходилось произносить это весьма посредственное вступление.

– Наш курс предназначен для того, чтобы усилить вашу связь с природой, научить с помощью разума познавать окружающий мир…

– Простите, могу я кое-что уточнить? – Бриджет умела придавать голосу такую пронзительность, что он заполнял любую комнату. – Вот вы говорите «познавать с помощью разума». Неужели есть способ познать что-либо, не задействуя при этом разум? – Бриджет растянула губы в язвительной улыбке, которая вкупе с голосом составляла поистине ядовитое сочетание. – Или вы пытаетесь сказать, что можно мысленно осознавать что-то, не обрабатывая при этом информацию в мозгу? Как по мне, подобные функции в любом случае выполняются мозгом, поэтому в процессе познания разум задействуется по определению.

Кемпмобиль тупо уставился на нее.

– Это тавтология, понимаете? – С ее лица не сходила неприятная улыбка.

– Опять читала словарь, Бриджет? – шепнула Мирабель.

– Ты понятия не имеешь, что я читала, потому что после Бойни вы ни разу не приглашали меня на собрание книжного клуба.

На лице Кемпа отчетливо промелькнуло беспокойство.

– Бриджет, – медленно проговорила я, – неужели ты считаешь, что после выходных, известных под названием «Отдых книжного клуба в Бойне», этот клуб еще существует? Книжный клуб мертв! – заключила я. Твердо и в то же время с состраданием.

Бриджет ахнула и отшатнулась, а потом поспешила прикрыть руками уши песика.

– Не говори так!

– Значит, вас с Мистером Перезвоном это шокирует? Разве пребывание в доме, где зверски убили четырех человек, не является веской причиной для закрытия книжного клуба? – Покачав головой, я откинулась на спинку стула. – И вообще, этой собаки там даже не было. Для чего закрывать ей уши?

Кемп, внимательно следящий за нашим разговором, выглядел несколько потрясенным. Откашлявшись, он взял себя в руки и начал еще раз:

– Милые дамы, мы собрались в этой маленькой спасательной капсуле, чтобы осознанно слушать друг друга…

Бриджет перевела прицел на него.

– Простите за педантичность…

– Которой она не отличается, – не сдержалась я.

– Мне опять хотелось бы уточнить, – продолжила она с неестественным терпением. – Вы полагаете возможным слушать и интерпретировать звуки без участия разума? Для выполнения этой когнитивной функции явно задействуется мозг. Боюсь, вы невольно произнесли еще одну тавтологию.

– Приношу извинения за эту… ологию, – вздохнул Кемп. – Я должен сказать, что наш курс далек от астрологии. Не поймите неправильно, я по натуре весьма открытый человек и полагаю, что ее вполне можно было бы добавить в программу, однако в данный момент мы сосредоточимся на том, чтобы отключиться от интернета, прогнать стресс и на время забыть о телефонах.

– Согласно моему собственному опыту любая форма отказа от телефона весьма пагубно сказывается на выживании, – заметила мама.

Кемп, судя по всему, намеренно пропустил ее слова мимо ушей.

– Мы займемся деликатными органами и с помощью медитации «голубого разума»[13] восстановим потоки…

– Какая гадость! Отвратительно!

Он на мгновение замолчал, взглянув на тетю Шарлотту.

– Мы займемся йогой, сенсорными прогулками, добыванием пищи, проведем несколько сеансов медитации и занятий с эффектом присутствия, что в результате положительно скажется на вашей жизни. Ведь, если задуматься, как можно выжить в мире, который мы не понимаем?

– Я только хочу…

– Ради бога, Бриджет! – Мирабель подалась вперед.

Кемп резко перестал улыбаться.

– Ну почему вечно находится… – Он покачал головой. – Послушайте, мы займемся осозна… то есть, мы немного прогуляемся, а потом посвятим себя сенсорному восприятию с помощью паддлбординга[14].

– Ну нет. – Мама выпрямилась на стуле. – Ни в коем случае.

– Нет?

– Нет.

Кемп переступил с ноги на ногу, словно пытался покончить с этим собранием как можно быстрее.

– Что ж, тогда начнем с элемента выживания. Эта часть всем нравится. Давайте взглянем на снаряжение и обсудим несколько основных приемов, которые помогут выжить в дикой природе. Тот же отдых в кемпинге, но для храбрецов! – Он коротко хохотнул, а после опрометчиво подмигнул.

Мама, не терпящая панибратства, дружелюбнее не стала, и улыбка Кемпа быстро угасла.

– Итак, – он потер руки, – что скажете, если мы приступим к «выживалке»?

– Я скажу, куда вам…

– Мамочка, милая, – поспешно вмешалась я, – ты сегодня принимала лекарства?

Лицо Кемпа опало, в области подбородка образовались большие складки, напоминающие гофрированный воротник. Он отвернулся, явив на обозрение три крупных валика плоти у основания черепа, которые будто подпирали голову. На шее красовалась псевдовоенная татуировка, издалека похожая на паутину, но на самом деле изображавшая компас. Отчего-то она упорно притягивала мой взгляд. Лишь чуть позже я

Несмотря на позитивные призывы, Кемпу не особо удавалось скрывать затравленный вид завсегдатая пабов, слишком много размышляющего о том, как он дошел до такой жизни. Я попробовала представить его молодым целеустремленным человеком, которого он пытался из себя изображать, однако этот образ был слишком далек от действительности. Какие бы горести и разочарования ему ни пришлось пережить, они оставили свой след. Кемп выглядел… пустым; если бы его поношенный наряд свалился на пол, под ним не обнаружилось бы ничего – мужчина исчез бы, оставив после себя лишь груду одежды.

– Итак, мы столкнулись с опасной для жизни ситуацией. Каковы наши приоритеты? Кто-нибудь может ответить?

– Не умереть, – твердо заявила тетя Шарлотта.

Кемп поправил брюки и встал, расставив ноги и уперев руки в боки, а большие пальцы просунул под ремень, выпятив вперед пряжку. Он явно гордился своим ремнем, и не зря – таким не побрезговал бы даже Бэтмен. Казалось, на нем имелось все, что могло бы пригодиться в любой ситуации, за исключением тех, где присутствует мама. К ремню в специальных чехлах крепились мобильный телефон, перочинный нож, еще один нож побольше, с зазубренным лезвием, и рулон клейкой ленты на тканевой основе. Признаться, его снаряжение для выживания весьма походило на набор предметов, которые мог бы взять с собой на ночную прогулку убийца-психопат, и это несколько тревожило.

Тяжелый ремень оттягивал живот Кемпа вниз.

– Вижу, вы смотрите на мой ремень, мисси, – заявил он, внезапно становясь похожим на шотландского ковбоя. У меня отвисла челюсть от потрясения. Неверно истолковав мою реакцию, Кемп гордо кивнул. – Это не просто ремень. Поздоровайтесь с моим маленьким дружком. – Он похлопал по ремню потной ладонью, оставив на нем тусклый влажный след.

Тетя Шарлотта подалась вперед, к его поясу, и улыбнулась.

– Привет.

Она пошевелила пальцами, как будто общалась с младенцем, а не с ремнем Кемпа, который боролся за выживание у него под животом. Теперь ее лицо находилось в нескольких дюймах от пряжки.

Кемп опасливо взглянул на нее сверху вниз.

– У него есть имя? – Тетя Шарлотта еще немного подалась вперед, и у меня мелькнула мысль, что она в самом деле может протянуть руку и коснуться ремня.

– Нет.

Тетя перестала улыбаться и с опаской обвела нас взглядом, как и всегда в случае сомнений, насколько допустимо то или иное действие.

– Ладно. – Кемп отступил на шаг и чуть шире расставил ноги, словно устраиваясь поудобнее, затем бросил быстрый взгляд на тетю Шарлотту и сделал еще шаг назад. – Так вот, здесь есть все, что может пригодиться для выживания. Швейцарский армейский нож, охотничий нож, компас, фонарик, зеркало, веревка – все высшего качества. Да и сам этот малыш-трудяга способен сильно помочь. – Он со щелчком расстегнул пряжку, и брюки тут же сползли на пару дюймов. Придерживая их рукой, Кемп снял ремень и бросил на тетю Шарлотту еще один нервный взгляд. – С этим дружком вы сможете оттащить в безопасное место тело. – Он изобразил, как передвигает тело с помощью ремня. – Или тянуть за собой еду. – Эта демонстрация почти не отличалась от первой. – Ремень поможет скрепить вместе две вещи… – Он приступил к показу.

Мы наблюдали, как зачарованные, хотя и не могли отделаться от беспокойства.

– Ремень способен помочь вам спастись или превратиться в импровизированное оружие – к примеру, в хлыст. – Кемп взмахнул ремнем, к которому до сих пор крепились многочисленные предметы. – Используйте пряжку… – Он взялся за другой конец ремня и принялся колотить означенной частью по полу, – и вот вам цеп.

Мобильный Кемпа с треском упал на пол, а фонарик отлетел в сторону и угодил на колени Мирабель.

– Черт возьми, уже второй за месяц, – пробормотал Кемп, поднимая телефон и разглядывая треснувший экран.

Мирабель даже не вздрогнула, просто окинула взглядом фонарик, лежащий у нее на коленях. Мы напряженно наблюдали, как Кемп осторожно подошел к ней с ремнем в руке и потянулся вперед, чтобы забрать фонарик. Забрал – Мирабель глядела куда-то прямо перед собой – и медленно вернулся в тыльную часть зала. Парни из Сити теперь выглядели растерянными, как будто начали сомневаться, что даже такие футболки помогут им благополучно пройти курс. На их лицах отражалась одна и та же мысль: действительно ли этот опыт изменит жизнь или же стоящий перед ними мужчина просто круглый болван?

– Одухотворенность! – внезапно выпалил Кемп.

Все подскочили на стульях.

– Думаешь, с ним все нормально, дорогая? – уточнила тетя Шарлотта, наклоняясь ко мне.

Я пожала плечами.

– Какая самая важная часть этого слова? Ну же! Думайте! Чтобы выжить, вы обязаны думать.

– Вовсе не обязательно, мистер «Уайлд гис»[15]. – Мирабель скользнула взглядом по его выпирающему животу, затянутому камуфляжной тканью.

– Уайлд что?

– Заткнись, Шарлотта.

Я решила завязать с виртуальной выпивкой. Все равно во фляге уже ничего бы не осталось.

– Дух! – выкрикнул Кемп с торжествующим видом и немного подождал, пока собравшиеся поймут намек. Тщетно. – Дух, – по-прежнему энергично повторил он.

– Грязный тип, – пробормотала тетя Шарлотта.

Я хмуро посмотрела на нее, однако она лишь медленно покачала головой, словно не сомневалась: я знаю, о чем речь.

– Ну, понимаете? Самая важная часть о-ду-хот-во-рен-нос-ти это дух. – Кемп вымученно улыбался в тишине. – Одухотворенность! – На его нижнюю губу легло пятнышко слюны.

От очередного порыва ветра в рамах задребезжали незакрепленные стекла. Чашка с приставного столика упала прямо на колонку с Алексой, и на аппарат потекла струйка холодного чая.

– Черт возьми! – По-прежнему придерживая брюки одной рукой, а в другой сжимая ремень, Кемп направился к колонке.

Мы молча наблюдали, как он попытался привести брюки в надлежащий вид. Не вышло. Они, к счастью, не упали на пол, тем не менее сползли ровно настолько, чтобы присутствующие почувствовали себя неловко.

– Технологии, да? – Кемп покачал головой и подтянул брюки. – Кому они нужны?

– Больницам, школам, финансовым учреждениям, – начала перечислять Бриджет, – органам правопорядка, правительству…

– Хорошо-хорошо. – Кемп поднял обе руки вверх, как будто сдаваясь, перевел дух, затем продолжил так осторожно, словно каждое сказанное им слово подвергалось тщательному анализу. – Я просто хотел сказать, что всем нам нужно отключаться от мировой сети, выходить из нее и заново подключаться. – Он опять вскинул руки в знак защиты. – Время от времени! Время от времени! Полагаю, именно поэтому вы здесь. Я прав?

– Нет.

Он с отчаянием взглянул на мою маму, похоже, представив, сколько еще часов в течение последующих дней ему суждено провести рядом с нами.

– Так или иначе, скоро начнем, – наконец нашелся Кемп. Ответом ему стало молчание. –

– Может, отвлечетесь на минутку и наденете ремень? – неуверенно предложил парень из Сити.

– Благодарю, – тихо произнес Кемп. Тяжело дыша и обливаясь потом, он обернул ремень вокруг себя и затянул так туго, что стал похож на завязанный снизу воздушный шарик в камуфляже. – Ладно, давайте выживать! – в конце концов утомленно выдохнул Кемп.

– Да! – прокричал один из банкиров и пронзил кулаком воздух. Слово повисло в тишине комнаты.

Мы неторопливо выстроились в шеренгу и застыли, склонив головы в монашеском молчании. Никто из нас до конца не понимал, что происходило здесь в последние полчаса. Определенно, ждали чего-то другого.

– На веб-сайте все выглядело иначе, – сообщила Кемпу одна из женщин с хвостиками, когда мы направились к выходу.

– Ну реальная жизнь вообще другая, – ответил Кемп, и в его голосе почти отчетливо прозвучала надежда. Он оглядел нас в поисках поддержки, однако никто не смог заставить себя встретиться с ним взглядом.

Мы разбились на группы и остаток утра учились разжигать влажный хворост под порывами ветра. В конце концов задача была решена при помощи жидкости для розжига.

Кемп коротко рассказал о Тарансее, острове, который на следующую неделю станет для нас домом. Много лет назад там снимался телесериал, вызвавший большой интерес к жизни «на природе», и толпы скудно снаряженных горожан устремились на Тарансей, желая провести неделю в голоде и холоде, а по возвращении домой рассказать людям, что обрели себя. Дальше Кемп поведал нам о трех «П»: приют, питание и «по нужде» – судя по радостной улыбке, такой набор слов казался ему забавным. Впрочем, если члены предыдущей группы и разделяли его мнение, то с нами ему не повезло.

Судя по объяснениям Кемпа, в качестве «приюта», точнее, укрытия, нам предлагалось найти на острове сооружения, оставшиеся после телевизионщиков, и воспользоваться ими.

Что ж, он увидел для себя возможность замутить бизнес без особых вложений, и не нам его за это винить.

В деле справления нужды Кемп советовал применять сфагновый мох, который наглядно нам продемонстрировал. Что же до питания, еду следовало добывать самим.

– Проблема голода решается просто: нужно умерить аппетиты и заглянуть в супермаркет природы. – Кемп отстраненно улыбнулся, будто вспомнил какой-то старый продуктовый магазин из прежних времен.

– Ну нет, с меня хватит, – заявила мама. – Все это попахивает черной магией.

Я внимательно посмотрела на маму, ища признаки рецидива.

– Поиск пищи – занятие для состоятельных людей, представителей среднего класса, а не для настоящих бедняков и голодающих, – начала я.

– И что ты об этом знаешь? – Бриджет уставилась на меня немигающим, как у куклы, взором. – Ну помимо части о состоятельных людях, конечно.

– Я точно знаю, что люди без денег не отправляются в глушь и не рыщут там в поисках разных съедобных листьев. Их реальность – голод и отчаяние, а не поездки с целью добычи дикой пищи. Им плевать на супермаркет природы. Он для тех, кто чувствует потребность начать новую жизнь.

– И поэтому ты здесь? – Бриджет склонила голову набок и, одарив меня еще одной язвительной улыбкой, продолжила гладить пса.

– Поэтому мы все здесь, – ободряюще заметил Кемп и извлек один из больших ножей.

Остаток утра он показывал нам способ освежевать кролика. На кролике. Честно говоря, довольно жестокое зрелище.

Едва Кемп разрезал кожу, в ноздри ударил медный запах застоявшейся крови. Звук выходил такой, словно он рывками отрывал кусок липкой ленты. Из раны постепенно выскальзывали внутренности. Мне показалось, будто вся кровь в моем теле устремилась вниз, к ступням и лодыжкам, а в глазах заплясали черные звездочки. Вполне знакомые ощущения. Сколько себя помню, я всегда отличалась склонностью падать в обмороки. Психотерапевт Боб полагает, что это может быть связано с обостренным чувством тревожности. За столь впечатляющие умения ставить сложные диагнозы я прозвала его Хаусом[16], однако он не уловил связи. Впрочем, заметив, как Боб написал в моей карточке: «Странная одержимость бинго[17]», я перестала использовать это прозвище. Мама же считает, что во всем виновата папина смерть.

На лице выступил холодный пот. Мир внезапно потемнел, и я ощутила, как пол уходит из-под ног.

Глава 6. Титанические решения

– Коней седлаем на рассвете! – театрально объявил Кемп уныло взирающим на него участникам курса.

Первые впечатления не обманули, и остаток дня оказался столь же ужасным, как начало. После инцидента с обмороком я по большей части лежала в постели в своей комнате с фляжкой бренди, которую хранила внутри старой папиной Библии. Остальные пытались выполнять тренировочные упражнения, и только мама ушла к себе, началась ролевая игра с элементами осознанности.

Солнечные лучи так и не смогли по-настоящему пробиться сквозь плотные облака, и теперь над холмами виднелась лишь полоска света. На ужин планировался освежеванный кролик, поэтому спать мы отправились голодными.

– Ну я не собираюсь никого седлать. Ненавижу ездить верхом!

– Нет, тетя Шарлотта, он имеет в виду…

– Ладно. Отплываем с первыми лучами солнца! – поправился Кемп, направляясь к выходу из комнаты.

– Никто не упоминал о плавании. Ненавижу лодки.

– Пандора, дорогая, мы ведь собираемся жить на острове. Как еще, по-твоему, туда можно попасть?

– Заткнись, Шарлотта. Я не сяду в лодку со всеми этими толстяками в спецодежде.

Все дружно огляделись, пытаясь понять, кого она имеет в виду.

Озадаченный Кемп так и застыл в дверях. Похоже, с сегодняшнего утра энтузиазма в нем несколько поубавилось. Впрочем, сейчас он больше походил на самого себя, чем когда разыгрывал перед нами весельчака.

– Так вот, на борт жестко-корпусной лодки поднимемся в ноль девять сорок пять. – Задор специалиста по выживанию определенно угасал. Интересно, что от него останется в конце курса? Порой мои родные изматывающе действуют на людей.

– То есть никакого «рассвета» и «первых лучей»? И верхом мы никуда не поедем. Так? – Мирабель скрестила руки на груди. – Просто сперва вы объявили: «с первыми лучами солнца», а сейчас…

– Восход солнца в ноль семь девятнадцать. Завтрак в ноль восемь сорок пять и отбытие…

– Ноль восемь сорок пять? Отбытие? – переспросила тетя Шарлотта. – Неужели нельзя говорить нормально?

– Обычно мы отправляемся в путь с восходом солнца, однако сегодня вечером я встречаюсь с… важным человеком, и назавтра мне нужно чувствовать себя свежим… ну, вы понимаете, о чем я. – Кемп снова подмигнул, на этот раз дважды, отчего возникло впечатление, будто у него дергается глаз. Судя по всему, тот факт, что у него встреча с «важным человеком», должен

Кемп одарил нас улыбкой, затем испустил долгий, удовлетворенный вздох.

Я взглянула в темное окно на гранитные холмы, цепляющиеся вершинами за низко висящие дождевые облака. Ветер создавал на море рябь, и черная поверхность воды то и дело вспыхивала радужными бликами, напоминая игру света на крыльях грача. Вода простиралась повсюду, насколько хватало глаз, и я с трудом представляла, куда мог собраться Кемп. Конечно, чуть дальше, возле самой гавани, раскачивалась на ветру вывеска небольшого бара, но это заведение не походило на место, где хотелось бы засидеться надолго.

Кемп все еще стоял перед нами, слегка вспотев в одежде из полиэстера. Возможно, он заметил мой неприязненный взгляд, потому что вдруг хмуро уставился на меня.

– Сегодня вы пропустили большую часть тренировок, и, вероятно, вам придется наверстывать упущенное. С вами точно все хорошо? Знаете, мисси, вы немного напугали нас во время занятия с Мистером Флопси.

– С Мистером Флопси?

– С кроликом. Ну, бывшим кроликом.

– Он про то упражнение по сдиранию шкурки, во время которого ты упала в обморок, – пояснила тетя Шарлотта. – Ну, знаешь, Мистер Флопси, теперь более известный как ужин.

– Благодарю, тетя Шарлотта, я поняла, – вздохнула я. – Спасибо за беспокойство. Со мной все будет хорошо.

– Это ее излюбленный способ привлекать к себе внимание, – влезла в разговор Мирабель.

– У моей дочери есть проблемы. – В устах мамы фраза прозвучала так, будто я подхватила некую мерзкую инфекцию.

– Правда? – с растущим беспокойством уточнил Кемп. – Возможно, вам следовало упомянуть об этом в анкете.

– Это вовсе не то, о чем вы подумали.

– Вот-вот.

– Она просто… чувствительная.

– Мама, прошу тебя, хватит!

– Больше не скажу ни слова.

– Да о чем тут еще говорить? – с досадой бросила Мирабель. – С ней, черт побери, все нормально, если не считать того, что она эгоистичная и избалованная девчонка.

– Избалованная? – потрясенно переспросила я.

Кемп неловко застыл в дверях, не зная, что предпочтительнее: продолжить расспросы или попросту сбежать. Второй вариант привлек его больше.

– Ну что ж, дамы и господа, увидимся утром.

Он попятился из комнаты, словно имел дело с хищным зверем, с которым следует поддерживать зрительный контакт и ни в коем случае не поворачиваться к нему спиной.

– Кстати, – заговорила я, пока он еще не успел исчезнуть. Кемп вздрогнул. – Как вас зовут на самом деле?

– На самом деле?

– Ну нельзя же и дальше называть вас К… – Я оборвала себя и уточнила: – Как к вам обращаться?

– Меня зовут Брендан. Брендан Браун, то есть «коричневый». Отсюда и «Коричневая смена»… – Он выжидающе замолчал.

– Да-да. Теперь понятно! – Я рассмеялась, как мне показалось, в дружеской манере. – А я-то думала… «Коричневая смена»… учитывая все эти упоминания о туалетах… – Кемп вскинул брови. – Ладно, простите, – тихо попросила я.

Из комнаты он вышел с обеспокоенным видом.

* * *

Следующее утро мы встретили в полном изнеможении. Мама винила во всем мои ночные крики, я же склонялась к тому, что убийственный холод этого промозглого склепа и ветер, воющий за окнами, как спущенный с привязи зверь, отнюдь не способствовали хорошему сну. Большую часть ночи я потягивала бренди из фляжки, потом, наконец, спрятала ее обратно в свою особую Библию.

Эта книга стала одной из немногих папиных вещей, которые мама после его смерти не отправила в благотворительный магазин или на свалку. Я закрыла глаза и ощутила знакомый запах дыхания отца. Каким-то образом в случае папы вонь от сигарет и выпитого вечером виски превращалась в уютный аромат, окутывающий меня облаком безопасности. И сейчас я стискивала в руках потрепанную Библию в черном кожаном переплете, будто заблудший проповедник, отчаянно ищущий спасения. Эта книга еще хранила память об отце. Сам он никогда не нуждался в спасении; в нем до самого конца не было ни греха, ни нечистоты. Казалось, протяни я сейчас руку в темноту, и он очутился бы рядом, в телесном облике, а не в дымке воспоминаний.

– Ложись спать, Урсула.

Само собой, здесь не было никого, кроме мамы, и в ее голосе отчетливо слышалось подозрение. Она явно все поняла – учуяла растекшийся по комнате кисловатый запах бренди. Возможно, он напомнил ей об отце, отсюда и раздраженный тон. Как по мне, папа не сделал ничего плохого, однако мама вспоминать о нем не любит. Я не спрашиваю о причинах. Есть темы, которые лучше не затрагивать.

* * *

На завтрак нам предложили сухари и растворимый кофе с ультрапастеризованным молоком, от которого уровень кислоты в желудке подскочил, едва мы оказались на пирсе Левербурга. Тут же находились наши сваленные в кучу рюкзаки. Понтонный мост тонкой линией прочерчивал покрытую рябью темную воду, порывистый ветер трепал укрепленный на шесте выцветший флаг. По земле стелился туман, сквозь который пытались пробиться слабые лучи света. Тяжелые тучи, чьи отражения почти недвижно застыли на поверхности воды, угрожали остаться на весь день и не допустить появления солнца.

– Какого черта мы здесь делаем? – Мама одарила меня убийственным взглядом.

– Ждем лодку в ноль восемь сорок пять. Помнишь?

– Только не начинай. Мне холодно, я устала, и здесь не Фулем[18].

– Нам нужно пройти курс, чтобы…

– Что? Истощить силы? Погибнуть? – Мама отвернулась. – С таким же успехом мы могли бы умереть и дома. Там, по крайней мере, было бы тепло.

Я не стала отвечать маме, но сделала вид, что размышляю над ее словами. Этот трюк, которому в числе прочих научил меня психотерапевт Боб, и в самом деле работал.

– Так мы отточим свои навыки выживания, – в конце концов, спокойно и размеренно проговорила я, стараясь не взбудоражить маму еще сильнее.

– Навыки? Таскаясь за старым пердуном, вытирающим задницу мхом? Сомневаюсь.

– Раз уж мы здесь, нужно извлечь из происходящего максимум пользы. А вдруг тебе понравится, мам?

– Так же, как в прошлый раз? Ну когда мы останавливались в том доме, который в итоге переименовали в Бойню? – Мирабель не упускала возможности выставить меня в дурном свете.

– Мирабель, ту поездку устроила не я. Это была ваша…

– Внимание, занять боевые посты! – предупредила тетя Шарлотта. – Здесь Злая ведьма Запада и Тонто.

– Тото, – поправила я. – А Тонто – спутник Одинокого рейнджера.

Тетя Шарлотта смутилась.

Бриджет и песик, двигаясь совершенно синхронно, спешили по понтону в нашу сторону.

– Доброе утро! Вы же не пытались оставить нас здесь? – ослепительно улыбнулась Бриджет.

– Нет. – Мама отвернулась. – Мы просто о тебе забыли.

– Даже если ты начала называть себя Одиноким рейнджером, – добавила тетя Шарлотта.

Я бросила на нее взгляд, но решила, что

К концу понтона причалила небольшая красная яхта, с кормы которой спрыгнул крупный сердитый мужчина в армейской форме. Я ничего не смыслю в морских судах, однако то, что яхта ощутимо приложилась к краю понтона, не свидетельствовало о высоком уровне умения ею управлять. Впрочем, мужчина за штурвалом, неподвижно застывший с закрытыми глазами и навевающий мысли о герое повести «Старик и море», вполне мог быть мертв. На яхте находились еще два или три человека, которые сидели, опустив скрытые капюшонами головы, как будто совершали покаяние.

Разгневанный военный с криками несся в нашу сторону. Мы дружно оглянулись, но позади никого не было. Значит, кричал он нам. И пусть слова уносил ветер, этот мужчина определенно не выглядел довольным. Как ни странно, никто из нас не двинулся с места. Мы походили на кроликов, застывших в свете фар, а что здесь делают с кроликами, нам уже продемонстрировали.

– Мы опаздываем, поэтому давайте пошевеливайтесь! Ну, чего стоите? – Расстегнутый жилет трепыхался у него за спиной, огромные ботинки гулко стучали по понтону, на рукояти жуткого зазубренного ножа время от времени вспыхивали блики от редких лучей солнца. – Рюкзаки на спины и вперед!

Мы по-прежнему не двигались с места, хотя становилось все очевидней, что этот разъяренный вояка не сможет вовремя затормозить. Впрочем, кучка птичьего помета, на которой он поскользнулся, несколько замедлила движение.

Вскоре военный предстал прямо перед нами; грудь его тяжело вздымалась, по вискам, обрамляя свирепое лицо, стекали капли пота. Казалось, он весь пропитан раздражением.

– Выживальцы? – В его речи слышался легкий шотландский акцент, но, в отличие от Кемпа, не было мягкости. Каждый слог походил на агрессивный выпад.

Я кивнула, ощущая, что каким-то образом решаю сейчас судьбу всей группы.

– На часах ноль восемь пятьдесят, а вы еще не на борту. Ну-ка галопом!

– Нам сказали, лошадей не будет.

– Заткнись, Шарлотта. – Вперед выступила мама. – А теперь послушайте меня, Стивен Сигал…

– Кто?

– Как вы можете заметить, мы пришли сюда вовремя, – продолжила мама, не обратив внимания на тетю Шарлотту. – Это вы опоздали.

Он взглянул на нее так, будто его ужалили.

– У капитана с утра возникли кое-какие проблемы.

Взгляды всех собравшихся тут же устремились вдоль понтона к капитану Бердсай[19], который, перегнувшись через борт яхты, извергал в воду содержимое желудка.

– Слишком много грога? – рассмеялась тетя Шарлотта.

– У него выдался свободный вечер. А теперь вещички в зубы и судьбе навстречу.

– Можно кое-что спросить? – Я изобразила улыбку. – Все, кто имеет отношение к выживанию, говорят в рифму?

Мгновение он пристально смотрел на меня, как будто раздумывал, как лучше всего содрать мою шкуру.

– Кстати, дамы, я Спир, теперь вы под моим руководством. Поэтому внимательно слушайте, вникайте в суть и сохраняйте стойкость. – В потрясенном молчании мы наблюдали, как Спир стиснул кулаки. – Это мой личный девиз.

– Сохранять стойкость? – нахмурилась тетя Шарлотта. – Ваш личный девиз – постоянный стояк?

Спир, сузив глаза, подался ближе к тете. Все в этом мужчине, начиная с имени, обозначавшего «копье», говорило о резкости и остроте, даже тщательно подстриженная бородка, которой намеренно придали строгую форму – наверное, такой образ уместнее всего было бы обозначить как «истинно армейский». Кстати, неплохое название для лосьона после бритья. «Истинно армейский» от Спира. Когда он взглянул в мою сторону, я поспешно опустила голову, чтобы спрятать улыбку.

Не дожидаясь нас, Спир развернулся и зашагал по понтону с таким видом, будто направлялся на битву. Мы схватили вещи и поспешили следом, причем мама, как истинный морской волк, всю дорогу зло ругалась. Мистер Перезвон семенил рядом, беспокойно поглядывая то на одного, то на другого, как ребенок, наблюдающий за спором взрослых.

Поднявшись на яхту, мы столпились возле борта, наблюдая, как она то и дело бьется о понтон.

– Приветствую вас, дамы! – Капитан закашлялся и стер что-то с бороды тыльной стороной ладони, а после протянул нам руку для пожатия. Все уставились на кусочек пищи, приставший к его пальцам. Едва стало очевидно, что никто не намерен к нему прикасаться, капитан отдал честь, и остатки еды слетели с его пальца на палубу. Мистер Перезвон тут же бросился к ним и принялся есть. – Добро пожаловать на борт «Сорванца». Капитан Бутылконос готов к службе.

– Бутылконос? – тетя Шарлотта с любопытством склонила голову набок. – Как кит?

– Нет, его зовут Бутылконос, потому что он вечно сует нос в бутылку, – пояснил Спир. – И, если немного не поумнеет, нам придется искать нового капитана.

– Да, сэр.

– Ой, отстань ты от него, – донесся из каюты женский голос. – Старина Боно просто любит иногда немного выпить. Как и все.

– Знакомьтесь, это Нелл, – объявил Спир, когда женщина появилась на палубе. – Наш эксперт по добыче питания, организации укрытий и по совместительству моя жена.

Песочная кожа, светлые волосы, скрепленные в небрежный узел на затылке, и глаза цвета морской воды тут же притянули взгляды присутствующих. Нелл двигалась как человек, прекрасно сознающий собственную привлекательность. Впрочем, она не воспринимала красоту как должное; напротив, каждый ее жест выглядел тщательно выверенным, чтобы произвести желаемый эффект.

– Приятно со всеми познакомиться.

Казалось, голубовато-серый солнечный свет, ласкающий сейчас ее лицо, был специально создан, чтобы служить обрамлением для красоты этой женщины. В голосе Нелл слышалось нечто неподвластное времени, в каждом слове проскальзывали кельтские нотки, как будто она готовилась поведать старую народную сказку, а не рассказать о ждущем нас путешествии по морю. Темный кулон, висевший у нее на груди, ловил редкие лучи солнца и переливался, словно жидкое серебро. Да и сама Нелл двигалась текуче, как окружающая нас вода. Когда она протянула руку, вниз к ладони соскользнули многочисленные кожаные браслеты и ленточки дружбы.

– Боно? – переспросила тетя Шарлотта. – Как тот знаменитый рокер-миллионер, который рассказывает о способах помощи бедным?[20]

– Нет, это просто сокращение. «Бо» от «бутылки», «но» от «носа». – Нелл по-прежнему продолжала улыбаться. – Имечко похоже на «бохо», а вот ему далеко до Мосси, верно? – Рассмеявшись, она кивнула в сторону пошатывающегося капитана.

– Мосси? – переспросила тетя Шарлотта.

– Ну, Кейт. – Улыбка женщины угасла. – Кейт Мосс[21].

Тетя Шарлотта недоуменно пожала плечами. Мы некоторое время постояли в неловком молчании.

– В любом случае добро пожаловать на борт. Простите меня за не слишком презентабельный вид. – Нелл скривилась в притворном сожалении, похоже, прекрасно сознавая, что выглядит не в пример лучше всех нас. – Как говорится, последняя ночь – большая ночь… ну, вы понимаете, о чем я. – Она мелодично усмехнулась и кокетливо склонила голову набок.

Мама, тетя Шарлотта, Мирабель и Бриджет

Я оглянулась на Левербург. Помимо закрытого бара возле пристани в городе имелось всего несколько разрозненных домов. Куда вообще здесь можно пойти?

– Очаровательно, – с улыбкой заявила мама тем самым тоном, который приберегала для людей, не понравившихся ей с первого мгновения знакомства.

Мы огляделись, ища, где бы расположиться. На скамейке напротив нас сидели явно удрученные девушка и молодой человек в костюмах для активного отдыха. Впрочем, до сих пор мы еще не встретили ни одного счастливого человека в спецодежде.

– Если вам интересно, это «Текника КАС», – пояснил молодой человек, заметив, как я бросила взгляд на его ботинки. Строгое выражение лица и очки в темной оправе делали его похожим на архитектора, по выходным увлекавшегося турпоходами, но не желающего, чтобы это занятие считали лишь его хобби. Специальная одежда высокого класса, безусловно, являлась необходимостью. Все в нем кричало о серьезности намерений – прическа, куртка, штаны, вещмешок и, конечно же, обувь. – «Текника КАС» – лучшее, что можно купить за деньги. – Для него это явно имело большое значение. – Особо адаптируемые. – Мужчина посмотрел на нас, не сомневаясь, что мы понимаем, о чем речь. – Термоформуемые туристические ботинки индивидуальной подгонки на заказ с подошвой «Вибрам». – Он поднял ногу для демонстрации.

– Очень мило, – кивнула я.

Судя по всему, молодой человек ожидал более яркой реакции. Посуровев еще сильнее, он немного выше поднял ногу, заняв при этом в высшей степени неудобную позу.

Девушка, следуя его примеру, тоже выставила подошву на обозрение, как будто вид двух моделей сразу мог сподвигнуть меня разразиться восторженными комплиментами. Своей настойчивостью они напоминали агента по недвижимости, стремящегося во что бы то ни стало заключить сделку.

– Великолепны, – энергично закивала я с ободряющим видом, который, к сожалению, их не впечатлил.

– Ну да, не лабутены. – Мама уже устроилась поудобнее, заняв при этом большую часть скамейки. Другую поделили между собой тетя Шарлотта и Мирабель; Бриджет с Мистером Перезвоном злобно зыркали на нас из противоположного угла. На оставшемся свободным месте могли бы поместиться разве что одинаковые рюкзаки технологичной парочки.

– Нам нужна лодка побольше[22], – рассмеялась я. Остальные не отреагировали. – Это цитата. Где мы встретимся…

– Сядь, девочка! – прикрикнул Бутылконос. В отличие от Спира и Нелл капитан говорил с очень сильным шотландским акцентом, словно никогда в жизни не выбирался за пределы этих мест. – Мы еще не вышли в море, а ты уже потопталась по веревкам и рыболовным снастям. Хватит навлекать на нас несчастье. – Он отвернулся, качая головой. – Женщины на судне всегда к беде.

– А есть какие-нибудь приметы по поводу пьяных, ни на что не способных капитанов? – уточнила Мирабель. – Неужели они приносят удачу?

– Садись, Урсула, – нетерпеливо повысила голос мама.

Оглядевшись, я заметила узкую полоску свободного места на скамейке в задней части яхты, рядом с оставшимся членом группы. Он ни с кем не разговаривал, лишь непрестанно улыбался, как человек, хранящий зловещую тайну. Незнакомец заметно выделялся на фоне прочих «выживальщиков», нацепивших полное походное снаряжение. Его черная кожаная куртка и футболка с глубоким V-образным вырезом, не слишком подходящие по возрасту, уже давали представление о том, насколько унылым он станет, достигнув средних лет. С шеи и запястий свисало множество цепочек и кулонов. Судя по виду, он явно не собирался проходить тяжелые испытания.

– Восхищены моим вкусом, леди? – с усмешкой подмигнул незнакомец.

– Простите, юноша, но вам нужно подвинуться, – неодобрительно посмотрела на него мама.

Он рассмеялся в ответ. Весьма опрометчивый поступок.

Я поспешно шагнула вперед, пытаясь спасти его от материнского гнева, и представилась:

– Урсула.

– Ангел, – чуть поколебавшись, улыбнулся он.

Я быстро взглянула на маму.

– Ангел? – прошептала тетя Шарлотта.

– Ага. Ну, крылышки, Господь и все такое, – хмуро подтвердил молодой человек. – Я пуэрториканец, как и моя мать. – Акцент выдавал в нем типичного жителя Хакни[23]. – Если вам…

– Нет-нет, все нормально, – пробормотала я. – Просто…

– Мы знали нескольких людей с таким именем, – вмешалась Бриджет. – Хотя они уже мертвы, – добавила она, рассеянно поглаживая собаку на манер безумного злодея из «Бондианы».

У Ангела слегка отвисла челюсть.

– Может, продолжим позже, дамы? – Спир, уперев руки в бока, уставился на нас проницательным взглядом – ни дать ни взять решительный учитель физкультуры, наизусть знающий все замашки учеников, но не намеренный им потакать. – Ну, займемся выживанием!

Впрочем, в него самого последняя фраза не вселила никакой уверенности.

Глава 7. Юноша в гробу

Я все-таки втиснулась на скамейку. Отчего-то после замечания Бриджет технологичная парочка поспешила сдвинуться как можно дальше, с готовностью освободив для меня побольше места. Мы уже привыкли к подобной реакции. Как только люди узнают что-нибудь о нашей жизни или вспоминают репортажи в газетах, они отстраняются, будто мы несем с собой дурное предзнаменование. Возможно, так и есть. И события следующих нескольких часов лишний раз подтвердили эту мысль.

Учитывая размеры яхты, нам пришлось сидеть, довольно тесно прижавшись друг к другу.

– Привет, – проговорила технологичная девушка, оказавшаяся рядом со мной.

– Привет, – улыбнулась я. – Пока мы знакомы лишь с твоими ботинками.

Она вопросительно взглянула на меня, словно пытаясь понять, шучу я или нет, затем представилась:

– Джесс.

– Урсула.

Вблизи девушка выглядела мягче; ее суровый вид, похоже, был чем-то сродни костюму, который она надевала и снимала по своему усмотрению. Сейчас, когда резкости в ней поубавилось, я заметила чистую, жемчужного цвета кожу и выбивающуюся из-под черной шапочки копну рыжих локонов. Искусственно усиленный цвет казался слишком ярким для невзрачной внешности и был призван каким-то образом компенсировать прочие недостатки. Словно под чересчур броским цветным пятном хотели скрыть застенчивую, замкнутую натуру. Молодая, не больше двадцати пяти, однако под глазами у нее уже залегли бледно-фиолетовые тени, выделявшиеся на фоне тонкой полупрозрачной кожи. Судя по всему, моя соседка не привыкла к подобного рода поездкам.

– Мой спутник Райан. – Она обняла сидевшего рядом с ней серьезного молодого человека, на лице которого главенствовали очки с толстыми стеклами в темной оправе. Он просто кивнул, как будто считал слова излишними. Райан тоже выглядел уставшим.

– Не обращай на него внимания, – улыбнулась Джесс. – Сухопутная крыса! Мы ведем блог о стиле жизни, – пояснила она таким тоном, словно вся остальная информация о них была бы излишней.

Я одарила ее взглядом, полным глубокого интереса, который обычно приберегаю для маминых рассказов о занятиях в балетном классе.

– Мы влогеры, – уточнил Райан.

– Надо же! – заинтересовалась тетя Шарлотта. – Полагаю, если предупредить их заранее, они смогут приготовить практически любое блюдо!

Джесс явно растерялась.

– А ты? – кивнула она мне.

– О,

– Она получила диплом пять лет назад. Сейчас не работает и из-за своих проблем до сих пор живет с матерью. – Мирабель, не сводя с меня глаз, откинулась на спинку скамьи.

Яхта резко накренилась на очередной волне, и на лице видеоблогера Райана появилось весьма кислое выражение. Джесс пропустила слова Мирабель мимо ушей или, по крайней мере, предпочла не заострять на них внимания.

– Эту поездку мы решили подарить себе в честь помолвки. – Она взволнованно обвела взглядом нашу компанию.

– Мило, – неуверенно заявила я и посмотрела на хмурое небо. – Интересный выбор.

Волнение на море усиливалось, и я задалась вопросом, к каким именно аспектам супружеской жизни решили подготовиться эти двое? Мама наверняка согласилась бы, что в браке требуются «стальные нервы», но она всегда рассматривала семейную жизнь как затяжную военную кампанию. Когда отца не стало, сражаться пришлось мне, и война продолжилась.

Яхту качало все сильнее. Я обернулась и отметила, что пристань осталась далеко позади. Мы же направлялись в ту сторону, где небо черным пятном нависло над горизонтом. На лицо упали первые капли дождя.

– Надвигается шторм. – Бутылконос кивнул на небо, где низко висящие облака уже приобрели оловянно-серый оттенок. – Принеси-ка мою заначку, парень.

Он кивнул мальчишке-беспризорнику, который сидел на полу, забившись в самый угол. До сих пор я его даже не замечала. На вид пареньку было лет шестнадцать, не больше, и, судя по мелькнувшей на его лице нервозности, он выбрал для себя не лучшее занятие. Этот подросток, хрупкий и худощавый, с давно не чесанными волосами и загрубевшими от морской воды костяшками пальцев, где-то успел разжиться синяком под левым глазом и вообще выглядел изнуренным и испуганным.

– Давай-ка, парень, шевелись! – Бутылконос разразился яростным смехом.

– Не смеши меня! Какой еще шторм? – крикнул Спир, перекрывая шум ветра. – Я проверял долгосрочный прогноз погоды. Никакого шторма.

– Зуб даю, когда гуси вот так летят вглубь материка, к холмам, непременно жди снег и бурю.

Мы дружно повернулись в сторону высоких холмов. Само собой, над ними обнаружилась стая птиц.

– Снег? Не надо мне опять снега, – заявила Мирабель.

– И у кого теперь проблемы? – взглянула я на нее. Она в ответ зыркнула на меня маленькими злобными глазками.

– За снежинки сойдут птичьи перья. – Бутылконос сплюнул за борт.

– Поговорите с Урсулой, – усмехнулась Мирабель. – Вот кто знает все о снежинках.

– А вы забавная, мисси.

Мирабель, не привыкшая, чтобы ее звали «мисси», явно смутилась.

– Старые приметы не лгут. Когда вы увидите, как солнце в небе поворачивает вспять, а феи прыгают по холмам, услышите, как танцуют на рассвете келпи, а русалки льют соленые слезы, сможете ли сказать, что в моем мире нет правды?

Наверное, именно в тот момент мы впервые усомнились в здравомыслии нашего капитана и в значительной степени в замысле всей этой экспедиции. Он развернул яхту, и палубу с одной стороны окатила волна соленой воды с кучей водорослей. Брызги попали мне на лицо. Открыв глаза, я огляделась и заметила на верхушке мачты какую-то серебристую вспышку.

– Там что-то есть, – проговорила я, стараясь сохранять спокойствие. – Оно крутится! Смотрите, прямо на мачте.

Капитан снова расхохотался во все горло, в результате чего неизбежно закашлялся. Сплюнув за борт, он вытер лицо тыльной стороной ладони. Все подняли головы, глядя на мачту, раскачивающуюся, как старая ветка, на фоне свинцово-серого неба.

– Смотрите! – указала я. – Вон блестит.

– Вижу, – проговорила тетя Шарлотта. – Неужели это один из ваших маленьких эльфов или фей, капитан?

Его улыбка погасла.

– Конечно, нет, глупая ведьма.

– Простите?

– Это подкова, взятая у другой ведьмы, которой повезло меньше. Защищает от сил зла – ведьм, буревестников, фей и дурного глаза. Да вы и сами все знаете.

– Боюсь, что нет, – возразила мама.

Капитан перевел на нее взгляд.

– Значит, узнаете, мисси, и в самом скором времени. А человек, который не верил, теперь больше не дышит.

– Неужели? – бросила мама. – Пытаетесь меня напугать? Предупреждаю, Ворзел[24], последний, кто проделал со мной такой фокус, уже мертв. – Она обвела нас взглядом. Мы встревоженно смотрели на нее. – Я имею в виду дворецкого, Ангела.

– Постойте, – нахмурился Ангел. – Вы убили мужчину по имени Ангел?

– Нет-нет, я его не убивала. Просто говорю, что он уже мертв.

– Весьма расплывчатая формулировка.

– Я ни в коем случае не утверждала, что убила его лично.

– Но с целью нагнать страху на капитана и заставить его поверить, что если он попытается напугать вас, то подвергнет свою жизнь опасности, вы подтолкнули нас к мысли, что причастны к смерти того бедолаги?

Мама уставилась на Ангела.

– Вы очень интересно выражаетесь для… Кстати, какая у вас профессия?

– Владею ботаникой[25], – пожал плечами Ангел. – Товары для здоровья и благополучия духовно ориентированных людей, – подмигнул он. Опрометчиво с его стороны. – Я просто хочу сказать, что если ожидается убийство, то нужно выражаться точнее. – Ангел покачал головой, отчего висящие на нем цепочки и браслеты зазвенели.

– Не будет никаких убийств, – вздохнула мама. – Я всего лишь говорю…

О борт яхты разбилась еще одна большая волна, и мы словно погрузились в море. Вокруг вздымалась и опадала пена.

– Да не дрейфьте! – рассмеялся Бутылконос. – Море бывает и более злым. – В его голосе появились неприятные нотки. – В давние времена, когда люди отправлялись в плавания к новым берегам, один корабль собрался совсем далеко – в Австралию, если мне не изменяет память. – Капитан прервал рассказ и глотнул из бутылки, пошатнувшись, едва яхта поднялась на гребень очередной волны. Он изо всех сил старался справиться с управлением одной рукой. – Когда поднимали якорь, к кораблю подбежал мужчина, совсем юнец, и с ходу запрыгнул на борт. «Найдется местечко еще для одного?» В те времена всегда требовались рабочие руки, и ему позволили остаться на судне. Вскоре корабль уже плыл в открытом море. Вокруг него начали вздыматься огромные волны, и на палубу обрушился гигантский водный столб, оставив после себя предмет, озадачивший команду. – Бутылконос подался в нашу сторону и прошептал полным слюней и алкоголя ртом: – Гроб.

– Черт, – пробормотала рядом со мной Джесс.

Я наклонилась вперед, чтобы лучше слышать капитана сквозь шум моря.

– Ну, матросы понятия не имели, что с ним делать. Гроб выглядел ладно сработанным и совсем новым, а внутри был обшит бархатом, как заведено у богачей. Однако он был таким маленьким, что заинтригованные матросы стали примерять его на себя. Со смехом и шутками, подзадоривая друг друга, они по очереди укладывались в гроб, но никто не мог в нем поместиться, словно тот

Тетя Шарлотта заерзала на скамье.

– Так вот, лечь в гроб попробовали все, кроме молодого парня, который чуть не опоздал на корабль. Он был в очереди последним, и, когда лег внутрь, поместился идеально, словно этот гроб изготовили специально для него. Матросы принялись шутить, что так и есть. Лежащий парень только улыбался в ответ, и вдруг с громким треском, – Бутылконос резко топнул ногой, – крышка гроба захлопнулась, и прежде, чем кто-либо успел пошевелиться, палубу накрыла еще одна огромная волна. А едва вода схлынула, оказалось, что гроб унесло морем вместе с находившимся внутри парнем.

Бутылконос сделал паузу и вновь приложился к выпивке. Покачиваясь на ветру, он наблюдал за нашими лицами. Похоже, наш страх доставлял ему удовольствие.

– Значит, долго они осматривали море, но не нашли следов ни парнишки, ни гроба. По прибытии в порт назначения капитан, как полагается, сообщил о случившемся, однако, не желая, чтобы его посчитали чокнутым, даже не упомянул о гробе. Он рассказал, что парнишка явился на корабль и попросил работу, а потом бедолагу смыло за борт. Начальник порта выждал немного и, сделав запись о пропавшем, произнес: «Невелика потеря. Этот юноша, вступивший на ваш корабль, убил в Ливерпуле какую-то девушку. Он просто получил по заслугам».

Мы молча во все глаза смотрели на капитана. По лицам уже вовсю хлестал дождь.

– Говорят, его забрал дьявол. – Бутылконос снова пошатнулся. – Сам сделал особый гроб, четко подходящий по меркам убийцы, и отправил его за парнем…

Поднявшаяся волна обрушилась на палубу. Вокруг раздались крики. Конечно же, никакого гроба вода не оставила. Хрипло расхохотавшись, Бутылконос резко повернул штурвал и направил яхту навстречу начинающемуся шторму.

Глава 8. Не падайте за борт

Пронзившая небосвод молния оставила после себя суровую черноту, словно обуглив часть небесной тверди. Соленый воздух наполнился запахом жженых спичек. Волны в отчаянии тянулись к небу, а море вновь и вновь озарялось белым светом. Потоки воды с грохотом обрушивались вниз, безжалостно колотя наше суденышко и, как щепку, швыряя его из стороны в сторону. Джесс, чьи рыжие волосы трепал ветер, перегнулась через борт, и ее стошнило. Почти сразу к ней присоединился молодой человек, чье осунувшееся лицо приобрело теперь землистый оттенок. Бутылконос, громко захохотав, отхлебнул из бутылки, завернутой во влажную бумагу.

– Это Саунд-оф-Харрис[26], девочка! – сообщил он маме, тем самым сильно ее смутив. Уже много лет никто не называл мою мать девочкой.

– Местная группа? – Тетя Шарлотта откинулась на спинку скамьи.

– Лучше быть осторожней, а то из затонувшего королевства могут подняться русалки и утащить тебя в свой мир, как и всех прочих похищенных ими девушек. – Бутылконос повернулся, демонстрируя в улыбке щербатые зубы. – Здесь водятся чудовища, – подмигнул он.

– Я заметила! – бросила мама.

Небо разорвала очередная вспышка молнии, и над нами закружились темные тучи, по цвету напоминающие раковины моллюсков. Яхта взмыла выше, подчиняясь воле очередной волны, потом накренилась и опять скользнула вниз. Глаза слезились от соленых брызг, которые летели в лицо вместе с порывами ветра. Волны накатывали одна за другой и с грохотом обрушивались на палубу.

– Вон там, в проливе Литтл-Минч, исчез корабль «Даффак». Его так и не нашли! – крикнул Бутылконос, перекрывая вой ветра.

– Прекрати! – Спир, который все это время сидел с задумчивым видом, пробрался к штурвалу и встал рядом с капитаном. – Хватит твоих сказок! Проделки какого-нибудь кита. Или гигантской акулы.

– Акула? – взвизгнула тетя Шарлотта, заглушая шум ветра.

– Или русалки, – добавил Бутылконос.

– Точно. Или русалки. Или принцессы на единороге, – покачал головой Спир.

– В море нет единорогов, мисси. Только морские коньки.

Спир на мгновение опешил. Он тоже не привык к обращению «мисси».

Яхта внезапно накренилась, ветер вновь плеснул в лицо соленой водой. Райан в очередной раз опасно перегнулся через борт. Бриджет вцепилась в собаку и, судя по всему, читала молитвы всем святым. Я обвела взглядом нашу группу и внезапно сообразила, что мама, Мирабель и тетя Шарлотта тоже не слишком хорошо переносят путешествие. Наверное, подобное приключение казалось им уже чрезмерным. Брошюра обещала вполне безобидное мероприятие: увлекательный поход с использованием средств маскировки и разведением костров, а затем обустройство шалашей и полезный чай. Примерно то же нам описывали во время вступительной речи. Я снова осмотрелась. После отплытия мы не видели никаких следов судна с остальными членами нашей группы. Где пухляши из Сити и, если уж на то пошло, сам Кемп? Я не помнила точных слов Спира, сказанных на причале, но он определенно требовал, чтобы мы немедленно поднялись на борт. И причин сомневаться не было – по крайней мере, тогда. Мы находились там, где положено, и ждали судно. Однако снаряжение всех этих людей значительно превосходило наше. Такая экипировка вполне годилась для каких-нибудь специализированных войск; не чета «походной» одежде, купленной в «H&M» или, как в случае тети Шарлотты, «C&A» и хранившейся у нее в шкафу примерно с 1982 года. Мы явно не вписывались в эту компанию.

– Нас не должно быть здесь, – потрясенно выговорила я.

– Слишком поздно, черт возьми. – Мама откинула волосы с лица. – Это была твоя…

– Я не про то. Ты только взгляни.

– На кого?

– Оглядись.

К нам наклонились Мирабель и тетя Шарлотта. Из-за бьющих в лицо яростных порывов ветра приходилось постоянно щуриться.

– Вспомните инструктаж.

– Что, Урсула?

– Инструктаж, тетя Шарлотта. Ну вступительную речь. «Игру престолов» и Sexy Back.

– Ну не такой уж он и сексуальный, дорогая.

– Плевать. Просто оглядись!

Тетя обвела взглядом усталые лица пассажиров, мучившихся от морской болезни.

– Что ты видишь?

– На самом деле почти ничего, милая.

– Хватит этих драматических эффектов! – Мама уже теряла терпение. – Скажи, Урсула, что мы должны увидеть?

– Мы не на том судне, – догадалась Бриджет.

Повисло молчание. Никто не шевелился, словно неподвижность могла каким-то образом помочь в нашей ситуации. Мы медленно оглядывали пассажиров яхты. Никто из них не присутствовал на том вступительном собрании. К тому же здесь не было ни толстячков из Сити в оригинальных футболках, ни влиятельных женщин с собранными в тугие хвосты волосами, ни самого Кемпа. Мы сели не на то судно и поэтому сейчас находились во власти чокнутого пьяницы, который гонялся за Моби Диком и русалками, а в данный момент вел яхту прямо в объятия бушующего шторма.

– Простите, – крикнула я, – где Кемп?

– Кто? – Спир прикрыл лицо от брызг.

– Ну, Кемп… точнее, мистер Браун. Брендан Браун, – быстро поправилась я, заметив мамин прищуренный взгляд.

– А при чем тут этот клоун? – На лице Спира отразилось замешательство.

– Вы везете нас на

Спир одарил меня хмурым взглядом.

– Да я и близко не подойду к этому недотепе.

Палуба накренилась в сторону, и поднявшаяся на ноги Нелл едва не упала.

– Брендан Браун?.. – переспросила она, и на ее лице отразилось понимание. – Боно, где у тебя список? Ты его хоть проверял?

Бутылконос маниакально расхохотался.

Нелл обернулась ко мне, по ее мокрому лицу стекали капли дождя и морской воды.

– Вы из группы Брендана Брауна?

Я кивнула.

– Мы думали… Ну, нам сказали…

– Нужно возвращаться, – вздохнул Спир и пожал плечами. – Дамы, вы сели не на то судно. – Он повернулся к Нелл и чуть понизил голос: – Как это случилось?

– Да брось, – внезапно разозлилась Нелл. – Мы всего лишь заехали в Левербург. Почему вечно виновата я?

– Как-то так всегда выходит. – Спир отвел взгляд. – У тебя к этому талант, черт возьми. – Он повернулся к Бутылконосу. – Разворачивайся.

– Да, капитан! – Бутылконос разразился смехом, глотнул спиртного и практически навалился на штурвал.

Яхта беспомощно качалась под яростным натиском волн. На темном небе снова сверкнула молния.

– И что нам теперь делать? – вскричала Мирабель. – Это ж надо было додуматься, Урсула!

– На себя посмотри, гений! За нами прибыло судно, и эти ребята выглядели вполне серьезно. Я понятия не имела, собирался ли Кемп нас сопровождать. Может, ему всего лишь поручили провести ознакомительное собрание? Или он планировал присоединиться к нам уже в лагере? Я попыталась уточнить это перед отплытием, но меня, как обычно, проигнорировали – велели сесть и заткнуться. У тебя тоже, черт побери, есть глаза.

– А можно уточнить, о каком Кемпе вы говорите? – наклонилась ко мне тетя Шарлотта. – Нас что, похитили? Всегда об этом мечтала.

– Не начинай, тетя Шарлотта. Я вот-вот…

Капли дождя барабанили по палубе с грохотом падающих камней, заглушая наши голоса. Внезапно яхта резко накренилась, словно падая в пропасть, и мы поспешно схватились за борта. Почти следом на нас обрушился шквал воды.

– Пандора, Урсула, что нам делать? – В широко распахнутых глазах тети Шарлотты читалось отчаяние. На кончиках ее ресниц повисли кристаллики соли, капли дождя стекали по раскрасневшемуся лицу, как слезы. Она находилась на грани срыва.

Лишь в этот миг я осознала, что тетя Шарлотта – моя тетя Шарлотта – подвергается сейчас смертельной опасности. Как и все мы, причем по моей милости. Ураганный ветер нес с собой мелкие частички песка и соли, которые били в кожу и вызывали болезненные ощущения, отчего казалось, будто сам воздух задался целью нас измотать.

– Все будет хорошо! – успокоила я, перекрикивая рев стихии, но не знаю, услышала ли она меня.

Оказавшаяся рядом со мной Нелл внезапно споткнулась. Прежде чем она успела вновь обрести равновесие, ее швырнуло на скамейку к Ангелу. Тот даже не вздрогнул и вообще не пошевелился. Молодой человек взглянул прямо в лицо Нелл и с пугающим спокойствием медленно растянул губы в улыбке. Их глаза встретились. Ангел коротко погладил ее по руке, показав многочисленные браслеты на запястье. На миг они оба словно застыли.

Потом внезапно как-то разом все пришло в движение. Обрушилась еще одна волна, небо распорола очередная вспышка молнии. Соленый влажный воздух наполнился запахом серы.

Спир, перекрывая рев шторма, начал выкрикивать ругательства, а после заявил:

– Итак, дамы и господа, пришло время для серьезных действий.

Когда яхту подхватила очередная волна, он сгреб первый попавшийся рюкзак – к несчастью, мамин – и швырнул его за борт. Прежде чем мы осознали, что происходит, и успели как-то отреагировать, Спир выбросил еще три.

– Какого хрена вы творите? – Мирабель, шатаясь из стороны в сторону, с трудом поднялась на ноги.

– Нет снаряжения, нет страха! – крикнул Спир, отправляя в море очередной рюкзак.

Тетя Шарлотта рванулась к своей сумке и распласталась посреди палубы.

– Нет! Ни за что! – Она отчаянно замотала головой.

– Это же был гребаный «Эрмес»! – Мама в потрясении открыла рот.

Судно сильно качнуло влево, и маму отбросило на спинку скамьи.

– Мы герои боли! – проревел Спир, перекрывая тарахтение двигателя и завывания ветра. Выглядел он совершенно безумным.

– Вы совсем умом тронулись? – уставилась на него мама, не обращая внимания на стекающую по волосам морскую воду. – Какого черта здесь творится?

Джесс и Райан, растерянные и сердитые, начали подниматься с места, но яхта вновь сильно накренилась, да так, что палуба приняла почти вертикальное положение. По темному небу зазмеился длинный зигзаг молнии, походящий на раскинутые в разные стороны белые корни дерева. Бутылконос буквально упал на штурвал, раздался громкий резкий звук, словно в нас кто-то стрелял. Затем последовал треск дерева, и когда на яхту обрушился очередной вал, мачта рухнула в море. Я успела заметить, как злосчастная подкова пролетела по воздуху и ударила Бутылконоса прямо в затылок.

Потом нос и рот заполнила белая пенистая вода. От напора волн заложило уши, а вся кровь в теле, похоже, устремилась к голове. Ноги потянуло ко дну. Я дышала так громко, что звуки окружающего мира доносились как сквозь вату. Одежда сбилась вокруг талии, волосы, будто водоросли, облепили лицо. Когда очередная волна мощно потянула меня в сторону, я заметила руки, толкающие чью-то голову под воду, и зеленые глаза, смотрящие на меня с ужасом и отчаянием.

А потом все исчезло.

Глава 9. Древний мир

Волны набегали на ноги и снова отступали. Меня затягивало в липкий песок, под лицом собирались неприятные лужицы, в щеку впивался гравий. Я пребывала в том полусознательном состоянии на пороге пробуждения, когда все вокруг кажется незнакомым и воспоминания еще не складываются в узнаваемый узор. Глаза горели от морской воды. Соль кристалликами покрыла кожу и налипла на ресницы.

Сквозь щели приоткрытых век, будто через прорези почтовых ящиков, я разглядела фиолетово-синее небо и посеревший от дождя мир. По земле стелился бледный туман, над головой по-прежнему висели тяжелые тучи, промозглый воздух насквозь пропитался морской водой.

Понятия не имею, сколько я там пролежала, однако вокруг сгущались сумерки. Вспыхивавшие перед внутренним взором разрозненные фрагменты воспоминаний походили на обломки, оставшиеся после кораблекрушения, и не вызывали в душе никакого отклика. Обрывочные картины того, что мне пришлось пережить, сочетались друг с другом не больше чем куски расколотой деревяшки.

Я видела себя еще подростком, цепляющимся за лежащего отца, который учащенно дышал, словно воздух стремился побыстрее покинуть его умирающее тело.

А вот мама в первый день учебы провожает меня в школу-интернат, но, даже не дождавшись, пока я скроюсь внутри, спешит вернуться к своей привычной жизни.

И вновь передо мной возникла

– Господи боже! – пробормотала я, и в рот тут же забился мокрый песок. – Мама!

Я села, во всей красе обозревая нашу новую просторную тюрьму – унылую безлюдную местность под безжизненным небом. Песок потемнел от дождя. В воздухе отчетливо ощущался привкус соли, которая, похоже, пропитала здесь все. Из-за низко нависших облаков создавалось впечатление, будто силуэты холмов полностью сливаются с небом, образуя единый безликий ландшафт. Сквозь плотный туман порой проглядывали размытые контуры далеких островов.

Я продолжала вглядываться в окружающий мир, и вскоре мне почудилось, что в белесой дымке движутся какие-то странные фигуры.

Я глубоко вдохнула насыщенный илистым запахом воздух.

– Мама!

– Не кричи, Урсула! – нависла она надо мной.

– Ты жива! – выдохнула я, испытав огромное облегчение.

Рядом кто-то простонал, и на темном песке зашевелился еще один человек.

– Я тоже жива? – переворачиваясь, пробормотала тетя Шарлотта.

– Нет, мы в аду, – сообщила мама.

Даже здесь, на песчаном берегу, нас поливал дождь и трепал ветер.

Насквозь промокшая тяжелая одежда липла к телу, натирая покрытые синяками руки и голени. Волосы безвольными прядями падали на лицо, глаза слезились от влажной, пропитавшейся солью грязи. К горлу подкатывала тошнота, как будто я в избытке нахлебалась морской воды.

Я обвела взглядом пляж. На песке валялись какие-то обломки, но ничего крупного и, что еще важнее, никаких тел. Море вынесло нас на берег: бесцеремонно выплюнуло общей кучей и отступило прочь. Неподалеку лежала тетя Шарлотта, наполовину зарывшись лицом в песок. Она стонала, как попавший в ловушку зверек, однако почти не пыталась шевелиться. Больше на пляже никого не было – ни капитана Бутылконоса, ни Спира, ни его жены, ни Джесс со спутником, ни Бриджет, ни даже Мистера Перезвона.

– Где Мирабель? – вполне предсказуемо спохватилась мама.

К сожалению, я тоже не забыла о существовании этой женщины, просто понадеялась, что мама не сразу вспомнит.

– Мирабель? – Мама осматривала пляж, словно имела встроенный радар, запрограммированный на подругу. Я бы не удивилась, если бы у мамы и в самом деле была подобная штука.

Так или иначе, хотелось верить, что Мирабель жива; в противном случае мама вечно будет напоминать мне о ней и даже может подключить к делу психотерапевта Боба.

Мы принялись отряхиваться от песка.

– Все нормально? Никаких переломов или…

– Нет, Урсула, все, черт возьми, ненормально! – Мама лихорадочно приглаживала волосы. – Куда подевалась Мирабель?

Я пожала плечами. Не слишком разумный жест, в данной ситуации он выглядел несколько беспечным.

– Ради бога, Урсула. Прояви хоть немного сострадания!

– К Мирабель?

Вздохнув, мама зашагала вдоль кромки воды, глядя на свирепые волны. Вряд ли кто еще смог бы выбраться оттуда живым, но я решила пока не посвящать маму в свои мысли.

Я попыталась представить, как море бросает меня из стороны в сторону, а вокруг бушуют волны. Увы, в голове все смешалось. Не получалось вызвать в памяти ни одного лица; они словно бы растворялись в волнах прибоя, лишь сильнее сбивая с толку. Потом из глубин сознания всплыло видение. Зеленые глаза. И ничего больше. К чему бы это? Что такого я видела?

Мои мысли нарушил раздавшийся лай.

– Мы живы! – разнесся по всему пляжу голос Бриджет. – Мы живы!

– Ой-джой, счастье-то какое, – воскликнула я.

– Джой? Нет, это Бриджет, дорогая, – назидательно произнесла тетя Шарлотта. – Джой умерла, помнишь?

Тяв-тяв.

– Мистер Перезвон насквозь вымок. – Бриджет встревоженно покачала головой.

– Потому что побывал в море, – не выказала ни капли сочувствия мама.

– Мы все вымокли! – Тетя Шарлотта принялась отряхиваться. – А как же иначе? Наше судно пошло ко дну! Я чуть не утонула!

– Не сомневаюсь, дорогуша, ты бы в любом случае выплыла. – Бриджет подхватила мокрого пса на руки и погладила по спине. – Ну, кто еще выжил на этот раз? – Мы молча уставились на нее. – У вас есть неприятная привычка отправляться в такие путешествия, где люди умирают.

Она сомкнула зубы, будто клетку захлопнула, и изобразила улыбку. Пес, поспешно соглашаясь, снова тявкнул.

– Ну ты-то выживешь всегда и везде. – Мама была не в настроении общаться с Бриджет и собакой.

Вдалеке показалась бредущая по песку одинокая фигура. Судя по опущенным плечам и походке, явно выдающей раздражение, к нам приближалась Мирабель. Совсем скоро она закрыла мне обзор не хуже огромной грозовой тучи.

– О, слава богу! – Мама бросилась к ней с таким видом, словно мы все только что пережили войну.

Я стиснула зубы и, как сумела, заледеневшими пальцами убрала назад волосы. В горле першило от соленой воды.

Набегавшие на берег волны несли с собой различные обломки: непонятные разрозненные части судна, чей-то багаж, бутылки и жестяные банки. Неожиданно на слежавшийся песок легла длинная белая рука, мелькнуло лицо, а затем тело вновь ушло под воду.

– Там кто-то живой, – пробормотала я себе под нос, потом прокричала громче: – Еще выживший!

Я подбежала к краю воды. Человек, лежащий лицом вниз, попробовал поднять голову, однако беспомощными движениями напоминал сейчас новорожденного. Я опустилась на корточки и перевернула его. Черный капюшон упал ему на спину.

– Ангел.

Мужчина закашлялся, по подбородку тонкой серебристой струйкой потекла соленая вода.

– Я умираю, – выдохнул он.

– Нет, ты жив, – заверила я.

Он выглядел изможденным и осунувшимся, пряди черных волос прилипли к голове.

– Мои… мои ботинки.

Я обвела взглядом его ноги, отметив босые ступни. Ангел так долго пробыл в море, что кожа сморщилась и почти потеряла цвет. Под ней отчетливо проступали фиолетовые вены.

– Они были для меня… всем. – Ангел покачал головой.

– Ну что, этот жив или нет? – прокричала Бриджет.

– Жив.

– И который из них спасся?

В высшей степени черствая женщина. Я вдруг представила, как она болтается на поверхности воды, словно дохлая рыбина в волнах прибоя.

– Заткни пасть, мерзкая старуха! – внезапно зло рявкнул Ангел. – И даже не разговаривай со мной. – Столь неожиданная реакция казалась совсем неуместной и слегка отдавала безумием.

Бриджет откинула голову назад, будто слова Ангела ее задели. Впрочем, нам ли не знать, что эту даму ничем не прошибешь. Она попросту закрыла уши собаке.

– Я бы попросила не разговаривать со мной в таком тоне в присутствии Мистера Перезвона.

– Этот пес все равно ни хрена не понимает, – пробормотал Ангел, перебирая многочисленные браслеты и цепочки.

Я взглянула на катящиеся к берегу волны и среди плавающих обломков заметила еще один затянутый в одежду сверток, который дергало из стороны в сторону, хотя этот не сопротивлялся гневу моря, а просто плыл, подхваченный течением, вместе с прочими неодушевленными предметами.

Я рванулась вперед, к темному пятну человеческого тела, которое находилось в воде лицом вниз.

– Подожди, Урсула!

Меня почти сразу догнала тетя Шарлотта. Вода обволакивала ноги, словно пыталась утянуть нас обратно на глубину, однако мы, несмотря на опасные волны, упорно двигались вперед.

– Эй! Мы здесь! – прокричала я, стараясь заглушить порывы ветра, но голос потонул в шуме моря. Я взглянула на тетю Шарлотту. Она промолчала. – Эй!

Волны с такой легкостью крутили и швыряли тело, будто оно представляло собой всего лишь пустую оболочку. Я вошла чуть дальше, и живот пронзило ледяным холодом. В бок мне врезался кусок дерева с зазубренными краями. Повинуясь ритму моря, я подпрыгивала всякий раз, как приближалась очередная волна, не желая, чтобы на меня всем весом обрушился поток холодной воды.

Зайдя в море по грудь, я подняла руки над головой и, потянувшись, схватила плывущего человека за рукав.

В ответ он вцепился в меня. Сжал предплечье, потом быстро переместился к голове и толкнул вниз, заставив уйти под воду, отчего в глаза попали брызги и пена.

Тетя Шарлотта поднырнула под него и крепко стиснула ему руки. Он резко вскинул голову. Это оказался мертвенно-бледный от страха Бутылконос, уставившийся на океан безумными глазами. Серебристые волосы липли к лицу. В угасающем свете дня он выглядел почти таким же серым, как морской прибой.

– Тяни к берегу! – крикнула тетя Шарлотта. – Я буду его держать.

Весь путь до пляжа Бутылконос бился в наших руках, как пойманная в сеть рыба, и беспрестанно орал и ругался. Когда мы выкатили его на песок, капитан вскинул глаза к небу, будто в самом деле верил в то, что мог бы там увидеть.

– Я на время умер. В этом нет сомнений.

– Господи, – выдохнула мама.

Они с Мирабель бежали к нам от Ангела. Похоже, обеих не слишком взволновало, что Бутылконосу удалось спастись.

– Сегодня Господь уже прибрал достаточно душ, – выдохнул старый капитан.

– Хорошо бы, мистер Бутылконос. – Тетя Шарлотта, тяжело дыша, оттащила его подальше по сырому темному песку, чтобы убрать ноги капитана от полосы прибоя. – Дышите глубже. И выше голову.

– Мне нужно подкрепить силы, женщина. Немного огненной воды. – Его выпученные от страха глазные яблоки подергивались по краям, словно нервные окончания поразило короткое замыкание. – Ты понимаешь, о чем я, девочка с печальным взором! – обратился он ко мне. Я отвернулась. – Мисси…

– У меня нет… – покачала я головой.

– Верь в Бога своего, и он о тебе позаботится, – рассмеялся Бутылконос и, сунув руку во внутренний карман просторного тяжелого пальто, вытащил оттуда Библию, некогда принадлежавшую моему отцу.

– Серьезно? – вздохнула Мирабель.

Я инстинктивно потянулась к промокшей книге в кожаном переплете, однако капитан поспешно отстранился и с улыбкой раскрыл Библию, обнажая фляжку, спрятанную в созданном внутри нее потайном кармане. А после этот мерзкий человек грязными, заскорузлыми пальцами с полумесяцами черноты под ногтями обхватил фляжку за горлышко, выдернул из книги и поднес к потрескавшимся губам. Мне тут же захотелось отправить его обратно в объятия разъяренных волн. Обнажив потемневшие от никотина зубы, Бутылконос разразился издевательским смехом. Я закрыла глаза. Эта фляжка, ставшая моим талисманом и помогшая мне пережить множество тяжелых моментов, теперь превратилась не более чем в выпивку в руках старика.

– Да, Господь отлично заботится о своих детях. Верно, мисси?

Мама отвернулась, вероятно, как и всякий раз, когда отец открывал эти старые страницы. Тетя Шарлотта пристыженно опустила взгляд.

– Секреты? – подмигнул Бутылконос. – Всегда кому-нибудь да пригодятся.

Я открыла глаза и одарила капитана жестким взглядом.

– Оставьте фляжку себе. А мне верните книгу.

Капитан прищурился, явно оценивая значимость находки, попавшей ему в руки.

– Отдайте ей Библию, – рявкнула мама.

Он посмотрел на нее, потом вновь на меня, и на его лице отчетливо проступила жадность вкупе с весельем. Судя по всему, капитана забавляла эта ситуация.

– Наверное, неплохо завладеть тем, что вы, стервы, хотели бы получить? – расхохотался он и присосался к фляжке.

Тетя Шарлотта вдруг схватила Бутылконоса за воротник пальто, притянула к себе и прошипела прямо в лицо:

– Отдай ей Библию, или я тебя утоплю. Такая смерть никого не удивит. Люди даже не узнают, что ты спасся после того, как судно пошло ко дну. – Она пристально уставилась в две черные точки в центре его глаз, вокруг которых непрестанно подергивались испещренные красными прожилками глазные яблоки.

– Бери.

Капитан швырнул пустую Библию в лужицу на песке, однако фляжку отдавать и не подумал. Я подхватила книгу и стерла с потертой мокрой кожи грязные брызги.

Тетя Шарлотта толкнула капитана в сторону, будто пустой мешок, и он упал в узкий ручеек воды, текущей к морю.

– Кто-нибудь! Сюда! – долетел до нас слабый испуганный голос.

Дальше на пляже, у самой кромки воды, виднелся силуэт согнувшейся пополам женщины, которая вытягивала из моря тело.

Бутылконос, продолжая вливать в себя бренди, даже не шелохнулся.

– Слушайте, Немо…

– Кто? – озадаченно переспросила тетя Шарлотта.

– Не сейчас, Шарлотта! – Мама опять вернула внимание к Бутылконосу. – Разве вы нам не поможете? Вы же наш капитан.

Он устало наблюдал за нами, прижимая край фляжки к нижней губе.

– Спасать того, кто тонет, – к неудаче. – Бутылконос сделал еще глоток и выдохнул пары бренди. – Если его вытащить, смерть заберет кого-нибудь другого.

– Да неужели? Жаль, мы не вспомнили об этом, когда тонули вы.

– Я не тонул, глупая девчонка с печальными глазами. Ты что, не видишь дальше своего носа? Я плыл к берегу. Людям вроде вас никогда не понять…

Мы бросились бежать к распростершимся на песке фигурам, и голос капитана быстро заглушили порывы ветра.

По прядям откинутых назад мокрых волос, в которых вспыхивали проблески цвета, я узнала плывшую с нами на судне девушку. Из глубин памяти всплыло ее имя – Джесс, хотя, как зовут молодого человека, лежащего сейчас под ней на песке, я так и не смогла вспомнить.

– Он… он не дышит, – пробормотала девушка, беспомощно глядя на нас расширенными глазами. – Он не дышит, – поспешно повторила она тихим голосом, как будто стараясь не потревожить его сон.

Положив Библию на песок, я склонилась над спутником Джесс. Та недоуменно посмотрела на меня, похоже, не слишком понимая, что происходит.

На берег набежали волны, неся с собой тонкую деревянную дощечку, которая ткнулась мужчине в лодыжку. Он не пошевелился. Деревяшка вновь ударила его, и опять не последовало никакой реакции. Дощечка замерла на миг, выжидая, как ребенок, пытающийся кого-то разбудить, затем, подхваченная морем, бесцельно уплыла прочь.

Джесс осторожно коснулась холодной, влажной шеи спутника и вновь бессильно опустила голову.

– Боже, нет! – Она согнулась буквально пополам, и волосы темно-янтарной волной

Без очков молодой человек выглядел совсем иначе. Могло бы сложиться впечатление, что его в спешке разбудили ночью из-за какого-то срочного дела, и он просто не успел их надеть. Вот только парень Джесс сейчас не бодрствовал. И не спал; лежал на песке с открытыми глазами, устремив рассеянный взгляд куда-то вдаль, на точку высоко в небе за моей спиной, и даже не щурился от резких порывов ветра.

– Пульса нет, – безжизненным голосом сообщила Джесс. – Почему у него нет пульса?

Одарив нас по-детски наивным взглядом, она легла поперек его тела, словно в попытке защитить любимого, и разрыдалась. Ничуть не тревожась о собственной жизни, Джесс выплескивала всю боль, скопившуюся внутри, а потом прижалась к груди жениха, как будто отчаянно хотела удержать некую его часть, которая могла вырваться и улететь прочь.

Я старалась не смотреть в ее сторону, поскольку мое печальное лицо только заставило бы Джесс скорее осознать жестокую реальность. Когда умер отец, я не сразу приняла его смерть и поверила в нее, лишь прочитав эту горькую правду в опустошенном взгляде матери. Пока о его гибели знала я одна, легко было считать ее не более чем мелькнувшей в голове мыслью, фантазией, но с появлением мамы она превратилась в факт, от которого не отмахнешься.

– Урсула? – Тетя Шарлотта положила руку мне на плечо.

И вновь волна принесла с собой кусок деревяшки, который в очередной раз настойчиво уперся в ноги молодому человеку. Имени его я так и не вспомнила.

Лицо Джесс исказилось от страха, смешанного со скорбью. Она все острее ощущала одиночество, растекающееся по телу как холодная вода и уносящее с собой остатки тепла и спокойствия. Внутри поселялась темнота, которой суждено обитать там вечно. Мне захотелось развернуться и убежать, лишь бы на нее не смотреть. Пусть лучше кто-нибудь другой, а не я заставит Джесс понять правду.

– Мне очень жаль, – прошептала я.

Разве можно вообще извиниться за смерть? Ведь та никогда не прибегает к оправданиям и остается непреклонной перед лицом всех страданий и горя. Она порождает всплески эмоций в других, однако сама не чувствует абсолютно ничего и всегда держится невозмутимо. Умолять ее бесполезно. Смерть не сжалится, не изменит своего решения. И все же мы не перестаем просить ее о милосердии.

Джесс тихо застонала, и в ее открытый рот попали капли дождя. Она едва меня знала… а теперь никогда не забудет моего лица.

По низкому небу скользили бледные облака. На краю песчаного холма виднелись очертания какой-то каменной постройки, тонкий темный силуэт которой вырисовывался на фоне черных зарослей кустарника. Венчающий крышу крест пронзал синевато-серый небесный свод. Проплывающие над постройкой облака все сильнее погружали ее в тень.

– Нужно отнести его туда, – предложила я.

Джесс покрасневшими глазами проследила за моим взглядом и, заметив часовню, безучастно кивнула.

В полном молчании мы подхватили тело молодого человека и понесли к постройке. От него исходил запах соли и морской воды, смешанный с остатками пота, пропитавшими влажную одежду. Дождь моросил, не переставая, ветер заглушал мрачные звуки шагов по утоптанному песку. Заброшенная часовня хмуро наблюдала за нами траурными глазами-окнами, в которых отражались черные воды.

Внутри часовни пахло застарелой сыростью, камни густо поросли лишайником. Похоже, сюда никто не приходил уже много лет. Мы молча положили тело молодого человека возле стены. Я так и не вспомнила его имени.

Глава 10. Затерянная ночь

Первая ночь на острове выдалась не из худших – в дальнейшем нам пришлось пережить здесь гораздо более страшные моменты, – однако с наступлением темноты мы впервые наблюдали, как на землю опускается туман, будто выдыхаемый самими холмами. Вскоре поля и долины затянуло густой влажной дымкой, которая липла к коже и пропитывала одежду, и без того тяжело висевшую на теле. По мере того как сменяли друг друга часы, страх нарастал, и создавалось ощущение, что эта ночь никогда не кончится.

Мне же постоянно вспоминались те зеленые глаза.

В темноте море выглядело совсем иначе – бездонное, оно еще сильнее злилось и пугало.

Я взглянула на воду, столь же черную, как небо, и вновь увидела ту женщину, в зеленых глазах которой застыло отчаяние. Ее действительно кто-то топил? Мне не померещились чужие руки? Я вдруг ощутила, как хлынувшая в горло соленая вода залила глаза, мешая что-либо разглядеть. Отчетливо вспомнилось, как я не могла дышать, а в голове все смешалось. Вероятно, я видела женщину с яхты, Нелл. Мы пока не нашли следов ни ее самой, ни ее мужа, хотя до темноты прочесывали берег и кричали, надеясь, что ветер далеко разносит голоса. Когда все в конце концов сдались и устроились здесь на ночь, мне стало казаться, что можно было сделать больше, вот только ни у кого не осталось сил продолжать поиски.

Тем не менее зеленые глаза упорно не желали уходить из моих мыслей. Если на минуту забыть о Нелл, на судне плыли лишь те женщины, что находились сейчас рядом со мной. И зеленые глаза были у Джесс. Может, это она кому-то сопротивлялась в волнах? Некоему мужчине. Погибшему жениху?

Я взглянула на Джесс, потрясенную свалившимся на нее горем. Неужели они боролись в воде? Он пытался погрузить ее в воду, но ей удалось взять верх?

Мы расположились возле стены часовни, прислонившись спинами к скользким камням. От влажной земли исходил отчетливый запах торфа.

– Может, попробуем подать какой-нибудь сигнал? – пробормотала я. – Разжечь огонь?

– Его не увидит никто, кроме призраков, – возразил Бутылконос.

– А жители других островов? Или кто-нибудь с судна?

– Слишком далеко. И никто не выйдет в море в такую омерзительную ночь.

– Как бы нам не замерзнуть…

Дрожа от холода и страха, мы принялись разводить костер. Знания, полученные на недолгой тренировке по выживанию, были отброшены в сторону, и, собрав валявшиеся поблизости ветки, мы воспользовались зажигалкой Бутылконоса, из которой капала вода. Когда костерок в конце концов разгорелся, никто не посмел выйти за пределы слабого пятна света. Я обвела взглядом спутников, смотрящих в ответ широко раскрытыми от шока глазами.

– Лучше бы расположиться вон там. – Бутылконос кивнул в сторону крошечной часовни, где мы оставили тело молодого человека. – Живым должно находиться внутри, а тут место для мертвецов.

Я ощутила на шее дуновение ветра, как будто кто-то выдохнул рядом со мной. По спине пробежал холодок.

– Нет, – заявила мама. – Сегодня мы останемся здесь. – Она даже не взглянула на нас в поисках поддержки.

Бутылконос с трудом встал, пошатнулся и, чуть не

– Сейчас нам нужно постоянно находиться там, возле тела. Душа все еще рядом, – невнятно произнес он.

– Очень удобный предлог. Но ответ по-прежнему отрицательный, – отрезала мама.

Я бросила взгляд на Джесс, однако она либо не слышала, либо попросту не воспринимала сейчас какие бы то ни было слова. Рядом с ней сидел Ангел и в попытке проявлять вежливость один за другим неспешно показывал ей свои кулоны и амулеты, что-то тихо рассказывая при этом, хотя девушка не обращала на него внимания.

– А это, безусловно, лучший из моих товаров – амулет с азоге, обладающей особой духовностью. Ну я продаю их в своем магазинчике… – Он замолчал и взглянул на неподвижное лицо Джесс. – Разве я не упоминал, что владею ботаникой? Торгую религиозными товарами.

– Упоминал, и не раз, – пробормотала тетя Шарлотта, наклонившись ко мне. – Только вся эта духовная ерунда не очень-то его защитила, правда?

Ангел нахмурился, но продолжил разговаривать с Джесс, которая до сих пор не сказала ему ни слова в ответ.

– Я продаю очень много амулетов с древней силой. Давай я подарю тебе один.

Он подался вперед и надел кулон ей на шею. Серебристый амулет безжизненно повис поверх куртки Джесс. В нем ощущалось нечто старое и хорошо знакомое, как в браслетах и ожерельях из тетушкиной шкатулки с драгоценностями. Я взглянула на тетю Шарлотту. В детстве она часто позволяла мне играть с ее браслетом-оберегом, и я, не обращая внимания на громкие голоса, доносящиеся из другой комнаты, тщательно изучала каждый висевший на нем предмет: кусочек железа, ключ, крестик.

Джесс, казалось, точно так же отгородилась сейчас от окружающего мира и смотрела прямо перед собой, ничего вокруг не замечая. В ее зеленых глазах мерцали отблески костра. Может, они поссорились с женихом, и за опустошенным взглядом Джесс крылось нечто большее, чем скорбь из-за его смерти? Когда мы их нашли, она лежала у него на груди. Я посчитала это проявлением любви. Вдруг на деле все оказалось несколько сложнее?

– Амулет с азоге отгонит злых духов и убережет от сглаза. – Ангел подался вперед и положил руку ей на колено. – Веру в духов я унаследовал от матери-латиноамериканки. Она всей душой верила в сверхъестественные силы и научила меня магии. Я пользуюсь могуществом великих предков, их силами и амулетами. Вот этот, – он постучал по маленькому серебряному флакончику, который повесил ей на шею, – может превратиться в очень сильный любовный эликсир. Свой я ношу, не снимая. – Он подмигнул скорбящей Джесс.

Бутылконос, качнувшись в их сторону, споткнулся о вытянутые ноги Ангела.

– Эй, смотри…

– Хотелось бы воочию увидеть, парень, как он отгоняет злых духов.

– Кстати, откуда ты, Ангел? – вклинилась в разговор тетя Шарлотта.

Молодой человек поднял голову, отчего-то удивившись подобному вопросу, и уклончиво ответил:

– Из Восточного Кройдона. – Развивать тему дальше Ангел не пожелал.

* * *

Мы подобрали выброшенные на берег деревянные обломки судна и отправили в костер. Они сильно отсырели, и над огнем заклубились в темноте облака горьковатого дыма. К аромату влажной земли теперь примешивался резкий запах тлеющего дерева, вызывающий сухость в горле.

Повисшую тишину нарушало только ритмичное дыхание моря, воды которого погрузились в глубокий сон. Шторм стих, но из-за непрестанной мелкой мороси воздух оставался влажным и холодным. Мы старались не шуметь и двигались так медленно и осторожно, словно боялись кого-то или что-то разбудить. За пределами отбрасываемого костром круга света царила густая темнота.

Я обвела взглядом лица присутствующих, озаренные темно-янтарными отблесками пламени. Все выглядели изможденными и запавшими глазами смотрели в огонь. Джесс сидела чуть поодаль, крепко обхватив руками колени, словно боялась, что если отпустит их, то может развалиться на части. На ее лице застыло выражение глубокой скорби. Ангел отстал от нее со своими побрякушками и отодвинулся к стене. Прижав руку к груди, будто охраняя коллекцию цепочек, он уже вовсю клевал носом.

В просветах между затянувшими небо тучами показалась луна, серая и гладкая, как устрица, и по земле скользнул лучик света. Потом луна вновь скрылась за иссиня-черной пеленой низких облаков. То и дело долетали порывы соленого ветра, который обдувал лица и трепал волосы. Всякий раз, как глаза начинали слипаться от изнеможения, в меня проникал холод, скользил по спине влажными пальцами, и я, резко проснувшись, обводила взглядом темные окрестности. Перед глазами время от времени мелькали какие-то тени – то безжалостная усталость играла со мной злые шутки. Никогда прежде я не видела подобной темноты. Она казалась почти живой и будто двигалась… или что-то двигалось в ней.

– Ты их видишь? – пробормотал Бутылконос, склонившись слишком близко к моему плечу. – Точно видишь.

Я пренебрежительно откашлялась.

– Ведьмины огни, – прошептал он мне на ухо, выдыхая, похоже, чистый спирт. – Так их называют местные. Они поднимаются оттуда, из болот. – Теперь многие открыли глаза и смотрели на его лицо в свете костра. – Эти огни чувствуют уходящую душу.

Я быстро взглянула на Джесс, но она, погрузившись в собственный мир, по-прежнему ничего вокруг не замечала.

– Тише, – прошипела мама. – Скорее, под землей тлеет торф.

– Кто? – пробормотала тетя Шарлотта, судя по всему, сквозь сон. Впрочем, учитывая ее вечное полудремотное состояние, утверждать наверняка было трудно.

– Все-то ты знаешь, – усмехнулся Бутылконос. – Конечно, из своего Лондона тебе виднее.

– Я не говорила…

– Конечно, нет, мисси. Ты утверждаешь, что ведьмы, фейри и келпи не существуют. И ты уверена, что в темноте ничего нет. Никаких теней, которых стоило бы бояться. – Он склонился к маме и пошевелил губами, как будто пережевывал слова, потом вытер губы грязной ладонью. – И все же ты боишься. Так, мисси?

Мама отпрянула.

– Может, зря мы устроились здесь, возле северной стены церкви? Это сторона дьявола.

– Глупости! – отрезала Мирабель. – Да вы не отличите один конец компаса от другого!

– Неужели, девочка? – Бутылконос огляделся. – По-моему, мы на Орлоне. Сейчас этот остров необитаем, хотя не так давно здесь жила великая и ужасная ведьма.

– Постойте, – вмешалась Бриджет, укачивая спящего песика. – Вы в самом деле знаете, где мы?

– Любой моряк обязан знать, где находится.

– Правда? – с притворным удивлением протянула Мирабель. – Так после подобного провала вы до сих пор считаете себя компетентным мореплавателем? – Она вопросительно подняла брови. – Я-то думала, любой моряк, столкнувшись с таким штормом, повернул бы назад. И даже, вероятно, вышел бы в море трезвым.

– Ты насмехаешься надо мной, но я-то чувствую, как от тебя исходит страх. – Капитан медленно облизал нижнюю губу.

Сейчас в тусклом свете костра в нем словно появилась какая-то неведомая ранее злоба, взгляд стал

– Ведьма была капризной и злой, однако никто не смог бы отрицать ее красоты. Каждую ночь, когда ее муж засыпал, она давала ему волшебное зелье, превращая его в великолепнейшего жеребца.

– О, ради бога! Вы серьезно? – Мама подняла голову.

– Каждую ночь она скакала на нем во тьму, чтобы порезвиться в холмах с другими ведьмами. А по утрам муж просыпался совсем без сил, как будто его поразила тяжелая болезнь, с большим трудом вставал с постели и принимался за работу. Он не понимал, что с ним происходит, а жена, само собой, ничего ему не объясняла. Однако едва солнце опускалось за горизонт, в ней пробуждалась злоба, и она вновь обращала его в животное и скакала на нем до тех пор, пока он не падал от изнеможения, а потом будила его в тусклом утреннем свете, чуть живого от усталости. «Муж мой, да ты всю ночь спал как младенец, – говорила она. – И не мог утомиться». На самом деле ведьма все прекрасно понимала, но не желала останавливаться. Ее было не укротить. И вот, оказавшись на грани смерти, ее супруг обратился к местному доктору, до которого доплыл на лодке. Сразу почуяв неладное, тот не стал делиться своими подозрениями, а решил сам взглянуть на происходящее. Ночью он приплыл на остров и увидел, как злая ведьма превратила собственного мужа в коня и гоняла его, не давая даже передохнуть. На следующий день доктор рассказал мужчине об увиденном, и едва супруг оправился от потрясения, они вместе придумали, как наказать ведьму.

Прервав рассказ, Бутылконос снова поднес фляжку к губам, и обжигающая жидкость потекла ему в рот. Теперь, когда от холода и сырости ныли руки, ноги и грудь, мне самой не помешал бы глоток этого бренди.

Я подняла глаза к мрачному, усеянному звездами небу. Ощущение, что за нами наблюдают из темноты, не только не пропало, а, напротив, стало сильнее. Мы явно были не одни. Что-то скрывалось там, за пределами круга света. Дикие звери? Фейри с ведьмами?

– А дальше? – Тетя Шарлотта помотала головой. – Что случилось с ведьмой и человеком-лошадью?

Бутылконос самодовольно улыбнулся.

– На следующую ночь мужчина не стал пить зелье, сваренное женой-ведьмой, а потихоньку его вылил. Решив, что супруг заснул, она привычно начала мерзкий ритуал, и тогда муж вместе с доктором набросились на нее и повалили на кровать.

– Ну, началось! – фыркнула Мирабель.

– Они связали ее…

– Разумеется!

– Это что, какая-то непристойность? – уточнила тетя Шарлотта. – Я уже говорила и еще раз повторю: меня не интересует порнография.

Все дружно одарили тетушку взглядами.

– Ваш рассказ – тонко завуалированное унижение женщин, изображающее их как хищных самок, – заявила Бриджет. – По сути, кто такие ваши ведьмы, мистер Бутылконос? Мудрые женщины, которых мужчины боятся за их изобретательность и ум?

Капитан посмотрел на нее в замешательстве.

– Поскольку эта ведьма, – он указал пальцем на Бриджет, – не давала ему отдыхать, в ту ночь за все грехи и преступления ее подковали.

– Подковали? – с сомнением переспросила тетя Шарлотта.

– Именно. Она превращала мужа в лошадь, и с ней сделали то же самое. Пригласили кузнеца и прибили к ее рукам и ногам подковы. И все случилось здесь, на этом острове.

Мы с ужасом и недоверием уставились на капитана. Бутылконос сделал еще один большой глоток, затем придвинулся поближе к нашему кругу.

– Говорят, крики ведьмы слышали даже на материке. – Он разразился безумным смехом, перешедшим в частый удушливый кашель.

– Значит, в несчастную женщину вбили гвозди? Здесь, на этом острове? – уточнила я.

– Что это за место такое? – пристально посмотрела на него мама. – И что вы за капитан?

– Старой школы, мисси.

– Представить не могу, что вы вообще ходили в школу.

– И все же ты боишься. Правда, мисси? – Бутылконос растянул губы в довольной улыбке. – Говорят, призрак ведьмы до сих пор бродит по этим холмам, и в самые глухие ночи можно услышать стук ее подков.

Все тут же невольно прислушались.

– Похоже, у местных в запасе множество историй, верно? – Бриджет гладила песика, спящего у нее на коленях. Лишь его одного не испугали рассказанные Бутылконосом страшилки.

Я осторожно приложила ладонь к холодной влажной земле, пытаясь почувствовать некий ритм, и могла бы поклясться, что в глубине души ощутила присутствие ведьмы, скачущей к нам из темноты острова.

– Полная чушь! – категорично заявила тетя Шарлотта.

– Неужели? – Капитан уставился куда-то ей за плечо. – Тогда кто это смотрит на нас из тумана?

Мы обернулись. Бутылконос разразился хриплым смехом.

– Все вы, горожане, одинаковые. Как ни крути. – Он откинулся на стену и опять отхлебнул бренди.

Однако едва облака разошлись в стороны, позволяя упасть на землю крохам лунного света, я отчетливо увидела вдали некое движение, призрачный силуэт, выделяющийся на фоне полей. Кто-то медленно и неуверенно брел вперед, словно бы с трудом держался на ногах. Остальные не сводили глаз с огня, время от времени обмениваясь случайными оскорблениями, чтобы согреться, и не замечали возникшую из тумана странную фигуру.

Полоска лунного света коснулась поверхности моря и заплясала на волнах, а добравшись до берега, на миг осветила пришельца. В темноте сверкнули два похожих на сосульки глаза.

Я судорожно вздохнула, и мама резко схватила меня за руку. Проснулся пес и, припав к земле, издал низкий рык. Бриджет попыталась его успокоить, однако зверь, не сводя глаз со странной фигуры, продолжал рычать и скалить зубы.

– Кто там? – позвала мама.

– Эй, покажись! – потребовала тетя Шарлотта.

Мы застыли, вглядываясь в темноту, где определенно кто-то двигался, спотыкаясь в высокой траве.

Вскоре потрепанная фигура, прихрамывая, достигла полосы света. Это оказался человек, одна рука которого неподвижно свисала вдоль тела, а голова располагалась так, будто ее каким-то образом сдвинули с места.

– Иисус Христос, – выдохнула мама.

– Нет, вряд ли это…

– Заткнись, Шарлотта!

– Оставайся на месте, кем бы ты ни был! – велела тетя Шарлотта и с вызовом взглянула на маму.

– Что ты такое говоришь? – нахмурилась та. – И что значит «кем бы ты ни был»? Там явно человек. Или кто это, по-твоему, идиотка? – Мама направилась к пришельцу. – Бутылконос, бесполезный вы глупец, здесь человек. И он ранен.

– Стой на месте. Мы идем на помощь, – крикнула тетя Шарлотта.

Человек упал на одно колено, взглянул на наши приближающиеся фигуры и рухнул на землю. По его лицу скользнул лунный свет.

Перед нами лежал Спир.

Глава 11. Страх

Бывают моменты, когда сил бояться уже не остается, и страх

Когда Мирабель уронила его голову на землю, я одарила ее острым взглядом и склонилась над телом.

– Ну, он ведь дышит, так? – бросила она. – Чего ты еще хочешь? Здесь не «Ритц».

Сама Мирабель ни разу не останавливалась в «Ритце», но упоминала его достаточно часто, чтобы в глазах людей слыть чуть ли не завсегдатаем. За прошедшие годы она нахваталась причудливых манер, надеясь таким образом произвести впечатление на маму. И добилась своего. Глубиной ума мама вообще напоминала детский бассейн в последний день лета.

Спир никак не приходил в себя, и это меня нервировало. С другой стороны, учитывая, что он недавно пережил, приводить его в сознание с помощью пощечин казалось слегка чрезмерным.

Мало-помалу начал возникать вопрос о том, что с ним делать, и мне отчего-то вспомнился «Повелитель мух».

– Может, он ранен? – проговорила я.

– А если так, то что? – пожала плечами тетя Шарлотта.

– Надо его хотя бы осмотреть. Вдруг он истекает кровью?

Тетя Шарлотта одарила меня многозначительным взглядом.

– Вряд ли он прямо сейчас нуждается в осмотре, Урсула.

Я вздохнула. В устах тети Шарлотты даже надпись на обратной стороне пакета с хлопьями обретала непристойный смысл.

В конце концов большинство сошлись на том, что нужно просто оставить Спира у костра и подождать, пока он очнется. Вряд ли врачи согласились бы с подобным планом действий, но мы убедили себя, что в данных обстоятельствах ничего лучше не придумать. Бутылконос, судя по всему, знавший толк в бессознательных состояниях, не стал возражать, и мы, следуя его примеру, даже не пытались чем-либо помочь пострадавшему.

Я устроилась рядом со Спиром, периодически проверяя, дышит ли он. Тетя Шарлотта, выразительно шевеля бровями, не сводила с меня понимающего взгляда, но я слишком устала, чтобы придавать значение фантазиям тетушки.

Скоро я погрузилась в некое подобие полусна, хотя пока улавливала обрывки приглушенных разговоров, отдаленный шум моря и тяжелое дыхание Спира. Однако постепенно сознание все больше уплывало, и наконец убаюкивающий ритм прибоя нарушило прерывистое дыхание отца. Вздыбившаяся волна наполнила рот соленой влагой. Одежда на мгновение надулась, но в теплый карман между кожей и тканью быстро просочилась морская вода, и холод начал пробирать до самых костей.

– Где она? – раздался рядом чей-то неуверенный голос.

– Тише. Кто-нибудь может услышать, – из глубины сознания прошипела мама. В ее словах не было ни капли сочувствия.

Над водой возникла чья-то незнакомая рука, пальцы вцепились мне в череп и принялись давить, медленно поворачивая мою голову, как крышку банки. Соленые волны текли по щекам будто слезы, желудок скрутило, к горлу подступила тошнота. Потом я снова погрузилась в море с головой, попыталась закричать, но вода хлынула в рот…

– Хватит! – прошептала мама и стиснула мою руку. – Урсула, перестань. – Открыв глаза, я увидела ее на фоне окружающей ночи. – Проснись, девочка. А то тебя примут за сумасшедшую!

– Мама, где я? Меня пытаются утопить.

– Успокойся. Или хочешь, чтоб тебя и впрямь посчитали безумной? – Она обвела взглядом лежащие вокруг тела наших спутников.

– Безумной, как шляпник, – пробормотал Ангел, не открывая глаз. – Так обычно говорят. – Судя по виду, он пока не проснулся.

– Ее здесь нет, – раздался в наступившей тишине еще один мужской голос. – Где она? – В словах сквозило отчаяние.

Мама подалась вперед, и в неровном свете угасающего костра на ее лице мелькнули ярость и страх.

– Ее здесь нет, – продолжил тот же мужчина, и я узнала Спира. Он уже очнулся и теперь, стоя поодаль, вглядывался в пустынное поле. – Где она? Где моя жена?

Ему никто не ответил.

– Он только сейчас сообразил? – пробормотала проснувшаяся тетя Шарлотта.

Сердце испуганной птицей затрепетало в груди. Перед глазами все еще маячили руки, толкающие под воду мою голову. На виске выступила капля холодного пота и покатилась вниз по щеке. Я поспешно стерла ее рукавом кофты, но это движение не укрылось от маминых глаз.

– Где она? – с неприкрытой болью в голосе вновь спросил Спир. Сбитый с толку, он стиснул кулаки. Те ли это руки, что утопили зеленоглазую женщину? И кто она была? Его жена? Хотя отчаяние Спира казалось неподдельным, не исключено, что за ним крылось нечто большее, к примеру, сожаление.

Поднявшись на ноги, мама деловито отряхнула брюки.

– Ваша жена пока не появлялась, – заявила она непререкаемым бесстрастным тоном банковского менеджера, отказывающего клиенту в кредите.

Спир окинул ее диким взглядом и, плотно сжав губы, подошел ближе к нам. При виде его сильных, сжатых в кулаки рук перед внутренним взором вновь всплыли зеленые глаза и посмотрели на меня из обманчивых морских вод. Определенно, это была его жена, Нелл. И последнее, что она видела перед тем как сгинуть, – мое лицо.

– Стойте! Сейчас же остановитесь! – велела мама. – Мы не знаем, где ваша жена. Зачем нам это скрывать?

Спир замер, затем, не глядя ни на кого из нас, медленно опустился на колени. С его губ на траву упала тонкая, прозрачная ниточка слюны.

– Она все, что у меня есть…

– Успокойся, чувак, не будь эгоистом. – Тихие слова Ангела прозвучали совершенно неуместно. – Все мы свободны духом.

Спир поднял голову и вполне осмысленно взглянул на Ангела.

– Что ты сказал?

Ангел самодовольно улыбнулся.

– Никто никому не принадлежит, чувак. Мы все свободны.

– О чем ты?

– О твоей жене… Ну, когда мы встретились на острове…

Тетя Шарлотта взглянула на него с внезапным интересом.

– На Ибице? Или на Занзибаре?

– Нет, на острове Уайт. – По губам Ангела скользнула неприятная улыбка. – Был праздник, чувак, ну и… скажем, ее привлекли мои любовные амулеты. – Он приподнял продолговатый испачканный в грязи флакон с серебристой жидкостью, висевший у него на шее. Жена Спира носила почти такой же – как две капли воды похожий на тот, который Ангел совсем недавно подарил скорбящей Джесс.

В считаные секунды Спир оказался рядом и повалил Ангела на песок. Все тут же встрепенулись, но приблизиться не посмели.

– Нет!

– Перестаньте!

– Нет, хватит…

Протестующие крики зазвучали со всех сторон, однако Ангел и Спир, схлестнувшись друг с другом, ничего вокруг не замечали. Отведя руку назад, Спир сжал кулак и вмазал Ангелу по лицу. Судя по всему, удар истощил его силы, и бедолага распростерся поперек противника, уткнув кулак в траву.

Ангел уставился на него безумным взглядом, а после, охваченный слепой яростью, несколько раз пнул Спира ногой, как бездомную

– Ты чокнутый, чувак. Совсем сбрендил! – Ангел со смехом вскочил на ноги и, покачнувшись, как будто внезапно опьянел, судорожно задергал руками.

– Во что ты, черт возьми, играешь? – Мирабель толкнула Ангела в грудь, и он боком повалился на землю, словно от него не осталось ничего, кроме хрупкой оболочки.

– Что это с ним? – повернулась ко мне тетя Шарлотта.

Я пожала плечами. Ангел пошевелился и, схватившись за голову, истошно завопил.

– Да я едва до тебя дотронулась, – вздохнула Мирабель.

– Я ничего не вижу! – Ангел прижал пальцы к вискам и судорожно затрясся всем телом, как будто по нему проходил электрический разряд.

Тетя Шарлотта склонилась над ним.

– У него глаза налились кро…

Ангел сильно закашлялся и сплюнул прямо ей в лицо, а после рухнул навзничь и потерял сознание.

Тетя Шарлотта застыла на несколько долгих секунд, затем медленно выпрямилась и, ни на кого не глядя, под ритмичный шорох волн скрылась в темноте.

– Что это было? – Мама одарила меня строгим взглядом, как будто я тоже приложила руку к случившемуся, потом склонилась над Ангелом и принялась щупать его запястье под браслетами и цепочками, ища пульс. Судя по тому, как небрежно она отбросила его руку, наш спутник еще не отправился на тот свет. Впрочем, в случае с мамой никогда нельзя знать наверняка.

– С ним все нормально? – простонал Спир и вытер рот тыльной стороной ладони. Он уже сидел.

– Вашими молитвами, – язвительно ответила мама.

– Слушайте, я никак не виноват в этом маленьком… инциденте!

– Ну если вы не станете нападать на гостей, – вступила в разговор Бриджет, – возможно, мы сумеем хоть немного поладить. Тогда у нас появится шанс здесь выжить. – Она возмущенно скрестила руки на груди. – Ведь наша цель – выживание?

Спир тяжко вздохнул.

– Да, хотя все планировалось несколько иначе. – Он провел большим пальцем по нижней губе и уткнулся лицом в колени.

– С вами все нормально? – уточнила я.

Спир покачал головой.

На земле зашевелился Бутылконос, которого, казалось, все происходящее до сих пор ничуть не беспокоило. Прежде чем он успел окончательно проснуться, я быстро вытянула ногу и отодвинула от него флягу подальше. Мама даже не смотрела в мою сторону, но я, отлично знакомая со способностями ее периферийного зрения, не сомневалась, что этот поступок от нее не ускользнул.

Вскоре вернулась мокрая, подавленная тетя Шарлотта, которая выглядела так, словно умывалась в море, и испустила протяжный вздох.

– Давайте сядем и успокоимся. – Мама с видом раздраженной школьной учительницы жестом указала нам на землю.

* * *

В конце концов, когда каждый выбрал себе клочок поросшей травой земли, мы тщетно попытались заснуть. Спир, державшийся чуть поодаль от нас, погрузился в очередной беспокойный кошмар.

Я прислушивалась к шуму острова. Ветер продолжал завывать, будто потревоженный дух, а откуда-то издалека, казалось, доносились странные крики и мрачные звуки флейты.

– Это остров, – пробормотал Бутылконос, не открывая глаз.

Бриджет, недовольная тем, что ее разбудили, села и крепко прижала к себе пса.

– Могу я спросить, просто из любопытства?.. – начала она, и я усмехнулась про себя. Бриджет ничего не делала «просто», вечно преследуя какие-то свои цели. – Откуда вы родом, учитывая весь этот фольклор и легенды?

– Все моряки – дети моря.

– И так написано в вашем паспорте?

– У меня нет паспорта. И никогда не было.

– Наверное, нелегко быть родом отовсюду и не иметь возможности никуда поехать. – Бриджет одарила капитана одной из своих самых язвительных улыбок. – Что вы за моряк такой, без паспорта?

Бутылконос подался вперед и поворошил палкой угли.

– Вот что я скажу тебе, мисси. Это песня острова. Он поет.

– Хренота! – решительно поджала губы Бриджет.

Тетя Шарлотта, выйдя из забытья, рассеянно огляделась по сторонам.

– Чей хре…

– Это остров. Когда сильный ветер проносится вдоль гор и над песками пляжа, он поет. Поет для моряков, искушая ступить на его землю.

– Ну мы уже здесь, так что пора бы ему заткнуться, – недовольно бросила мама.

* * *

В эту вырванную из реальности ночь мы почти не спали. Стылый воздух беспощадно жалил конечности. Тьму пронизывали странные резкие звуки, доносящиеся из теней; казалось, над дюнами в сторону моря плывут голоса местных сирен. Страх подавлял все чувства, холод пробирал до костей. Из-за невозможности что-либо разглядеть за пределами маленького круга света оставалось лишь гадать, что могло таиться возле границ нашего жалкого лагеря, поджидая, когда мы покинем свое прибежище.

Глядя в небо широко раскрытыми глазами, я считала звезды, будто бусины на четках. Похожие на протянувшуюся по небосводу колючую проволоку, они сверкали странным металлическим блеском. В обычных обстоятельствах мириады рассеянных по небу звезд являют собой потрясающе красивое зрелище, однако сейчас оно меня совсем не трогало и даже раздражало своей неуместностью. Разум как муха кружил над минутами, проведенными в море, и вскоре из глубин памяти всплыли те зеленые глаза. По черной поверхности воды двигались пятна лунного света, словно указывая путь к зеленоглазой женщине, к ее телу, ждущему, когда его кто-нибудь отыщет.

Серо-белый туман сползал с холмов, растекаясь по земле, словно плесень. К тому моменту, как над горизонтом появились первые лучи солнца, мы безмерно вымотались не только физически, но и морально, поскольку собственное воображение неустанно подкидывало жуткие картины. Вероятность того, что нам удастся пережить еще одну ночь на этом мрачном острове со всеми его призраками и тенями, представлялась практически нулевой. В тот момент мы и не подозревали, что впереди ждут гораздо более страшные ночи.

Глава 12. Брошенные

На вершины холмов легли первые лучи света. То, что ночь закончилась, стало огромным облегчением, несмотря на мрачную серость наступающего утра. Я поднялась на ноги и встала на краю нашего печального лагеря, приткнувшегося возле самого пляжа. Шторм стих, и в свете дня все вокруг выглядело каким-то мелким и обыденным: темно-коричневое море, полное взбаламученного песка; тяжелая, неподвижная вода; свинцового цвета небо, будто бы истощенное затяжной болезнью. Во рту ощущался кислый привкус от высохшей соли, в висках пульсировала тупая боль, живот сводило от голода. Следовало как можно скорее отыскать еду и пригодную для питья воду.

Вскоре в лагере началось движение –

Острова на горизонте казались еще более далекими, чем прежде. О недавно бушевавшем шторме теперь напоминало только пепельное небо. Над горами клубами дыма висели равнодушные облака. Ветер не присмирел совсем, но уже не злобствовал как прежде, не налетал безумными, стремительными порывами, однако это спокойствие было обманчивым. Похоже, он просто затаился, выжидая и набираясь сил. Над песками пляжа разносился все тот же странный глухой, диссонирующий звук.

Бутылконос стоял возле маленькой часовни, задыхаясь от кашля, потом, даже не делая попыток прикрыться, сплюнул на серые камни большой сгусток мокроты. Джесс, все так же сгорбившись, неподвижно сидела у стены, рыжие кудри падали ей на лицо. Она пребывала сейчас в том оцепенелом состоянии, когда часть существа до сих пор верит, что, если не двигаться, мир тоже остановится, и случившееся перестанет быть реальным, а значит, он не умрет. Я очень хорошо помню тот зияющий пробел в череде дней, словно бы настоящее пошло трещинами, а само время попросту сломалось, как и все остальное.

Я отвернулась. Чужое горе для меня не лучшее зрелище. Психотерапевт Боб советовал мне избегать таких моментов, как будто речь шла о какой-то пищевой непереносимости: «Тебе стоит исключить пшеницу, глютен и смерть». У меня не слишком получалось убрать хоть одну из составляющих.

Высокая блеклая трава, цепляясь за землю, спускалась к самой воде. Сам остров висел на волнах, держась за них, как моллюск, всеми покинутый и одинокий. Нас словно забросило на границу мира, в последнее пристанище жизни, за которым простиралось лишь бесконечное, бездонное море. И было в окружающей природе нечто завораживающее, какая-то первозданная красота, которую ничуть не портили все шрамы и изъяны. Взять хоть железные холмы на горизонте и нависающие над обрывами рельефные скалы. Этот древний мир повидал на своем веку гораздо больше, чем мы с нашими мимолетными жизнями. Возможно, здесь до сих пор водились доисторические чудовища, но я понятия не имела, насколько они близко.

Мама подошла ко мне и встала рядом. Мы вместе наблюдали, как волны медленно играют с остатками нашего судна.

– Кто-то утопил женщину, – проговорила я, глядя на суровое море, и почувствовала, как она почти неуловимо вздрогнула. – Вон там. – Я кивнула на водную гладь.

Мама издала протяжный вздох.

– Доброе утро! – К нам приблизилась тетя Шарлотта. – Как поживаете, морячки?

– Потерпели кораблекрушение. – Мама и не посмотрела на нее. В моей семье часто общаются, не глядя друг на друга. Так легче говорить что-то обидное.

Сегодня тетушка выглядела постаревшей и усталой, а галечно-серое небо за ее спиной с висящими над холмами необычными темными облаками лишь добавляло хрупкости ее облику. По сравнению с этой бескрайней, открытой всем ветрам дикой местностью мы казались совсем маленькими, и все же создавалось впечатление, будто нас здесь заперли, как в ловушке.

– Я чертовски проголодалась, – продолжила тетя Шарлотта. – Нужно отыскать еду. А во рту словно кролик нагадил. – Она провела языком по губам.

– Вообще-то мы все чувствуем себя довольно паршиво, тетя Шарлотта. – Я выдавила слабую улыбку. – Спасибо, что спросила.

– Да ладно тебе, милая, все не так уж плохо. Посмотри, как здесь красиво. – Раскинув руки в стороны, она повернулась кругом на фоне холмов, напоминая сейчас Джули Эндрюс[27] в твидовом костюме.

– Я видела еще одно убийство, – произнесла я.

Она застыла и опустила руки.

– Только не начинай опять, дорогая.

– Что значит «не начинай опять»? Послушать тебя, так это я во всем виновата.

– Ты знаешь, о чем я. Ну почему такое происходит в каждой поездке, милая? С тобой весьма трудно путешествовать.

– А ты попробуй с ней пожить, – пробормотала мама.

– Не я причина всех этих смертей. Надеюсь, вы понимаете? Я просто оказалась рядом и пыталась разобраться в происходящем. Это не делает меня виновной, а поездки вместе со мной проблемными. И, кстати говоря, со мной очень легко путешествовать и намного проще жить, чем с некоторыми моими родственниками.

– Тем не менее, когда происходит убийство, ты обязательно где-то поблизости. – Рядом с нами, как обычно без всякого предупреждения, материализовалась Бриджет, которая вынесла пса на утреннюю прогулку.

– Доброе утро, Бриджет, – сказала мама таким тоном, словно ничего доброго здесь на самом деле не было. – Вижу, ночь ты пережила.

– А кто-то сомневался? – нахмурилась Бриджет. – Впрочем, во время путешествия с вами любой может внезапно умереть.

– Кто сказал, что ты путешествуешь с нами? – повернулась к ней мама.

– Очень забавно, Пандора. – Бриджет рассмеялась, будто в самом деле сочла ее слова забавными. – Ты невероятно многое пережила, дала кучу интервью и стала темой нескольких газетных статей, даже добилась для себя толики славы. Ты действовала очень хитро, не так ли? И все же… – Она на мгновение замолчала. – Мозги-то всегда были у твоего мужа, верно? – Бриджет вновь рассмеялась, пытаясь придать словам особую пикантность и заставить их осесть поглубже. – Какой занятный мирок. Возможно, ты на самом деле умнее, чем кажется.

Мама резко подалась вперед, и я, даже зная о ее нелюбви к прикосновениям, положила руку ей на предплечье. Заметив этот жест, Бриджет улыбнулась еще шире и развернулась, намереваясь уйти.

– Кто знает, Мистер Перезвон, вдруг для выживания особого ума и не нужно.

– Скажи это Мистеру Трезвону, – выпалила тетя Шарлотта.

Бриджет напряглась и чопорно направилась прочь.

Я ощутила, как в висках запульсировала кровь.

– Бриджет, почему ты…

– Не стоит. – Мама накрыла мою руку. – Напросилась.

– Забудь о ней, Урсула, – громко заявила тетя Шарлотта. – Она так одинока, что даже начала называть себя Одиноким рейнджером.

Мама в последний раз сжала мне руку и отпустила, словно давая понять, что время сострадания прошло. Бриджет, шаркая ногами, брела по песку, качала головой и смеялась. Они с псом походили на две отдаляющиеся от нас маленькие заводные игрушки.

Тетя Шарлотта тяжело вздохнула, пытаясь развеять неприятную атмосферу, и потерла руки.

– Ладно, Урсула, давай выкладывай, что за убийство.

– Слушайте, когда яхта пошла ко дну и мы оказались в воде, я видела, как кто-то утопил женщину.

Обе молчали, вероятно, ожидая, пока заговорит другая, что само по себе необычно. Похоже, мне удалось хоть немного их впечатлить.

– Снова-здорово! Точите карандаши и готовьтесь к очередному выступлению президента

– Да, – перебила тетя Шарлотта, – и Пандора ударила тебя по голове, Мирабель. Помнишь? – Она чуть заметно улыбнулась и подмигнула мне. – Нет, конечно же, не помнишь, ты ведь была на волосок от смерти. А ты-то хоть не забыла, Пандора? Ну как уделала Мирабель?

Мама и Мирабель дружно поджали губы.

– Все это уже в прошлом. Мы поговорили, и Мирабель поняла мои мотивы, – отрывисто произнесла мама, пытаясь скрыть какие бы то ни было эмоции. Ее голос звучал почти незнакомо.

– Конечно, она все поняла, – рассмеялась тетя Шарлотта. – Она всегда относилась к тебе с большим пониманием, Пандора. А я вот до сих пор помню, как в твоей крови, Мирабель, барахтался песик.

– Не зря говорят, что слоны ничего не забывают, – бросила мама.

Я взглянула на бескрайнее море и не в первый раз подумала, какими странными, должно быть, мы все могли бы показаться случайным прохожим. К счастью, на этом острове прохожие отсутствовали как вид.

– Может, теперь обсудим настоящее убийство? – произнесла я тихо.

– Мы пока не знаем, было ли оно, – вздохнула мама. – Давай не будем торопиться с выводами. Просто расскажи нам, что видела. Вдруг ты ошиблась? Такое с тобой случается.

– Ну спасибо, мама.

– Вспомни свои галлюцинации, ночные кошмары, призраков…

– Да-да, конечно. Вот только убийства в Бойне были вполне реальными, мама. Так что прости, если я порой вижу вокруг себя смерть или подозреваю людей в намерении убивать.

– С момента Бойни прошло больше года, – пожала плечами Мирабель. – А Джордж мертв уже более десяти лет. Смирись. Он сам…

Я шагнула к ней, сознавая, что могу прикончить ее прямо на месте.

– Ты права. Мне в самом деле следует забыть о том, что отец скончался у меня на руках, когда мне было тринадцать. – Я подошла еще ближе и ощутила ее кисловатое дыхание.

– Я всегда поддерживала Пандору. Ей нелегко жилось с твоим отцом. Она…

– Не смей о нем говорить! Никогда не смей!

– Почему, Урсула? Потому что правда может разрушить безгрешный образ, который ты себе создала? Он не был святым, черт возьми, и мне надоело…

– Ладно, хватит, – подняла руки мама.

Мирабель глубоко вздохнула и покачала головой.

– Прости, Пандора, я просто устала слушать ее дифирамбы в его адрес. Мы ведь обе знаем ему цену.

Я хмуро взглянула на маму. Она намеренно смотрела в другую сторону.

– Что ж, дорогая, – нарушила молчание тетя Шарлотта, с улыбкой похлопав меня по руке, – мне ты можешь доверять. Я не подруга твоей матери, а всего лишь родственница. Это совершенно разные вещи.

– Ради всего святого, – выпалила я, – неужели никого не волнует смерть той женщины?

– Какой женщины? – Спир изломанной тенью стоял на берегу. Трудно сказать, долго ли он тут находился.

Я посмотрела на маму, потом снова на Спира, застывшего с открытым ртом.

– Она говорит о событиях в Бойне, – пояснила мама. – До сих пор в замешательстве, никак не придет в себя. А тут еще вчерашнее.

– Мне… жаль, – начала я и поймала на себе тяжелый взгляд мамы. – Я не знала…

Я шагнула назад, в воду, и чуть не споткнулась о чье-то тело.

Глава 13. Паромщик

У наших ног на мелководье лежала темная фигура с повернутым в сторону лицом. Голова чуть колыхалась в мелких волнах, каштановые волосы слиплись.

Затаив дыхание, мы застыли рядом с телом. Возле руки утопленника лежал ремень; несчастный тянулся к нему пальцами, возможно, в последней отчаянной попытке применить какой-нибудь бессмысленный навык выживания.

Тетя Шарлотта склонилась над телом и сжала холодное запястье, пытаясь нащупать пульс. Крошечная алебастровая ручка мертвеца в ее пухлых пальцах напоминала птичью лапку. Тетя помотала головой и осторожно опустила руку на песок.

Море медленно качало безжизненное худощавое тело, на которое Спир взирал с открытым ртом. Чего он хотел? Чтобы это оказалась его жена? Или, напротив, боялся, что здесь именно она?

Я наклонилась и повернула утопленника лицом к себе. Краткий миг узнавания и… Перед нами лежал подросток с корабля. Бледный, с проступающими сквозь кожу фиолетовыми венами и устремленными в небо незрячими глазами. В его волосах запутались водоросли.

Мама присела рядом со мной на корточки. Капли влаги – не иначе как морской воды – скатились по ее носу и исчезли в складках морщин. Я сама не сумела сдержать слезы, и они побежали к губам, а после заскользили вниз по подбородку. Я даже не попыталась их вытереть. Тетя Шарлотта обняла меня за плечи.

– Не помню его имени. – Я вгляделась в юное лицо, которому уже не суждено постареть.

– Нейт, – дрогнувшим голосом подсказал Спир, не отрывая взгляда от неподвижной фигуры мальчика. – Его звали Нейт.

– Точно. – Никто не заметил, как рядом возник Бутылконос. Встав рядом с пареньком, он склонил голову, глубоко вздохнул и поднял вверх мою фляжку с бренди, словно провозглашал тост за утопленника. Я нахмурилась. Как он умудрился снова ею завладеть? – В твердой надежде на воскресение[28]. – Капитан закрыл глаза и глотнул алкоголя.

Набегавшие волны мягко покачивали, баюкали молодое измученное тело. Мрачные, изматывающие часы, проведенные в море, оставили на нем неизгладимые следы. Кожа на лице натянулась и потрескалась, от тела пахло солью, словно плоть, подобно губке, насквозь пропиталась морем.

– Его тоже лучше отнести в церковь, – предложил Бутылконос таким тоном, словно мальчик был всего лишь посылкой, которую следовало доставить по назначению. – Эта часовенка уже много лет не видела столько трупов.

Покойники не должны выглядеть молодо. Отчего-то это кажется неестественным, нервирует и вселяет страх. Смерть – это всегда личное. И значимое. Мы не знали этого подростка, не представляли, кто он и откуда, и потому не имели права разделять с ним этот момент, однако же держались рядом, наблюдая за самым важным событием в его юной жизни. Будь здесь такая роскошь, как надгробие, я бы даже не смогла на нем что-то написать, потому что не знала ни полного имени мальчика, ни дат, которыми началось и закончилось его существование. Рассматривая надгробный камень отца, я всегда размышляла, как странно, что итог жизни в конечном счете вмещается в тире между цифрами.

Тем временем вверху собрались тучи, и

Существует мнение, основанное на исследованиях ученого-сумасброда, что человеческая душа весит двадцать один грамм. И хотя его методы в современных условиях не выдерживают никакой критики, и эту теорию опровергли много лет назад, есть в ней некая доля романтики. А еще красота, которая заключается в том, что наши души реальны, осязаемы и обладают собственным весом. Пусть даже в научных кругах эта идея утратила актуальность, она настолько притягательна, что мы отчасти воспринимаем ее как истину.

Я тоже верила в нее. Пока не умер отец. Тем не менее, лежа на моих коленях, он становился не легче, а тяжелее, как будто бремя смерти давило на него медленно и непреклонно, все глубже проникая внутрь. Я отчетливо ощущала его агонию. Воздух срывался с папиных губ, стремясь быстрее покинуть умирающее тело, и частички дыхания взмывали вверх, словно крохотные светлячки, унося с собою малюсенькие кусочки его самого: то, как он смеялся и обнимал меня; присущий ему запах табака; его добрые прикосновения или пожатия плечами, когда я плохо вела себя или теряла терпение. Однажды папа отвез меня на ярмарку и купил два мороженых, потому что первое я уронила. Мне вспоминались его бежевые свитера с круглым вырезом, то, как он похлопывал ладонями по рулю в такт джазу, а еще ощущение покоя и радости, которое долго не отпускало меня после времени, проведенного с ним рядом. Ощущение, улетучившееся в тот день, как пух с головок одуванчиков, которые мы обычно вместе сдували в нашей маленькой сказочной долине. Я никогда не возвращалась туда после смерти отца, ведь без него это был бы просто парк с деревьями и крытыми площадками для отдыха, где больше не летали феи.

Мальчика мы несли в молчании. Он выглядел совсем худым, кожа да кости, поэтому мог показаться легким, на деле же весил довольно много, как все мертвецы, поскольку его пустое тело отяжелело и раздулось от морской воды. Должно быть, со стороны наша беспорядочная процессия, направляющаяся к убогой серой часовне, выглядела довольно странно. Позади нас волны в мрачном ожидании разбивались о берег, ничуть не сожалея и не стремясь извиниться за то, что отняли у этого подростка жизнь.

Когда мы поднялись на дюну, я заметила скорчившуюся возле угла часовни Джесс, которая бессмысленно переводила взгляд с двери на пустынную местность вокруг и обратно. Сейчас она походила на загнанного в клетку бешеного зверя.

Спир, державший голову и плечи мальчика, тоже постоянно оглядывался. Трудно было предсказать, как он поведет себя в дальнейшем.

Ангел, по-прежнему одетый в нелепую кожаную куртку и увешанный множеством цепочек и кулонов, ворошил угли в угасающем костре и при виде нашей процессии нахмурился.

– Кто на этот раз? – с жестоким безразличием уточнил он.

– Мальчик, – крикнула в ответ тетя Шарлотта. – Подросток с судна.

Ангел смутился на миг, затем равнодушно пожал плечами, а я вдруг остро ощутила, что он мне совсем не нравится, и в душе его глубоко укоренилось нечто неприятное.

Ангел посмотрел прямо на меня, словно прочитал мои мысли, и медленно растянул губы в улыбке. Я отвернулась.

Мы направились к двери часовни. В висках стучало от обезвоживания, сводило желудок, ноги будто начали наливаться свинцом, и в голове сама собой мелькнула непрошенная мысль: если что-то не предпринять, скоро эта часовня может заполниться телами.

Мы осторожно уложили мальчика – не могу сказать, что для отдыха, поскольку выглядел он каким угодно, только не спокойным. На юном лице до сих пор отражались мучительные страдания.

Я взглянула на другого мертвеца, имени которого так и не сумела вспомнить – разум будто окутал туман, так что слова и основные воспоминания начали ускользать. Мужчина, чья кожа уже приобрела восковую бледность, лежал с закрытыми глазами и в целом выглядел безупречно: ни оторванных конечностей, ни ран, ни каких-либо признаков насильственной смерти. Утопление не оставляет видимых следов. Возможно, его тело корчилось, глаза вылезали из орбит, а легкие горели огнем – каждая частичка плоти отчаянно сопротивлялась разгулявшейся стихии, и все же сейчас в нем не было ни единого изъяна. Вот только остановившееся сердце больше не гнало кровь по венам, и дыхание прекратилось. Теперь он лежал здесь, совершенный мертвый человек, которому ничто не мешало бы жить, если бы не вода, пропитавшая его насквозь.

– Нужна монета, – заявил Бутылконос. – Он ведь из моряков.

Никто не ответил.

Я порылась в многочисленных карманах, требовавшихся для спасательного снаряжения, ничто из которого до сих пор никак не помогало мне выжить, и обнаружила, что они пусты. Все, что в них было, теперь покоилось на дне морском.

Тетя Шарлотта похлопала по своему промокшему твидовому пиджаку.

– Постойте, – громко заявила мама, невзирая на то, что здесь, в церкви, лежали два покойника, – какая монета?

Бутылконос откашлялся и сплюнул в угол часовни. Это выглядело настолько грубо и непочтительно, что, казалось, даже сам звук, эхом разнесшийся по крошечному помещению, источал порицание.

– Для паромщика…

– Ой, да бросьте, – вздохнула мама.

Бутылконос подошел совсем близко, и я ощутила исходящий от него запах дрожжевой сырости, напоминающей гниль.

– Ты до сих пор не поняла, куда попала, девочка. – Капитан растянул губы в неприятной улыбке. – Дай парню монетку для паромщика. Тот приходит по ночам. И весь сказ. Когда я был совсем мелким, жил в деревне один человек, к которому люди и близко не подходили. Хотя все его знали. – Бутылконос замолчал и взглянул на наши испуганные лица. – Порой он просыпался среди ночи от звуков голоса, который приказывал ему выводить паром. И он не спорил. Вставал с кровати, спускался к своему судну и обнаруживал, что оно уже низко сидит в воде, как будто на борту есть некий груз. Паромщик наблюдал, как оно погружалось все ниже и ниже, потом в какой-то момент говорил: «Хватит» и плыл сюда, на Орлон. А когда паром причаливал к берегу, то начинал постепенно подниматься из воды, поскольку его невидимые пассажиры высаживались на сушу. Каждый из них оставлял на пароме монетку в качестве платы за проезд. Паромщик ни разу никого не видел, зато прекрасно слышал голоса тех, кто сходил на берег, и других, которые их здесь ждали.

Маленькая часовня совсем отсырела, и холод пронизывал до самых костей. В воздухе пахло влагой и могильными камнями. Во мне все глубже поселялся страх. Я взглянула на белые, как кость, глаза мальчика и достала монету, завалявшуюся в кармане куртки.

– Возьмите, – дрожащим голосом проговорила я, сунула

– Положите мальчика лицом к воде, – велел Бутылконос, – чтобы смотрел на море.

– Он ведь нас не видит, правда? – прошептала тетя Шарлотта.

Я удивленно посмотрела на нее.

– Нет, тетя Шарлотта. Он умер.

– Хотела убедиться, – серьезно кивнула она.

Бутылконос развернул мальчика.

– Все могилы должны быть обращены к морю. Парень заслужил, по меньшей мере, достойную смерть. – Как ни странно, в словах капитана слышалось сочувствие.

– Ну все, хватит, – неожиданно резко бросил Спир.

Они понимающе переглянулись с капитаном.

– Раньше мы закапывали их ботинками повыше, чтобы они не смогли вылезти и уйти к морю.

– Кто, мертвецы? – прошептала тетя Шарлотта, взглянув на меня.

– Напрасная трата хороших ботинок, – заявил Спир. – Все, завязывайте здесь.

Глава 14. Мертвецам обувь ни к чему

– Нужно обыскать остров, – предложила я. Никто не проронил ни слова. – Давайте соберем все, что выбросило на песок, проверим коробки и сумки. Там могут быть продукты, питьевая вода и прочие полезные вещи. Вдруг найдем то, что поможет согреться. Возможно, что-то лежит дальше по пляжу. А еще необходимо разделиться на группы и обследовать местность в поисках источника воды.

Я обвела взглядом кучку мрачных людей, сгрудившихся возле угасающего костра. Еще одна смерть основательно всех потрясла, а возвращение в часовню, где лежал остывший мертвец, стала дополнительным ударом. От мужчины, которого оплакивала сидевшая снаружи Джесс, больше ничего не осталось. В часовне лежала пустая оболочка.

– Ну же, ребята, – попыталась подбодрить я спутников. – А с вами-то что? – кивнула я Спиру. – Отбросьте страхи и все такое. У вас должен быть план действий на случай непредвиденных ситуаций.

– Мне нужно найти жену, – тихо пояснил Спир, уставившись на тлеющие угли.

У него заметно дрожали руки, и впервые я обратила внимание на обкусанные почти до мяса ногти. Он сложил ладони вместе, будто в умоляющем жесте, а у меня перед внутренним взором снова мелькнули зеленые глаза.

– Единственное, что вы сейчас можете для нее сделать, – это остаться в живых, – проговорила я.

Спир поднял на меня взгляд.

– Хорошо… давайте начнем поиски. Возможно, не всех выбросило на один участок берега, и в другом месте найдется провизия или питьевая вода. – Он тянул слова, словно извлекал их из какого-то затерянного уголка в своей голове. – Вдруг Нелл где-то там, и ей нужна помощь.

– Вы сами, похоже, не слишком в это верите, – вмешалась мама. – Эй, пьяница, – обратилась она к Бутылконосу, – что это, по-вашему, за остров?

– Здесь много…

– Только не надо разыгрывать мне сцены из «Старика и моря». Вы узнали остров и упоминали название. Где мы? Хотя бы приблизительно.

Он поднял бровь.

– Что ж, мисси, учитывая наличие часовни и ведьм с духами в ночи…

– Хватит пороть чушь! На каком мы острове?

– Вон там стоячие камни. – Бутылконос указал на незамеченную нами прежде небольшую группу камней, издалека походивших на обычные валуны. Стоило присмотреться повнимательней, и стало ясно, что они в самом деле образовывают круг. – Эти камни стоят здесь со времен друидов. Под ними людей хоронили заживо.

– Завязывайте с вашей археологической хренью! – прикрикнула мама. – Просто скажите, где мы находимся.

Бутылконос провел языком по сухим, потрескавшимся губам.

– Это Орлон, мисси.

– О, слава богу! – с притворным ликованием воскликнула Бриджет. – Теперь мы сможем вызвать такси. Правда, Мистер Перезвон?

– Твой пес умеет вызывать такси? – удивилась тетя Шарлотта.

Повисло молчание, которое нарушил сильный кашель Бутылконоса.

– А вон там Тир-на-Ног[29], мисси, – продолжил он.

– Чего?

– Очередная чушь в духе «Балликиссэнджел»[30], – устало пробормотала Мирабель.

– Кто-кто целует Ангела? – Тетя Шарлотта изо всех сил старалась следить за ходом разговора.

Мы дружно посмотрели на Ангела, который ухмылялся так, будто знал некий непристойный секрет.

– Это гэльский рай, – прохрипел Бутылконос. – И до него рукой подать. Между нами лежит лишь сердитое бушующее море, готовое поглотить нас одного за другим. Здесь не живет никто, кроме фей и келпи.

– Чушь, – пренебрежительно махнула рукой мама.

– Нет, не чушь. Там нашли маленький ящичек с крошечным скелетом феи, а еще малюсенький молоточек и весы.

– Хватит! Слушайте, если даже такой глупец, как вы, понял, где мы, за нами скоро пришлют лодку со спасателями. Отследят ваш сигнал бедствия, а потом… – Она замолчала, глядя на выражение лица капитана. – Вы же подали сигнал?

– Нет.

– Нет?

– Нет. Не было необходимости. – Капитан что-то выковыривал из зубов.

– Не было необходимости? Когда яхта разлетелась на куски?

– Нас всех ждала смерть. К чему было рисковать другими душами?

Мы в замешательстве воззрились на него.

– Чертов идиот! – Спир обхватил голову руками. – Теперь я ее потерял.

– Слушайте, когда мы уже двинем отсюда?

Все дружно обернулись. Ангел, сидя немного в стороне от группы, натягивал на ноги ботинки. Сейчас он выглядел на редкость адекватным, как будто вся его личность внезапно претерпела изменения.

– Откуда?.. – указала на ботинки Мирабель.

– Знаю-знаю, – пропел Ангел высоким голосом, – это отвратительно. Но нужда заставляет. – Он натянул второй ботинок и хрипло усмехнулся.

Я тут же узнала обувь – эти подогнанные по ноге ботинки прежде носил парень Джесс, да и сама она была в таких же. Очнувшись от своих мыслей, девушка пристально посмотрела на Ангела.

– Где ты их взял? – Ее отрешенный голос звучал почти безжизненно.

– Там. – Ангел перебирал многочисленные амулеты и подвески.

– Где именно? – В тоне Джесс появились новые, почти угрожающие нотки.

– Там, внутри. – Он кивнул в сторону часовни.

– Где именно внутри?

– Послушайте, леди. – Ангел поднялся на ноги. – Я понимаю ваше горе и разделяю его. – Он говорил с легким акцентом уроженца восточного Лондона и так медленно тянул слова, что речь его звучала почти покровительственно. – Но, леди, у меня нет обуви. А мертвецу ботинки не нужны.

– Снимай их.

Мы дружно обратили взоры на Ангела, который со вздохом продолжил:

– Здесь холодно и сыро, и я тоже могу умереть. Знаю, вам бы этого не хотелось, леди. У вас доброе лицо, хоть и немного опухшее от слез. Но…

– Снимай ботинки моего мертвого парня, – пугающе спокойно произнесла Джесс.

– Да бросьте. Будьте благоразумны.

– Прошу в последний раз: сними ботинки моего мертвого парня. – Она медленно вытащила руку из кармана. Свет заиграл на кончике ножа.

– Эй, леди! Зачем вы достали нож?

Все вскочили на ноги, глядя на происходящее широко раскрытыми глазами.

– Слушайте, давайте успокоимся, – дрожащим голосом проговорила я.

– Положи нож, – так же неуверенно предложил Спир и шагнул ближе ко мне.

– Так нельзя, милочка, – укоризненно промолвила тетя Шарлотта.

Все заговорили разом, и сливающиеся голоса лишь усиливали ощущение хаоса. Ситуация постепенно выходила из-под контроля.

Взгляды присутствующих метались между Джесс и

– Прошу вас, леди, я ведь замерзну. У меня нет обуви.

– Снимай их сейчас же, или я тебя прирежу, – бесстрастно бросила Джесс. На ее лице не отражалось никаких эмоций. Легко было поверить, что она способна выполнить угрозу.

– Не могу же я просто…

Джесс вскочила и быстрым шагом направилась к нему.

– Ладно-ладно! – Он выставил вперед руки. – Сейчас сниму. Не возражаете, если я присяду?

Джесс крепко сжимала нож. На длинном зазубренном лезвии играли блики света, отражавшиеся в ее зеленых глазах.

Бросая на нее быстрые взгляды, Ангел развязывал шнурки, пытаясь справиться с узлами дрожащими пальцами.

– Да ладно, бросьте, не нужно жестокости. Успокойтесь, все нормально.

В конце концов Ангел протянул ей ботинки. Джесс резко схватила их и прижала к груди одной рукой, как испуганная мать. Мать, державшая в другой руке большой нож.

– Довольны? – Ангел указал на свои босые ноги. – Здесь же Арктика. Я заработаю обморожение и умру.

– Возьми ботинки мальчонки, – пробормотал Бутылконос. – До него здесь все равно никому нет дела, а ты не станешь задерживать остальных из-за проблем с ногами.

Ангел обвел взглядом группу, словно ища согласия.

– Я… – начал Спир, и все повернулись к нему. Он опустил голову. – Ну это всего лишь ботинки. Паренек наверняка хотел бы помочь.

Бутылконос рассмеялся, но смех быстро перешел в кашель. Он сплюнул мокроту на землю рядом со Спиром.

Под нашими взглядами Ангел двинулся было босиком в часовню.

– Возьми их и надень на ноги моему парню. – Джесс протянула ему ботинки. Ангел помедлил, и она снова махнула в его сторону ножом. – Сейчас же!

Он неловко приблизился и выхватил ботинки у нее из рук.

– Благодарю, – холодно бросила она.

Покачав головой, Ангел печально побрел к часовне и скрылся внутри.

Стараясь не думать о том, что происходит сейчас в той маленькой комнатке с каменными стенами, я направилась к Джесс. Неспешно, без резких движений, не сводя с нее внимательного взгляда.

– Эй, – мягко позвала я.

Джесс, привалившись спиной к стене часовни, по-прежнему крепко сжимала в руке нож. Мне она не ответила.

– Я знаю, каково это – внезапно потерять близкого человека… Если вдруг захочешь поговорить…

Она подняла на меня опухшие, покрасневшие глаза.

– Мы планировали в будущем пожениться и завести детей.

Я нахмурилась.

– Так ты…

– Нет, мы просто это обсуждали. А теперь слишком поздно. У нас нет ни планов, ни будущего.

Мне захотелось обнять ее, однако я вспомнила о ноже. Ветер швырнул в лицо пряди волос, и я убрала их назад.

– Сейчас, наверное, кажется, что боль никогда не уйдет, но со временем она изменится, и ты сама не пожелаешь ее отпускать. Тебе захочется сберечь эту боль, потому что она будет твоей.

Я заметила, что Спир не сводил с нас пристального взгляда – наблюдал за ножом. Мимо прошел Ангел в ботинках подростка.

– В них даже теплее, – заявил он, посмотрев на Джесс, потом дернул головой и зашагал дальше.

– Храни свою боль, Джесс, – кивнула я ей. – Только один вопрос: где ты взяла нож? Неужели привезла с собой?

Спир направился к нам, намереваясь что-то сказать, однако поймал взгляд Джесс и помедлил. Я посмотрела на него широко раскрытыми глазами, молча призывая подождать.

Джесс повернулась ко мне. На ее лице отчетливо читались гнев и обида. Я не понаслышке знала об этих чувствах.

– Выпал из его кармана, – пояснила она.

Хотя ложь способна просочиться сквозь мельчайшие трещины и пустить там корни, вряд ли Джесс была способна сейчас солгать.

Я посмотрела на нож, затем на Спира. Нахмурившись, он помедлил, потом сделал еще шаг в нашу сторону, но я чуть заметно покачала головой. Учитывая, в каком состоянии пребывала Джесс, не стоило даже пытаться в этот момент забрать у нее нож.

Глава 15. Дом

– Нам нужно разделиться, – заявил Спир, видимо, обретя новую цель.

– Конечно, – вздохнула мама. – Но тогда опасность возрастет в разы.

– Нет, это стандартная…

– Для дураков – возможно. А теперь послушай меня, мальчик, – по моим прикидкам, Спиру было лет тридцать пять, – я выжила…

– Мы, – перебила ее тетя Шарлотта. – Мы выжили.

– Мы выжили, – продолжала мама, – когда поехали на выходные с книжным клубом в загородный дом, где некоторые потеряли рассудок, а четверых убили.

– О, постойте-ка! – просиял Ангел. – На яхте я не сложил дважды два, а теперь понял! Я знаю, кто вы. Пятерка из Бойни!

Спир в замешательстве посмотрел на меня.

– Ты об этом говорила на пляже? О Бойне?

Я закрыла глаза.

– Пятерка? – уточнила тетя Шарлотта.

– Включая меня, – пояснила Бриджет. – Мистера Трезвона сочли недостаточно важным.

– Ты же сказала, что он умер, – заметила мама.

– Но выжил в том доме, так что его тоже следовало бы сосчитать.

– «Шестерка из Бойни» звучит не так круто, как «Пятерка из Бойни», – предположила я.

Мама кашлянула.

– Мы предпочитаем называться «Умные женщины», – объяснила она. – Возможно, вы помните мои интервью об этом инциденте…

– Умные женщины? – подал голос Бутылконос. – Не слишком-то вам подходит.

– Это наша фамилия. Меня зовут Пандора Смарт[31], а мою дочь – Урсула Смарт…

– Так вы все родственники?

– Не все, – быстро ответила я. – Мирабель и Бриджет нам не родные.

– Началось, – вздохнула Мирабель.

– А собака? – рассмеялся Ангел.

– Может, пойдем уже? Надо найти воду и пищу. – Спир отвернулся.

При одном упоминании о воде у меня еще сильнее пересохло в горле.

– Пусть семья Смарт держится вместе…

– Как в цирке? – улыбнулась Бриджет.

– Дамы, – поднял руки Спир, – я пойду с Ангелом и Джесс. Бутылконос, ты со Смартами. А вы и женщина с собакой… – Он указал на Мирабель и Бриджет. – Вы можете… вы…

– Значит, я теперь вместе с этой собачницей? – выпалила Мирабель. – Я много лет была лучшей подругой Пандоры, даже крестила ее дочь…

– Терпеть тебя не могу, – заявила я.

– Неважно. Я все равно твоя крестная, а потому не желаю, чтобы меня прикрепляли к собачнице. Я пойду с Пандорой. Шарлотта, ты сопровождай женщину с собакой.

– Я сестра Пандоры!

– Она тебя не выносит.

Спир обвел всех нас взглядом. Он пережил кораблекрушение и потерял жену, так что сейчас вряд ли у него были силы для новых испытаний.

– Ладно. Женщина с собакой пойдет со мной. Ненавистная фея-крестная – с Бутылконосом. Злые сестрички, держитесь вместе, можете прихватить с собой и Золушку. – Спир кивнул в мою сторону.

Я не знала, то ли обижаться, то ли чувствовать себя польщенной. Одно было совершенно очевидно: мы создали очень страшную сказку.

– А

– Нет-нет, принц – это я, – рассмеялся Ангел. – А вы, вероятнее всего, злая ведьма.

– Просто идите с тем, кто нравится. Рюкзаки на спину! – скомандовал Спир.

– А если никто не нравится? – уточнила Бриджет.

– Тогда тебе не стоило сюда ехать. – Мама повернулась, намереваясь уйти, хотя понятия не имела, в каком направлении двигаться. – И к вашему сведению, мистер Спир, у нас нет рюкзаков, чтобы вешать их на спины. Мой вы лично швырнули в воду.

Мирабель придвинулась поближе к маме, чтобы их уж точно включили в одну группу.

– Она права. А остальные пошли ко дну вместе с яхтой.

– Ну ладно. Я имел в виду, что пора по коням.

– Мы идем пешком, – заметил Ангел. – И кое-кто из нас в ботинках мертвеца.

Джесс пристально взглянула на него и крепче прижала нож к груди.

– Давайте просто двинемся в путь. – Спир выглядел совершенно опустошенным.

Он зашагал вперед, как будто был здесь один, а остальные поплелись следом, делая вид, что идут сами по себе.

* * *

В путешествии со Спиром имелось преимущество – вероятно, он все же знал, что делает. Но была и оборотная сторона: похоже, ему не составляло труда прикончить человека и избавиться от тела. Я наблюдала за его напряженными руками. Не эти ли самые руки сжимали голову зеленоглазой женщины? Может, я и впрямь видела его жену, от которой он безжалостно избавился, воспользовавшись подвернувшейся возможностью? Когда Ангел намекнул на ее неверность, Спир отреагировал весьма бурно.

Мама, конечно же, не захотела, чтобы я рассказывала ему об увиденном. Пыталась таким образом меня защитить? Считала, что он, прознав о моей осведомленности, мог бы прикончить и меня? Или, если уж на то пошло, отправить на тот свет всех нас, решив, что я рассказала правду остальным? Я изучала Спира, представляя, что передо мной убийца, способный безжалостно расправиться с ни в чем не повинными людьми.

Без особого успеха. Вероятнее всего, мама попросту мне не поверила, как обычно, и не желала, чтобы мы слыли здесь дураками. Хотя она явно не питала доверия к Спиру.

Факты выглядели неутешительно. Мы потерпели кораблекрушение и оказались на пустынном острове в компании двух трупов, женщины с ножом, которая вполне могла прикончить собственного жениха, и мужчины, возможно, утопившего свою жену в свирепых волнах и теперь подозревавшего, что я видела произошедшее.

Я брела, то и дело спотыкаясь, а перед внутренним взором мелькали картины: пальцы Спира с обгрызенными ногтями стискивают голову жены, а после заставляют ее уйти под воду.

Спир вдруг остановился и обернулся ко мне, щурясь от редких лучей бледного солнца.

– Все нормально, Урсула?

В его голосе мне почудились нотки подозрения, но, вероятно, усталость просто играла со мной злые шутки, подкидывая новые причины для страха.

– Да, все хорошо, спасибо, – проговорила я с притворным оживлением.

Спир на мгновение задержал на мне взгляд, потом отвернулся и продолжил путь через заросли кустарника.

Чем больше я смотрела на видневшиеся у горизонта острова, тем более далекими они казались. Бутылконос был прав – на этом острове самое место призракам, а не живым. А потому у нашей истории имелось лишь два возможных конца: либо остров позволит нам уйти, либо мы попрощаемся с жизнью.

Каждый шаг по болотистой почве давался с трудом, будто бы сама земля хотела нас поглотить. Мышцы на ногах уже начинали просить пощады, я изо всех сил старалась дышать ровнее. На скалы и холмы спускался туман, создавая ощущение смыкающейся вокруг западни.

Стоило признать, местный пейзаж обладал некоей грубой красотой, вот только мы в своем текущем положении вряд ли были способны оценить очарование этой холодной, суровой земли. В дюнах выл ветер, да и песок издавал странные диссонирующие звуки, а по поверхности моря змеились черные, как угри, волны. Вода находилась здесь повсюду, куда ни брось взгляд; даже воздух обильно пропитался влагой. Сырость поселилась и у меня в груди. Постоянный рокот бьющихся о берег волн не приносил покоя. На этом острове его просто не существовало. Или, возможно, я сама не могла отыскать спокойствие в собственной душе.

Мне никак не удавалось собраться с мыслями. Что-то непременно отвлекало: в теле возникала боль, или порыв холодного воздуха касался кожи, и начавшая формироваться идея тут же исчезала. Перед внутренним взором по-прежнему маячили зеленые глаза и убийца, находившийся ко мне спиной. Вновь и вновь я представляла, как он поворачивается, и каждый раз на меня смотрело новое лицо. Жесткий, решительный Спир, чья жена исчезла в волнах. Джесс, боровшаяся со своим парнем и, в конце концов, сумевшая дать ему отпор. Откуда у нее нож? Не мог он просто так выпасть из кармана Спира. Я уже убедилась, что те, кто всерьез занимался вопросами выживания, с ума сходили по всяческим ремням и кобурам, и Спир в этом плане ничуть не уступал другим. Неужели Джесс провернула все раньше? Составила какой-то план?

Я наблюдала, как она идет с другой группой, состоящей из Бриджет, Бутылконоса и Ангела. Пес возбужденно бегал вокруг них, словно нашел для себя новую забавную игру. Хотя забавного вообще-то было мало, поскольку становилось очевидно, что не все из нас смогут в ней выжить.

Я повернулась туда, где через дюны, препираясь, шагали мама, тетушка Шарлотта и Мирабель – группа степенных женщин, попавших на съемочную площадку «Лоуренса Аравийского». Спир ушел довольно далеко вперед, двигаясь так, будто нога у него вовсе не болела. Сейчас он разительно отличался от человека, который хромая брел к нам в темноте. В нем появились новая энергия и стремление достичь цели.

Когда часовня и два ее новых обитателя остались позади, со стороны донесся свист Бутылконоса, исполнявшего одну из матросских песенок. Как мог он сохранять веселье посреди окружающих нас безысходности и смерти? Вскоре мелодия стихла, часовня растворилась вдали. Другая группа исчезла из поля зрения, и мы остались совершенно одни.

* * *

Впервые увидев дом, мы испытали не страх, а облегчение и безмерную усталость. Одинокое, давно заброшенное серое строение взирало на нас пустыми глазницами окон. Уже много мрачных лет никто не выглядывал из дома наружу. Крыша с фасада обрушилась, в извилистых расщелинах камней пророс мох, словно бы остров в стремлении присвоить это здание постепенно отвоевывал одну его часть за другой. Дом явно погибал. Местные дожди и ветра знали свое дело, и стены выглядели столь же потрепанными, как какое-нибудь старое надгробие; их поверхность покрывал лишайник, цеплявшийся за все неровности и

– Слава богу, здесь кто-то живет! – воскликнула тетя Шарлотта. – Мне нужно поесть!

– Почему вы не сказали нам раньше? – посмотрела Мирабель на Спира.

Он в ответ покачал головой.

– Вряд ли здесь кто-то сейчас обитает. Последними в этом доме жили две сестры.

– Когда это было? – уточнила тетя Шарлотта.

– Примерно сотню лет назад. Но порой тут останавливаются разные экологи и фотографы, поэтому, возможно, найдутся какие-то продукты.

Спир зашагал вперед, мы же застыли на месте и переглянулись.

– Похоже, он много знает об этом месте, – с подозрением заметила Мирабель.

– Заброшенный дом, – медленно проговорила мама.

– Где нет телефонов, – добавила тетя Шарлотта.

– Полностью изолированный от мира. И никто не знает, что мы здесь, – пробормотала я.

Кружащий над нами ветер принялся трепать волосы. Мы не сводили глаз со Спира.

– Вполне подходящее местечко, чтобы без помех кого-нибудь прикончить, – выдала я. Все дружно повернулись ко мне. – Шучу.

– Ну он мог бы и упомянуть, что неподалеку есть укрытие, – проворчала Мирабель.

– Да брось, – рассудительно заметила я. – Ему было не до разговоров. Почти сразу потерял сознание.

– Зато потом сумел подраться.

Между тем Спир, который сейчас отнюдь не выглядел беспомощным, уверенно шагал прочь.

– Похоже, он знает окрестности лучше, чем стремится показать. – Тетя Шарлотта сунула руки в карманы. – Даже в курсе, кто здесь жил раньше.

– Не стоит делать поспешных выводов. – Я обвела их взглядом. – Всем пришлось несладко. Нам достались двое мертвецов, а он чуть не утонул.

– Урсула, с чего ты его защищаешь? – нахмурилась мама и с подозрением посмотрела на меня. – Помнишь, что говорил Боб о привязанностях и навязчивых идеях?

Я потрясенно воззрилась на нее. Неужели она не понимает, что не стоит болтать об этом направо и налево?.. Мирабель издала ехидный смешок.

– Бутылконос ведь должен знать об этом доме? – спросила тетя Шарлотта. – Он сообщил нам название острова.

– Вряд ли от него чего добьешься, – вздохнула мама. – Наверняка скажет, что в доме обитает какая-нибудь ведьма или призрак, из-за чего жить здесь нельзя.

– Я с радостью поселюсь где угодно и с кем угодно, лишь бы убраться с этого мерзкого, промозглого холода, – буркнула тетя Шарлотта и зашагала вперед.

Мама одарила меня еще одним многозначительным взглядом, давая понять, что не спустит с меня глаз, а затем последовала за Мирабель.

Судя по всему, представший перед нами дом был сложен из таких же камней, что часовня и ритуальный круг древних друидов. Его настолько потрепала непогода, что очертания расплывались, почти теряясь на фоне серых холмов. Здесь практически не осталось свидетельств прежней жизни, только на одном окне висели обрывки занавески. Стекла местами потрескались, а то и вовсе разбились, и теперь из-за штормов и людского пренебрежения дом подслеповато взирал на нас полупустыми рамами окон. Тяжелая деревянная дверь, некогда выкрашенная в тусклый зеленый цвет, облупилась и покоробилась, петли потемнели от ржавчины. На двери не было ни замка, ни почтового ящика, ни дверного молотка. Да и кому они здесь нужны? Чуть приоткрытая створка словно бы приглашала внутрь – впрочем, Спир уже скрылся в доме. Над дверной рамой висело какое-то потрепанное украшение. Приглядевшись, я различила кольцо из заплетенных в косу человеческих волос размером примерно с голову маленького ребенка. С конца свисала выцветшая красная ленточка, трепещущая от порывов ветра.

– Господи, – при виде волосяного кольца пробормотала тетя Шарлотта. – Лучше сюда не входить. Здесь точно водятся привидения.

– Не мели ерунды. – Мама отпихнула ее с дороги.

– Да-да, все это глупости, мама. Что здесь может быть плохого? Всего лишь заброшенный дом у черта на куличках, где мы на данный момент застряли.

Она пронзила меня своим фирменным взглядом. И вошла внутрь.

Деревянная дверь, разбухшая от пропитанного торфяным духом воздуха, заскрежетала по каменному полу. На глаза почти сразу попался рюкзак Спира, покоящийся на куче сухих листьев; в заброшенном коридоре он выглядел совершенно неуместно. Свой багаж Спир и не подумал выбрасывать за борт, и все мы не преминули это отметить.

Спустя пару мгновений глаза привыкли к полумраку, и мы смогли осмотреться. От самого входа тянулся ряд закрытых дверей, краска на которых облупилась и висела клочьями, словно само время стремилось удалить ее с дерева. Странный, ничем не нарушаемый запах пропитал помещение. Воздух казался серым от пыли, толстый слой которой покрывал мелкие свидетельства того, что прежде тут кто-то жил: пустой приставной столик, приткнувшийся в углу, будто съежившийся стул… Все здесь навевало ощущение заброшенности и потери, словно и сам дом, и то, что в нем находилось, пребывало в трауре, а полноправной хозяйкой этого места стала печаль.

Тетя Шарлотта огляделась.

– Мне нравится здешняя обстановка.

– Неудивительно. Все как у тебя.

– А ты откуда знаешь? – Тетя Шарлотта повернулась к маме. – Ты ведь не приезжала с тех пор, как…

– Мама! Тетя Шарлотта! – Я недоуменно посмотрела на них. – Мы только что вошли в «дом на холме»[32], а вы уже препираетесь. Любой призрак испугается!

– Вот, значит, как. – Тетя Шарлотта скрестила руки на груди. – Ты знаешь название этого дома и где именно он находится. И в курсе насчет призраков. Похоже, все здесь слишком хорошо осведомлены.

– Конечно же, благодаря беседе со Спиром, – не упустила возможности вставить шпильку Мирабель.

– Нет, тетя Шарлотта. Я имела в виду… Ладно, забудь.

Я прошла вперед и подняла глаза к высокому потолку.

Все углы и светильники бледной пеленой затянула серо-белая паутина, такая густая, что создавалось впечатление, будто висевшую над нами люстру ввиду необитаемости дома завернули в простыню. Я сделала еще шаг вперед и осторожно втянула сильно спертый, отдающий плесенью воздух. Даже не представляю, сколько всевозможных спор проникло сейчас мне в рот и легкие.

Из пожелтевшей штукатурки торчали гвозди, отмечая места, где прежде висели старые картины, некогда наблюдавшие за теми, кто теперь давно умер. На стенах до сих пор сохранились следы от рамок.

Спир вошел в дверь, находящуюся прямо перед нами. За его силуэтом угадывались очертания кухни. Рассохшиеся половицы стонали под ногами, словно массивные ботинки Спира оказались слишком тяжелыми для старых досок. При каждом шаге вверх взлетали клубы пыли.

– Подвожу итог, – объявил он, стараясь сохранять деловитый тон. – Здесь нет ни еды, ни электричества. Зато имеется водопровод.

– Слава богу! – выдохнула я. Рот уже напоминал пустыню, в горле першило.

Мы дружно поспешили в кухню. Не дожидаясь чашек или стаканов, я просто отвернула кран и подставила рот под струю воды, которая оказалась чистой и

Когда все наконец взяли себе по кружке воды, пришло время осмотреться внимательнее.

– Кто-то оставил немного чая и кофе, но больше ничего, – сообщил Спир.

Мама одарила его пристальным взглядом.

– Что это за место, черт возьми? – бросила она раздраженно, как и всегда в моменты испуга. – А там что такое? Маленькая кукла вуду? – Мама указала на стену слева, напротив лестницы.

– Это не вуду. – Спир рассеянно огляделся, как будто его что-то беспокоило.

На гвозде у двери в самом деле висела небольшая потрепанная кукла в порванном клетчатом платьице, с неровно заплетенными косичками, которая наблюдала за нами единственным глазом.

– Похожа на одну из твоих, – ухмыльнулась мне Мирабель.

– А-а, ты про ту, в которую я втыкаю булавки, когда думаю о тебе, крестная? – Мы уставились друг на друга.

Спир покачал головой.

– Неужели нельзя хоть ненадолго перестать друг друга подкалывать? – Он вышел в коридор, оглядываясь по сторонам, словно изучал вражескую территорию. Его что-то явно взволновало, и это само по себе внушало беспокойство, да еще эта кукла над нами…

– Ладно, Спир, извини нас, – проговорила я, и он повернулся ко мне. – Просто… над входной дверью висят человеческие волосы, а здесь безжизненная кукла. Мы испугались, вот и все. У нас привычка шутить, когда боимся.

Спир разглядывал меня пару мгновений с таким видом, словно пытался понять, расстроена я или попросту спятила. Мне отлично знакомы подобные взгляды.

– Что за люди здесь жили? – решила разрядить обстановку мама.

Спир посмотрел на темную лестницу, ведущую наверх.

– Одинокие… как по мне.

– Вероятнее всего, но…

– С тех пор прошло много лет. Не стоит так сильно дергаться. Здесь нечего бояться. – Он взглянул на меня. – Ясно? В доме проживали две престарелые сестры, которые редко выходили на улицу. Одна из них была слегка… инфантильной для своего возраста.

Мама и тетя Шарлотта переглянулись с таким видом, как будто точно поняли, о чем он говорит.

– А вы, похоже, отлично осведомлены. – Мирабель уперла руки в боки.

– Не так уж и отлично. Бутылконос сказал, что это Орлон. Сам я не бывал здесь прежде, но слышал кое-что от местных жителей. Продумывая маршруты поездок, мы собираем сведения о разных островах, и этот всегда казался не особо привлекательным. Я не любитель старых народных легенд… – Он осторожно надавил рукой на перила. – Спросите у Бутылконоса, когда появится. Он-то местный, а я нет, и не верю в этот вздор.

Спир начал подниматься по деревянным ступенькам, которые слабо стонали при каждом его шаге.

– А почему вы не упомянули об этом доме? – Мама бросила на него любопытный взгляд. – Мы ведь всю ночь мерзли…

Послышался тихий стук.

Спир застыл с занесенной над ступенькой ногой.

Стук повторился, причем шел откуда-то сверху.

– Ничего страшного. Дом-то старый, – неубедительно проговорил Спир. – Здесь много разбитых окон. Наверняка ветер шалит.

Он продолжил путь и осторожно поднялся на верхнюю площадку лестницы.

– Может, не стоит?

Он обернулся и посмотрел на меня.

– Все нормально. Нет никаких оснований для тревоги!

– Постойте! – окликнула тетя Шарлотта. – Там наверху что-то есть.

– Не пори чушь!

– Почему ты всегда такая грубая? – Тетя Шарлотта повернулась к маме. – И вечно только критикуешь. Я лишь…

Мысленно отгородившись от спорящих родственниц, я наблюдала, как Спир скрылся за дверью слева от лестницы.

Вновь раздался стук.

Затылка коснулся легкий порыв холодного воздуха. Где-то снаружи, заглушаемая шумом ветра, все еще звучала та странная диссонирующая мелодия, но теперь внешний мир казался очень далеким.

– Наверное, шкаф или окно хлопает от сквозняка, – предположила мама.

– Не похоже ни на шкаф, ни на окно.

– Ты определила это прямо отсюда, Шарлотта?

– Вечно тебе нужно меня поддеть. – Тетя Шарлотта повернулась к маме. – Сейчас не лучшее время…

Спир вскрикнул.

И воцарилась тишина. Мы молча ждали, не способные даже пошевелиться.

Вскоре в комнате наверху начался какой-то переполох. Послышался топот тяжелых ботинок, затем звук падения, хаотичные удары и сильный грохот, за которым последовал скрежет.

Очнувшись, мы бросились вверх по лестнице. Я бежала первой, мама за мной. Дальше неслись Мирабель и тетя Шарлотта, толкая друг друга, чтобы не быть последней.

Страх, от которого все сжималось в груди, настойчиво гнал меня вперед. Мы взлетели по ступенькам и уперлись в закрытую дверь. Спир внутри не издавал ни звука. До нас долетал лишь стук, что мы слышали ранее, перемежаемый глухими ударами.

– Спир? – Я попыталась открыть дверь. – Спир, дверь заклинило…

– Мистер Спир? – прокричала мама, в критических ситуациях любившая соблюдать формальности. – Вы меня слышите?

Раздался громкий шум, напоминающий рев внезапно хлынувшей в комнату воды. Потом из-за двери вновь донеслось несколько глухих ударов.

Послышался какой-то хныкающий звук, похожий на плач сильно напуганного ребенка. Мне вспомнилась кукла в истлевшей одежде, висящая внизу. Этот дом совсем не годился для детей, да и вообще для жизни, если уж на то пошло. Я обвела взглядом темную лестничную площадку с пожелтевшими обоями, цветы на которых опустили головки, будто увянув, и время от времени падали на пыльные половицы, когда бумажная основа отслаивалась от стен. Над одной из дверей крепилась голова животного.

– Спир, ты меня слышишь? – Я опять толкнула дверь, но грубая створка не поддалась.

– Придется выламывать, – решительно заявила мама. – Ну же, Шарлотта, наваливайся на нее всей своей тушей.

– Спасибо, Пандора, очень мило с твоей стороны.

– Сейчас не время для любезностей! Просто открой эту гребаную дверь. Мирабель, ты всегда нам помогаешь.

Вообще-то, толку от нее чуть, однако Мирабель нравится пускать пыль в глаза, а моя родительница обожает лесть во всех ее проявлениях.

– Ну же, вперед!

На самом деле у мамы неплохо получается сплачивать людей. В основном потому, что никто не осмеливается ей возразить.

Мы навалились плечами на дверь, хотя, подозреваю, Мирабель не давила, а делала вид. Как бы то ни было, дверь не поддалась.

Мы на мгновение отступили. Тетя Шарлотта потянулась вперед и повернула дверную ручку. Дверь приоткрылась.

– Хитроумный трюк, – с улыбкой подмигнула она мне.

– Урсула, ради бога, ты почему не подергала ручку? – Мама вечно ко мне придирается, даже в критических ситуациях.

Впрочем, створка почти сразу во что-то уперлась. В открывшейся щели показалась бахрома ковра, ткань которого складками сгрудилась на полу. Мы толкнули снова. Быстрый стук и глухие удары прекратились, словно кто-то внутри нас заметил и замер, наблюдая за дверью.

Из комнаты донесся еще один стон.

– Спир, держись! – крикнула я.

Мы вновь надавили на створку и сдвинули ее настолько, чтобы я осторожно сумела протиснуться в образовавшуюся щель. Внутри на деревянной поверхности двери темнели выбоины, а также

Спир лежал на полу, почти касаясь головой каминной решетки. Из небольшой раны на виске тонкой струйкой текла кровь и собиралась лужицей на черных плитках.

Я закрыла глаза. В груди поднялась знакомая волна паники. Не выношу кровь! Я глубоко вонзила ногти в ладони. Холодная, влажная кожа поддавалась легко, словно была совсем тонкой; надави чуть посильнее – и прорвешь насквозь.

Внезапно в комнате раздался шорох, вроде бы доносившийся из угла возле открытого окна. Я распахнула глаза, и в этот миг на меня обрушился неистовый шум, а воздух словно наполнился жизнью. Я заслонила голову руками, судорожно пытаясь вздохнуть, и даже за закрытыми веками различала мельтешение света. Уши наполнил странный пронзительный свист, казалось бы, звучавший у меня в голове, который начал складываться в мелодию. Постепенно она затихла. Я же куда-то падала…

Мне до боли стиснули руку.

– Урсула! – Голос мамы перекрыл весь прочий шум. – Урсула, ты меня слышишь?

Я тонула. Барахталась, не в силах сделать вдох. По вискам заструился пот, на грудь навалилась тяжесть, ноги подкосились. Шум стал громче, на лицо обрушились странные удары. Едва я коснулась коленями половиц, перед внутренним взором опять мелькнули зеленые глаза.

– Урсула! Урсула! – кричала мама. Наклонившись, она сжала мои плечи. – Это птицы, Урсула. Всего лишь птицы.

Бьющий в лицо неистовый ветер, с силой ерошащий волосы, вроде бы слегка утих. Я сжалась в комок, прижимая руку мамы к своему плечу, и приоткрыла глаза ровно настолько, чтобы видеть узкие полоски света. Мерзкий запах какой-то живности забился в ноздри, в воздухе кружили перья и опускались мне на лицо. К горлу подступила желчь.

– Урсула, птицы летят вниз по дымоходу, а потом в то окно. – Мама махнула куда-то рукой.

– Там Спир! – Крик тети Шарлотты перекрыл шум, издаваемый птицами, которые бились о стены и царапали когтями штукатурку.

Я открыла глаза и увидела черное облако птиц. Тетя Шарлотта рванула вперед и склонилась над неподвижным телом Спира, с пугающей бесцеремонностью ощупывая его шею.

– Кажется, жив! – сообщила она.

– Что значит «кажется»? – уточнила мама.

– Я не знаю, как найти пульс, поэтому…

До настоящего момента мне и в голову не приходило, что Спир мог умереть.

– Ты издеваешься? Ради бога, Шарлотта, просто вытащи его отсюда! – велела мама.

Тетя Шарлотта подхватила Спира под мышки. В комнату вбежала Мирабель, пригибаясь пониже, чтобы не столкнуться с роящимися над ней птицами. Ее внезапное появление их напугало, и на нас вновь обрушился шум.

– Я займусь Урсулой, – крикнула мама. – Вы двое – Спиром.

Она впилась мне в плечи тонкими жесткими пальцами и потянула прочь; мои ноги волочились по усеянным перьями деревянным доскам. Сперва я видела свет, потом он исчез.

Но даже в темноте меня преследовали зеленые глаза.

Глава 16. Здесь живет что-то еще

Бывает, что грань между вымыслом и реальностью стирается, в большей или меньшей степени. Придя в себя, я обвела взглядом комнату и совершенно ее не узнала. У темной стены напротив спала мама; по обе стороны от нее устроились тетя Шарлотта и Мирабель. Что же до Спира, я помнила, как его тащили по полу и струйку крови на его виске. Сев и осмотревшись, я заметила его рядом с дверью и пару мгновений наблюдала за ним. Спир дышал – стало быть, не умер. Он лежал с закрытыми глазами; вероятнее всего, спал и, судя по тому, как резко сменялись выражения на его хмуром лице, видел какой-то сон. Неужели ему снились те зеленые глаза?

Детали комнаты терялись во тьме, лишь рядом со мной у окна можно было разглядеть маленький столик и два шатких стула. Остальное поглощали тени. Я взглянула на лишенное штор окно. Сквозь осколки стекла в оконной раме виднелся размытый туманом кружок луны, похожий на взирающее с неба слепое око. Стояла глубокая ночь. Должно быть, я несколько часов провалялась без сознания.

Вдали до сих пор мерцали странные святящиеся точки, которые Бутылконос назвал ведьмиными огнями. Вспомнился его рассказ о несчастной, замученной женщине с подкованными руками и ногами. Здесь в доме некогда жили две сестры. Возможно, те же ведьмы, изгнанные с материка? Какими бы сильными и хитрыми они ни были, этот остров способен искалечить любой дух. Как они сумели выдержать такую жизнь? Долгие, пронизанные холодом ночи и дни изнуряющего голода, постоянную сырость от дождя и морских брызг. Обитавшие здесь женщины постоянно боролись за выживание, и все истории о них исказились настолько, что стали внушать ужас. Рассказывавшие их мужчины видели в местных жительницах лишь зло, а не человеческих существ, страдавших от капризов моря, холода или яростных штормов.

Я ненадолго задержала взгляд на огоньках, что парили в темноте над землей, блуждая на фоне темных холмов. В самом деле ведьмины огни? Стоит ли их бояться?

В висках пульсировала боль, пустой желудок ныл от голода, в теле поселилась безмерная усталость. Я вновь легла и принялась наблюдать за мерцающими вдали точками. В конце концов они убаюкали меня, заставили снова погрузиться в суровый мир снов. Может, та зеленоглазая женщина сейчас где-то с ними, бродит снаружи? Или находится прямо в доме?

* * *

День не задался сразу, даже не успев толком начаться. Над горизонтом медленно поднималась тусклая полоска света, и его отблески настойчиво лезли под закрытые веки. Пришлось распахнуть глаза. За окном по вершинам холмов скользили первые проблески рассвета. Поспать мне удалось всего несколько часов, да и то урывками. Спир время от времени звал жену, но что породило его сны – душевная тоска, боль потери или чувство вины, – оставалось загадкой. Так или иначе, меня не отпускали собственные видения: те же зеленые глаза смотрели то с отчаянием, то со странной жестокостью и будто видели меня насквозь. Я постоянно просыпалась от храпа мамы и тети Шарлотты; в череде ночных кошмаров это странным образом успокаивало.

Несмотря на недостаток сна, я мечтала, чтобы ночь поскорее закончилась, однако теперь, когда забрезжил рассвет, наступающий день уже меня измотал. Ощущая кисловатый привкус во рту, я вспомнила о списке принадлежностей, который нам прислали для курса выживания. Сейчас я многое бы отдала за зубную щетку, завернутую в пищевую пленку.

Печальный утренний свет неохотно пробивался сквозь туман. Спутники еще спали или притворялись спящими. В любом случае общаться пока никто не жаждал.

Погрузившись в свои мысли, я уставилась в потолок, несущий на

Конечно, фигура в углу являлась лишь плодом моего воображения, ведь папа умер. И все же он смотрел на меня, будто обещая: «Я смогу на миг обрести плоть, ты просто поверь». Но я не верила, не позволяла себе поддаться искушению, поскольку это прямой путь к настоящему безумию, а мне нельзя опять на него вступать. Раньше, будучи моложе, я привыкла думать, что вижу отца повсюду, однако постепенно его образ поблек и исчез. А после Бойни вернулся, еще более отчетливый, чем прежде. По мнению психотерапевта Боба, отец является мне в моменты сильной тревоги. Открытие, достойное Нобелевской премии! Так или иначе, я не собиралась предаваться самоанализу. Лучше уж иметь хоть какое-то утешение, за которое можно уцепиться.

Внезапно я кое-что услышала. Мой темный призрак в углу тоже. Он оглядел комнату глазами цвета слоновой кости, затем уставился в потолок.

Оттуда доносился ритмичный глухой стук.

Я посмотрела на остальных. Все настолько вымотались, что до сих пор спали, ничего вокруг не замечая.

Я повернулась к отцу, но он уже ушел. В том-то и проблема с призраками, что в случае необходимости их никогда нет рядом.

Звук раздавался прямо надо мной, не смолкая ни на миг, ритмично отсчитывая секунды. Я села. В нескольких шагах от меня, как обычно, мертвым сном спала мама. Такой глубокий сон – признак очень чистой совести. Либо же побочный эффект медикаментов, накопившихся в организме за годы потребления.

Мирабель и тетя Шарлотта не шевелились – похоже, пока не проснулись, хотя я бы не удивилась, если бы кто-нибудь из них наблюдал за происходящим. Обе, как и все драконы, привыкли спать с полуоткрытыми глазами.

В другом конце комнаты метался во сне Спир и по-прежнему бормотал слова, всплывающие из темного моря сновидений. Я не могла их разобрать, поскольку тетя Шарлотта храпела, как пьяница, уснувший в баре перед самым закрытием. До боли знакомый звук. В «Ноге и перчатке», любимом питейном заведении тетушки Шарлотты, мой номер значился на быстром наборе с тех пор, как они обнаружили, что мама дала им фальшивый. Впрочем, в ночное время от мамы все равно нет толку.

Стук не утихал, ясный и настойчивый, пусть и приглушенный немного половицами; впрочем, остальные совершенно его не замечали. Я плотнее закуталась в куртку. Одежда еще хранила воспоминания о стылом море, и влажная ткань не слишком помогала согреться. Казалось, пока мы спали, море ледяными волнами пронеслось по комнате и вновь намочило одежду, кожу и волосы, оставило свой вкус у нас на губах, въелось глубоко в тело. И мысль об утоплении невидимым шрамом засела в душах.

Решив найти источник стука, я поднялась на ноги и, будто вор, стала красться сквозь темную комнату, рискуя наступить на спящее тело. Позади остался старый обеденный стол, испещренный следами давно минувших трапез, и два чинно стоящих под ним деревянных стула. Мне опять вспомнились две сестры, по словам Спира, жившие здесь последними. Интересно, они окончили свой земной путь в этом доме или же в конце концов уехали, чтобы дать отдых согбенным спинам и ноющим суставам, которым слишком тяжело давалась жизнь на острове?

Выйдя в коридор, я заметила, что входная дверь немного приоткрыта. Ветер задувал внутрь груды листьев, раскидывая их по углам и усеивая пол, так что они при каждом шаге хрустели у меня под ногами. Странно, Мирабель ведь закрывала дверь. По крайней мере, так она сказала. Ну мне давно известно, что не всем ее словам можно верить.

Я медленно добралась до подножия лестницы.

Слабого света, проникавшего в окно на верхней площадке, вполне хватало, чтобы разглядеть очертания ступеней и массивную деревянную скамью в коридоре. Я потянулась к перилам, но, ощутив на руке чье-то учащенное дыхание, поспешно отдернула ее, словно меня ошпарили.

Стук становился все громче. Теперь ему вторила странная, отдаленная мелодия, которую, вне всяких сомнений, кто-то насвистывал. Она даже показалась мне знакомой. Откуда она доносилась, понять было трудно. Я оглянулась на гостиную, где по полу распростерлись тела моих спутников, со стороны походившие на трупы, которые выловили из моря и сложили в доме. Никто так и не проснулся, и все же воздух наполняла тихая, вполне узнаваемая мелодия, навевающая воспоминания о прошлом, – вроде школьного гимна или полузабытой песенки с детской площадки.

Невидимый свистун замолчал, будто ощутив мое присутствие. Окружающую тишину нарушал только отдаленный шум моря. С участившимся пульсом я начала подниматься по лестнице.

Потертые ступеньки из древесины ясеня стонали под ногами. Я взглянула через открытую дверь в гостиную. Похоже, посторонние звуки спящих не потревожили. И все же что-то просыпалось. До меня вновь донесся тот же ритмичный стук.

Я остановилась и теперь расслышала тихие голоса. Какие-то люди торопливо, настороженно перешептывались в темноте, словно бы нечто их встревожило. Вероятно, я.

Щелкнул дверной замок, и сердце бешено забилось в груди. Я застыла на месте, не в силах двинуться ни вверх, ни вниз, и огляделась в поисках призрака папы. Он, как всегда, исчез.

Раздался шум. Точнее, шаги.

Кто-то быстро шел по верхнему этажу. По направлению ко мне.

– Эй! – севшим голосом позвала я. – Кто там?

В поле зрения возникла фигура.

– Мы! Кто же еще мог оказаться здесь, раз остров необитаем? – На меня смотрела Бриджет, державшая в руках песика. – А ты ждала кого-то другого?

Рядом с ней появился Бутылконос и бросил вместо приветствия:

– Бренди есть, девочка?

– Нет.

– Врешь.

Я вдруг отчетливо осознала, что стою одна посреди лестницы, неловко занеся ногу над следующей ступенькой.

– Что вы здесь делаете? – Я попыталась принять более естественную позу.

– То же, что и вы, леди. – Из другой двери, прямо напротив лестницы, возник Ангел, торопливо застегивая молнию на брюках. На его лице застыло хмурое выражение. – Мы искали укрытие на ночь, а когда вошли, не стали вас будить. Кстати, приятный вышел сюрприз, – подмигнул он. – Просыпаетесь утром, а тут неподалеку сплю я.

Все уставились на него.

– Вряд ли здесь уместно слово «приятный». – Из гостиной вышел Спир, осторожно касаясь рукой виска. Остановившись, он взглянул на меня. – Что ты делаешь на лестнице?

– Услышала шум. – Я посмотрела вниз, будто не сознавая, где нахожусь.

– Угомонись, Ангел. – Спир рассматривал засохшую на руке кровь. – Кто-то меня ударил.

– Только не я, чувак. Я любовник, а не боец, – пожал плечами Ангел и начал перебирать свои многочисленные кулоны и браслеты.

– Это птицы. Они были в той комнате. – Я указала на дверь слева от лестницы. – Мы ее закрыли. Ты упал, ударился головой о камин. Вспоминаешь?

Ничего не ответив, Спир направился к лестнице. Я подняла глаза на Ангела и Бриджет. Бутылконос, пошатываясь, вернулся в комнату, из которой вышел.

– Вижу, скучать тебе не пришлось, Урсула. – Бриджет погладила Мистера Перезвона. – Куда бы ты ни пошла, кто-то непременно получает опасную для жизни травму. Поневоле задумаешься, не ты ли здесь связующее звено.

– Она меня не била. Урсула вошла позже.

Я посмотрела на Спира. Интересно. Готова поклясться, что, когда я втиснулась в комнату, он был без сознания.

Спир начал подниматься по лестнице, я же никак не могла решить, оставаться на месте или продолжить путь наверх. Наконец я сделала шаг вперед, но остановилась, едва он заговорил снова:

– А где другая женщина?

– Какая женщина? – Ангел все еще делал вид, что увлеченно перебирает браслеты.

– Та, с ботинками, – пояснил Спир, явно расстроенный тем, что не может вспомнить ее имя.

– Джесс, – подсказала я.

– Спасибо. – Спир поравнялся со мной. Его волосы с одной стороны пропитались коричнево-черной кровью, однако рана уже перестала кровоточить.

Зажав в зубах одну из цепочек, висевших на шее, Ангел принялся тянуть ее в разные стороны, потом с неожиданно свирепым видом повернулся к нам.

– Откуда мне знать, где она? Почему ты спрашиваешь у меня? А вы чего все уставились? Даже не смотрите. Никогда не смотрите!

Конечно же, все посмотрели на него.

Ангел прижал ладони к вискам и начал сдавливать голову.

– Я не знаю! Не знаю! – В его глазах вспыхнула странная ярость. – Больно!

Бриджет нахмурилась и крепче прижала к себе пса.

– Что-то не так, мистер Ангел? Вы больны? – В ее тоне слышалось скорее подозрение, чем беспокойство. – Вы нервируете Мистера Перезвона.

– Я? Болен? – Он замер, все еще сжимая голову ладонями. – Не смейте…

– Она не имела в виду ничего такого, – быстро добавила я и, поднявшись на несколько ступенек, протянула руки, будто в попытке успокоить раненое животное.

Спир обогнал меня и ухватился за перила, держа руку так, чтобы преградить мне путь.

– Мы все устали и напряжены, – заметил он. – Давайте успокоимся.

– Сам возьми и успокойся! Вместе со своей чокнутой сучкой. – Ангел фыркнул. – Я-то думал, ты скучаешь по проститутке-жене. Даже не знаешь, мертва ли она, а уже подбиваешь клинья к другой. Ну ты скоростной, чувак.

Спир судорожно втянул воздух.

– Предупреждаю тебя, Ангел…

– Слышишь, леди? – Он кивнул подбородком в мою сторону. – Твой новый ухажер меня предупреждает.

– Не понимаю, о чем ты…

– У него спроси. Пусть расскажет о своей жене. Ему было прекрасно известно, что планировала супруга.

Я быстро взглянула на Спира, который намеренно не смотрел в мою сторону.

– Хватит, Ангел. – В его голосе появились угрожающие нотки. – Ты об этом ничего не знаешь.

– Да неужели, умник? Я знаю, что она просила развода. И спала со всеми подряд. Ну, кроме тебя.

– Ты, гребаный… – Спир рванул вверх по лестнице.

– Спасайтесь, кто может! – крикнула Бриджет и с Мистером Перезвоном под мышкой бросилась в комнату справа.

– Не надо! – Я схватила Спира за запястье. Он замер и опустил глаза, потом повернулся ко мне. – Пожалуйста, остановись. – Я продолжала крепко его держать. – Хватит уже смертей.

– Я не собирался его убивать, – нахмурился Спир и глубоко вздохнул. – Ладно, теперь можешь меня отпустить.

Ангел рассмеялся, и Спир сжал кулак.

– Уверен?

Спир закрыл глаза.

– Да, уверен.

Я осторожно ослабила хватку.

– О, да ты ей по нраву и…

– Пожалуйста, просто помолчи, Ангел, – попросила я и, почувствовав, как расслабилась рука Спира, выпустила ее. – Давайте вести себя вежливо друг с другом, и тогда, возможно, получится выжить.

– Я-то выживу, с этим гребаным Джейсоном Борном[33] или без него, – усмехнулся Ангел.

– С кем? – У подножия лестницы возникла заспанная тетя Шарлотта. Как же я обрадовалась при виде ее помятого лица, розового, как вареный окорок!

– Тетя, слава богу, что ты здесь. Мы просто задали мистеру Ангелу несколько вопросов.

– О его наряде?

– Нет, не о наряде, тетя Шарлотта. О пропавшей девушке.

– О той, которую утопили на твоих глазах?

Я быстро посмотрела на Спира. Тот не сводил с меня пристального взгляда.

– Ты видела, как кого-то утопили? Где?

– Нет. То есть, да. Не знаю. Я не знаю, что именно видела.

На миг у него отвисла челюсть.

– Не знаешь? Как ты можешь не знать? Об этом вы говорили на пляже, верно?

Я начала объяснять, с трудом подбирая слова:

– Когда я тонула… как и все, то увидела женщину. По крайней мере, думаю, это была женщина. С зелеными глазами. И она с кем-то боролась.

– С кем? – На лице Спира читалась мольба. – С кем она боролась?

Я покачала головой и посмотрела на лестницу.

– Не знаю, не видела. Видела только затылки.

– И ты решила, что это был я?

Я подняла глаза.

– Нет. Я даже не знаю, кто была та женщина. Возможно, твоя… жена. Или Джесс. У нее зеленые глаза. Понятия не имею, что думать.

– Конечно, она считает, что это ты! – рассмеялся Ангел. – Кто еще мог воспользоваться шансом покончить с твоей женой? Не удивлюсь, если ты спланировал все заранее: и крушение яхты, и убийство.

– Прекратите вы все! – бросила я. – Кто-нибудь видел Джесс?

– Кого, дорогая? – Тетя Шарлотта поднималась к нам по лестнице.

– Рыжеволосую женщину. Ангел, скажи, она была с тобой?

– Ты имеешь в виду ту чокнутую сучку, которая заставила меня снять ботинки?

– Я здесь.

Джесс появилась из комнаты слева – той самой, где мы нашли Спира с птицами. Вне всяких сомнений, она прекрасно слышала, что я тут говорила о ее возможной схватке в воде с собственным женихом и его последующем убийстве.

Теперь Джесс выглядела как-то иначе, погасшей, что ли. Горе быстро оплетало ее своими чарами. С лица сошли почти все краски, и сейчас, стоя в дверях, с распущенными по плечам волосами, в слабом свете, льющемся из комнаты, она походила на согбенное привидение.

– С тобой все нормально? – чуть помедлив, спросила я.

Джесс кивнула.

Рядом с ней беспокойно дернулся Ангел.

– Я в норме! В норме! – надломленным голосом пробормотал он.

– Хорошо.

Я медленно обошла Спира, стараясь не прикасаться к нему и не смотреть в его сторону. Сам он решительно уставился

– Стало быть, все на месте? – деловито заметила Бриджет, выглядывая из комнаты, в которой только что скрылась – будто не она пару мгновений назад улепетывала со всех ног в поисках укрытия.

Я кивнула, не став сообщать об еще одной молчаливой фигуре, наблюдающей за мной из угла гостиной. По словам психотерапевта Боба, если я начну рассказывать всем подряд, что в комнате находится мой давно умерший отец, меня сочтут ненормальной. Вряд ли это научный термин, но смысл очевиден.

– А кто в той комнате? – Я кивнула на закрытую дверь слева от лестницы, по соседству со спальней, из которой вышла Джесс. Без сомнений, шум доносился именно оттуда. – Там тоже кто-то разместился?

Все с растущим беспокойством повернулись ко мне. Ангел прислонился к дверному косяку комнаты, в которой спал, и принялся перебирать браслеты и наматывать на палец цепочки кулонов. В приступе нервозности, как выражается мама при виде такого же моего поведения.

– Что вообще происходит, Урсула? – немного сонным голосом уточнила тетя Шарлотта, теперь стоявшая рядом со мной на верхней площадке лестницы.

Ангел замер, сжимая в пальцах браслет из бисера.

– Мы ведь только что сказали. Или ты не слушала, глупая старая…

– Не разговаривай с ней в таком тоне! А лучше, – я вызывающе подняла голову, – и вовсе помолчи.

Я прошла мимо него к закрытой двери.

– За собой следи, чокнутая девчонка!

– Она не любит, когда ее называют чокнутой, – пробормотала тетя Шарлотта. – С тех пор, как…

– Отстань от нее, Ангел, – тихим голосом сказал Спир, который тоже поднялся на верхнюю площадку. Здесь становилось довольно тесно.

– Что происходит, черт возьми? – с явным раздражением спросила мама. – Почему вы не спите? И с чего вдруг вы защищаете мою дочь? – Она пронзила Спира взглядом.

– Я что-то услышала, мама, – пояснила я.

– Да ты всегда что-то слышишь.

– Ваша дочь кралась здесь, словно возомнила себя сыщиком. Вот что происходит, – повернулся к маме Ангел. – Я стал жертвой преступления, – добавил он вдруг таким тоном, как будто гордился этим фактом. – Кто-то меня обокрал.

Ангел замолчал, наслаждаясь всеобщим вниманием, хотя пальцами по-прежнему лихорадочно перебирал цепочки на шее.

– Вас обокрали? – недоверчиво спросила Бриджет.

– Ладно, – вздохнула мама, медленно поднимаясь по лестнице. – Что ж, выкладывайте.

– Я жертва кражи, – повторил Ангел, уперев руки в боки.

Мистер Перезвон тявкнул. Ангел окинул пса таким взглядом, словно тот был одним из подозреваемых.

– Почему все удивлены? Думаете, воровать у меня нечего? Это украшения со всего мира! – выпалил он с явной нервозностью.

– О, так они не из «Гаррарда»?[34] – не упустила возможности вставить шпильку мама.

Ангел рассмеялся и медленно покачал головой.

– Это настоящие сокровища! – с нотками безумия в голосе воскликнул он и поднял вверх горсть ожерелий и кулонов, потом подергал браслеты на руках. – Как я уже рассказывал ей, – Ангел кивнул в сторону Джесс, которая никак не отреагировала на его жест, – у меня есть талисманы и амулеты, способные исцелить от любых горестей и потерь, защитить от сглаза, а некоторые даже могут заставить человека влюбиться в кого-то вроде тебя. – Он глазами указал на меня. – Если кто и выживет в этом кошмаре, так именно я. У меня с собой всегда защита.

– Суеверная чушь, – фыркнула мама. – И совершенно бесполезная.

Теперь мы все толпились на маленькой лестничной площадке, отчего у меня начиналась легкая клаустрофобия.

– Чушь? – Ангел подался вперед, к маме. – Что ж, если они такие бесполезные, скажите: почему кто-то украл у меня один из браслетов?

Мама лишь невозмутимо покачала головой. Ангел оглядел наши недоверчивые лица.

– Эй, я не шучу! Меня обокрали. Говорю вам, среди нас вор. – Он потряс кулаком, и многочисленные браслеты скользнули вниз по его запястью. Они, будто безделушки из детской шкатулки с драгоценностями, были разных форм, цветов и размеров и явно относились к различным верованиям. На шее Ангела болтались иконки и распятия, соперничавшие с миниатюрными флакончиками, велосипедными цепями и длинными ожерельями из канцелярских скрепок. Он, без сомнения, принадлежал к тем людям, у кого браслетов дружбы больше, чем самих друзей.

– Слушайте, – начала я, – мы уже испытали на себе все ужасы Саунд-оф-Харрис…

– Опять эти музыканты, – покачала головой тетя Шарлотта.

– Потерпели кораблекрушение и попали на необитаемый остров, где нет ничего, кроме проливного дождя и ледяного воздуха. – Я придвинулась так близко к Ангелу, что ощутила остаточный аромат парфюма от Пако Рабанна, смешанный с кислым запахом пота. – Потерь не избежать, – сообщила я, понизив голос почти до шепота, похлопала его по руке и повернулась к закрытой двери. – Нужно сохранять спокойствие, вести себя разумно и здраво мыслить. А теперь я на минутку зайду в ту комнату, проверю, не водятся ли там привидения.

Пока я шла к закрытой двери, никто не проронил ни слова, хотя мне показалось, что Ангел вновь пробормотал себе под нос: «Безумна, как шляпник». Но я могла и ошибиться.

На этой двери краска тоже вздулась и облупилась, как будто кто-то пытался прожечь себе путь из комнаты наружу. Я повернула ручку и толкнула створку внутрь. Она заскрипела по деревянным половицам, словно не привыкла к подобному обращению.

И я заглянула в комнату, в которой никто из нас еще не был.

Глава 17. Грязные дела

Внутри царила смерть. Весь дом умирал, но источник разложения находился именно в этой комнате. Я почти чувствовала пропитавший все здесь мерзкий запах разрушения, гнилые щупальца которого проникали в каждую трубу и щель. Дом же время от времени лишь обреченно стонал, отмечая таким образом отмирание очередной своей части. У дальней стены безмолвно приткнулась старая прялка, словно вышедшая из какой-нибудь мрачной сказки и изгнанная в эту испорченную комнату в ожидании момента, пока некий глупый путешественник не собьется с пути и не откроет сюда дверь.

Над холодным камином нависала почерневшая полка. Погнутая железная решетка выпирала наружу, как будто что-то с силой врезалось в нее изнутри камина. В очаге небольшими кучками лежали крошечные фарфорово-белые косточки, от времени утратившие какой бы то ни было цвет и по краям уже рассыпавшиеся в прах. Сухой, крошащийся помет и обрывки перьев сообщали о том, что в этой комнате когда-то тоже были птицы, потерявшиеся и исчерпавшие силы в попытках выбраться из клетки. В конце концов они стали жертвами этого странного нового мира. И больше тут ничего не жило.

Я обернулась на лестничную площадку, где смолкли все голоса. Спир молча наблюдал за мной от двери.

Здесь царили печаль и смятение, словно ни эта комната, ни весь дом не могли взять

Дождь беспрестанно барабанил в окно, оставленное полуоткрытым, как будто пожилые женщины только что ушли из дома в сторону холмов, не позаботившись защитить помещение от непогоды. По комнате гулял безжалостный сквозняк, отчего она производила еще более мрачное впечатление.

Снаружи, на лестничной площадке, Ангел бормотал об украденном браслете и сетовал, что всем плевать на его пропажу. Бриджет и остальные, словно позабыв о моем присутствии, беспечно вели какой-то разговор.

О том, что в этой комнате когда-то жили люди, причем суеверные, свидетельствовали прибитые над дверью куклы и пучки волос. Над каминной полкой висела старинная гравюра, изображавшая веселую сценку Викторианской эпохи: мужчина играет с тремя детьми, один из которых настойчиво теребит его за пальто. Я почти слышала, как в комнате звенит их смех. А потом все вдруг стихло, как будто они заметили меня, и именно в этот миг их запечатлели на картине; теперь им оставалось лишь неподвижно наблюдать за мной. И мне уже стало чудиться, что глаза этих людей следят за каждым моим шагом.

Внезапно фигуры на гравюре, казалось, обратили взгляды в сторону большого эркерного окна, словно уловив там какое-то движение. Я тоже повернулась туда, но никого не увидела. Вновь посмотрела на гравюру. Ее обитатели по-прежнему наблюдали за пространством возле окна, прямо за моей спиной, и теперь в их глазах читалось нечто, похожее на страх.

Грязные стекла пропускали в комнату крохи утреннего света. Под потускневшим окном стояла старая хромая лошадь-качалка, и ветерок, как нетерпеливые детские ручки, ерошил ее гриву. Я шагнула ближе. Неужели лошадь шевельнулась или же я слишком грубо вторглась в это нетронутое пространство? Способна ли лошадка видеть меня своими печальными глазами?

Вероятно, качалка простояла здесь долгие годы, раз даже столь слабый свет лишил ее почти всех красок. Лишь густая каштановая грива и единственная потертая наградная розетка сохранили отблеск былого величия, да на седле остались редкие воспоминания об алой краске. Чья-то любимица, былая победительница скачек, осталась в конюшне без всадников. Все дети, помнившие проведенные здесь славные часы и дни, давно выросли, и годы унесли их в дальние края.

Я протянула руку и осторожно толкнула лошадку.

Она закачалась, издавая тот же ритмичный глухой стук, который я слышала прежде.

– Урсула, в чем дело? – поинтересовался от двери Спир. Совсем забыла, что он там.

– Все нормально. – Я по-прежнему не сводила глаз с лошадки-качалки. – Здесь ничего нет.

Вот только следы босых ног, тянущиеся по пыльному ковру, свидетельствовали об обратном. Я не стала сообщать о них Спиру.

Рядом с ним у открытой двери появилась мама.

– Что ты делаешь? – Она обвела холодным взглядом комнату, потом воззрилась на меня. – Зачем ты здесь? – В ее словах сквозило подозрение. – Что ты задумала?

– Ищешь, что стащить? К примеру, мои браслеты? – заметил позади них Ангел.

Мама обернулась и пронзила его фирменным взглядом. Он тут же вновь занялся своими побрякушками.

Внезапно Мистер Перезвон коротко гавкнул, спрыгнул на пол и, тяжело дыша, вбежал в комнату, взметнув с пола пыль.

– Следи за своей чертовой собакой! – рявкнула Мирабель. – Что она забыла в комнате?

– Случилась кража. – Ангел скрестил руки на груди. – И юной мисс Безумие показалось, что за дверью кто-то или что-то есть.

– Опять двадцать пять, – делано вздохнула Мирабель и покачала головой.

– Возможно, это еще одно из тех преступлений за запертыми дверями, которые тебе так нравятся, дорогая, – проговорила тетя Шарлотта, как будто именно я усиленно старалась поддерживать этот разговор. – На первый взгляд раскрыть их довольно сложно. На деле же все двери…

– Спасибо, тетя Шарлотта, мы это уже обсуждали, – вмешалась я. – Они называются «преступления в закрытой комнате» и сюда никоим образом не относятся. Здесь нет никаких тайн и никто не умер.

– Нет, умер, – категорично заявила Джесс.

Все обернулись к ней. Она выглядела даже бледнее, чем прежде, словно горе поразило все ее существо.

– Думаю, она имела в виду конкретно эту комнату, – с улыбкой предположила Бриджет. – А теперь, Мистер Перезвон, давай немного отдохнем. Тебе необходимо еще поспать.

– Как и остальным, – многозначительно посмотрела на меня мама. – Едва рассвело. Если мы хотим сегодня хоть чего-то добиться, нужно несколько часов отдохнуть. Всем нам. – Она выдержала мой взгляд, потом придвинулась ближе и понизила голос. – Помнишь, что Боб рассказывал о полноценном ночном отдыхе? Еще не забыла его правила для сна?

– Ты имеешь в виду те, в которых оговаривается кувыркание в постели с моей матерью?

Она быстро оглядела присутствующих.

– Не понимаю, о чем ты! Я никогда не…

– Все ты понимаешь, так что давай обойдемся без повторений.

– Постойте, неужели никто не собирается ничего предпринимать в связи с кражей? – возмущенно воскликнул Ангел.

– Нет, – решительно заявила мама и направилась к лестнице.

Джесс скрылась в своей – птичьей – комнате. Ангел предпочел маленькую спальню с ветхой кроватью прямо напротив лестницы. По соседству с ним, справа, устроились Бриджет и Бутылконос. Над дверью висела большая коровья голова, но, вместо того чтобы наводить на мысли о клубе джентльменов, она скорее вызывала ассоциации с заброшенной скотобойней. Остекленевшие черные глаза печально взирали на нас, отражая каждое движение.

– Вы все об этом пожалеете! – бросил Ангел и захлопнул дверь. Со стены свалилась подпаленная коровья шкура.

– Ой, – невнятно пробормотал Бутылконос. Я и забыла, что он здесь. – Это оберег от фей, демонов, ведьм и тому подобных. Теперь парень уязвим!

– Можете беречь его сами, – съязвила Мирабель.

– Все эти куклы и остальные предметы, развешанные по дому, выглядят просто зловеще. – Мама повернулась ко мне. – Здесь еще хуже, чем в твоей спальне, Урсула.

– Спасибо за комплимент.

– По крайней мере, ты не навешала заплетенных в косички волос.

– А может, и навешаю, мама. Щелк, щелк. – Я изобразила, как подстригаю ей волосы.

Похоже, она несколько струхнула.

Бутылконос выплюнул что-то в угол.

– Когда умирает глава семьи, принято прибивать к дверной раме большую прядь его волос, чтобы отпугнуть фей. – Капитан рассмеялся и, спотыкаясь, вернулся в комнату, соседствующую со спальней Ангела.

– Жаль, что вы не

– Ну я, признаться, не люблю стихи о беззащитных…

– Заткнись, Шарлотта.

Мирабель, как обычно, поддержала маму:

– Да, Пандора совершенно права. Как вы могли оставить нас на растерзание дождю и ветру, если поняли, что это за остров? Наверняка вы знали, что здесь есть дом!

Бутылконос снова закашлялся, и ему вполне могло хватить ума выплюнуть все, что мешалось, прямо в коридор.

– Ага, знал. Но никто в здравом уме не стал бы тут ночевать. В этом доме водятся призраки. И бродит зло. – Он ухмыльнулся с таким видом, будто сам и являлся воплощением зла.

Бриджет с псом поспешили за ним в спальню.

– Плевать мне, какое тут зло. Я с радостью лягу спать где угодно, лишь бы у Мистера Перезвона была удобная постелька.

Она соорудила в углу большое гнездо из поношенных одеял и там устроилась. Бутылконос лег у окна и под пристальными взглядами Бриджет и пса укрылся упавшей со стены коровьей шкурой, призванной оберегать от фей.

Джесс зашла в комнату с лошадкой-качалкой и присела возле нее на корточки, с надеждой разглядывая игрушку. Похоже, она немного успокоилась, хотя сгорбленные плечи выдавали в ней человека, больше не желающего иметь дело с миром.

Я не решилась ее побеспокоить. Да и что еще я могла ей сказать? Он уже не вернется?.. Даже не взглянув на меня, Джесс выплыла из комнаты с таким видом, будто сама умерла и стала призраком. Я ничем не могла ей помочь. И слова были излишни. Никто не справится с горем за тебя.

Вознамерившись уйти, я вдруг заметила возле двери в комнату небольшой комод, на котором стояла единственная фотография. С нее смотрели две женщины средних лет без улыбок на лицах. В углу фотографии примостилась лошадка-качалка. Памятный подарок из детства, который они решили сохранить? Возможно.

Постепенно все разошлись, и я осталась одна. Мама, Мирабель и тетушка Шарлотта спустились вниз, Ангел и Джесс скрылись в своих комнатах, Бриджет разделила спальню с Бутылконосом и, само собой, с Мистером Перезвоном.

Я внимательнее всмотрелась в снимок. Позади сестер в окне виднелись темные очертания часовни. Может, именно там оплакивали их смерть?

Взгляд вдруг зацепился за маленькую дверцу за комодом, которую я прежде не заметила. Эта дверь была не столь высокой, как прочие, и ручка на ней располагалась гораздо ниже, словно внутри находился большой шкаф. Я протянула руку и снова ощутила легкое дуновение на коже. Ну да, все верно, ведь окно в комнате с лошадью-качалкой так и осталось открытым, и никто не озаботился закрыть дверь. Сквозняк. Любому факту всегда найдется рациональное объяснение, не стоит об этом забывать.

Дверца оказалась плотно закрытой. Некогда ее наглухо закрасили, хотя кто-то в попытке попасть внутрь повредил краску, острые зазубренные края которой торчали теперь по контуру дверной коробки.

Я приоткрыла створку и быстро оглянулась, проверяя, не услышал ли кто-нибудь шум. К чему такая тяга к секретности? Я и сама не смогла бы толком объяснить. Впрочем, находясь в этом доме, я все больше ощущала ценность сведений, о которых не имели представления другие.

Наружу тут же вырвался спертый воздух, как будто, затаившись за этой маленькой дверью, только и ждал возможности сбежать. Внутри царила темнота, однако постепенно глаза привыкли к смене освещения, и я начала различать детали. Передо мной находилось некое подобие бельевого шкафа с полками по обеим сторонам, большего размера, чем представлялось на первый взгляд – даже хватало места, чтобы войти.

В чулане оказалось прохладнее, чем на лестничной площадке, словно там было что-то вроде маленького окошка или выходящего наружу вентиляционного отверстия. Слабый свет из коридора падал на странные светлые предметы, сложенные ровными рядами. Вовсе не постельное белье, а что-то вроде больших горшков цвета слоновой кости, тускло поблескивавших в темноте.

Чулан, пусть и не слишком просторный, тянулся вглубь, так что его задняя стена полностью скрывалась в тени. Все пространство от пола до потолка занимали полки, на которых стояли десятки этих странных выпуклых сосудов. В стремлении приблизиться к одной из полок, я шагнула вперед. Пол под ногами громко скрипнул, и я снова обернулась к лестничной площадке, желая хоть ненадолго сохранить свои похождения в секрете. От пыли запершило в горле и начала зудеть кожа. Я протянула руку, чтобы коснуться одного из странных горшков… и тут на меня уставились два темных провала.

Я отшатнулась к противоположной стене и врезалась в другую полку. Сосуды с тихим звоном ударились друг о друга, и один свалился на пол к моим ногам. Я осторожно наклонилась, чтобы его поднять, и ощутила под пальцами грубый камень.

Сосуд разбился. Рядом со мной упал острый осколок. Я подняла его, и челюсть отвисла сама собой.

На ладони лежал длинный тонкий зуб.

Я посмотрела на пол, откуда на меня пустыми глазницами взирал блеклый горшок. Это был череп. Человеческий череп.

Я лихорадочно обвела взглядом длинные полки. Из-за тусклого света почти ничего рассмотреть не получалось, но, подойдя ближе и внимательно изучив цепочку сосудов, я начала различать неровные изгибы каждой из голов. Выстроившись ровными рядами, многие из них смотрели в мою сторону. Дыхание вдруг перехватило, в висках бешено застучал пульс.

Я медленно протянула руку и коснулась пальцами ближайшего черепа. Его поверхность на ощупь напоминала гладкий мел. Я повернула его, слегка чиркнув о полку; соседний череп отозвался тихим стуком. Миг спустя на меня уставились темные дыры, в которых некогда находились глаза.

Я неподвижно застыла, глядя на него в ответ, и судорожно втянула в себя воздух. И вдруг из темноты протянулась чья-то рука и схватила меня за плечо.

– Что ты тут делаешь? – осведомился знакомый голос. Я чуть не закричала. – Урсула, это я.

– Спир? – уставилась я на него. – Это твой чулан?

– Что?

– Твои черепа?

– О чем ты, черт возьми? Какие черепа?

Я указала на чулан. Спир заглянул внутрь.

– Господи! Что это за место? – Он повернулся ко мне. – Ты всерьез подумала, что у меня здесь есть собственные катакомбы?

– Вовсе нет. – Я с трудом усмехнулась. – Конечно же, нет. – Прозвучало неубедительно.

– Что это такое? – Спир наклонился и подобрал череп, который я уронила на пол. – На нем есть ярлычок. – Спир прищурился. – Просто какой-то номер.

– Какого хрена здесь творится? – Возле чулана появилась мама. – И почему он держит эту штуку? Типа «Увы,

– Кто здесь бедный? – Сразу за мамой подоспела тетя Шарлотта. Мои родственники любят совместные путешествия.

– Вот же знала, что нельзя оставлять тебя здесь одну! – Мама многозначительно посмотрела на Спира. – Только ты ведь не одна, верно?

– Мама, вообще-то самое главное здесь – ряды черепов на полках, а не то, что я стою в чулане с каким-то мужчиной.

– С каким-то мужчиной? – уставился на меня Спир, до сих пор держащий череп.

– Да, умник. Она имеет в виду тебя! – Мама скрестила руки на груди и принялась разглядывать полки. – Что это за гадость? Выглядит еще хуже, чем твоя спальня в тот год, когда ты решила заделаться готом.

– Это дело рук мужчины. – К нам подошел Бутылконос.

– А вот и капитан Джек Воробей, – вздохнула мама.

– Я так и думала, что Бутылконос – всего лишь прозвище! – торжествующе воскликнула тетя Шарлотта.

– У нас до сих пор трудности? – В дверях возникла Бриджет, у ног которой стоял Мистер Перезвон.

– Давайте послушаем, – предложила я. – Бутылконос, пожалуйста, объясните, что вы имеете в виду. – Я повернулась к Спиру. – Ты можешь положить череп на место.

Он посмотрел на меня, немного помедлил, затем осторожно поставил череп на полку.

– Из чулана тоже можно выйти?

Я кивнула.

– Давай на минутку закроем эту дверь, ладно?

Я толкнула дверь и оглядела молчаливые лица.

– Мужчина, – повторил Бутылконос. – Он коллекционировал черепа. Его больше здесь нет. Просто взял и ушел. Даже черепа не забрал. Было это давным-давно. – Капитан усмехнулся и вытер слюну с уголков рта.

– Пойдемте вниз, – предложила я, глядя на растерянных спутников.

Они медленно кивнули.

– Это все меняет. Нам нужно поговорить, – строго заявила мама, словно в наличии здесь большого чулана с черепами имелась доля и моей вины.

Остальные начали спускаться по ступенькам, я же немного задержалась, глядя на дверь чулана. Потом вскинула глаза вверх, туда, где свет касался различных рогов и голов мертвых животных. Темные веретена теней разлетались в стороны, поднимая сломанные пальцы, как будто к чему-то взывая. В этом полном отчаяния месте люди искали спасения, умоляя лишь о том, чтобы им позволили уйти. И мне вдруг подумалось: а сколько времени пройдет, прежде чем мы станем не более чем черепами в чулане?

Надо сказать, Спир тоже не спешил уходить.

– Извини, – он отвел взгляд. – Я просто хотел спросить… ну… что именно ты видела? Там, в воде.

– Только то, о чем я тебе рассказала. – Когда я снова посмотрела на Спира, на его лице читалась боль и что-то еще. Не совсем гнев, но нечто близкое. – Спир, я…

– Послушай… – Он шагнул ближе, и я отчего-то отступила. Спир напрягся. – Не нужно от меня шарахаться. Я не причиню вреда ни тебе, ни кому-либо другому.

– Спир, постой…

Он повернулся и ушел, оставив меня в одиночестве стоять на верхней площадке лестницы.

Глава 18. Смерть

Тело Ангела мы обнаружили тем же утром около восьми. Впрочем, точно назвать время никто не смог бы, поскольку большинство из нас давно сменили часы на мобильные телефоны, а те либо покоились на дне моря, либо промокли так, что не подлежали ремонту. Спир носил что-то вроде водолазных часов, но они работали только на глубине восемнадцати метров ниже уровня моря и послужили бы нам разве что в случае утопления, на земле же от них не было никакой пользы. Бутылконос утверждал, что умеет обращаться с солнечными часами, однако в отсутствие солнечного света его навыки пригодиться нам никак не могли. Так что ориентироваться во времени стало очень сложно, и погрешности в его определении по ходу дня лишь возрастали.

Мы все попытались еще немного поспать; впрочем, учитывая чулан, набитый человеческими черепами, это было довольно сложно. Захмелевший Бутылконос больше не смог сообщить никаких подробностей о таинственном мужчине, любившем собирать останки людей; мы лежали в темноте, заполняя пробелы с помощью собственного воображения.

Я не спала, наблюдая, как на фоне рассветного неба появляются ведьмины огни. Остальные заняли прежние места на полу. Спир так и не заснул, время от времени поглядывая в мою сторону, и я молилась про себя, чтобы он не вздумал подойти и снова задавать вопросы о своей жене. Я уже все рассказала. Что еще ему от меня нужно? Не видела я, кто ее топил, и даже сомневаюсь, что это была именно его жена. Более того, мне начинало казаться, что все случившееся – лишь плод моего воображения. Как бы то ни было, Спира мои слова не слишком-то убеждали.

Тень отца, невидимая для остальных, в те ранние утренние часы маячила в углу. Сейчас бы сесть и обсудить все с ним! В конце концов, усталость взяла свое, и я на пару часов провалилась в беспокойный сон. Мне снились чуланы, полные черепов, и топчущая их лошадь-качалка. Пусть странный стук прекратился, я никак не могла выбросить ту комнату из головы. Поэтому, когда Бриджет начала кричать, прося Мистера Перезвона «не облизывать мертвеца», я не только понятия не имела, который час, но даже не сразу осознала, где нахожусь. Мы дружно побрели вверх по лестнице. Неподвижное, искаженное смертью тело Ангела так и лежало в постели; глаза закатились, как будто он напоследок решил собраться с мыслями. Возможно, он узнал убийцу. Или пытался отвести взгляд. Так или иначе, черты его лица уже начали заостряться; теперь оно выглядело пустым, как черепа в чулане по соседству. На губах Ангела застыла предсмертная ухмылка. Люди, умирая, очень быстро перестают походить на живых. Мертвецов ни с кем не спутать. Побледневшая кожа стала гладкой и тусклой, как яичная скорлупа. Жизнь в венах остановилась, и выдохшаяся кровь навсегда перестала двигаться. Вряд ли это случилось давно, ведь на рассвете все мы находились здесь, а после – как раз рядом с его комнатой – рассматривали черепа. Ангел умер именно тогда? Или позже, пока мы спали? Он был один?

Что-то жуткое с внезапной яростью вторглось в его тело; у Ангела не осталось сил цепляться за жизнь, и он просто позволил ей улетучиться.

Но перед этим, несомненно, боролся. Бился, падая и поднимаясь, в попытке продлить свои последние мгновения. Сейчас его рука безвольно свисала с края кровати, и на ладони виднелись бледные полумесяцы – следы от ногтей, отпечатавшиеся на коже, когда он с силой стискивал кулаки. Подумать только, бедняга так мучился, а мы в это время, возможно, находились прямо за дверью.

– Яд, – заявила Бриджет тоном судьи, выбирающим форму казни для преступника.

– Да, Сивилла, – серьезно согласился Бутылконос.

– Ее зовут Бриджет.

– Нет, тетя Шарлотта. Наверное, он имел в виду, что Сивилла – ведунья, мудрая женщина…

– Тогда это точно не Бриджет, – фыркнула Мирабель.

Мы все плотно сгрудились у дверного проема в спальню. Если бы Ангел взглянул сейчас на нас, то увидел бы подобие картины в раме, изображающей скопление потрясенных лиц.

Тетя Шарлотта первой шагнула вперед, но мама загородила ей путь рукой.

– Что ты надумала? – хмуро уточнила она. – Ангел мог умереть от чего угодно.

– Хочу пощупать у него пульс.

– Ты же говорила, что не умеешь?

– Нужно пробовать, чтобы научиться.

– Тогда, может, сперва потренируешься на живых людях, а не на мертвецах, у которых нет пульса?

Тетя Шарлотта на мгновение смутилась, затем поджала губы и кивнула, словно услышала некую принципиально новую идею.

Бутылконос, наплевав на все разговоры, оттолкнул мамину руку и направился к Ангелу. Постоял над телом, как будто изучая его, затем приложил ладонь к лицу покойного.

– Пока не окоченел, – сообщил Бутылконос. Мы хмуро взирали на него, не говоря ни слова. – Если не окоченеет, в семье до конца года будет другой мертвец. – По-прежнему держа пальцы на лице Ангела, капитан кивнул каким-то своим мыслям.

– Боюсь, мы не знакомы с его семьей. Возможно, мистер Спир смог бы с этим помочь, – многозначительно произнесла мама.

– Что здесь происходит? – мрачным тоном уточнил подошедший сзади Спир. Похоже, он еще не до конца проснулся. На щеке до сих пор виднелось засохшее коричневое пятнышко крови, а рана приобрела синевато-багровый оттенок.

– Мы как раз интересовались его родственниками…

– Чьими родственниками? – Стряхнув с себя остатки сна, Спир обвел всех нас взглядом.

– Покойного.

– Покойного? – Спир протиснулся вперед и заглянул в комнату. – Он мертв!

– Потому мы и говорим «покойный», – пояснила тетя Шарлотта, чем заслужила его хмурый взгляд.

– Мертв… – недоверчиво пробормотал Спир, потрясенный случившимся.

– Это Ангел, тот самый, с которым ты дрался, помнишь? – ровным тоном заметила Джесс, выйдя из птичьей комнаты слева от нас. – Теперь он мертв. Кто-то его убил.

– Что? – Спир в замешательстве уставился на тело, лежащее в кровати. – Да я… я до него едва дотронулся! Не мог этот парень… – Он протянул руки, словно показывая, что они чисты, и на его лице отразилась горечь. Спир повернулся к Джесс. – Постой, это ведь ты угрожала ему ножом. Из-за пары ботинок, верно?

– Ну, конечно. Все ясно. – Джесс растянула губы в злобной улыбке, как будто что-то проснулось у нее внутри. – Давай обвинять всех подряд, чтобы не указали на тебя. Я видела, как ты на него смотрел. Мы все наблюдали за вашими спорами и слышали, что он говорил о твоей жене. Нам известны ваши взаимоотношения. Кстати, он показывал мне амулет с приворотным зельем, удивительно похожий на тот, что носила твоя жена. Разве он не говорил, что подарил его ей?

– А твой куда делся?

– Выбросила, – чуть помедлив, сообщила Джесс.

Повисло недолгое молчание.

– Выбросила? – повторил Спир. – Куда?

– Не знаю. Не помню.

Спир запрокинул голову и уставился в потолок, похоже, пытаясь набраться терпения.

– У нас мертвец. Нужно что-то делать.

Бриджет с псом обошли Спира и дружно посмотрели ему в лицо.

– Не волнуйтесь, мистер Спир. Хотя вы и выглядите до смешного виноватым, этот человек умер не от взбучки и не из-за споров о вашей распутнице-жене.

– Постойте…

Бриджет положила руку на плечо Спира, отчего все мы испытали странную неловкость.

– Его смерть вызвана ядом. Мертвец, – она указала на тело, как будто мы могли бы усомниться, о ком идет речь, – что-то проглотил.

– Да брось! Откуда нам знать? Может, он скончался от естественных причин? – вмешалась Мирабель. – От сердечного приступа, к примеру, или какого-то…

– Исключено, – перебила Бриджет. – Вы только взгляните на его рот, на обесцвечивание тела. Ангела свалило что-то весьма сильное, и ничто не смогло бы его спасти, даже если бы мы услышали крики о помощи.

Мы застыли в ошеломленном молчании.

– Что? Ты его слышала? – уставилась на нее мама.

– Они вообще когда-нибудь слушают, Мистер Перезвон? Я сказала «если бы мы услышали». Просто пытаюсь создать обстановку, дорогуша. Привнести в случившееся немного драматизма.

– Привнести немного драматизма? – уставился на нее Спир. – Здесь умер человек. Куда уж драматичней?

– Ну, по правде говоря, если бы он звал на помощь, драмы получилось бы больше. – Тетя Шарлотта оглядела всех, ища согласия. – Я имею в виду… он ведь все равно уже мертв.

– Шарлотта, мы это обсуждали, – вздохнула мама. – Одно дело – думать, а совсем другое – высказывать мысли вслух.

По губам Бриджет скользнула самодовольная улыбка.

– А ты не меняешься, да? Поехать с вами в путешествие на этот раз…

– Стой, притормози! – вскинула руки мама. – Кто сказал, что ты поехала с нами? Ты просто поехала.

Бриджет продолжала натянуто улыбаться.

– После нашей совместной поездки в Бойню я сильно заинтересовалась ядами. Какие у них интересные свойства! Знаете, бедолага вполне мог умереть всего за несколько минут. Ну разве не потрясающе?

Мы молчали, придя в ужас от ее слов.

Бриджет понимающе кивнула сама себе.

– Представьте себе: если бы крупнейшие правительственные организации могли в полной мере использовать мощь самых ядовитых веществ на планете, вместо того чтобы для устранения неугодных баловаться с парфюмерными флаконами и зонтиками[35], у нас не возникло бы необходимости в диком количестве ядерного оружия! Эти вещества, если их применять должным образом, способны уничтожить миллионы людей. – Она развернулась и зашагала прочь в компании пса с таким видом, будто направлялась в церковь. – Итак, Мистер Перезвон, подумаем… Это цианид? Нет, вряд ли. Скорее, что-то новое. Очень странно, что Урсула ничего не слышала, когда копошилась в чулане.

– Она беседует с собакой? – тихо уточнила тетя Шарлотта. – Вот ядовитая парочка…

Мы зачарованно наблюдали, как они скрылись в спальне.

– Из комнаты нужно всем выйти, – твердо заявил Спир. – Мы пока не знаем, что именно его убило. Вдруг это вещество может подействовать на нас через воздух или при контакте с телом?

– Точно, уводи нас подальше от места убийства, – съязвила Джесс. Трудно сказать, почему она так взъелась на Спира, но сдаваться эта женщина явно не собиралась.

Спир не ответил на ее выпад.

– Так, все вниз. – Мирабель обняла маму за плечи. – Пойдем, Пандора. На твоем этапе восстановления сил тебе это не нужно.

Мама «восстанавливала силы», сколько я себя помню. Чтобы настолько обессилеть, она должна была как минимум умереть.

– Урсула, милая, идем. – Тетя Шарлотта потянула меня прочь от комнаты. – Я знаю, как ты любишь смотреть на трупы, но пора закругляться.

– Я не люблю смотреть на трупы, – хмуро поправила я. –

– Как и всех вас, – пробормотала Джесс, не сводившая с меня взгляда. От скорбящей вдовы в ней уже ничего не осталось. Теперь ее взгляд выражал подозрение.

Я посмотрела на шею Джесс. Она сказала, что выбросила подаренный Ангелом серебристый флакончик. У него имелся амулет, идентичный тому, какой носила жена Спира, встреченная нами на яхте. По словам Ангела, внутри находилась азоге, способная уберечь от сглаза или привлечь любовь. Конечно же, амулет не сумел спасти ему жизнь. Впрочем, судя по искаженному мукой телу, ему не смогло бы помочь ничто на свете.

– Пошли, Урсула, – позвала мама, спускаясь по лестнице вместе с остальными.

– Приду через минуту.

Она внимательно посмотрела на меня.

– Мам, все со мной нормально. Я уже большая девочка. Мне не нужна компаньонка.

– Милая, твоя мама, как и я, просто беспокоится, что ты слишком долго смотришь на тело, – подняла брови тетушка.

– Нет, тетя Шарлотта, – вздохнула я. – Ее тревожит не это.

Мама фыркнула и отвернулась.

Они зашагали вниз, а Джесс закрылась в спальне, где прежде находились птицы.

Спир подпирал угол возле комода, на котором стояла фотография двух женщин. Всего несколько часов назад он будто бы из ниоткуда возник за моей спиной – перед тем, как я вошла в этот чулан, площадка лестницы была пуста. Теперь Спир отчасти скрывался в тени, мешавшей разглядеть выражение его лица. Лишь глаза блестели в полутьме, как черный панцирь жука. Без сомнений, он наблюдал за мной. Я вдруг ощутила, что мне не по себе, ведь рядом находился человек, которого только что обвинили в убийстве, а в нескольких футах от нас лежало тело.

– Могу ли я тебе доверять? – пробормотала я.

– С чего такой вопрос? – глубоко вздохнув, уточнил Спир.

Я пожала плечами.

– Не знаю. Может, с того, что я застряла на острове с тремя трупами и среди нас, вероятно, есть убийца.

– Почему ты всегда подшучиваешь над смертью?

– Ты знаешь меня меньше двух суток и понятия не имеешь ни о моих отношениях со смертью, ни о моих привычках.

Спир сделал шаг ко мне, и снова я, не задумываясь, отпрянула назад.

– Ладно. – Он остановился и поднял руки, как будто показывая, что не вооружен. – Слушай, если мы хотим выбраться отсюда, нужно попытаться работать сообща. Вот и все, что я хочу сказать.

Я посмотрела на останки Ангела: пустой сверток из кожи и костей, прикрытый одеждой. Лицо покойника приобрело мраморно-серый оттенок и так исказилось, что черты стали неузнаваемы. С шеи бессмысленно свисали амулеты. Теперь, когда он умер, любовные снадобья, талисман на удачу, распятие и египетский анкх превратились в обычные безделушки. На частично обнаженной груди болтался серебристый флакон.

Ангел говорил, что владеет ботаникой, где торгует всякими маслами и целым арсеналом живительных, укрепляющих и защитных снадобий и амулетов. Но нелепая смерть на этом острове положила всему конец.

Я шагнула вперед. Под ногой хрустнули сломанные бусы и цепочки, видимо, слетевшие, пока он неистово дергал руками. Все его планы и мечты, взгляды и убеждения в один миг потеряли смысл, а потом исчезли вместе с последним вздохом.

– Думаешь, Ангела в самом деле отравили?

– Возможно.

Я посмотрела на побелевшее от ужаса, измученное лицо несчастного, холодные, как камень, глаза, болезненно стиснутую челюсть; на свисавшую вниз правую руку, стекающий по которой водопад браслетов и бус заканчивался разбитой лужицей возле кровати; на левую, прижимавшую цепочки к груди. Потом внимательнее пригляделась к амулету с азоге, похожему на жидкое серебро; такие же он предлагал разным женщинам. Теперь флакончик больше не отливал серебристым цветом. Он был пуст. Крышку кто-то сдвинул – может, сам Ангел, когда хватался за свои амулеты, – и жидкое серебро исчезло.

– Взгляни-ка, – попросила я. – Амулет из жидкого серебра. Такой же, как он подарил… – Я подняла глаза на Спира.

– Все нормально. Я знаю.

Я вновь посмотрела на Ангела, на его тело, исказившееся под воздействием яда. Жидкое серебро.

У меня задрожали руки, перед глазами замерцали синие огоньки, складывающиеся в знакомый узор. Ноги подогнулись, по спине медленно поползла капелька пота.

– Урсула? – Спир подхватил меня под локоть. – С тобой все хорошо?

Я постаралась выровнять дыхание, как советовал психотерапевт Боб. Он обожал раздавать бесполезные советы.

– Все нормально. – Ощущая кислый вкус подступающей к горлу тошноты, я заставила себя выйти из комнаты. – Просто иногда немного кружится голова и… – Я споткнулась; пол начал уходить из-под ног. Спир сжал мою руку и потянул меня к перилам.

Двери в комнаты, где разместились Джесс и Бриджет с Бутылконосом, оставались закрыты. Вокруг царила тишина. Я вдруг почувствовала себя очень одинокой, находясь на этой лестничной площадке в компании Спира. Мама права, мне нужно идти вниз.

– Ничего, порядок. – Я попыталась вырвать руку. – Где ты был?

– Что?

– Когда я полезла в чулан с черепами. Где?

– Не знаю, здесь, наверное. Что с тобой?

Я снова попыталась взять себя в руки.

– Небольшая слабость. Ну, из-за стресса… Боб называет это тревожным расстройством.

– Боб?

– Неважно. Временами я теряю сознание.

Спир одарил меня преувеличенно искренней улыбкой.

– Вероятно, Урсула, тебе не нравится оставаться один на один с убийцей?

Я замерла на самом верху лестницы, внезапно окаменев. Дыхание непроизвольно участилось.

– Шучу, идиотка, – прошептал Спир мне на ухо, потом с улыбкой отстранился. – А теперь обопрись на меня и успокойся.

Внутри начала подниматься паника. Я взглянула на Спира, силясь понять, правда ли он шутит или передо мной убийца. Учитывая, сколько раз мне приходилось оказываться в подобной ситуации, странно, что я до сих пор не научилась определять.

– Жидкое серебро, – прошептала я.

Нога соскользнула со ступеньки, и Спир крепче сжал мою талию.

– Ш-ш-ш. – Звук вышел резким. – Не хочу никого тревожить. Тебя просто нужно отвести вниз. Не волнуйся, я рядом.

Его слова отнюдь не внушали мне чувства безопасности.

– Жидкое серебро, – срывающимся голосом повторила я.

– Да-да, ты говорила. А теперь пойдем.

Спир снова усилил хватку. Мы находились наверху лестницы.

– Я не чувствую ног, – выдохнула я.

– Не важно. Сейчас они тебе не понадобятся. – Он положил руку мне на спину. – Обопрись на меня.

От подножия лестницы на меня хмуро взирала мама. Рядом с ней стояла Мирабель, а тетя Шарлотта как раз выходила из гостиной.

– Мама, – выдохнула я и попыталась отстраниться от Спира, но он другой рукой притянул меня обратно и тихо прошептал на ухо:

– Не дергайся.

– Урсула, что ты, черт возьми, творишь? – раздраженно осведомилась мама. – А ты что делаешь с моей дочерью, крутой мачо?

– Она нездорова, – сообщил Спир.

– Она всегда чертовски

– Жидкое серебро. Его кулон. Такой же был у Джесс и Нелл. Азоге… это ртуть.

– Хватит, Урсула! Просто помолчи. – Лицо Спира исказилось от гнева.

– Ты… это… – Я посмотрела вниз на маму. – Ангел отравился ртутью. Его амулеты содержали ртуть. Теперь один открыт. Жидкость исчезла.

Я вызывающе взглянула на Спира и спустилась на одну ступеньку, а после ощутила, как лестница выскальзывает из-под ног.

В памяти осталась лишь рука Спира, касающаяся моей спины. Потом я куда-то провалилась, и все вокруг исчезло.

Глава 19. Безумие прорицания

Откуда-то издалека доносились повторяемые раз за разом слова:

– Она безумна, как шляпник.

В глубине сознания звучал истерический смех Ангела.

– Взгляните на нее! Безумная, как шляпник! Чокнутая…

Я вспомнила, как тетя Шарлотта прошептала на лестнице:

– Она не любит, когда ее называют чокнутой. С тех пор, как…

– Безумная, как шляпник, – пробормотала я. – Безумная, как шляпник.

Я распахнула глаза и увидела перекошенные лица спутников, склонившихся надо мной.

– Что ты говоришь, милая? – озадаченно переспросила тетя Шарлотта.

– Ничего. – Мама тоже была где-то рядом.

Я ощущала под собой голые половицы. Слабые лучи солнца, проникавшие через окно гостиной, освещали стул возле стола, словно пытаясь привлечь внимание к тому, кто там сидел. Стул был пуст.

Я приподнялась на локтях и обвела взглядом комнату. Спир расположился у стены, поигрывая маленьким ножичком. Я закрыла глаза. Тут же вспомнились верхняя площадка лестницы и его рука на моей спине.

– Он пытался меня столкнуть, – схватила я за руку маму. Та скривила губы. Мирабель покачала головой. – Велел замолчать и положил руку мне на спину…

– А еще он подхватил тебя на руки и снес вниз по ступенькам, – наклонилась ближе тетя Шарлотта. – Все выглядело очень…

– Прекрати, Шарлотта! – Мама бросила свой фирменный взгляд на Спира, который так и продолжал возиться с перочинным ножом.

Мама выпрямилась и уперла руки в боки.

– Что ж, – начала она и замолчала.

– Пойду подышу свежим воздухом. – Спир сложил ножичек и направился к двери.

– Минутку! – окликнула его тетя Шарлотта. – Вам нельзя вот так уходить. Здесь труп!

– И чем я могу в связи с этим помочь? – Он пристально посмотрел на нас. – Вы уже успели обвинить меня в утоплении жены, в убийстве пассажира и в попытке столкнуть одну из вас с лестницы. Похоже, в вашем мире, леди, не слишком высоко ценят мужчин. Наверняка вы сумеете пару минут обойтись без меня. – Не оглядываясь, он вышел из комнаты, едва не сбив с ног проходившую мимо Бриджет.

– Только не Мистера Перезвона! Пощадите его! – крикнула она, прижимая песика к себе.

Спир потрясенно замер.

– Господи! Да вы все тут психи! – Он прошагал по коридору и громко хлопнул входной дверью.

– Грубиян. – Бриджет влетела в гостиную. – Итак, что я пропустила?

Я села, прислонившись спиной к стене, и вздохнула.

– Я думала, он пытался столкнуть меня, но, возможно…

– Не бери в голову, милая. Все мы ошибаемся. – Тетя Шарлотта похлопала меня по плечу.

– Некоторые чаще, чем другие. – Мирабель посмотрела в окно, где Спир яростно пинал большой камень.

– Он очень странный, правда? – обратилась Бриджет к собаке. – Лучше тебе не смотреть. – Она рукой прикрыла псу глаза и тихо сообщила нам: – Это любимый камень Мистера Перезвона.

Мы дружно выглянули в окно. На улице Спир хмуро уставился на свою ногу, потом, кажется, выругался и принялся энергично вытирать ботинок о траву.

– Безумный, как шляпник. Вот что он сказал.

– Урсула. – Мама, стиснув зубы, подалась ко мне. – Перестань твердить одно и то же, иначе тебя саму сочтут безумной.

– Но ведь так и есть, да? – Мирабель, как обычно, не преминула воткнуть нож в рану.

– Нет, мама. – Я посмотрела прямо на нее. – Это он безумный, как шляпник, а не я.

– Кто безумный, как шляпник? – Бриджет медленно и ритмично поглаживала Мистера Перезвона с таким видом, будто проводила какой-то допрос. Впрочем, мы бы не особо удивились, узнав, что все эти годы Бриджет занималась шпионажем, а книжный клуб мамы служил прикрытием. Честно говоря, все мы там были темными лошадками.

– Нужно почтить память покойного. – В дверь, спотыкаясь, вошел Бутылконос, который отчего-то до сих пор выглядел пьяным в стельку. Непонятно, как он умудрялся напиваться, учитывая, что из алкоголя на острове имелась лишь моя фляжка с бренди, спрятанная в Библии. Разве что у него по жилам вместо крови уже текла выпивка.

– Не собираюсь я чтить этого ублюдка! – бросила вошедшая за ним следом Джесс. – Он украл ботинки моего жениха и даже не потрудился снова надеть их на ноги Райану.

Бриджет склонила голову набок и скрестила руки на груди.

– Те самые ботинки, из-за которых ты грозилась его убить? Дорогуша, ты ведь размахивала перед ним ножом.

– Ну, конечно! – еще больше разозлилась Джесс. – Давайте обвинять во всем беззащитную женщину! Его же не прирезали, правда?

– Ты далеко не беззащитна, милочка, – улыбнулась Бриджет. – Я так понимаю, нож еще у тебя? – Джесс отвела взгляд. – Нож мистера Спира.

Джесс одарила ее странным острым взглядом зеленых глаз, как будто раздумывала, не пустить ли нож в дело прямо сейчас.

– Вообще-то, именно Спир поссорился с Ангелом, поскольку тот спал с его женой, – резко возразила Джесс, и я начала сознавать, что имела в виду Бриджет. Эта женщина была вовсе не такой уязвимой, как представлялось вначале. – И не стоит забывать, что речь о жене, которая до сих пор никак не давала о себе знать.

– Ладно, хватит! – твердо отрезала мама. – Мы…

– Необходимо доставить тело в церковь, – прервал ее Бутылконос и обвел взглядом наши лишенные энтузиазма лица.

– Ага, а потом вы начнете распространяться о плохих приметах и прочей подобной ерунде, – вздохнула тетя Шарлотта.

– Тебе не кажется, что их уже предостаточно? – буркнула Мирабель.

– По-моему, надо поменьше забивать себе голову всяческими прорицаниями, – выдала Бриджет и, немного помолчав, оглядела нас с самодовольным видом участницы «Обратного отсчета»[36], знающей непонятное слово. – О, простите. Мне пояснить?

– Нет.

– Прорицание – искусство пророчества или предсказания, – не обращая внимания на маму, продолжила Бриджет. – Так что наш пахучий капитан Бутылконос на самом деле прорицатель.

– Ну-ка возьми свои слова обратно! – Бутылконос, пошатываясь, поднялся на ноги. – А не то я тебе сейчас…

– Я всего лишь говорю… – начала Бриджет. Капитан шагнул ближе. – Ладно, ваша взяла. Вы не прорицатель, а просто очень необычный человек.

– Так-то лучше, – удовлетворенно кивнул он.

– Но это не меняет сути случившегося. Мы знать не знаем, как именно все произошло, – вмешалась мама. – Труп нужно отсюда убрать. В нем полно разных шлаков, – заявила она, как

– Как сказала старушка, – кивнул Бутылконос в сторону мамы, которая пришла в ужас от таких слов, – нужно вынести тело из дома, иначе пойдет страшная вонь.

Все дружно молчали, ожидая, пока кто-нибудь решит нарушить тишину.

– Пожалуй, он прав. Мы понятия не имеем, от чего умер Ангел, – наконец заговорила Мирабель. – Может, он до сих пор токсичен. – Она посмотрела на Бутылконоса. – Вы со Спиром его и отнесете.

– Ни за что! – гордо произнес Бутылконос.

– Вообще-то, мы гости и оплатили свое проживание, – заявила мама, как будто мы находились сейчас у стойки регистрации отеля. Я сама сотни раз слышала, как она использовала эту фразу на ресепшенах.

– Мне платят не за переноску зараженных трупов, – справедливо возразил Бутылконос.

Бриджет скорчила гримасу. Или улыбнулась. Порой это выглядело одинаково.

– Но вам платили за управление яхтой, верно? С чем вы не справились. Так вот, раз яхты больше нет, на острове вы вполне можете переквалифицироваться в гробовщика.

Впрочем, учитывая, как нетвердо Бутылконос держался на ногах, в его способности перетаскивать трупы возникали сомнения.

– Полагаю, вам понадобится помощь. – Я выглянула в окно, где Спир, по-прежнему ругаясь, теперь счищал что-то палкой с ботинка.

– Не трогай его, – посоветовала мама, проследив за моим взглядом.

– Просто выйду и спрошу.

– Ты не в том состоянии, чтобы куда-то идти. Сядь, Урсула, – заявила мама еще более непреклонно, чем обычно.

– Ничего со мной не случится.

– Я сказала, сядь! – Что-то явно ее беспокоило.

– Мама, этому старому изможденному пьянице не перенести тело в часовню. Позволь мне выйти и поговорить со Спиром. Или ты сама потащишь Ангела? – Немного помолчав, я добавила: – По меньшей мере, я должна извиниться.

– Ничего ты ему не должна! – возмутилась мама.

– Мы вполне способны унести отсюда труп, – снова влезла Мирабель. – Нам ни к чему мужчина.

– Оставь ее, Пандора, – вмешалась тетя Шарлотта. – Пусть с ним поговорит.

– Ты-то куда лезешь, Шарлотта? – нашла себе новую мишень мама. – Твой опыт общения с мужчинами ограничивается чередой вымышленных встреч в общественном транспорте!

Мирабель рассмеялась.

– Да как вы обе смеете!.. – Тетя Шарлотта возмущенно отвернулась.

Повисло неловкое молчание, нарушаемое лишь долетавшим издалека шумом моря. Бриджет, наслаждаясь моментом, с улыбкой покачивала собаку на руках.

– Ну вас всех, – вздохнула я и направилась к выходу из комнаты.

– Урсула!

Я не ответила. Перебьется.

* * *

Стоило выйти на улицу, навстречу ветру, и легкие наполнил ледяной воздух. Острова на горизонте затянула плотная серая хмарь, по цвету сливавшаяся с морем, так что небо уже не отличалось от земли. Маленькая часовня теперь лишь смутным силуэтом вырисовывалась на фоне облаков. И все же она виделась вполне реальной, неустанно напоминая о лежащих внутри мертвецах и о том несчастном, что ждал в доме.

Спир стоял ко мне спиной, глядя на море. Без сомнений, он понял, что я здесь, поскольку при звуке хлопнувшей двери чуть передернул плечами, однако не обернулся.

Сделав еще вдох, я направилась к нему. Перед нами расстилался песчаный пляж, окрашенный в те же блеклые тона, что и небо. Несмолкающий шум моря напоминал завывания ветра, проносящегося сквозь густой лес. Впрочем, здешняя суровая земля, изнуренная постоянными штормами, не благоприятствовала росту деревьев. С тех пор как мы попали сюда, в воздухе не ощущалось затишья.

– Все нормально? – спросила я, встав рядом со Спиром.

Он нахмурился и коротко кивнул.

– Слушай, я правда сожалею обо всей этой ситуации с лестницей. Я тогда плохо соображала. И у меня… бывают проблемы… с равновесием. Вот.

– Все хорошо, – отрывисто заявил он.

– Да будет тебе. Перестань. Я…

Спир вдруг повернулся ко мне.

– Что перестать? – с исказившимся от ярости лицом бросил он. – Я застрял на необитаемом острове с тобой и прочими шутами, как будто сбежавшими из ярмарочного балагана! Жена неизвестно где, причем, вероятнее всего, мертва. Я до сих пор не знаю толком, что ты видела и есть ли в твоем рассказе правда.

– Ты несправедлив! Яхта опрокинулась во время сильного шторма, и я едва не утонула. Ты уж прости, что из желания выжить мне пришлось бороться с волнами размером с гребаный дом! И, кстати, именно ты руководил этой поездкой!

– Что бы ты там ни видела, я ни при чем. Ясно? Да, у нас не ладились отношения, мы собирались разводиться, но, как и многие супружеские пары, предпочли пройти через бумажную волокиту, а не придумывать изощренные планы убийства, включающие уничтожение моего собственного судна. Что бы я выиграл, утопив ее, а после оказавшись в этой богом забытой дыре без еды и какой-либо возможности отсюда выбраться? – Спир шагнул ко мне ближе. – Я не пытаюсь навредить ни тебе, ни кому-либо из твоих экстравагантных родственниц. Просто хочу выжить, найти жену и переправить всех нас в безопасное место.

– Не нужно так…

– Что? Драматизировать? Вообще-то, леди, это ваша визитная карточка.

– На самом деле нет. На наших значится «Умные женщины». Маме пришлось немало потрудиться, когда писалась статья о Бойне. В редакции решили, что это хорошо звучит. Лучше, чем «Пятерка из Бойни».

Спир не сводил с меня взгляда.

– Я просто диву даюсь! Вы похожи на членов какого-то безумного кружка женщин-советчиков, где тираническая власть принадлежит твоей матери…

– Эй, не стоит переходить на личности.

– А как иначе, Урсула? Мы вместе потерпели кораблекрушение и попали на необитаемый остров, где помимо прочего разгуливает убийца. Трудно представить более личную ситуацию.

Рядом с нами, не переставая, кружил ветер.

– Я… мы просто напуганы. – Я всеми силами старалась не расплакаться.

– Я тоже! – Спир отвернулся и посмотрел на море. – Там моя жена. По моей вине.

– Ты вроде бы сказал, что ни при чем…

– Ради всего святого! Нелл отправилась в эту поездку из-за меня. «В последний раз», пообещал ей я и попросил сопровождать меня в память о старых добрых временах. Ей не хотелось возвращаться на Льюис, в Левербург. Она терпеть не могла этот город, много лет туда не приезжала. Но вмешался я и предложил еще одно путешествие, перед тем как наши пути разойдутся. И вот каким хаосом оно обернулось!

– Все закончится хорошо, – не слишком убедительно заметила я. – Так всегда бывает.

– Всегда бывает? – хмуро переспросил Спир. – Шутишь? Слушай, говорю тебе прямо и откровенно: я не хочу знать, что ты делала прошлым летом. Нормальных людей такие вещи слишком пугают. В моей жизни убийства не случаются на регулярной основе.

– Ты несправедлив! – Я отодвинулась, и Спир взял меня за рукав. – Не

Я направилась прочь.

– Прости, Урсула. Мне жаль.

Я повернулась к Спиру, и ветер отбросил назад мои волосы.

– Остальным тоже жаль. Маме, к примеру. И тетушке Шарлотте с Мирабель. Кстати, знаешь, что они там обсуждают? Как у Джесс оказался твой нож.

– Что?

– Вот-вот. Это ты шастаешь по лагерю с опасным оружием, а не я.

– Постой, не я вытаскивал нож.

– Но он твой.

– В конце концов, никого не прирезали. Так какая разница?

– Ты не хотел, чтобы я рассказала остальным об Ангеле. О том, что из его кулона исчезла ртуть. Ты отлично знал об этих амулетах, потому что такой же носила твоя жена.

– Не понимаю, о чем ты. – Спир двинулся ко мне. – Я не мешал тебе говорить. И, по-моему, ты выболтала достаточно.

Я поспешила вернуться в дом прежде, чем он заметил мои слезы. И, открыв дверь, наткнулась на стоящую в коридоре маму, напоминающую расстрельную команду из одного человека. От нее не укрылось, как я вытираю глаза рукавом.

– Что ты, черт возьми, творишь?

– Ничего. Оставь меня. – Я опустила глаза.

– Зря ты за ним бегала, как глупый щенок. Мы обойдемся без него и без оружия, которое он взял с собой в поездку. Никогда не доверяй мужчине, едущему в отпуск с ножом.

Такие милые фразочки у мамы есть на все случаи жизни.

– Он наш лучший шанс выбраться с этого острова.

– Я тебя умоляю, Урсула! Ты способна спасти себя сама, без помощи посторонних.

– Мама, меня вообще не нужно спасать… Ну не считая текущей ситуации, поскольку мы в безвыходном положении. Я имею в виду, что в общем и в целом не нуждаюсь в спасении.

Мы посмотрели друг другу в глаза.

– От него одни неприятности, Урсула.

– Как и от всех остальных, судя по твоим словам. Ты предлагаешь, чтобы я жила с тобой вечно? Не всем из нас выпадает счастье встретить такого человека, как папа.

– Счастье? Ты называешь это счастьем? – Судя по маминому взгляду, сказать ей хотелось гораздо больше.

Тут открылась дверь в гостиную, и появилась тетя Шарлотта.

– О, ради бога! – Мама развернулась и поднялась по лестнице, совершенно не опасаясь трупа в одной из комнат на верхнем этаже.

Я села на скамью в коридоре, подняв вокруг себя облако пыли. По щеке беспрепятственно скатилась случайная слезинка.

– О, девочка моя, не надо! Вряд ли все настолько плохо. – Тетя Шарлотта села рядом, отчего деревянное сиденье застонало, и обняла меня мясистой рукой. – Урсула, не суди ее строго. Особенно когда дело касается мужчин.

– У нее был папа.

– Вот именно, милая.

– Не понимаю. – Я подняла голову, заглядывая тетушке в лицо, и несколько слезинок упали на ее твидовый пиджак, ненадолго застыв там серебряными каплями.

– Знаешь, дорогая… – Тетя неловко поерзала. – Ну, скажем, он был такой же, как большинство из нас – не грешник, но и не святой.

Я пристально уставилась на нее, и тетя поджала губы, словно боясь, как бы с них не сорвалось что-нибудь еще.

– Тетя Шарлотта… и что это значит?

Она покачала головой.

– Мне не следует…

– Как это «не следует»? – Я схватила ее за руку. – Не следует чего?

Тетя посмотрела на лестницу – возможно, чтобы убедиться в отсутствии мамы. Или же, напротив, надеялась, что она до сих пор там?

– Большего я не могу сказать, Урсула.

– Но ты должна! – Я крепче сжала ее руку. – Раз уж начала, не замолкай на полуслове.

– Начала что? – уточнила Мирабель из дверей гостиной. Трудно сказать, сколько она тут простояла.

– Ничего, Мирабель. – Тетя Шарлотта с виноватым видом поднялась на ноги.

– К тебе слово «ничего» не применимо, Шарлотта.

– О, прости, не так выразилась. Я имела в виду, ничего такого, что касалось бы тебя. Семейные дела. – Она протиснулась мимо Мирабель в гостиную.

Подруга матери окинула меня прищуренным взглядом.

– Предупреждаю, если это как-то связано с Пандорой…

– Дамы. – В дом вернулся Спир. Листья от порыва ветра разлетелись по полу, будто спеша убежать от чего-то, вошедшего сейчас через дверь. – Давайте унесем отсюда тело. – Он целенаправленно двинулся по коридору.

– Вот это разговор! – Бутылконос, подмигнув, прислонился к дверному косяку гостиной, улыбнулся мне и зашелся в очередном приступе сухого кашля.

Глава 20. Трое босоногих мертвецов

Бутылконос и Спир с трудом тащили обмякший труп. Тетя Шарлотта, не в силах удержаться, норовила им помочь, однако постоянно спотыкалась о ноги Спира.

Пока мы мрачной процессией тянулись к часовне, я пыталась представить, где прошлой ночью находился каждый из компании, но в голове царил настоящий сумбур. Я пробежала взглядом по лицам присутствующих. Теперь, когда все попали под подозрение, я забеспокоилась, что и во мне смогут углядеть чувство вины, поэтому старалась по возможности держаться уважительно и открыто, давая понять, что мне себя винить не в чем.

Вспомнились похороны отца, оставившие в душе неприятный осадок. Казалось, к нему они не имели никакого отношения. Эту церемонию устроили скорее для всех прочих, для тех, кто наблюдал за мной, стремясь увидеть, как юный разум справляется с потерей. Я представлялась им неким материалом для исследований. Вокруг толпились незнакомцы, тихими голосами делясь воспоминаниями о моем отце, будто кусками черствого пирога. Одна из женщин, которую я прежде не видела, даже сделала фотографию. Мама пришла в ярость. Я это запомнила, поскольку за весь тот день других эмоций мама не проявляла. «Выставьте ее! Сейчас же вон!» Незнакомка не выказала ни злости, ни смущения, напротив, скорее выглядела довольной. После того как Мирабель и еще несколько маминых приспешниц попросили ее уйти, я с ней больше не сталкивалась.

Ветер нетерпеливо кружил возле нашей странной, мрачной компании на манер восторженного зверя. Затянутое серой пеленой небо как нельзя лучше подходило для похорон; лишь вялые лучи бледного света, проникая сквозь облака, указывали нам путь.

Спир и Бутылконос не слишком-то годились на роль переносчиков мертвых тел. Капитан двигался нетвердой походкой, то и дело роняя ноги Ангела, и Спир все больше раздражался из-за его никчемности. Рана на его голове теперь напоминала начинающий желтеть синяк. Я вспомнила, как увидела Спира в той комнате, полной обезумевших птиц. Он лежал возле камина, из виска текла кровь. Сам собой напрашивался вывод, что он, дезориентированный кружащими рядом птицами, упал и ударился головой о решетку. Однако что случилось там на самом деле? Я не спрашивала, да и вообще никто не

Спир лежал на боку, лицом к двери, испачканный в крови, сочащейся из раны на виске. То есть рана находилась сверху, а не в той части головы, которой Спир ударился о камин. Значит, он не мог получить ее при падении. Что стало причиной травмы? Определенно, не драка с Ангелом – они сцепились прежде, чем мы добрались до дома, и никто всерьез не пострадал. Спир поранился уже внутри, в той комнате. Но кто или что его ударило?

Я снова проследила взглядом за Спиром, несущим мертвое тело. Он сильно разозлился на Ангела из-за пропавшей супруги с глазами цвета морской волны. И, кстати, тогда Спир злился не в первый раз. Сначала он пришел в ярость на яхте, отчего и принялся швырять рюкзаки в воду. Что же сподвигло его на столь нелепый поступок? Я попыталась вспомнить те события в деталях. Вот Спир встал, потом судно накренилось, его жена споткнулась и упала…

Сосредоточиться не получалось. Слишком много смертей произошло за это время. И нашим спутником стал страх.

Находился ли Спир с нами в гостиной всю прошлую ночь? Вроде бы да, однако все мы настолько вымотались, что могли и не услышать, если бы один из нас решил выскользнуть из комнаты.

Я мысленно нарисовала себе гостиную. Спир определенно лежал там, когда я вырубилась, и потом, когда проснулась на рассвете от стука лошадки-качалки.

Мама с Мирабель спали напротив меня, почти вплотную друг к другу; тетя Шарлотта непрерывно храпела, приткнувшись под боком у мамы. Сумела бы она пройти по шатким половицам через всю комнату и никого не разбудить?

Глядя, как тетя спотыкается на неровной почве, цепляясь ногами за высокую траву, я ответила отрицательно. Нет, мы непременно услышали бы скрип половиц.

Мама и Мирабель, вздумай кто-нибудь из них встать, непременно разбудили бы друг друга, а по пути к выходу зацепили бы еще и Спира. Так что они либо ходили вместе, либо вовсе не ходили. Да и ни у одной из них не имелось причин убивать Ангела. В этом мире мама с радостью прикончила бы многих, но Ангел не входил в их число.

Тем, кто ночевал наверху, проникнуть в его комнату было гораздо проще.

Первой на ум приходила Джесс. Она устроилась одна в птичьей комнате и легко могла прокрасться в спальню по соседству, влить ртуть Ангелу в рот и быстро вернуться к себе. Джесс знала, что это за кулоны. Один такой флакончик какое-то время висел у нее на шее. Она заявила, что выбросила его, вот только не помнит где… Запросто могла использовать и его содержимое, чтобы наверняка добиться успеха.

Эта женщина явно была склонна к насилию. Ведь, как заметил Спир, она угрожала Ангелу ножом. С другой стороны, сам нож принадлежал Спиру… Любопытно, что за путешествие он планировал, если взял с собой холодное оружие? Как ни крути, а огромный нож выглядел здесь совершенно неуместным. И еще: с чего вдруг Джесс так взбеленилась из-за каких-то ботинок? Я прекрасно знаю, как может повлиять на человека горе. Порой даже малейшая вещь, к которой прикасался умерший, в наших глазах обретает чуть ли не священный статус и становится реликвией, напоминающей о его жизни. Тем не менее поступку Джесс нет оправдания. При любом раскладе бросаться на людей с ножом из-за пары ботинок – уже перебор.

Джесс отказалась пойти с нами, чтобы сопроводить останки Ангела в часовню. Вероятно, просто не хотела видеть мертвое тело жениха – вполне объяснимый поступок. И все же у нее определенно имелось больше возможностей убить Ангела, чем у кого-либо из нас. Джесс единственная, не считая покойного, ночевала одна. Что касается Бриджет и Бутылконоса, они находились в комнате с Мистером Перезвоном, который непременно затявкал бы при любой попытке выйти за дверь.

Ангел, по-прежнему одетый в черную кожаную куртку и джинсы, напоминал сейчас тонкий гамак, болтавшийся между двумя мужчинами. Не слишком достойное зрелище. Со стороны могло бы показаться, будто на помойку тащат мусорный мешок.

– Ужасно, – покачала головой тетя Шарлотта, на дряблом лице которой отражалось неподдельное страдание. – Такой молодой! Вся жизнь была впереди и куча планов с его… ботан… ну, с этим странным магазинчиком.

– И только это тебя огорчает? – Голос мамы стал жестче. – Ничего, что мы застряли на острове смерти?

– Господи, Пандора! Почему ты так говоришь?

– Она работает над следующим телеинтервью, – зловредно протянула Бриджет. – Так и вижу: «Выжившая в Бойне рассказывает о новых ужасах, с которыми столкнулась на острове Смерти».

– Почему ты так себя ведешь, Бриджет?

– Потому что связалась с тобой, Урсула, и с твоей семьей.

– Ты с нами никоим образом не связана.

– Я вас умоляю! – Спир остановился, чтобы перехватить тело Ангела поудобнее. – Можно прекратить пикировки – хотя бы на время, пока мы не доставим этого мертвеца?

Мы все слегка устыдились – ну, кроме мамы, конечно. Ей такое чувство неизвестно.

– Вас никто не назначал духовным пастырем, – отрезала она, пронзая Спира вызывающим взглядом.

– Я и не претендую, – парировал он, задержавшись в дверях часовни. – А теперь давайте войдем и положим Ангела возле алтаря.

– Это дурной знак…

– Мне плевать, Бутылконос! Три трупа сами по себе – довольно дурной знак. Другого места нет, полежит там.

Не дожидаясь еще каких-либо предложений или замечаний, Спир крепко ухватил Ангела под мышки. Бутылконос снова выпустил ноги, и теперь босые ступни покойного горестно волочились по холодному каменному полу.

Внутри уже начал ощущаться запах холодного сырого мяса, обычно присущий мясным магазинам, к которому примешивался резкий душок морской воды, стекающей с влажной одежды и скапливающейся лужицами на каменных плитах пола. Все мертвецы были босы, словно, прежде чем лечь здесь и умереть, они специально скинули обувь во исполнение какого-то великого благочестивого действа. Ангел, как и велела Джесс, принес ботинки ее жениха внутрь, но, не потрудившись надеть их на ноги покойному, бросил рядом с телом. По иронии судьбы сам Ангел тоже умер ночью, без обуви. Они покинули этот мир, как и пришли в него, босиком.

Мы сгрудились внутри часовенки, по размеру сравнимой с самой маленькой спальней в нашем доме, и всеми силами старались не задевать тела, однако то было практически невозможно, особенно для тети Шарлотты.

– Осторожно, – прошептала я и наклонилась, чтобы поднять монету, которую она сшибла на пол. Веки подростка после смерти настолько истончились, что под ними угадывались очертания глазных яблок.

Меня охватила паника. Не в силах заставить себя протянуть руку и опять положить монету на мертвый глаз, я

Заметив, что я медлю, Бутылконос покачал головой и взял монету, коснувшись меня грубой обветренной ладонью.

– У людей из вашего мира нынче аллергия на смерть. – Капитан вновь положил монету на глаз мальчика и хрипло рассмеялся, затем сплюнул в угол большой комок мокроты.

– Бутылконос, ради бога! – прошипел Спир, который уже протащил тело Ангела по помещению и осторожно уложил поперек верхнего уровня часовни у подножия скромного алтаря. Впрочем, «алтарь», конечно, сильно сказано. Сооружение напоминало скорее маленькую деревянную скамью.

На какое-то время мы застыли в напряженной тишине, слушая, как завывающий ветер отчаянно пытается проникнуть внутрь.

Я обвела взглядом часовню. Как много лет, которые можно полноценно прожить, уходит на такие бессмысленные жесты? Жизнь Ангела оборвалась слишком быстро. Его в самом деле убили? Отравили ртутью из его же амулета? Или смерть наступила по естественным причинам, к примеру, от болезни сердца? Возможно, у парня уже какое-то время наблюдались проблемы со здоровьем. Мы ведь ничего о нем не знали, даже фамилии, и понятия не имели, остались ли у бедолаги родные, которые будут скорбеть о его кончине. Ангел упоминал о матери-пуэрториканке, но жива ли она и существовала ли на самом деле? Может, он просто выдумал ее, сделав частью странного вымышленного персонажа с кучей амулетов и набором примитивных верований? Лишь одно не подлежало сомнению: он покинул этот мир на чужой земле, в окружении незнакомцев.

Когда мы снова вышли под траурные небеса, я обернулась, наблюдая, как Спир закрывает дверь в импровизированную гробницу. В тот момент всех нас волновала одна и та же мысль: откроем ли мы ее еще раз?

И все мы знали ответ: да.

Глава 21. Еще тела

Мы погрузились в молчание. Слова иссякли. Да и в любом случае они могли подождать. Прогулка по полоске пляжа перед домом, на которую мы вышли, оказалась еще более утомительной, чем поход в часовню по высокой траве. Ветер яростно гнал по земле песок и швырял его нам в лица. За ноги цеплялись подсохшие водоросли, обвившиеся вокруг обломков дерева. Я шла чуть позади остальных, шаркая подошвами по влажному белому песку. Тетя Шарлотта держалась рядом со мной.

– Скажем, его убили…

– Его убили, – как попугай, повторила тетя Шарлотта.

– Нет-нет. «Скажем» – то же самое, что «допустим» или «представим».

– Да, понятно, – растерянно пробормотала она, но, судя по выражению лица, ничего не поняла.

Тем не менее я продолжила:

– Если допустить, что убийца не один из нас…

– Для чего, дорогая? В прошлый раз, когда мы оказались заперты в уединенном доме с убийцей, вышло не слишком хорошо.

– Верно. Но просто, скажем, никто из нас не виноват…

– Не виноват.

Я воззрилась на тетю Шарлотту, постаравшись как можно точнее сымитировать знаменитый мамин взгляд.

– Тогда вариант один: помимо нас на острове есть кто-то еще.

Остальные теперь пошли медленнее, прислушиваясь к нашему разговору.

– Тот, кто тоже выжил после кораблекрушения? – уточнила тетя Шарлотта.

Наши спутники начали оглядываться, у многих заметно вытягивались лица.

– Известно, что на острове уже некоторое время никто не живет, – продолжила я. – Мы попали сюда в шторм. Сомневаюсь, что кто-то еще выходил в ту пору в море.

– Только дурак стал бы плавать в такую непогоду. – Мама сердито посмотрела на Бутылконоса.

– Значит, рассматриваем только тех, кто был на борту яхты. Нам неизвестно местонахождение лишь одного человека, – заметила я.

Спир резко повернулся ко мне.

– Если ты намекаешь, что моя жена как-то причастна к случившемуся, клянусь…

– Пока не нужно никаких клятв, мистер Спир. – Бриджет уверенно поднялась по ступенькам к дому. – Давайте зайдем внутрь, выпьем по чашечке чая и все обсудим.

– Шарлотта съела весь чай, – заявила Мирабель, протискиваясь мимо нас.

Даже Бриджет, похоже, лишилась дара речи.

– Съела? – Я уставилась на тетю Шарлотту.

– Я умираю с голоду, милая.

– Как и все мы! – Желудок неприятно сжался в ответ.

Тетя просто пожала плечами.

Хотя глаза не сразу приспособились к тусклому освещению дома, я заметила силуэт Джесс, быстро двигавшейся по верхней площадке лестницы. Она на краткое мгновение промелькнула перед моим взором, бледной кожей и развевающимися волосами напоминая привидение, а потом исчезла.

Джесс оставалась в доме одна. Как повела бы себя я, оказавшись здесь в одиночестве? Мне очень давно не доводилось находиться одной в доме. Рядом всегда была мама – почти та же мебель, только мрачная и резкая.

– Эй? – позвала я.

Никто не ответил.

– Сейчас не до глупостей, – бросил Спир, шагая в гостиную. – Нужно отправляться на поиски пищи и моей жены.

– Зря вы не прихватили поесть с собой.

Он пристально взглянул на Бриджет, но та даже не вздрогнула.

– Мы планировали раздобыть еду на месте. Нелл… очень хорошо умела… – Его голос затих.

– Вы явно ничего не знаете о женщинах среднего возраста, – фыркнула тетя Шарлотта.

Спир поднял голову, и я отметила, как затуманился его взгляд.

– В мою группу не записывались женщины средних лет, – усмехнулся он. – Если помните, вы сели не на то судно. Да и в любом случае, с ними обращались бы точно так же, как со всеми остальными.

– Рада слышать, – заметила Бриджет.

– Ну а я нет! – возмутилась тетя Шарлотта.

Я уже хотела возразить, однако мама опередила меня, воскликнув:

– Я не среднего возраста!

– Маме пятьдесят семь. – Мне отчего-то показалось важным об этом сообщить.

– Урсула! Людям ни к чему знать обо мне такие подробности, – не согласилась мама.

– Наверняка все и так догадываются о твоем возрасте, мам.

Спир издал странный рычащий звук, вероятно, так выдавая свое раздражение. Ну или у него возникло расстройство желудка.

– Сколько бы вам ни было лет, есть нужно всем.

– Ей нет, – как бы походя заметила я, но от мамы ничего не ускользнуло. Она одарила меня фирменным взглядом.

– Я еще раз проверил кухню. Там только чай и кофе. – Спир посмотрел на тетю Шарлотту. – Точнее, были, пока кое-кто не перекусил чаем.

– Я подумала, это нечто вроде киноа или… какого-нибудь булгура. Ну, знаете, хипстерские штучки.

Все предпочли промолчать.

– Нам необходимо добыть себе пищу!

Спир выглядел до странности воодушевленным. Впрочем, оно и понятно. Как специалист по выживанию, он столкнулся с ситуацией, требующей его умений и навыков, так что, наверное, в глубине души испытывал волнение. Так волнуется врач, который лечит своего первого пациента. И, к сожалению, опасения о фатальном исходе напрашивались сами собой.

– Нужно выйти и осмотреть остров. Вдруг найдется… еще выживший. – Судя по

Мистер Перезвон подошел ближе и уселся у ног Спира, выжидающе глядя вверх. Спир опасливо посмотрел на собаку, потом обвел взглядом наши полные надежды лица.

– В общем, берем любые яйца? – Тетя Шарлотта изобразила соответствующий жест.

Мама хлопнула ее по рукам. Бутылконос улыбнулся ей чересчур влажными губами. Мама с отвращением отстранилась.

В результате кошмарной процедуры, напоминающей отбор в школьную команду по нетболу, мы разделились на группы. Спир возглавил нашу маленькую компанию, в которую, кроме меня, входили мама, тетя Шарлотта и Мирабель, то есть, Смарты – «не слишком блещущие умом», как любезно окрестила нас Бриджет. Бутылконосу, Джесс и самой Бриджет с Мистером Перезвоном предстояло остаться.

При выходе я обернулась. Наши компаньоны застыли перед домом, слегка напоминая актеров из «Скуби-Ду», которых вдруг задержали и выстроили в одну линию для опознания.

Остальные целеустремленно отправились в путь, сопровождаемые жалобами тетушки Шарлотты на костные мозоли.

Слои серых облаков, наползая друг на друга, походили на безукоризненную рыбью чешую. Отбрасываемые ими темные тени отражались на поверхности моря. Тусклый свет едва ли походил на дневной, и складывалось впечатление, что после рассвета практически сразу наступили сумерки. Впрочем, в приглушенных цветах острова таилась некая безмятежность, казавшаяся почти правильной, а еще простота, дарившая незнакомое ранее чувство покоя.

Холодный ветерок немного облегчил пульсирующую головную боль. В терпком воздухе ощущалась некая энергия, находящая отклик в белопенных шапках волн. И все же отдаленность этого края, его оторванность от мира внушали страх, вызывая мысли о нешуточной опасности.

Ввиду отсутствия тропинок мы решили обойти остров вдоль береговой линии, а потому двигались по краю пляжа, пробираясь через дюны и заросли высокой травы. С каждым шагом, уводящим дальше от дома, все сильней начинало казаться, что мы затерялись посреди дикой, беспощадной, необитаемой земли.

По мере продвижения вперед наша целеустремленность довольно быстро начала ослабевать. Мы погрузились в беспокойное молчание и, глядя вокруг, мрачно созерцали неоспоримую красоту окружающей природы. У самой кромки берега бушевало море, вдали дерзко вздымались пики соседних островов. С каждым шагом я все сильнее ощущала, что наше появление здесь – всего лишь незначительный фрагмент в истории острова. Клубы тумана, будто серая вода, стекали вниз по холмам. Из-за темных теней на песке почти невозможно было различить, где кончается суша и начинается вода.

Странные движущиеся огоньки, которые я уже видела прежде, появлялись капельками света и тут же исчезали.

– Ведьмины огни вернулись, – сообщила я.

Никто не ответил, и мне вдруг подумалось, что, возможно, мои спутники их не замечают. Неужели огоньки являются только мне? Я быстро прогнала эту мысль и прислушалась к звукам ветра, в которых вновь угадывалась та странная мелодия. Он проносился над дюнами, шевеля стебли травы, и поднимал в воздух мелкие песчинки с пляжа.

Вдруг стая птиц взлетела над землей, словно их что-то напугало.

На песке лежало нечто темное.

И двигалось.

Подойдя ближе, мы обнаружили тюленя, который лениво поднял голову и посмотрел в нашу сторону.

– Вот вам и дикие животные, – в смятении пробормотала мама. – А дальше что?

– Некоторые люди считают это место раем, – заметил Спир.

– По-видимому, мертвецы.

Мы продолжали брести по белому, как кость, песку. Собственно, под ногами в самом деле попадалось нечто, напоминающее кости. Остановившись, я наклонилась, чтобы рассмотреть поближе. Из песка торчало что-то похожее на длинную бедренную кость. Я перевернула ее ногой, отчего на поверхность вылезло еще несколько костей. Потом на глаза попался череп. Человеческий череп. Вокруг нас валялись тела, части которых выступали из песка.

Я вскинула руку ко рту, но не смогла заглушить крик.

– А теперь-то что? – с досадой бросила Мирабель.

Остановившись, все дружно воззрились на меня.

– Вы хоть на минуту задумались о том, что, если Ангела убил не один из нас, – осторожно начала я, тщательно подбирая каждое слово, – то здесь, на острове, должен быть кто-то еще?

– Боже мой! – Мирабель повернулась к маме. – Неужели ты не объяснила ей, что такое поведение недопустимо за пределами дома?

– На острове может находиться убийца, который…

– Постой. – Тетя Шарлотта опустила глаза. – Что это, черт возьми?

– Взгляните на песок. – Я отступила назад, чтобы стал виден череп. – Там полно человеческих костей!

Тетя Шарлотта застыла.

– Господи, мы все умрем!

– Угомонись, Шарлотта.

– Нет, Пандора, это ты хоть раз угомонись. Только посмотри сюда. Это же… Гебридская резня бензопилой!

– Нет-нет, вы не поняли, – покачал головой Спир.

– Как раз теперь я все поняла! Это твое логово. Ты притащил нас сюда, чтобы убить. Именно здесь ты избавляешься от тел. Ты – Кожаная куртка! – Тетя Шарлотта указала пальцем на Спира.

Он вздохнул.

– Вам нужно успокоиться.

– Чтобы ты мог прикончить нас без шума?

– Тебя и без шума? – Мирабель выразительно подняла брови.

Спир закрыл глаза, словно изо всех сил старался сохранить терпение.

– Во-первых, не Кожаная куртка, а Кожаное лицо[37], а во-вторых, я не привожу сюда людей, чтобы заниматься убийствами, как видом спорта. Это старый могильник. – Он указал на потрепанную табличку, прибитую к деревянной доске. – Именно отсюда взялись те черепа в доме. Мне объяснил Бутылконос.

– Когда? Нам он ничего не объяснял.

– Боже, отчего люди строят дома на старых кладбищах? Разве они не смотрели «Полтергейст»? Так неужели ничему не научились?

– Тетя Шарлотта, здесь никто ничего не строил.

Она немного помолчала, обдумывая услышанное, потом, скривившись, пожала плечами.

– Еще не вечер, милая, – заявила она с таким видом, будто изрекла нечто глубокомысленное.

– Табличка все объясняет. – Спир отвернулся и принялся смотреть на море.

Я огляделась и у самой кромки песка заметила довольно большую табличку. Мы молча прочитали надпись.

Это древнее захоронение с каждым годом все больше обнажается из-за разрушительного воздействия природы. Власти Эдинбурга присвоили этому району статус памятника старины значительной важности. Несанкционированные раскопки здесь запрещены.

Ежегодно на поверхности появляются новые человеческие останки, и с 1966 года профессор Майлз из Королевского колледжа хирургов в Лондоне регулярно извлекает кости из земли и заботится об их дальнейшей судьбе. Здание в центре, обнаруженное в 1971 году, представляет собой часовню, предположительно постройки четырнадцатого века, которую в шестнадцатом столетии засыпало песком.

Просьба не трогать кости и гончарные изделия, которые могут показаться из песка.

– Вот как. – Тетя Шарлотта посмотрела на кости. – Теперь все понятно.

Я попыталась осторожно вернуть на место кость, которую сдвинула ногой.

– Извините, – робко обратилась к Спиру тетя Шарлотта. – Я подумала…

– Я знаю, что вы подумали. – Он обернулся к ней, потом взглянул на всех нас. – Сперва вы решили, что моя жена где-то прячется и убивает людей. Затем сочли меня серийным убийцей, использующим в качестве логова необитаемый остров.

– Кажется, он принял все близко к сердцу? – наклонилась ко мне тетя Шарлотта.

– Под влиянием горя люди порой видят вещи в очень странном свете. – Старательно изображая рассеянность, мама вглядывалась в горизонт. Подобное замечание в ее устах звучало странно. Обычно мама не проявляет сочувствия.

Я заметила, как они с тетей Шарлоттой обменялись взглядами. Мимолетно, конечно, и все же… Подобное нетипичное поведение начинало сильно сбивать с толку.

Огни по-прежнему мерцали вдали, в пелене тумана, но теперь не походили на случайные вспышки света. В их движении ощущалась некая целенаправленность, как будто ими что-то или кто-то управлял. В измученном разуме тут же вспыхнул образ некой руки, перемещающей огоньки с места на место, и я продолжала наблюдать, как они загораются и парят в воздухе.

Ветер постепенно усиливался и вызывал озноб. На лица падали капли дождя. Каждый шаг теперь превратился в испытание для ослабевших ног. Мы очень устали и с трудом тащились по песку и траве. По мере удаления от берега почва становилась все более суглинистой, и влажная, тяжелая смесь земли и песка липла к подошвам. Местность довольно круто поднималась к холодному, стального цвета небу, и когда мы, оступаясь, перевалили через вершину холма, то увидели… еще одно здание. Другой свет. Другую жизнь.

С нами на острове определенно находился кто-то посторонний.

Глава 22. Нежданный гость

Порой гости доставляют беспокойство и в лучшие времена, а сейчас время для визитов было совсем неподходящим. У мамы есть собственный уникальный способ общения с гостями – «вторженцами», как она их называет. Среди многочисленных девизов, которыми мама пользуется вместо того, чтобы давать какие-либо реальные, жизненные советы, есть один, гласящий: «Всегда будь готов к приему гостей». По сути, в доме требуется поддерживать спартанские условия, чтобы казалось, будто там никто не живет. Безусловно, некоторых гостей сбивает с толку отсутствие личных вещей или фотографий, а также тот факт, что мама не знает, где найти чашки, поскольку всегда берет кофе навынос. Однако затем обнаруживается, что в доме все равно нет ни чая, ни кофе, ни молока, ни даже чайника.

Наш дом всегда содержится в чистоте и полной готовности к приезду агентов по недвижимости, делающих снимки. Хотя мама так и не удосужилась им позвонить. Несмотря на то что мой папа умер много лет назад, она и не начинала искать новое жилье. И первым делом быстро удалила из дома все следы существования мужа. После его смерти мама начисто выскребла все помещения, словно там оставалось нечто, о чем ей не хотелось вспоминать. Я всегда считала, что мы рано или поздно переедем, да и сама мама довольно часто заговаривала об этом. И все же что-то ее удерживало.

По крайней мере, мы всегда были готовы к приему гостей. И не важно, что нас не навещал никто, кроме тетушки Шарлотты и Мирабель.

Неожиданный посетитель, объявившийся на острове, внушал еще больше беспокойства, чем они. С самого первого дня Бутылконос без устали твердил о ведьмах, феях и злых духах, и сейчас перед нами стоял самый настоящий сказочный домик ведьмы.

Небольшое, видавшее виды каменное строение размером напоминало сарай. В темном проеме, служившем окном, не было стекла; дверь из необработанной древесины не удосужились чем-то отделать или хотя бы покрасить. Никто не смог бы жить в таких условиях, к тому же Спир с Бутылконосом дружно уверяли, что остров необитаем. Тем не менее над трубой вились тонкие усики дыма, а в черном провале окна виднелся один из тех ведьминых огоньков, которые я заметила прежде.

– Вы вроде бы утверждали, что здесь никто не живет, – решительно повернулась к Спиру мама.

– Верно. Это хижина для путешественников, где можно укрыться на ночь. Убежище для попавших в беду. Жильцов там нет.

– Да, здесь не слишком оживленно, – фыркнула Мирабель.

Мы не спеша направились к постройке, и у меня в голове тут же возникли невероятные образы ведьм и прочей сверхъестественной нечисти. Здесь, на острове, окруженном катящимися волнами, вдали от мира, казалось, можно поверить во что угодно – и в женщину с лошадиными подковами, и в юношу, которого дьявол нес по волнам в гробу.

Впрочем, сбивающие с толку картины быстро рассеялись, когда в оконном проеме, обрамленном влажным серым камнем, возникло тучное, ухмыляющееся лицо…

– Кемпмобиль! – недоверчиво выдохнула я.

– Кто?

– Тот гид, тетя Шарлотта… мужчина с ремнем-хлыстом.

– Брендан? – На лице Спира отразилось замешательство.

– О, привет! – окликнул нас Кемп и помахал рукой, как будто его пребывание в крошечной хижине на необитаемом острове, куда мы попали после кораблекрушения, было целиком и полностью в порядке вещей.

Тут же все странные, невозможные мысли о том, что кто-то посторонний, чье присутствие ощущалось с самого первого момента пребывания на острове, наблюдал за нами, и, может быть, даже прикончил одного из нас, стали казаться значительно менее надуманными. На лицах каждого по очереди отразилось подозрение.

Позади Кемпа, в глубине хижины, мерцали небольшие свечи, капли воска с которых падали прямо на пол.

– Так вот кто ведьма, – прошептала я.

– Прошу прощения?

– Ведьмины огни, которые я постоянно вижу – ваших рук дело.

– Ведьмины огни? – Кемп направился к двери, и мы все инстинктивно отпрянули назад.

Я бросила взгляд на Спира, затем на маму.

– С тех пор как мы попали сюда, я постоянно вижу светящиеся точки в холмах. Я подумала, это те самые ведьмины огни, о которых рассказывал Бутылконос.

– Но я только что приехал, – немного помолчав, сообщил Кемп. В костюме цвета хаки он выглядел, как всегда, не слишком опрятно.

– Неужели? – недоверчиво уточнила Мирабель. – Мы все видели, сколько времени вам нужно, чтобы развести огонь.

– Он уже был разожжен.

Из трубы поднимался слабый дымок, огонь в очаге позади Кемпа практически тлел, очевидно, догорая.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Спир.

– Я… вас искал, ребята. Даже не верится, что нашел! – с наигранным энтузиазмом объявил Кемп, потом нахмурился. – Кстати, могу я спросить, что вы здесь делаете, дамы? Не думал, что вы перепрыгнете на судно, отправляющееся в экстремальное путешествие. Или вас заманили туда обманом? – рассмеялся он и

– Мы все это время находились здесь, по ту сторону холма. Сколько же вы нас искали? – скрестила руки на груди мама. – Этот остров размером с детскую площадку, на нем всего один большой дом. Найти нас не составило бы труда.

– Я ведь уже сказал, что только приехал и как раз собирался приступить к поисковой операции. – Кемп снова направился к нам, и мы опять дружно отпрянули. – Эй! – Он вскинул руки. – Я думал, вы обрадуетесь. Я ведь служба спасения!

Почему-то нас его слова ничуть не воодушевили. Измотанные и голодные, мы выстроились неровной линией у входа и едва не тряслись от страха. Даже Кемп не мог не заметить, что его заявление не вызвало ожидаемого восторга.

И попытался нас успокоить:

– Слушайте, к тому времени, как я добрался до пристани, вас там уже не было. Мы проверили ваши комнаты, тоже безуспешно. Я попытался до вас дозвониться. Тщетно. Учитывая, как вы вели себя накануне, я заключил, что вы просто не выдержали нагрузку и уехали домой.

– Не выдержали нагрузку? Вы, должно быть, шутите! – закатила глаза мама.

– Мне пришлось отменить экскурсию. Я отвез группу на первый остров, однако из-за погоды мы почти сразу вернулись. Тогда я узнал, что судно Спира бесследно исчезло, и связь с ним прервалась, а потому вызвался его искать. – Кемп обвел взглядом наши полные сомнений лица. – Я знаю, что Спир любит забираться в какую-нибудь глушь, поэтому пообещал разведать обстановку, а после связаться с береговой службой. Ребят из Левербурга это устроило. Я уже помогал им раньше. Да они и не особо волновались, поскольку с «Сорванца» не поступало сигналов бедствия. Я предположил, что вам пришлось ненадолго высадиться на один из островов в проливе, поэтому начал поиски.

– В одиночку? – тихо уточнил Спир. – Не взяв кого-нибудь себе в помощь?

– Я специалист по выживанию! Мне не нужна помощь!.. Ладно, как так вышло, что ты украл моих клиентов?

– Я не знал, что это твои клиенты. Они стояли на пристани и ждали судно.

– Что? Как можно было перепутать, приятель? – фыркнул Кемп. – Ты только посмотри на них!

– Что вы имеете в виду, молодой человек? – недоуменно уточнила тетя Шарлотта.

– Я не держу под рукой список клиентов, – раздраженно бросил Спир. – Его составляла Нелл и отдавала прямо капитану. Список был у него, а не у меня. Мы всегда так работаем. Точнее, работали. – Он уставился в землю.

Я внимательно наблюдала за ним. Спир в самом деле уже отзывался о жене в прошедшем времени?

– Ладно, извини, приятель. Вы приплываете раз в год по обещанию и понятия не имеете ни о местных погодных условиях, ни о принятых у нас порядках. И вот результат. Хаос в чистом виде!

– Ты издеваешься? – Спир повернулся лицом к Кемпу. – Неужели мы отойдем в сторону ради клоунов вроде тебя с курсами бойскаутов? Держу пари, что в первый день ты до сих пор свежуешь своих домашних кроликов.

Мы удивленно подняли брови, но мешать выяснению отношений не стали.

Кемп вздернул подбородок, как будто подначивая Спира его ударить.

– У нас весьма продвинутая программа, включающая ментальные практики, йогу и жизненно важные навыки. Мышление, столь же чистое и открытое, как голубое небо.

– А мы здесь не видели ничего, кроме серости, – вздохнула тетя Шарлотта.

Спир шагнул ближе к Кемпу.

– Приятель, мы настоящие профессионалы, – не сдавался тот. – У нас курс выживания. Людям больше не нужны твои старомодные штучки в духе «Отдыха на природе»[38].

– А что плохого в «Отдыхе на природе»? – Тетя Шарлотта, похоже, искренне оскорбилась.

– Ты там, случайно, не снималась?

– Нет, Мирабель, не снималась.

– Так или иначе, у нас есть этот бесполезный пивной бурдюк Бутылконос, чтобы добавить немного местного колорита. – Спир растянул губы в недоброй улыбке. – А дни таких, как ты, сочтены, приятель.

Не самые подходящие слова, учитывая, что мы находились на скалистом острове у черта на куличках, а где-то поблизости свободно разгуливал убийца.

– Неужели? – презрительно бросил Кемп. – На себя-то посмотри! Ты являешься и сеешь хаос, выживальщик! А нам приходится отдуваться… и разгребать последствия твоего бардака.

Между этими мужчинами определенно существовали какие-то свои разногласия, никак не связанные с нами. Что же происходит?.. Однако выяснить не удалось, поскольку в самый неподходящий момент вмешалась мама:

– Завязывайте играть в Рэмбо и объясните, почему вы никак не попытались сообщить нам о своем присутствии здесь! Могли бы хоть, как приличный новый сосед, зайти поздороваться и выпить чашечку чая.

– У нас нет чая.

Все снова посмотрели на тетю Шарлотту.

– Я уже объяснила – очень хотелось есть.

– Послушай, Брендан, к чему нам ссориться? – вздохнул Спир. – Ты говоришь, что пришел на помощь, но даже не обыскал остров, а ведь нас довольно легко найти. Не хочу показаться…

– Думаю, вы должны знать про случаи смерти, – ровным голосом заметила Мирабель.

– Я… Что? Смерти? – Кемп по очереди посмотрел на каждого из нас, словно ища подтверждения.

– Да, – сузила глаза мама. – Смерть – это когда человек умирает и больше не дышит.

– Черт!

– И? – Она одарила его своим фирменным взглядом. – Больше ничего не скажете?

– Я не понимаю.

Что-то в его ответной реакции мне не понравилось.

– Что тут непонятного? – резко бросила мама. – Мы на острове смерти…

– Прошу, хватит это повторять, Пандора! – Тетя Шарлотта, похоже, встревожилась не на шутку.

– Она скоро запатентует это название.

– Да как ты смеешь, Урсула? – Мама, уперев руки в бока, повернулась ко мне.

– Дамы, перестаньте, пожалуйста! – в отчаянии воззвал Спир. – Слушай, Браун, как ты сюда попал?

Тетя Шарлотта резко втянула воздух.

– Должно быть, у него есть судно.

– Блестяще! Спасибо за еще одно чертовски умное заключение, – пренебрежительно заметила Мирабель.

– Конечно, у меня есть судно, – гордо заявил Кемп. – Даже я не смогу вплавь преодолеть эти воды. Так о каких смертях речь?

– И рация? – уточнил Спир.

– Конечно! За кого ты меня принимаешь?

– Я лучше воздержусь от ответа.

Спир и Кемп вновь уставились друг на друга.

– А еда какая-нибудь есть? – вмешалась тетя Шарлотта.

– Нет.

– Невероятно. Что вы за специалист по выживанию?

Я не могла отделаться от ощущения, что пребывание Кемпа на этом острове выглядит, откровенно говоря, очень странным. Он пробыл здесь достаточно долго, чтобы дойти до этой хижины и, возможно, даже развести огонь, но не предпринял никаких усилий для наших поисков, хотя мог бы часа за два неспешной прогулки обойти весь остров. Все его объяснения казались попросту бессмысленными. К тому же, эти огоньки мерцали тут с тех пор, как мы сюда попали. И я заметила,

– Ну, чего ты ждешь, Браун? – бросил Спир. – Пойдем отсюда.

Тут же возникла заминка – оба ждали, кто решится сделать первый шаг.

В конце концов мы зашагали прочь от хижины. Кемп и Спир шли впереди, остальные плелись за ними.

Когда мы стали подниматься по склону небольшого холма, направляясь в сторону моря, до нас долетели обрывки их разговора.

– Ты явно угодил в затруднительное положение, Спир. Кто-то умер? О ком речь? Пассажиры или…

– Слушай, приятель… – Спир немного помолчал, а после добавил уже менее воинственным тоном: – Она пропала. Нелл.

Кемп замедлил шаг.

– Что? Я не… Что произошло? Нелл…

– Просто не появилась… Она… – Спир прижал ладони ко лбу. – Я не знаю. Яхта пошла ко дну. Где Нелл, не представляю. А здесь трое мертвецов. Одного из них, похоже, убили. Скорее всего отравили.

Кемп остановился и бросил недоверчивый взгляд на Спира.

– Господи… Отравили? Ты уверен?

Спир испустил долгий вздох, потом понизил голос:

– Ну, не знаю. Выглядит так, будто ему… что-то дали.

– Что-то дали? Что именно?

– Без понятия. Возможно, ртуть. Однако выглядел он чертовски плохо. Слушай, приятель, извини за ту сцену. Я просто не в себе. Все это какой-то кошмар, да еще исчезновение Нелл…

– Она крепкая, выберется. Не сомневаюсь.

Больше я ничего не слышала, поскольку их слова заглушил спор мамы и тети Шарлотты о том, можно ли есть чай. Но когда Спир и Кемп обогнули очередной небольшой изгиб холма, до нас донесся весьма отчетливый крик:

– Что за хрень!

Мы бросились их догонять.

– Мой катер! – прозвучал следующий вопль.

И тут мы заметили его суденышко: пробитым бортом оно опасно кренилось навстречу набегающим волнам. На маленькой палубе скопилась вода, и катер явно больше не годился для использования. Без сомнений, кто-то повредил его намеренно.

Темное небо над холмами вдруг озарила далекая белая вспышка.

– Молния, – пробормотал Спир.

Из облаков вылетели две большие птицы и, протяжно крича, закружились над головами. Особа впечатлительная сказала бы, что на нас уже нацелились падальщики.

Спир и Кемп подбежали к катеру.

– Он тонет… – Кемп резко остановился и застыл с открытым ртом.

– Рация? – уточнил Спир.

– Разбита.

– Это саботаж! – заявила тетя Шарлотта.

Спир повернулся и окинул взглядом тетушку, маму и Мирабель, застывших на вершине небольшого холма.

– Ну, слава богу, явились Ангелы Чарли и прояснили ситуацию.

– Нужно мыслить рационально и попытаться что-нибудь спасти, – резко перебила его мама.

– Спасти? – У Спира отвисла челюсть. – Что здесь, черт возьми, можно спасти? Теперь никто из нас отсюда не выберется.

– Нужно настроиться на позитив, – ободряюще улыбнулась тетя Шарлотта. – Постарайтесь не забывать, что вы специалист по выживанию.

– Заткнитесь! Просто все заткнитесь! – Спира уже трясло. – Хоть на одну гребаную секунду прекратите свои чертовы споры и бесконечную болтовню! Где-то там моя жена! Жена! А море жестоко и обладает сокрушительной силой. И теперь мы не сможем отправиться на ее поиски. Каждая минута, которую я трачу здесь с вами, нелепыми клоунами, отдаляет меня от возможности отыскать ее и спасти. У нас появилось было судно, – и вот мы лишились и судна, и рации… Я не могу… не могу… – Спир медленно опустился на колени и склонил голову, словно в безмолвной молитве, а затем издал глубокий низкий крик, будто раненый зверь. – Это был наш шанс. Я не вынесу…

– Что, собственно, происходит? – прошептала Мирабель, склоняясь к маме. – Что за игру он затеял?

Не сводя со Спира внимательного взгляда, мама так сильно сжала губы, что они побелели.

Кемп молча наблюдал за ним, потом смущенно отвернулся.

– Неужели никто не собирается ему помочь? – уточнила я и направилась к Спиру.

– Оставь его, Урсула! – так резко и строго воскликнула мама, что я вздрогнула. Тем не менее, глубоко вздохнув, продолжила путь. – От этого человека одни неприятности. Ты должна остаться здесь, с нами.

Теперь все уставились на нас.

Остановившись, я обернулась к маме.

– Как будто от тебя нет неприятностей! И от твоих ужасных подруг.

– Минутку… – начала Мирабель.

– Не вмешивайся! – рявкнула мама.

– Ну уж нет, Пандора! Я больше не намерена стоять в стороне и наблюдать, как она унижает тебя и превозносит твоего ублюдка мужа.

– Хватит, Мирабель!

Все вокруг, казалось, замедлилось.

– Почему ты называешь моего отца ублюдком? Не смей даже говорить о нем!

– Мы это уже обсуждали, Мирабель, – проговорила мама, не сводя с меня пристального взгляда. – Довольно.

– Я сыта по горло этой ложью…

– Я сказала «нет», Мирабель!

– Ложью, мама?

– У нас нет на это времени. – Спир вытер нос и глаза рукавом. – Необходимо что-то предпринять, что угодно. Надвигается буря, а мы торчим здесь, выслушивая ваши очередные дурацкие споры. Я начну поиски! – Он поднял голову, и из опухших глаз потекли слезы. – Пусть с ней все будет хорошо. Я просто хочу, чтобы с Нелл ничего не случилось, что бы она ни натворила.

Мы застыли в неловком молчании. Снова разошелся дождь.

Первой не выдержала мама, не смущавшаяся в любой ситуации.

– Мистер Спир, вернитесь в дом и приведите в порядок нервы.

– Давай, приятель, пойдем. – Кемп обнял Спира за плечи.

Тот сразу же высвободился.

– Убери от меня свои гребаные руки! – Спир нетвердой походкой двинулся вперед, вытирая с лица слезы. – Я сам могу о себе позаботиться. А ты держись от меня подальше, Браун. Ты последний человек на свете, которого я хочу сейчас видеть.

Непонятно, с чего вдруг между этими двоими так быстро вновь вспыхнула враждебность. Можно сказать, неестественно быстро.

– Почему бы вам просто не успокоиться… – начала я.

Спир обернулся ко мне.

– То есть, вести себя так же спокойно, как ты? Носиться с криками и падать в обморок?

Я потрясенно уставилась на него.

– Не смей так разговаривать с моей дочерью!

– Почему? – рассмеялся Спир. – Вы же разговариваете.

Он развернулся и зашагал прочь.

Никто не попытался его окликнуть.

Когда Спир отошел достаточно далеко и не мог услышать наши разговоры, Мирабель спросила деловитым тоном:

– Как давно ваш катер здесь стоит?

– Говорю же: я только прибыл, – вздохнул Кемп.

– А как же почти прогоревший в хижине огонь?

– Я ведь объяснил, что он уже горел.

Кемп легко мог и солгать. Впрочем, в данный момент мы не верили ничему.

Без сомнений, в любом туре по выживанию бывают трудные моменты. Все справочники, которые я прочитала (в количестве одного), непременно на это указывали. Но там вряд ли описана ситуация вроде нашей: кораблекрушение, высадка членов уже несуществующего книжного клуба на необитаемый остров, разгуливающий на свободе убийца… Одно можно было утверждать наверняка: теперь никто не в состоянии предсказать, что произойдет дальше.

Глава 23. Еще одна смерть

Мы брели вниз по холму, сгибаясь под порывами усиливающегося ветра. В воздухе пахло дождем и надвигающимся штормом, над морем плыли сернистые миазмы. Горы и отдаленные острова постепенно плотным пологом накрывала тьма. Белый, как соль, песок уже испещрили капли дождя. Казалось, вся окружающая природа напряглась в тревожном ожидании.

Высившийся на краю пляжа дом окутала мрачная тишина. Массивные каменные стены готовились противостоять тому, что грядет. Вся грубая, безыскусная красота пейзажа, ненадолго представшая перед нашими глазами, исчезла под натиском надвигающейся бури.

Спир ушел далеко вперед. Я лишь успела разглядеть, как он скрылся в доме.

На лица непрестанно падали капли дождя, которые мы и не пытались стирать. Обратный путь, медленный и унылый, напоминал покаянное шествие. От недостатка сна и голода кровь непрерывно стучала в висках. Когда мы подошли к дому, дождь вовсю барабанил по стеклам, оставляя дорожки в покрывавшей их грязи. Небо прорезала очередная вспышка молнии. Этот дом в наших глазах походил на укрытие, возможно, даже на безопасное место. Как же мы заблуждались!

Послышался сдавленный крик, и входная дверь резко распахнулась. На пороге возникла Бриджет с искаженным от ужаса лицом.

– Бутылконос мертв, – безжизненным голосом сообщила она, держа руки скрещенными перед собой, будто в молитве. Мистер Перезвон бросился к нам и, словно в подтверждение слов хозяйки, поднял испачканную в крови морду, а после принялся вытираться о ногу Мирабель.

Она тут же оттолкнула пса.

– Убери от меня свою шавку!

– Как ты могла позволить своему чертову питомцу загрызть Бутылконоса? – недоверчиво спросила тетя Шарлотта.

– Что? – Бриджет направилась к нам. – Мистер Перезвон ничего с капитаном не делал.

Мы немного помолчали, пытаясь осознать ее слова.

– Где он? – уточнила я, стараясь говорить как можно спокойнее.

– Что происходит, Бриджет? – В голосе мамы слышалась скорее усталость, чем беспокойство.

– А этот тип откуда взялся? – хмуро пробормотала Бриджет, заметив Кемпа.

– Кто знает. Сейчас не до того! – Я поспешно зашагала к дому, а потом и вовсе перешла на бег.

– Кажется, он упал спиной на нож мистера Спира, – крикнула вдогонку Бриджет.

* * *

В коридоре уже сгущалась тьма. Кто-то зажег свечи, расставленные вдоль всей скамьи, и от их мрачного света повсюду лежали длинные тени. Джесс сидела в углу, бледная, будто луна; ее щеки заметно ввалились, зеленые глаза поблекли. На меня она не обратила ни малейшего внимания – похоже, и вовсе не заметила моего прихода.

Я застыла на темном каменном полу, где вокруг промокших ног начали образовываться лужицы воды, стекающей с одежды. Моя тень протянулась в сторону лестницы, словно указывала путь, которым нужно следовать.

– Он наверху, в спальне, – сообщила Бриджет у меня за спиной.

– Что здесь вообще произошло? – В дверь влетела запыхавшаяся мама, уже успевшая рассердиться и, похоже, готовая винить всех подряд.

Бриджет с непоколебимой убежденностью председателя присяжных повернулась к ней. Честно говоря, она без труда вжилась в роль, поскольку трижды исполняла обязанности присяжного заседателя и каждый раз ее назначали председателем.

– Мистер Спир вернулся в дом сильно взволнованный, – начала рассказывать Бриджет. – Стремительно взбежал по лестнице, бормоча слова, которые я никогда не слышала, чтобы произносили публично. – (А она много чего слышала; я сама наблюдала, как люди на улице выкрикивали в ее адрес ругательства.) – Сперва раздавался лишь звук шагов, который вскоре смолк, потом минуты четыре царила тишина. А после мистер Спир закричал: «Господи, идите сюда!» Я решила, что он все же обращается к нам, поэтому вместе с Мистером Перезвоном заспешила вверх по ступенькам. Джесс уже стояла на лестничной площадке с таким же отсутствующим видом, как сейчас. Мистер Спир с непроницаемым лицом вышел из комнаты, в которой я спала прошлой ночью. Руки у него были в крови. Я заглянула в дверь и увидела характерную фигуру капитана Бутылконоса, лежащего на полу лицом вниз. Из его спины торчал большой нож мистера Спира. Тот самый, которым Джесс ранее угрожала мистеру Ангелу. Я осмотрела капитана Бутылконоса. Он явно был мертв. Мистер Спир это тоже подтвердил, заявив… – Сделав паузу, она достала маленькую записную книжку и прочитала: – «Капитан умер, глупая ты кошелка». Наверное, мистер Спир пребывал в шоке. К сожалению, пока я разговаривала с ним и осматривала мертвое тело, никто не обращал внимания на Мистера Перезвона, а он вошел в комнату и начал лакать кровь покойного. Хотя вряд ли потревожил следы.

– Постой. – Я подняла руку. – Следы?

– Да, я так и сказала, юная леди. Отпечатки ног.

Я направилась к лестнице. Спир сидел на верхней площадке прямо возле двери спальни. Он одарил меня печальным взглядом, как будто мечтал услышать, что всего этого на самом деле не случилось.

– С тобой все хорошо? – Я медленно поднялась по лестнице, не сводя с него глаз.

– Не очень, – покачал головой Спир.

– По-моему, скорее плохо.

– Прежде, чем ты спросишь… Он мертв. И нет, я его не убивал. – Похоже, Спира больше не волновало, верю я ему или нет.

В воздухе на верхней площадке лестницы уже ощущался железистый запах. Я подошла к двери и осторожно заглянула в комнату. Бутылконос распростерся на полу лицом вниз. Могло бы показаться, что он просто упал, однако, учитывая торчащий из спины огромный тесак, впечатление складывалось совсем другое. Ткань куртки промялась в том месте, где лезвие вошло в тело. На синем пиджаке расплылось большое темное пятно. Если бы не нож, его можно было бы принять за что угодно, поскольку синий материал скрывал красноту, превращая ее в темно-коричневый цвет. Красноречивые кровавые следы виднелись только на лезвии. Из-за того что капитан лежал лицом вниз, на доски пола крови просочилось мало. Падая, капитан вытянул в сторону руку, но так и не сумел дотянуться до моей фляжки.

Я подошла немного ближе.

– Осторожно. – Сзади появилась мама. – Ничего не трогай. Смотрите. – Она указала на голые половицы. Рядом с вытянутой рукой капитана в серой пыли виднелось едва различимое слово. – Это имя.

В последний момент Бутылконос тыльной стороной ладони пытался вывести неровные буквы.

– Бессмыслица какая-то, – нахмурившись, посмотрела на меня мама. – Марбив?

– Что… Что такое? – В дверях возникла тетя Шарлотта. – О боже! – Она прикрыла рот рукой.

Сколько бы раз ты ни видел убитых людей, это зрелище неизменно вызывает потрясение. Пока все отвлеклись на тетушку, я осторожно ногой придвинула к себе фляжку и спрятала ее в карман.

– Он написал в пыли имя, – прошептала я. В комнате повисла тишина, такая же, как порой бывает в церкви.

– Макбив? – прочитала тетя Шарлотта.

– Где же «Макбив»? –

– Ну они ведь шотландцы.

Мама лишь вздохнула.

– Нужно сфотографировать тело, – с деловитым видом вошла в комнату Бриджет.

– Держи своего кровожадного пса подальше! – рявкнула мама.

– Если хочешь помочь, взгляни сюда. Он написал в пыли имя. – Тетя Шарлотта указала на буквы.

Бриджет подхватила собаку на руки.

– Слышишь, Мистер Перезвон, жертва в качестве посмертного деяния написала имя убийцы! Потрясающе! – Стоя над пронзенным телом старика, она выглядела по-настоящему взволнованной.

– Имей хоть каплю уважения, Бриджет. – У двери с хмурым видом застыла Мирабель, внимательно обводя взглядом комнату, как будто в углах до сих пор мог таиться убийца.

Осененная внезапной мыслью, я принялась осматривать маленькую спальню. Возле двери, где прошлой ночью укладывались спать Бриджет и Мистер Перезвон, лежала куча старых одеял, а под окном, на месте ночевки Бутылконоса, валялась упавшая со стены грязная звериная шкура. Больше в комнате ничего не было. Прятаться негде.

– Он мертв. – Бриджет пристально посмотрела на труп. – И меня не слышит. А ты даже при жизни не проявляла к нему никакого уважения. Так что, боюсь, ты еще большая грешница, чем я. – Она благочестиво улыбнулась. – Ладно, у кого-нибудь есть телефон, не пострадавший от морской воды?

– С моим все нормально. Только нет сигнала. – В дверях возник явно нервничающий Кемп. Когда он разблокировал мобильный и протянул Бриджет, его рука заметно дрожала.

– Не понимаю, откуда вы вообще здесь взялись. – Она взглянула на Кемпа с подозрением.

– Искал вас, – обиженно сказал он, как будто ответ был совершенно очевиден.

Бриджет, похоже, удивилась.

– Ну не вас конкретно, – добавил Кемп. – Всю вашу группу.

– Вы приплыли на судне?

– Оно разбито.

– Ну тогда вы не особо помогли.

– Я…

– Понятия не имею, как вы вписываетесь в происходящее, но раз уж вы здесь, то вполне можете принести пользу. – Бриджет взяла телефон и начала фотографировать.

– Постойте! – шагнул к ней Кемп. – Какого черта вы творите? Мне не нужны на телефоне фотографии покойника!

– Почему же нет?

Он не сразу нашелся с ответом, однако бросил на Бриджет такой взгляд, словно та сморозила несусветную глупость.

Она сделала глубокий вдох и медленно выдохнула, будто раздраженная школьная учительница, а после заговорила, тщательно подбирая каждое слово:

– Нам нужно зафиксировать сцену преступления в первозданном виде.

Кемп посмотрел на нее с сомнением.

– Давай, займись. – Бриджет повернулась ко мне и протянула телефон.

– Почему я?

– Ты молодая и знаешь, как это делается.

– Что? Все умеют делать фотографии.

– Нам нужно селфи, чтобы подчеркнуть кое-какие детали. Обычно для таких снимков используют газету, но сойдут и мои часы. Они до сих пор работают и показывают дату и время.

– Было бы неплохо сообщить об этом раньше, – буркнула мама.

Бриджет пожала плечами.

– Ты шутишь, да? – Я недоверчиво уставилась на нее.

– Поверь, я знаю, о чем говорю. Это создаст полную картину: мы обнаружили тело именно в таком состоянии, такого-то числа, в таком-то часу. И плюсом будет фиксация того, кто сделал селфи. Тогда впоследствии не возникнет никаких вопросов. Всего один снимок отобразит сцену преступления, улики, дату, время и самого фотографа. Фото не смогут использовать в суде, если не получится точно установить, кто его сделал. При малейших сомнениях оно уже не служит доказательством!

– По-моему, разумно, – кивнула тетя Шарлотта.

– О, теперь мне много легче!.. Сомневаюсь, что нам вообще стоит здесь находиться, не говоря уж о том, чтобы изображать из себя сестер Кардашьян.

– Кого? – посмотрела на меня тетя Шарлотта. – Они фотографируют покойников?

– Я просто пытаюсь объяснить, – хмуро начала я, – что здесь настоящий мертвец, а значит, где-то есть и настоящий убийца. Возможно, совсем рядом. А мы тут селфи делаем.

– Сними его, наконец, Урсула, и уйдем из этой комнаты, – прикрыв глаза, пробормотала мама.

– Мам, ты серьезно?

– А что в этом плохого?

– Давайте лучше я, – шагнула вперед Мирабель, как будто была намного способнее меня, и потянулась к телефону.

Я инстинктивно прижала его к груди.

– Не волнуйся, все нормально. Я сама.

– Вот, возьми. – Бриджет протянула мне часы. – Фотографируй так, чтобы они попали в кадр, а сама пригнись как можно ниже. Итак, на снимке должны быть ты, часы, имя в пыли и мертвое тело.

– Всего-то?

– Да ладно тебе! Это место преступления. Нам нужны факты, факты и еще раз факты. – Прозвучало как название новой полицейской драмы с Кирсти и Филом. – Необходимо делать записи. Если мы выберемся живыми с этого острова, нам придется объяснять, что здесь произошло. А ты сейчас зафиксируешь, что именно мы обнаружили и когда. Понимаешь?

Я осторожно шагнула вперед, оглядывая напряженные, встревоженные лица присутствующих, которые выжидающе наблюдали за мной.

– Такое себе… – пробормотала я и присела на корточки, держа телефон на расстоянии вытянутой руки и изо всех сил стараясь смотреть только на экран. Рука тряслась, так что на стекле оставались отпечатки грязных пальцев. В ушах эхом отдавался пульс.

– Не забудь часы, – подсказала Бриджет.

Все внимательно наблюдали за происходящим, как студенты в старомодном операционном зале, предназначенном для демонстраций.

Я помедлила, поскольку в голову пришла одна мысль, и испытующе посмотрела на остальных.

– Вы уверены, что меня не примут за убийцу, сделавшую трофейный снимок для коллекции?

– Не глупи, – отрезала Бриджет. – Просто фотографируй.

– Поверить не могу, что я согласилась…

Я продолжала смотреть на дрожащий экран: в нижней части отображалось тело с торчащим из него длинным ножом, чуть выше находилась надпись в пыли. Часы я держала над его головой, так что они болтались в левом верхнем углу. Я поднесла палец к кнопке, но пока делала снимок, что-то показалось мне странным.

Я быстро повернула телефон к себе и рассмотрела фотографию. Все элементы были на месте, в точности так, как я сейчас видела их перед собой.

– Получилось? – Мама наклонилась, чтобы взглянуть на снимок.

Я кивнула, не сводя глаз с экрана, потом снова посмотрела на тело.

– Урсула?

– Все хорошо, – быстро проговорила я и встала. – Просто этот снимок не годится для альбома. Надеюсь, ты довольна. – Я бросила на Бриджет острый взгляд.

– В любом случае ты молодец, дорогая, – сказала мне тетя Шарлотта. – А теперь пойдем вниз.

Она обняла меня за плечи теплой, мягкой рукой. Ободряющий жест, но я все равно насторожилась, чувствуя: что-то не так.

На выходе я нерешительно протянула телефон Кемпу.

– Спасибо. – Он взглянул на фотографию. – Как раз для детишек…

– У вас есть дети?

Слегка изменившись в лице, он отошел в сторону.

Глава 24. Ни проблеска надежды

Мы мрачной процессией потянулись из комнаты. Тетя Шарлотта бормотала что-то о голодной смерти и очередной проверке дома

– На твоем месте, Шарлотта, я бы не высовывалась, – холодно улыбнулась Бриджет.

– Что?

– Ну смотри. Сперва сегодня умер Ангел, потом Бутылконос. Убийца, очевидно, испытывает особое пристрастие к алфавиту. Так что ты, возможно, будешь следующей[39], – рассмеялась она.

– Почему она так сказала? – растерянно проговорила тетя Шарлотта. – Почему?

Я бросила последний взгляд на сцену смерти Бутылконоса и закрыла дверь в комнату. Спир все еще находился на лестничной площадке, в полоске света, падающего из грязного окна. Он стоял у входа в маленькую спальню, где спал и умер Ангел. Дверь туда была открыта, являя взорам пустое смертное ложе.

– Полагаю, нужно решить, что делать с телом Бутылконоса. – Спир сосредоточенно потер лоб, как будто это могло помочь ему собраться с мыслями.

– Нужно, – кивнула я.

– Он хотел бы, чтобы мы следовали дорогим его сердцу обычаям. – Спир опустил взгляд на свои ноги. – В голове не укладывается…

– Да, пожалуй.

Он поднял голову и посмотрел на меня.

– Хочу кое-что спросить.

Я молчала, ожидая его дальнейших слов.

– У тебя есть кто-то… Прости, я имею в виду… ну, хочу понять, почему ты все время держишься рядом с этими жуткими женщинами?

– Ты имеешь в виду мою маму, тетю и крестную?

– Да, именно. Извини, я не собирался грубить. Просто я слишком напряжен… не обращай внимания. Вы же постоянно спорите, ругаетесь…

– Ты прав, – улыбнулась я. – Они в самом деле бывают жуткими. И, наверное, со стороны смотрится немного странно, но… они – все, что у меня осталось. К тому же я нужна маме.

– Правда? Не очень похоже.

– Слушай, никто ведь не лезет в твои отношения.

Спир сделал шаг назад.

– Еще как лезут. Мой брак, безусловно, вызывал кучу вопросов.

– Несмотря ни на что, мама очень… преданная.

– Как и все преследователи. – Он взглянул на меня. – Ты, конечно, думаешь, что смерть жены на моей совести. Знаю, я тут главный подозреваемый. Однако вы ошибаетесь. Она была для меня всем. И пусть наши отношения закончились, я не собирался причинять ей вред.

– Вовсе я так не думаю, – покачала я головой. Прозвучало весьма похоже на ложь.

– Давай начистоту. Мы все подозреваем друг друга. Убийца либо среди нас, либо на острове есть кто-то еще. По правде говоря, я сомневаюсь даже в тебе и твоих спутницах, поскольку ничего о вас не знаю. Вы не должны были сесть на мою яхту.

– Справедливое замечание. – Мне кое-что пришло в голову. – Список. Список участников твоей поездки. Ты сказал, он у Бутылконоса.

Спир покачал головой.

– Список исчез. Я проверил его карманы.

– А остальные об этом знают?

– Нет. Я понятия не имею, кому можно доверять.

Я попыталась представить, как Спир вбегает в дом и поднимается по ступенькам. Успел обшарить карманы Бутылконоса, прежде чем появились остальные? Бриджет довольно точно сообщила время нахождения Спира в комнате: четыре минуты. Всякий раз, как я была готова ему поверить, на него снова падала тень подозрений. Вдруг мама не зря опасалась этого мужчину?

Мы заглянули в брошенную спальню, где Ангел попрощался с жизнью. Лоскуты выцветшего розового шелка тонкой паутиной ниспадали вниз с матраса. Во всем здешнем упадке ощущалась некая изысканность, великолепие, брошенное стареть и умирать. Я посмотрела в сторону окна: вдали виднелся мрачный фасад маленькой часовни, полной тех, кому уже не суждено состариться. Все они ушли из жизни молодыми.

– Наверное, меня кто-то ударил. – Спир поднес руку к голове.

– Знаю.

– Ты? – сверкнул он глазами в мою сторону.

– Нет.

– Я вошел в ту комнату… что-то услышал. Неясный шум. Над головой кружилось множество птиц, поэтому я почти ничего не видел. До меня лишь долетал свистящий звук. Потом из ниоткуда возникла фигура. – Спир немного помолчал. – А дальше пустота. Следующее, что я помню: вы тащите меня наружу. Кто-то находился в комнате до вашего прихода. Я уверен, что заметил чей-то силуэт. – Он перевел дыхание и посмотрел на меня. – Урсула, я мог бы поклясться, что видел призрака.

Я всмотрелась в его лицо и не заметила ни следа лжи. Спир, похоже, вновь переживавший тот момент, выглядел скорее сбитым с толку.

– Знаю, звучит безумно, но я видел кого-то или что-то в углу комнаты.

Спир говорил искренне. Здесь, в доме и на острове, легко было поверить в существование всевозможных противоестественных сущностей, бродящих по темному миру и обитающих вокруг нас в некоем подобии жизни.

Я обвела взглядом тускло освещенную комнату. На полу, словно брошенный рождественский подарок, валялись украшения и другие безделушки Ангела, которые в полумраке поблескивали серебром, напоминая елочную мишуру. Мой взгляд притянуло изделие из красных бусин, все еще цеплявшихся за нити. Возможно, какой-то браслет. Я представила лежащего на кровати Ангела, увешанного побрякушками, будто мертвая сорока в маленьком гнезде. Кажется, я видела нечто подобное на его запястье. Я шагнула вперед, чтобы рассмотреть поближе, однако Спир закрыл рукой дверной проход, преграждая мне путь.

– Ты ведь не знаешь, что его убило. Хватит уже смертей.

Я пристально посмотрела на него, но он не дрогнул.

– Мы все несли тело. Никто не заболел…

Спир отвернулся и обвел взглядом комнату.

– По-моему, я поняла, что его убило, – призналась я. – Ртуть. Из серебристого флакона, висящего на шее.

– Очень интересно.

Я резко обернулась. Трудно сказать, как давно тут находилась Бриджет, но по лестнице ей удалось подняться совершенно бесшумно. Я могла бы поклясться, что она пошла вниз вместе с остальными. Неужели я ошиблась, и она просто укрылась в одной из соседних комнат, откуда слышала каждое наше слово?

– Что ж, вам, похоже, есть что сказать, доктор Скарпетта…[40]

– Кто? – Тетя Шарлотта высунула голову из комнаты с лошадью-качалкой – значит, и она осталась на верхнем этаже. – У нас есть врач?

Неужели все они просто затаились и подслушивали за дверями? В моей семье очень ценят секретность, только не верят, что остальные в ней тоже нуждаются.

– Она патологоанатом, – пояснила Бриджет.

– Вот как, Урсула? А я все гадала, чем ты занималась весь день.

– Нет, тетя Шарлотта, – вздохнула я. – Доктор Скарпетта…

– Выходит, у тебя есть какая-то теория? – улыбнулась Бриджет. – Полагаешь, любовный амулет Ангела на деле был не тем, чем казался. Так? – Она кивнула мне, побуждая продолжать.

– О, ради бога, Урсула, не тяни резину! – Из птичьей комнаты выглянула мама, пронзая меня своим фирменным взглядом.

– Мама! И ты здесь? Что вы тут делаете?

– Собираем улики.

Как по мне, это напоминало плохую пародию на прятки. Терпеть не могу эту

– Ну же, выкладывай, – нетерпеливо бросила Бриджет.

Все замерли в ожидании.

– Ну, эта штука, которую Ангел носил на шее… – начала объяснять я. – Он вроде бы назвал ее «азоге». Думаю, это была ртуть. Внешне она походила на жидкое серебро. По-моему, Ангел даже сам так говорил и… ну, вел он себя странно. Он то бесился, то миг спустя уже шутил. У него болела голова и…

– Ну? – подстегнула мама.

– Наверное, прозвучит немного странно…

– Удивила!

– Мама, прошу тебя! Он постоянно твердил: «безумный, как шляпник».

– Да! – воскликнула тетя Шарлотта. – Отлично понимаю, о чем ты говоришь.

– Сомневаюсь, – пробормотала мама.

– На определенном этапе изготовления шляп использовали ртуть. Регулярно вдыхая ее пары, шляпники впадали в безумие, – продолжила тетя Шарлотта. – Отсюда и поговорка: «безумный, как шляпник». То же самое случилось с Миллисентой Армитейдж. Ты разве не помнишь, Пандора?

Мы встретили ее слова молчанием.

– На шее Ангела висел пустой флакон, – продолжила я. – Амулет Джесс тоже пропал. Она говорит, что его выбросила, а на самом деле могла использовать ртуть из него вместе с той, что содержалась в собственном флаконе Ангела. Или флакончик кто-то нашел.

Бриджет недоверчиво рассмеялась; ее пес, по-моему, тоже.

– Кто-то здесь знал, что это за амулет, и придумал, как им воспользоваться. Один имелся у Ангела, второй у Джесс. И точно такой же носила твоя жена, Спир.

– Ну снова-здорово, – пробурчал он и отвернулся.

Бриджет подняла руку.

– Думаю, пора нам кое-что прояснить. Согласен, Мистер Перезвон?

– Значит, это были вы с собакой? Я так и знала! – решительно кивнула тетя Шарлотта.

– Боже, что за глупость, – усмехнулась Бриджет. – Да, Урсула, ртуть ядовита. И, несомненно, она и была тем веществом, которое Ангел носил на шее и раздавал всем, кто ему приглянулся, будто токсичные конфетки. Ртуть, или азоге, как он именовал ее по-испански, широко используется в духовных талисманах и оберегах.

– Неужели? – озадаченно переспросила тетя Шарлотта.

– Он ведь рассказывал тебе, чем именно торгует. Получше слушай, тогда, возможно, за умную сойдешь. – Бриджет повернулась ко мне. – К сожалению, Урсула, ртуть действует совсем не так, как ты предполагаешь. Она убивает очень-очень медленно, постепенно поражая органы человека. – Бриджет улыбнулась и провела языком по нижней губе.

– А вы откуда знаете, черт возьми?

– Я посещала курсы.

– По отравлению людей? – подозрительно посмотрел на нее Спир.

– Вообще-то, курс был посвящен ядам, а не способам отравления. Хотя люди наверняка записываются на него по самым разным причинам. – Бриджет жутко ухмыльнулась и промокнула уголки рта кружевным платочком. – А проводили его в Челси, в одном из тамошних прекрасных аптекарских садов.

Тетя Шарлотта внезапно выпрямилась во весь рост.

– Я их отлично знаю! Пекарские сады в Челси.

– Лекарские, – хмуро поправила Бриджет.

– Что?

– В Челси лекарские сады, а не пекарские. Как может сад быть пекарским?

Тетя Шарлотта, похоже, смутилась.

– Да продолжайте вы уже! – схватилась за голову мама.

– Как я сказала, – Бриджет многозначительно посмотрела на тетю Шарлотту, – отравление ртутью возникает в результате длительного воздействия. Простое вскрытие флакона, висевшего на шее жертвы, равно как и проглатывание его содержимого, не привело бы к немедленной смерти. И, если я не ошибаюсь – а я никогда не ошибаюсь, – Ангел начал вести себя странно задолго до вчерашнего вечера и уж точно до того момента, как вскрыли этот пузырек. – Она улыбнулась, словно бы в тайне чему-то радовалась. – Нет-нет, его убило кое-что другое. Гораздо худшее.

Атмосфера вокруг становилась все более напряженной.

Бриджет растянула губы в очередной злобной усмешке.

– Ртуть использовали в качестве первой «красной селедки»[41].

– Точнее, серебристой селедки, – рассмеялась тетя Шарлотта, но внезапно замолчала, осознав, что все молча на нее смотрят.

– Что значит «первой»? – уточнила я.

– Не сомневаюсь, что всплывет еще куча других.

Послышался скрип ступеней, потом шаги в коридоре. Перегнувшись через перила, мы заметили, как Джесс скрылась в гостиной. Много ли она слышала? Знает ли, что я обвинила ее в возможном отравлении Ангела? Почему она не сообщила о своем присутствии?

Мы дружно переглянулись, боясь нарушить молчание. Теперь для всех стало очевидно: во-первых, мы на необитаемом острове; во-вторых, Ангела и Бутылконоса, без сомнений, убили; и, в-третьих, преступник скрывался среди нас.

Глава 25. Все, что блестит

– Значит, его убила не ртуть. Тогда что же? Ты знаешь?

Бриджет не сводила с меня глаз, явно наслаждаясь моментом. Потом коротко кивнула.

– Постой, ты в курсе, что убило Ангела? Почему же ничего не сказала? – гневно бросила мама.

– Хотела убедиться.

– Невероятно! Уму непостижимо! Мы тут умираем, а ты решила…

– Мам, может, выслушаем ее?

Мама одарила всех фирменным взглядом.

– Ответ прямо перед вами. – Бриджет, похоже, от души наслаждалась происходящим.

– Где? Близко?

– Ради бога! – Мама все сильнее приходила в ярость.

– Призрачный убийца! Он здесь. Я так и знала! Нужен экзорцист! Я бы хотела попробовать…

Мы в недоумении воззрились на тетю Шарлотту. Даже Бриджет и Мистер Перезвон ненадолго замолчали.

– Загляните в комнату и внимательно осмотритесь.

Мы послушались. Оттуда, слава богу, ничего не выскочило.

– Ну, поможем им, Мистер Пе…

– Бриджет, ты в курсе, что формально здесь вполне законно убивать кого-либо в рамках традиционной религиозной церемонии? – заявила я с каменным лицом.

– Правда?

– Вряд ли. Но у меня такая тяга…

Бриджет испустила долгий вздох и покачала головой.

– Вы считаете себя такими умными – как-никак женщины Смарт, верно? Однако понятия не имеете, что происходит. Просто копошитесь, отчаянно пытаясь понять, почему в конце концов вечно попадаете в переделки.

– Я не обязана это выслушивать, – бросила мама, направляясь в сторону лестницы.

– Ну если вам не интересно, что его убило…

– Говорите! – шагнул к Бриджет Спир.

И Бриджет, и собака перестали улыбаться.

– Бусины с браслета. Верно, мистер Спир?

Мы медленно повернулись в сторону комнаты Ангела. По всему полу валялись крошечные частички украшения, похожие на красные зернышки.

Я представила его увешанное побрякушками запястье. Множество цепочек всех возможных цветов. Один браслет состоял из сотен крошечных красных бусин, нанизанных на нить, и выглядел довольно хлипким. Мне вспомнилась сцена на яхте, когда Нелл упала на сиденье рядом с Ангелом и одарила его улыбкой. Он показывал ей браслет.

На мгновение перед внутренним взором всплыли глаза цвета морской волны. Женщина обернулась ко мне, а после чья-то рука принялась толкать ее под воду. Я посмотрела на крупные руки Спира.

– Нелл говорила об этом с Ангелом. Так ведь, Спир? На яхте?

Он взглянул на меня и быстро отвернулся.

– Откуда мне знать?

– Ну же, мистер Спир, –

Спир шагнул вперед и, нагнувшись, присмотрелся внимательнее. На его лице отразилось осознание, ну или же он отлично умел притворяться.

– Да, я в самом деле узнаю их, – выпрямившись, признал Спир. – Нелл накупила целую кучу подобных побрякушек на каком-то фестивале в Корнуолле, неподалеку от ботанического сада «Проект Эдем». Она читала там небольшую лекцию о добыче пропитания и съедобных растениях. Нелл хорошо разбиралась в таких вещах. – Ну вот опять по отношению к жене он употребил прошедшее время. – По одному лишь виду могла определить, что можно есть, а что способно убить. Тогда Нелл привезла с собой множество браслетов. Ей нравилось покупать небольшие сувениры в напоминание о том, где она побывала, а после дарить знакомым, особенно если в них содержался какой-то смысл. Эти браслеты вроде как символизировали любовь и духовный мир. Нелл обычно раздавала их людям, которых хотела «наделить любовью», по крайней мере, так она говорила.

– Точно. Я слышала на судне, они это обсуждали, – кивнула Бриджет.

Я наклонилась, чтобы поднять несколько бусин, но Спир схватил меня за руку.

– Нет! Не трогай их!

Я подняла на него глаза.

– Они смертельно опасны. Эти браслеты изъяли из обращения, и Нелл пришлось отослать их обратно. Ей не понравилось обходить друзей-хиппи и рассказывать о случившемся. Нелл ведь так гордилась своим пониманием природы и умениями добывать пищу, и ей было стыдно объяснять: «Слушай, тот браслет, что я подарила, очень токсичен. Пожалуйста, верни мне его».

– Именно об этом она разговаривала с Ангелом на судне, Бриджет? – уточнила мама.

– Ну, слов я не слышала, мешали шум двигателя и плеск волн. Они сидели напротив меня, не так уж близко. Перебирали браслеты дружбы и прочие украшения, но какое-то время точно обсуждали эту тему. Я уверена.

– Да, я помню, – кивнула тетя Шарлотта. – Я еще подумала, что он невероятно уродливый.

– Тебе же обычно нравятся мерзкие пластиковые побрякушки, Шарлотта. – По лестнице поднималась Мирабель, как всегда, стараясь ничего не упустить.

Тетушка закрыла глаза и отвернулась.

– Мирабель, – просияла мама. – Где ты была?

– Внизу с несчастной Джесс и храбрым Бренданом. Чудно время провела.

Мама фыркнула. Мирабель протиснулась мимо меня, чтобы устроиться с ней рядом.

– Кажется, мы нашли, что убило Ангела. Жена Спира раздавала отравленные браслеты.

– Эй, полегче! – Спир обвел нас взглядом. – Когда Нелл дарила их, то не подозревала о яде. Она купила браслеты из добрых побуждений. Потом «Проект Эдем» был вынужден их отозвать. Там содержались какие-то семена. Она называла их… Боже мой, не помню.

Спир по-прежнему держал меня за руку, постепенно усиливая хватку. Похоже, он не притворялся, что только сейчас начал складывать кусочки головоломки, но я все равно не до конца ему верила. Как ни крути, здесь умер человек, а на полу валялись бусины. Впрочем, я не стала ничего говорить. Спир и так выглядел в достаточной степени виноватым.

– Четочник[42], – внезапно оживился он. – Нелл прислали электронное письмо с благодарностью за доклад и извинениями за вынужденный отзыв браслетов. Написали, что изымают из обращения всю партию, и у них отмечено, что она после выступления с докладом заказала приличное количество. Нелл пришла в ярость, заявила, что в глазах всех будет выглядеть полной дурой, особенно учитывая тему ее доклада. Оказалось, эти семена способны убить человека. В них содержится абрин – яд наподобие рицина, который есть в семенах клещевины, и столь же смертельный. Плоды четочника никто не ест, поэтому проблем не возникает, но у этих пришлось проколоть оболочку, чтобы нанизать их на браслет, и теперь семена вполне могли высыпаться наружу, даже не требовалось жевать плод. Руководство ботанического сада не желало идти на такой риск. Нелл отследила все браслеты, которые раздала, – по крайней мере, она так думала. А потом столкнулась с Ангелом. Они не виделись со времен острова Уайт. Недавно он связался с ней по поводу своей ботаники, хотел посоветоваться, какие растения еще можно включить в ассортимент, и Нелл предложила ему отправиться с нами в эту поездку. По крайней мере, так она мне сказала. Нелл заметила на нем браслет и попыталась объяснить, что это такое. И тут яхта начала тонуть.

Я уставилась на разорванный браслет, лежащий на полу, бусины которого походили на соединенные вместе мелкие безобидные бобы, покрытые блестящей красной оболочкой.

– Ну, лично я предпочитаю старомодные бриллианты, – фыркнула мама. – Не понимаю всей этой ядовитой ювелирной чепухи. Ртуть на шее, ап… аб…

– Абрин, это из четочника.

– Да хоть из замороженного горошка. Почему вы ничего не рассказывали раньше?

– О браслете, который жена подарила много лет назад? – вздохнул Спир.

– И давно это было?

– Понятия не имею. Впрочем, постойте. Мы ездили туда за год до Олимпиады. Помню, как там обсуждали эту тему. Значит, то было…

– В 2011 году. – Будто в подтверждение своих слов Бриджет погладила песика.

– Да, примерно так. Там сообщили, что браслеты сделаны из бобов лакричника. Это растение так же называют молитвенным четочником. Нелл это понравилось, четки и все такое… браслеты словно бы приобретали особый религиозный, духовный налет.

– Или ядовитый привкус, – подняла брови мама.

– Погодите. Значит, Нелл так давно знала Ангела? – вмешалась тетя Шарлотта.

– Она много кого знала, – пожал плечами Спир. – Они вращались примерно в одних кругах. Нелл часто приглашала своих знакомых в поездки. Не все мне нравились, однако она утверждала, что это полезно для бизнеса. С Ангелом Нелл не виделась много лет, – его голос дрогнул, но отчего, было трудно сказать. Может, Спир расстроился из-за ее пропажи. А может, из-за всех людей, с которыми его жена слишком сближалась.

– Значит, вы знали историю насчет бусин, – уточнила мама.

– Яхта пошла ко дну! Моя жена потерялась в море, вокруг гибли люди. Неужели вы считаете, что я только и думал о браслете, который Нелл подарила лет десять назад? Она раздавала кучу разной ерунды. Вся эта история просто вылетела у меня из головы.

– Вылетела из головы? – подняла брови Бриджет. – Не убедительно, мистер Спир. Вы единственный на этом острове знали, что Ангел носит смертельно опасный браслет, который подарила ему ваша жена. Причем, у них явно были отношения, и потому вы пытались избить его до полусмерти.

– На самом деле я слышала очень мало. Хотя достаточно, чтобы пробудить во мне интерес и заставить задуматься. Однако, мистер Спир, вам со своего места слышно было все. Как и Бутылконосу, – улыбнулась Бриджет. – Поэтому вы его убили?

– Верно, – кивнула мама. – Капитан услышал и теперь мертв.

Я старалась не смотреть на Спира. Меня терзали сомнения. Мог ли Спир убить Бутылконоса? Или кто-то еще понял, что пьяница-капитан слышал разговор о браслете и потому заставил его замолчать? Все чересчур запуталось. Тем не менее Спир, как ни крути, представал в весьма неприглядном свете.

– Сколько людей знали об этом браслете? – уточнила я. – Само собой, Нелл, Ангел, Спир и Бутылконос. Верно?

– Да. – Он наконец отпустил мою руку. Гнев его угас, и теперь голос звучал очень тихо. – Полагаю, я снова главный подозреваемый.

– Ну…

– Особенно если учесть, что ваш нож торчит из спины капитана. – Мама вызывающе скрестила руки на груди.

– Но этот нож был не у меня, а у Джесс! И зачем бы мне рассказывать вам обо всем? – спросил Спир, вновь собираясь с силами для защиты. – К чему теперь, когда я все понял, выкладывать подробности о браслете?

– Ваша правда.

– Мистер Спир, – задумчиво начала Бриджет, которая все больше походила на обвинителя, участвующего в судебном процессе над ведьмами. – Разговор о браслете, состоявшийся на яхте, имел место до или после того, как вы разозлились и начали выбрасывать за борт рюкзаки?

– Что?

– Вас разозлило, что Нелл так близко подошла к нему и заговорила об этих знаках любви?

– Что? Нет!.. В общем, да. – Спир скривился, словно испытывал физическую боль. – Конечно, я не стал бы его за это убивать. Если бы я начал избавляться от всех, с кем дружила моя жена, то превратился бы в серийного убийцу. – После этих слов повисла пауза.

Бриджет опустила Мистера Перезвона на пол. Пес тут же подбежал к Спиру и залаял, будто учуял убийцу.

Неужели передо мной преступник, а эти самые руки утопили зеленоглазую женщину? Может, он специально бросился сюда, чтобы заколоть Бутылконоса, поскольку тот слишком много знал о браслете?

– Я его не убивал, – вздохнул Спир с тихим смирением, казалось, уже не надеясь, что мы ему поверим.

– Давайте оставим все как есть, – мрачно предложила мама.

– Да, давайте, – согласилась я.

Пока мы медленно спускались по лестнице, никто не проронил ни слова.

Глава 26. Правда или смерть

Мы устроились в практически пустой гостиной. Мама и Мирабель проверили кухонные шкафчики и достали все свечи, какие смогли отыскать. Тетя Шарлотта зажгла их в центре комнаты, и теперь здесь царила атмосфера спиритического сеанса. В воздухе отчетливо ощущалось недоверие. Мы сидели на полу, слушая, как за окнами прерывисто завывает ветер. Казалось, будто чья-то холодная рука погладила меня по спине, и к горлу подступила тошнота. Все держались настороженно, глядя вокруг широко раскрытыми глазами.

– Итак, что нам известно? – завела разговор Бриджет. – У меня такое чувство, что кто-то знает детали, неизвестные остальным. Пора уже всем начинать говорить правду, иначе смертей может быть больше.

Мама явно разволновалась. Ей не нравилось, когда другие знали больше, чем она.

Джесс устроилась в углу. Трудно сказать, много ли она услышала из нашего разговора наверху, однако точно в то время находилась в коридоре.

– Мне известно только, что мой жених мертв, а я заперта здесь с кучкой сумасшедших, – произнесла она, не глядя на нас.

– Это нам не поможет, – вздохнул Спир.

– И то верно, – пренебрежительно рассмеялась Джесс. – Мы попали в этот ад из-за твоего паршивого руководства и полной неорганизованности. Не важно, убийца ты или нет, едва выберемся отсюда, я подам на тебя в суд, как минимум, за непредумышленное убийство. Ты даже не знал, кто должен был отправиться в поездку!

– Она права, приятель, – добавил Кемп. – Ты в самом деле украл моих клиентов.

– Сдались мне твои чертовы клиенты! – раздраженно ответил Спир.

– Да, и не стоит забывать, – продолжила Джесс, – что ты выбросил за борт наши рюкзаки, где лежало продовольствие.

– Ты выбросил рюкзаки? – нервно поежился Кемп.

Все воззрились на Спира. Он взглянул на Джесс и глубоко вздохнул.

– Я никого не убивал.

Резкий порыв ветра пронесся по комнате, всколыхнув пламя стоящих на полу свечей.

Спир смотрел куда-то в одну точку, и в его глазах отражалось янтарное пламя. Одинокая слезинка, которую он даже не попытался смахнуть, скатилась по щеке и упала на серый деревянный пол, оставив крошечное темное пятно в пыли у ног.

– Думаю, она ушла, – едва слышно прошептал Спир. – Я это чувствую. Там, где была Нелл, осталась пустота. – Спир опустил голову, и блики света заиграли на проблесках седины в его волосах. Он прижал руки к лицу и издал протяжный, полный боли стон. – Нелл погибла.

Стоило загнать Спира в угол, как он выплеснул на нас свое горе. Похоже, не одна я заметила эту особенность.

– Мистер Спир, – начала тетя Шарлотта, – что именно вам известно о смерти жены?

Повисла тишина. По дому гулял ветер, вторя отдаленному шуму волн.

– Все случилось на твоих глазах, – повернулся ко мне Спир. – Что ты видела? Наверняка ты разглядела, кто убил мою жену.

Я покачала головой, и на его лице снова отразилась ярость.

– Значит, не скажешь? – почти выплюнул он и двинулся ко мне.

Тетя Шарлотта и мама тут же обступили меня с двух сторон, словно зажимая в клещи.

– Боюсь, сперва вам придется иметь дело с нами. – На лице тети Шарлотты, освещенном пламенем свечей, вспыхнул гнев.

Какое-то время никто не двигался с места, потом Спир рухнул на колени.

– Я бы не причинил ей вреда. Да и не только ей. Нелл была для меня всем. Всем на свете. – Он издал низкий горловой звук и зашелся в рыданиях. – Господи, лишь она у меня и оставалась…

– Я тебя умоляю, Спир! – Лицо Джесс исказилось от гнева. – Думаю, мы все уже поняли, как сильно твоя женушка любила ходить на сторону. Ясно ведь, что за отношения связывали ее с Ангелом. Ты прекрасно знал, что твоя жена с кем только ни спала. Ради всего святого, на ней был любовный амулет Ангела, а он носил амулет, подаренный ею. Этим амулетом ты бедолагу и убил.

– Ты тоже носила амулет, – повернувшись к Джесс, резко бросила Бриджет.

Спир и Джесс пристально уставились друг на друга, словно надеясь, что смогут заставить оппонента исчезнуть.

Мама, тетя Шарлотта и Мирабель сгрудились на освещенном участке гостиной с таким внимательным,

– Что ж, какими бы ни были их семейные отношения, Нелл мертва, как и Ангел с Бутылконосом. – Тетя Шарлотта откинулась назад и скрестила руки на груди. Мы пару мгновений обдумывали это заявление. – Похоже, остаетесь лишь вы, мистер Спир.

Он со вздохом закрыл глаза.

– Я… никого… не убивал. – Эти слова стали для него чем-то вроде мантры. – К чему мне тащить всех сюда, чтобы убить? И откуда я мог знать, что яхта перевернется, а нас вынесет на необитаемый остров?

– Никто не говорит, что ты все спланировал заранее, – зло заметила Джесс. – Твоя жена спала с Ангелом, и ты воспользовался подвернувшейся возможностью. А Бутылконос поплатился, поскольку что-то сообразил.

– По-моему, не стоит делать поспешных выводов, – подняла руки Мирабель.

– Ну не сам же я себя ударил. – Спир приложил ладонь к ране на виске.

– Верно. Я много об этом думала, – пробормотала я. Все взгляды обратились ко мне. – Помните ту комнату? Повсюду птицы. Спир лежит возле камина, по его лицу из раны на виске стекает кровь. Он не мог получить рану, ударившись головой о решетку. Сначала его ударили, а потом он упал.

– Ну, я его стукнуть не могла, – поспешно открестилась мама. – Как и Мирабель с Шарлоттой. В тот момент мы все были вместе и, поднявшись по лестнице, обнаружили Спира на полу в птичьей комнате.

– Не забудь обо мне, мама.

– О да, конечно. Ты тоже шла с нами.

– Спасибо.

– Значит, его ранил кто-то другой, – продолжила мама. – Член второй группы? Их тогда поблизости не было. Кто входил в ту группу? Ангел, который мертв. Бутылконос, тоже мертв. Бриджет с собакой. Кстати, она в момент убийства капитана находилась в доме.

– Как типично, – высоко вскинула голову Бриджет, – обвинять того, кто уязвим.

– Да ты в жизни не была уязвимой, – вздохнула Мирабель. – Ты бы выжила и после ядерной бомбы.

– Зачем мне бить мистера Спира и убивать Бутылконоса? Каков мотив, дорогуша? У меня его нет. Еще скажите, что виноват Мистер Перезвон.

Все устремили взгляды на собаку.

– Ну и есть ты, Джесс, – добавила мама.

Взгляды переместились в другую сторону. Даже пламя свечей, казалось, двигалось теперь согласованно.

– Ты единственная, у кого была возможность убить и Ангела, и Бутылконоса, – кивнула Мирабель.

– Ты поссорилась с Ангелом и угрожала ему ножом, – указала тетя Шарлотта.

– И ты ходила в часовню без нас, – проговорила я.

Ненадолго воцарилось молчание.

– Откуда ты знаешь? – Мама уставилась на меня с таким видом, словно я опять что-то скрывала.

– Видишь ли, милая мама, Джесс отказалась сопровождать в часовню тело Ангела, поскольку он даже не потрудился надеть обувь на ее жениха. Когда мы пришли туда, Райан в самом деле лежал босой, а ботинки валялись рядом. Ангел не стал утруждаться и надевать их на ноги покойного. Но откуда Джесс могла это знать? Разве что она в одиночку заходила в часовню после того, как мы поместили туда ее жениха.

Все опять обратили внимание на Джесс. Она сидела неподвижно с закрытыми глазами.

– Я любила Райана всей душой, а теперь он ушел навсегда и не вернется. Навечно останется здесь, на затерянном острове, обреченный бродить по жуткому старому дому вместе с остальными призраками.

– Я так и знала, что здесь водятся призраки! – воскликнула тетя Шарлотта.

Бриджет подалась вперед и положила руку на колено Джесс.

– Он не будет здесь бродить. Нас очень скоро спасут. Мы недалеко от материка. Когда там увидят зажженные костры и свечи, то поймут, где нас искать, и отправят за нами людей. Даже не сомневайся. Отвезешь Райана домой и должным образом похоронишь. Они ведь знают, что мистер Браун отправился сюда на поиски.

Слова Бриджет звучали непривычно успокаивающе, и я, постепенно приходя в себя, начала мысленно складывать происходящее в единую картину. Голоса присутствующих теперь слышались где-то на краю сознания.

– Я не это имела в виду. Его дух останется здесь и, даже когда я уеду, будет бродить среди стылых холмов. Мне хотелось снова увидеть его и обнять. Именно поэтому я пошла в часовню, если уж вам так нужно знать. Да, я заходила туда, чтобы быть с ним рядом. – Джесс тихо всхлипнула и крепко зажмурилась, как будто больше ничего не желала видеть.

Шорох далеких волн, разбивавшихся о берег, навевал спокойствие. У горизонта мерцали блуждающие огни, те самые, что я сперва считала ведьмиными. На самом деле они лишь обозначали маленькую хижину с дымящейся трубой и давно разведенным в очаге огнем. Мысли вновь уводили меня наружу, в сгущающийся сумрак.

– А что насчет тебя, Браун? Давно ли ты здесь? – поинтересовался Спир. – Вполне допускаю, что ты все это время шастал по острову, убивая людей. И меня звезданул по голове.

– Минуточку! – запротестовал Кемп. – Во время убийства Бутылконоса я находился с вами. И меня даже не было на яхте, когда она пошла ко дну. А что касается того парня, Ангела, я к моменту его смерти еще не прибыл на остров. Да и зачем мне кого-то из вас убивать? – Он обвел всех взглядом. По его виску потекла струйка пота.

Я смотрела на горько плачущую Джесс. Ни одно чувство на земле не смогло бы сравниться с таким всепоглощающим горем. И в подобном состоянии она была способна на что угодно. Точно так же после смерти отца никакая сила не сумела бы заглушить ни моих слез, ни щемящего чувства, что я больше никогда его не увижу. Горе завладевает тобою глубоко изнутри, захватывает тело, будто болезнь, искажая все вокруг, придавая каждому мгновению свои цвета. Оно как мелкий ядовитый друг, который всегда рядом и нашептывает что-то на краю сознания, ожидая момента слабости, чтобы вновь тебя заразить. Причем отчасти ты даже радуешься этому, поскольку вместе с болью словно бы вновь ощущаешь рядом человека, которого потерял. Хотя все это не более чем имитация. В преследующей меня темной фигуре нет ничего от отца; я вижу не настоящего мужчину, а отголосок, оставшийся после его ухода. Точно так же запятнавший стены дым – вовсе не огонь, что горел прежде; да, напоминание о нем, но не настоящее, живое пламя, а только его след, в котором больше нет тепла. Просто холодная, бездушная копоть.

Объяснения Джесс звучали подозрительно; впрочем, я вполне могла понять: эта женщина прокралась в часовню, чтобы еще раз прикоснуться к своему жениху – ну или к его останкам, – представляя, что он всего лишь спит, однако вот-вот откроет глаза и, узнав ее, медленно растянет губы в улыбке.

Увы, скорбь не куртка, которую можно снять.

Я представила себе бедолагу, лежащего в странной, заброшенной гробнице в компании незнакомых людей. В каких же жутких, неприветливых местах мы порой вынуждены оставлять своих близких! И все равно Джесс видела перед собой все того же любимого человека с как всегда мраморно-бледным лицом, в привычной одежде, который, казалось, мог в любой момент подняться на босые ноги, оскорбляющие ее взор. Она считала его ботинки настолько драгоценными, что даже угрожала одному из спутников ножом, лишь бы их вернуть.

Я вспомнила, как на яхте ее покойный жених демонстрировал мне ботинки, явно гордясь тем, с какой тщательностью подошел к выбору обуви. Что он сказал тогда? «“Текника КАС” – лучшее, что можно купить за деньги. Особо адаптируемые, термоформуемые туристические ботинки индивидуальной подгонки с подошвой “Вибрам”». Парень еще поднял ногу, предлагая мне взглянуть.

Его слова угольками тлели у меня в мозгу. Вокруг по-прежнему спорили спутники, но их голоса вдруг отодвинулись на задний план.

– Дайте телефон, – не своим голосом проговорила я. Все замолчали. – Мобильный, – протянула я руку к Кемпу.

Он нахмурился и, порывшись в кармане, достал телефон, не спеша разблокировал его и протянул мне. Я открыла папку со снимками и нашла свое жуткое селфи с часами и мертвым Бутылконосом. На фотографии все отображалось в точности так, как я запомнила. Однако одна деталь теперь казалась другой.

– Урсула? – Мама коснулась ладонью моей руки.

– Что на этот раз? – вздохнула Мирабель. – Эта бесконечная борьба за внимание уже…

– Успокойся, Мирабель, – бросила тетя Шарлотта.

– Все не так, – пробормотала я, вглядываясь в экран.

– Милая, дай мне телефон, – мягко попросила тетя Шарлотта, протягивая руку. – Твое увлечение трупами меня беспокоит.

– Тетя Шарлотта, повторяю в миллионный раз: я не увлекаюсь трупами, они просто постоянно возникают в моей жизни. И бороться бесполезно. – Я еще раз взглянула на экран и представила тело на полу. – Нам нужно подняться наверх, к Бутылконосу.

– Ну, что я говорила? Тебя тянет к мертвецам.

Глава 27. Фото тысячу раз лжет

Казалось бы, на маленьком изображении, которое я изучала на экране телефона, все выглядело, как и должно, на своих местах. И все же… все же…

– Урсула, – нетерпеливо окликнула меня мама, – не хочешь объяснить, в чем дело?

– Как я могу объяснить, если сама пока не понимаю, что это?

– Это телефон, дорогая, – услужливо подсказала тетя Шарлотта.

Я повертела мобильный в руках, как будто прежде не видела ничего подобного.

– Модель простенькая, – извинился Кемп. – Я их вечно разбиваю.

– Немудрено – когда машешь ремнем направо и налево, – пробормотала Мирабель.

Я встала. Все тут же уставились на меня.

– Хочу еще раз подняться и взглянуть на тело.

– Ох, нет, милая, – вздохнула тетя Шарлотта. – Нужно это прекращать.

– Прямо сейчас, тетя Шарлотта, мне необходимо осмотреть комнату!

Остальные поплелись следом за мной вверх по лестнице, как дети за гамельнским крысоловом. Я медленно открыла дверь в комнату, где погиб Бутылконос, и наткнулась взглядом на тело, из спины которого все так же торчал огромный нож. Меня так и подмывало подбежать ближе и выдернуть нож, словно бы это могло каким-то образом ему помочь. В нос ударил железистый запах, будто мы в жаркий день заглянули в старую мясную лавку. Стоило войти внутрь, и все наши движения отразились в тусклом серебристом лезвии. Палец мертвеца тянулся к написанному в пыли слову.

– Макбив, – повторила вслух тетя Шарлотта.

– Здесь не так написано, – поправила ее мама.

Я склонилась в том же месте, что и раньше, взглянула на телефон, затем снова на Бутылконоса. На сделанном ранее снимке отображалась точно такая же картина, которая предстала моим глазам.

Искренне заинтригованная Бриджет протянула мне часы.

– Есть разница?

Я покачала головой.

– Сделай еще один снимок, – посоветовал Спир. – Вдруг тебя озарит?

– А можно с озарением поторопиться? Здесь воняет, – заметила тетя Шарлотта и под нашими взглядами пожала плечами. – Я просто высказываю вслух то, о чем все и так думают.

Я точно так же, как и в первый раз, опустилась на корточки, держа в вытянутых руках телефон и часы. На экране появилось мое бледное, изможденное лицо, потом волосы покойного и в углу нож. Мобильный дрожал в похолодевшей, трясущейся ладони. До меня волнами долетал запах мертвого тела. Я занесла большой палец над кнопкой и застыла, не смея даже пошевелиться.

– Картина изменилась, – прошептала я, едва разжимая губы.

– В каком смысле, Урсула? Ты сказала, что все не так. А как тогда? – раздраженно вмешалась мама.

– Просто сделай снимок, – сухо подсказала Джесс.

– Дело вовсе не в снимке.

– В твоих словах нет смысла, милая, – заметила тетя Шарлотта.

– Тише! – прошипела Бриджет. – Дай ей сказать!

Из-за сидения на корточках начали дрожать бедра.

– Подойдите ближе и встаньте позади меня, – прошептала я, как будто мертвец мог меня услышать. Спутники помедлили. – Быстрее, – велела я. Наконец, они сгрудились за моей спиной, стараясь не толкаться локтями и меня не задевать. – Теперь пригнитесь ниже и смотрите на экран.

Меня окружили плотным полукольцом. Вся эта сцена немного напоминала селфи со знаменитостью, которые делают люди после церемоний награждения, только в этот раз в качестве главного действующего лица выступал труп.

– Смотрите, вид на экране отличается от конечной фотографии. Если сравнивать, то первый сделанный снимок получился вроде как задом-наперед. Сейчас перед нами зеркальное отражение, но при съемке камера нормализует картинку, чтобы вышел нужный результат. Так вот, когда я подняла телефон, намереваясь сделать селфи, то словно увидела всю эту сцену в зеркале.

Все уставились на экран, являвший точное зеркальное отражение того, что представало перед глазами.

– Видите слово, которое читается сейчас на экране, – прошептала я и ощутила, как все слегка пошевелились.

– Вибрам, – прошептал Спир.

– Боже, – выдохнула Джесс.

– Теперь, если сделать снимок, – я нажала на кнопку, – слово меняется и становится таким же, как мы видим его вживую. Больше никакого зеркала.

Мы все воззрились на фотографию, которую я вывела на экран. Буквы в слове читались точно так же, как и на полу перед нами.

Из желания еще раз все проверить, я обошла вокруг тела и подняла телефон с включенной камерой над словом, будто готовясь сделать селфи, но не спешила нажимать на кнопку. Буквы заполнили экран мобильного, который сейчас в режиме подготовки к съемке снова действовал на манер зеркала. «Вибрам».

– Что еще за «Вибрам», черт возьми? – вздохнула Мирабель.

– Фирма, производящая навороченные ботинки, – подсказал Кемп, забирая телефон. – Высококлассная технологичная обувь. Очень дорогая. Название «Вибрам» пишут

– Значит, если у тебя на подошве ботинок выбито слово «Вибрам» и ты стоишь в куче пыли, буквы оставляют следы, но только задом наперед, – заявила Бриджет с таким видом, будто сама сделала некое открытие. – Вот так. – Она кивнула в сторону надписи на полу. – В режиме камеры телефон действует на манер зеркала, поэтому, когда Урсула подняла мобильный, чтобы сделать селфи, на экране высветилось зеркальное отражение букв. Именно так они выглядели бы на подошве ботинка у нас перед глазами. Однако истинная картина предстает лишь на миг взору того, кто фотографирует эту сцену.

– Ладно, мы поняли, – кисло проговорила Мирабель.

– Правда? – Тетя Шарлотта выглядела совершенно сбитой с толку. Она завела мобильный всего пару лет назад, и я ни разу не видела, чтобы она делала селфи.

– Важно прояснить вопрос для тех, кто на галерке. – Бриджет одарила тетю Шарлотту многозначительным взглядом. Та отвернулась, сделав вид, что Бриджет имела в виду кого-то другого.

– Боюсь, я не… – начала тетушка.

– Не понимаешь? Знаю. – Бриджет выдержала паузу. – Слово с подошвы отпечаталось в пыли задом наперед, но в зеркале оно читается правильно, поэтому только Урсула, которая взяла телефон, чтобы сделать селфи, сумела понять, как на самом деле выглядит надпись на ботинке, а не оставленный ею отпечаток. Если бы мы взглянули непосредственно на подошву, то увидели бы на ней слово «Вибрам».

– Кажется, на тебе как раз такая обувь, Джесс, – с вызовом взглянул на нее Спир. – Если ты не против, покажи нам всем подошву.

Джесс со вздохом посмотрела на нас.

– Такую обувь носят многие. – Она подняла ногу. На подошве ботинка рельефными буквами было выгравировано название марки «Вибрам».

– Боже милостивый, девочка! – всплеснула руками тетя Шарлотта. – Почему? Что тебе сделал Бутылконос?

– Постой! – вмешалась Бриджет. – Что ты сказала, Джесс?

– Что? Когда? – Она опустила ногу.

– Такую обувь носят многие, – повторила я ее слова.

– У кого-нибудь еще в этой комнате есть такая надпись на подошве? – быстро оглядела всех мама. Никто не шевельнулся. – Ну же, – приказала она. – Ноги вверх! – Все медленно подняли одну ногу. – Что ж, посмотрим.

Она обошла нас, стараясь не споткнуться о мертвое тело посреди комнаты. Стоять с поднятой ногой над трупом, из спины которого торчит массивный нож – не самая обычная поза, но порой ради выживания приходится делать то, чего требуют обстоятельства.

Мама, проходя мимо, хватала каждого за штанину и задирала ногу вверх, а после тщательно осматривала ступню, и в конце концов пришла к заключению, что больше ни у кого на обуви не имелось такой рельефной надписи.

– Так, мисси, поставь-ка ногу в пыль рядом с надписью, – обратилась к Джесс тетя Шарлотта.

– А если я откажусь? – Джесс скрестила руки на груди.

– То уж точно не станешь выглядеть менее виноватой, – схватила ее за локоть Мирабель.

– Эй! – высвободилась Джесс. – Ну, ладно. Хорошо.

Она приблизилась к отпечатавшимся в пыли буквам и поставила ногу рядом с ними, пару мгновений помедлила, потом отошла. В пыли остался точно такой же перевернутый отпечаток.

– Думаю, перед нами убийца! – с торжествующей улыбкой заявил Спир, как будто сообщал некую хорошую новость. – Неудивительно, что ты поспешила обвинить во всем меня. Мою жену тоже ты убила? – Он шагнул к ней.

– Нет, мы ищем не убийцу, – вмешалась Бриджет.

– Ну, нам нужен отпечаток обуви убийцы, и ее ботинок подходит. – Кемп все еще переводил взгляд с телефона на буквы в пыли, похоже, не до конца сознавая, что здесь произошло.

– Нет, нам нужно другое, – продолжила Бриджет в раздражающе-самодовольной манере, которой пользовалась, чтобы подчеркнуть свою правоту.

– Буквы слишком мелкие, – медленно произнесла я. – Это не ее обувь. – Теперь все повернулись ко мне. – У кого-то еще есть подошвы «Вибрам». Кстати, на ботинках твоего жениха были такие же, верно, Джесс? Вы оба демонстрировали их мне на яхте.

– Ой, я все поняла, – вмешалась тетя Шарлотта. – Она ведь призналась, что ходила одна в часовню. Там и переодела другие ботинки!

– И зачем мне, собственно, это делать?

– Ради маскировки, милочка.

– Значит, я сменила ботинки на другие, с точно таким же словом на подошве, чтобы целенаправленно оставить след рядом с телом убитого мной человека? – Джесс подалась к тете Шарлотте. – Разве не проще было бы попросту не оставлять следов или их стереть?

– Да, – согласилась я. – Этот след – ошибка со стороны убийцы. И все же на нем определенно были ботинки твоего жениха.

– Джесс, когда Райана выбросило на берег, ты лежала на его теле, – осторожно начала Бриджет. – Ты сообщила нам, что он мертв. Никто, кроме тебя, не мог пощупать его пульс или проверить состояние, поскольку ты распростерлась на нем, не позволяя нам подойти. Ты единственная констатировала его смерть.

– И, по твоему собственному признанию, заходила в часовню без нас, – добавила мама.

– Почему ты так яростно возражала против того, чтобы Ангел носил ботинки твоего парня, Джесс? – спросила Мирабель.

– Райан действительно умер, Джесс? – Маму, судя по всему, посетила та же мысль.

Мы все переглянулись в жуткой тишине.

– Господи, ты что, в сговоре со своим мертвым парнем? – воскликнула тетя Шарлотта. Прозвучало безумно, хотя глупо отрицать, что все мы подумали об одном и том же.

– Да вы совершенно чокнутые! – рассмеялась Джесс. – Никто вам никогда не поверит!

Мы молча посмотрели друг на друга.

– Это следы его ботинок, Джесс, – сухо заметила Бриджет. – И ты его там навещала. Никто из нас не проверял, мертв ли он, потому что ты сообщила о его смерти.

– Да, сообщила. Наверное, если бы я сказала, что он Тутанхамон, вы бы и тогда мне поверили.

– Тутанхамон? То есть мумия? – опять запуталась тетя Шарлотта.

Друг за другом мы постепенно двинулись к выходу из комнаты, не сводя глаз с Джесс, затем ускорили шаг и в конце концов начали буквально толкаться в дверях.

По пути я снова бросила взгляд на пол и возле подошвы ботинка Бутылконоса заметила кое-что еще, на что не обратила внимания прежде: маленькое пятнышко кремового цвета. Я наклонилась, чтобы рассмотреть находку поближе, потом дотронулась до нее пальцами. Свечной воск.

– Урсула, ну же! Что ты делаешь? – теряла терпение мама.

– На полу воск от свечки.

– Здесь ведь нет электричества, – вздохнула она. – Или, по-твоему, мы зажгли все эти свечи для создания романтической обстановки?

– Нет, – пожала я плечами. – Просто не знала, что кто-то поднимался со свечей сюда.

С лица Джесс не сходила странная улыбка, а взгляд зеленых глаз был устремлен прямо на меня.

Глава 28. Босоногий мужчина

Под взором хмурого, зловещего неба мы выбрались из дома

На пороге я немного помедлила. Неужели мы всерьез поверили в новую теорию? За пределами мрачных стен дома, под порывами холодного ветра гораздо более вероятным казалось, что виновного в преступлениях следует искать среди живых. Наверное, все это провернул тот, кто не входил в нашу группу.

Я наблюдала за спутниками, которые гуськом направлялись к часовне. Они брели сквозь заросли высокой жесткой травы. К чему? К открытию? Что надеялись найти? Внезапно все наши домыслы представились мне совсем уж нелепыми. Зачем Джесс объявлять жениха мертвым, чтобы он мог тайком убивать людей? Для чего им вообще понадобилось расправляться с Ангелом и Бутылконосом? Между этими двоими не существовало никакой очевидной связи, и ни один из них не был ранее знаком с Джесс и Райаном – во всяком случае, насколько мы знали. Ну или просто умело скрывали этот факт. Впрочем, ни Ангел, ни Бутылконос не походили на людей, способных хранить секреты.

Я обернулась и, заметив неторопливо спускавшуюся по ступенькам Джесс, вышла на улицу. Судя по всему, она ничуть не стремилась остановить спутников, решивших проверить безумную теорию о мнимой смерти ее парня. Джесс не боялась того, что они могут обнаружить в часовне. В ней больше не осталось страха. Худшее из возможного уже произошло, и она омыла свою скорбь горькими слезами. Ее безысходность перед лицом потери и новообретенное отчаяние не могли быть фальшивыми. Джесс ведь не притворялась все это время? Или я повелась на ее горе?

А что насчет Спира и Кемпа, помчавшихся вперед с такой скоростью, будто упражнялись в прохождении полосы препятствий? Они неслись так, словно стремились первыми достичь цели и непременно что-то отыскать. Просто взыграл дух соперничества? Не исключено. Тем не менее поведение обоих вызывало достаточно вопросов, чтобы оставить их пока в списке подозреваемых.

Спир знал – причем, вероятно, с самого начала, – что бусины в браслете ядовиты. Он очень быстро убежал после того, как мы нашли катер Кемпа, в явном стремлении первым вернуться в дом. Затем мы обнаружили Бутылконоса, убитого его ножом. Судя по проявленной ранее агрессии, Спир вполне способен на убийство – стоит вспомнить, с какой яростью он швырял за борт рюкзаки, потому что Нелл мило беседовала с Ангелом. Может, тот поплатился за свою болтливость? Ангел ведь не скрывал, что дарил любовные амулеты. И теперь стало ясно, что в прошлом Нелл имелись эпизоды, вызывавшие у Спира приступы ревности. Он сам это признал, а также подтвердил, что они с женой расстались и планировали разводиться. Спир даже подрался с Ангелом.

Сейчас он карабкался по дюнам, на бегу буквально отпихивая Кемпа в сторону. Между ними с самого начала определенно ощущалось напряжение.

Кстати, насчет Кемпа. Его образ вышедшего в тираж спецназовца почти сдулся. Долго ли он пробыл здесь, на острове? Ведьмины огни я видела с самой первой ночи. Кто-то их зажег. А рядом с Бутылконосом обнаружился свечной воск. Возможно, от тех же свечей, которые горели в хижине. Неужели перед встречей с нами Кемп побывал в доме и убил Бутылконоса, а после вернулся в хижину и заявил нам, что только приехал? Но зачем ему разбивать собственное судно?

Мама, тетя Шарлотта и Мирабель плелись за двумя мужчинами с таким видом, будто ради удовольствия решили поучаствовать в некоем благотворительном забеге, а сейчас уже пожалели об этом. Обычно в подобном состоянии они попросту сворачивали в какой-нибудь винный бар, да там и оставались.

Одна лишь Бриджет держалась в стороне от остальных. Она чинно следовала чуть позади всех в компании Мистера Перезвона, словно вышла на небольшую загородную прогулку, и даже сейчас сильно раздражала меня своим видом. Бриджет, как и Джесс, во время убийства Бутылконоса находилась в доме. В ночь смерти Ангела они спали в одной комнате. Может, Бутылконос заметил, как Бриджет тайком выскользнула за дверь, чтобы прикончить Ангела? А по возвращении она поймала на себе взгляд капитана и решила, что им с Мистером Перезвоном предстоит новое убийство?

Я обернулась: Джесс по-прежнему неторопливо шагала позади. Похоже, ее уже ничто не волновало.

Возле двери дома зависла согбенная фигура отца; сейчас он выглядел мрачным, встревоженным и не смотрел в мою сторону. Его силуэт почти сливался с тенями, но в определенные моменты, когда я медленно поворачивала голову, то замечала его краем глаза. Видимо, все дело в пресловутых границах миров. Впрочем, в данный момент отец все-таки показался, взглянул на меня и кивнул в сторону остальных, как бы приглашая следовать за ними.

Все с тем же отрешенным видом ко мне приближалась Джесс. Не желая плестись рядом с ней в неловком молчании, я отвернулась, вглядываясь в серебристую пелену тумана, и прибавила шаг.

В голове кружились разрозненные мысли. Грань между живыми и мертвыми, похоже, становилась все более размытой. На этом острове постоянно ощущалось нечто странное и хаотичное. Оазис красоты и спокойствия полнился смятением и страхом.

Я взглянула на море и снова увидела скрывающиеся под водой зеленые глаза. Глаза Нелл. Они по-прежнему смотрели с морского дна, или же их обладательница пряталась теперь неподалеку, на острове, и наблюдала за нами?

Все время, пока мы находились здесь, меня не покидало ощущение чьего-то незримого присутствия. Как будто что-то или кто-то скрывалось за пределами видимости, постоянно проникая в нашу жизнь и исчезая из нее, ища возможности забрать одного из нас. Расправиться с нами по очереди. Вдруг Бутылконос не так уж ошибался, говоря, что в этом месте больше необычного, чем мы в состоянии себе представить?

Ясно было одно: этот остров принадлежал мертвым, вроде тех, что покоились под камнями друидов, или тем, чьи кости усеивали заброшенное кладбище на берегу моря, а черепа рядами выстроились в шкафу. Сюда же вполне вписывались подкованная ведьма, галопом скачущая по холмам, и две престарелые сестры с лошадкой-качалкой.

Тусклые отблески сумерек уже касались кромки воды, придавая ей желто-зеленый оттенок. Порывы ветра, не стихавшего с момента нашего появления здесь, проносились над песками пляжа. Бескрайние просторы вокруг не дарили ощущения свободы, а сковывали, как смирительная рубашка. Темные, поросшие мхом каменные стены ловили последние отблески угасающего света. Часовня печально наблюдала за нашим приближением.

Спутники ждали возле двери, не осмеливаясь ее открыть.

– Пошевеливайся, Урсула, – раздраженно бросила мама, как будто снаружи их удерживала я, а не собственный страх.

– Это нелепо. – Джесс почти меня

– Ну, если так ставить вопрос, – пробормотал Кемп, – мы и впрямь ведем себя… несколько неуважительно.

– И что вы предлагаете? – Бриджет уперла руки в бока; пес, будь у него возможность, сделал бы то же самое. Оба выжидающе уставились на Кемпа.

Спир шагнул вперед.

– Может, Браун…

– В чем-то прав? – подхватила Бриджет. – Не забывайте, мистер Спир, что на данный момент вы наш главный подозреваемый. У вас имелись и мотив, и возможность убить всех жертв. Поэтому для вас любая дополнительная версия лучше, чем ничего.

– Вы, женщины, просто невероятны, – покачал он головой.

– Давайте уже войдем и покончим с этим! – Тетя Шарлотта направилась к двери.

– Постойте! – воскликнула Джесс. – Не трогайте его.

Все на миг застыли, а потом тетя Шарлотта с силой толкнула дверь, заставив ту распахнуться.

Света здесь почти не было, внутри лишь неясно вырисовывались контуры безмолвных силуэтов, но постепенно глаза стали привыкать к полутьме. Злосчастные ботинки валялись в углу, на подошвах помимо характерной надписи «Вибрам» виднелись грязь и свечной воск.

Тетя Шарлотта со вздохом шагнула в темное помещение и повернулась к нам.

– Что ж, давайте все выясним.

Глава 29. Часовня смятения

Остальные столпились в дверном проеме. Остатки дневного света падали на наши фигуры, от чего по часовне протянулись длинные тени.

– Шарлотта, что ты делаешь, черт возьми? – хмуро осведомилась мама.

– Проверяю, жив ли он, – пробормотала тетя Шарлотта, присев на корточки рядом с неподвижным телом Райана.

– Каким образом? – подняла брови мама. – За пятьдесят восемь лет, прожитых на этой планете, ты так и не научилась ни завязывать шнурки на ботинках, ни нащупывать пульс.

Тетя Шарлотта одарила ее едким взглядом.

– Есть несколько способов освежевать кролика, Пандора.

– Да, и нам это продемонстрировали во всей красе, – пробормотала я.

– Значит, ты все-таки еще свежуешь домашних кроликов! – посмотрел на Кемпа Спир.

Тот отвел взгляд, пробормотав себе под нос:

– Убийца.

– Что? В чем дело? – Спир мгновенно перестал улыбаться.

– Ни в чем.

– Слушай, если тебе есть, что сказать…

– Ну давай, парень, поднимайся!

Мы дружно заглянули в часовню, где тетя Шарлотта ухватила Райана за лацканы дорогой куртки, так, что его тело повисло, будто тряпка.

– Мы знаем, что ты жив. Игра окончена. Говори! – Она притянула его ближе и чуть приподняла, а после вновь бросила на мокрый камень. Голова несчастного свесилась набок. – Нам известно, что ты не умер! – Тетя с глухим стуком вернула неподвижную голову на место.

Наша теория с болезненной очевидностью рушилась прямо на глазах.

– Господи Иисусе! Тетя Шарлотта! – Я протиснулась мимо Кемпа и Спира, начавших выяснять отношения друг с другом. – Тетя, пожалуйста, прекрати!

– Нам нужны ответы, Урсула. – Она снова подняла тело.

– Ладно, я понял. – Спир шагнул к Кемпу и бросил взгляд на его макушку. – Ты слишком труслив, чтобы сказать мне все открыто.

– Не я здесь трус.

– То есть?

Они стояли лицом к лицу, изливая друг на друга потоки гневных слов.

Тетушка еще раз ударила Райана головой о камень.

– Тетя Шарлотта, пожалуйста! – Я попыталась протиснуться вперед. Мирабель и мама даже не двинулись с места, зачарованно наблюдая то за тетушкой, то за участниками состязания «Кемп против Спира».

– О, ты прекрасно понял, что это значит! – подался вперед Кемп.

– Неужели? – Теперь они сдвинулись почти вплотную. – Я знаю, что ты прятался на этом острове дольше, чем готов признать, мерзкий ублюдок.

– Мерзкий ублюдок? Кого ты назвал мерзким…

– Тебя! – Спир толкнул Кемпа в грудь. Тот, спотыкаясь, влетел в часовню и наткнулся на маму с Мирабель. Они сдвинулись в стороны, и ситуация обострилась, поскольку Кемп повалился навзничь. – Нелл видела, как ты следил за ней, шпионил! – ворвался внутрь Спир. – Ей не хотелось сопровождать меня на этот раз, потому что здесь она могла столкнуться с тобой.

Послышался звук удара – тетя Шарлотта опять приложила Райана головой о камень. Мы воззрились на нее.

– Серьезно? Да ей просто больше не хотелось общаться с тобой! Ты сам сказал, Нелл решила от тебя уйти. – Теперь Кемп толкнул Спира в грудь. – Ты поэтому ее убил?

Тетя Шарлотта замерла, сжимая в руках труп Райана.

Я прошла вглубь часовни, и под ногой что-то хрустнуло. Однако посмотреть, что именно, не получилось, поскольку как раз в этот момент Спир налетел на Кемпа.

– Ну ты и скотина! – Спир выбросил вперед кулак, задев Кемпа по щеке.

– Мистер Спир, пожалуйста, хватит насилия. – Бриджет взяла на руки Мистера Перезвона и, крепко прижав к себе, прошла в часовню. Внутри уже становилось довольно людно.

– Я не думаю… – попыталась вмешаться Мирабель.

– Ты зря машешь здесь кулаками, – бросил Кемп. – Я был первой настоящей любовью Нелл, и ты не смог с этим смириться.

Все замерли и воззрились на Кемпа. Происходящее казалось почти неправдоподобным.

– Да ты бредишь, придурок, – усмехнулся Спир.

Никогда не видела его таким прежде, и это настораживало.

– Брежу? Я? До знакомства с тобой она любила меня, и ты прекрасно это знаешь. Ты знаешь, от чего она отказалась, потому что сам ее заставил.

Постепенно разворачивающаяся перед нами сцена начинала обретать смысл.

– Я не заставлял ее ни от чего отказываться! Нелл сама захотела уехать из этой дыры и всегда жаловалась, если приходилось возвращаться. Это она пришла ко мне. Помнишь?

– Так ты тоже не знал? – Кемп растянул губы в злобной усмешке, затем невесело рассмеялся.

Спир сделал шаг назад, как будто испугался этих слов.

И уже Кемп рванулся вперед и бросился на противника.

– Ты забрал ее у меня, а теперь убил, ублюдок!

– Я не убивал! – прокричал Спир.

В маленькой часовне стало так шумно, что эхо разносилось по всему помещению. Кемп и Спир, сцепившись и обмениваясь ударами, покатились вперед, по пути налетев на меня. Я приложилась головой о дверной косяк, и все вокруг внезапно перемешалось. К горлу вновь подкатила тошнота, на спине выступил пот. Из крошечного помещения словно выдавили весь воздух. Спир и Кемп метались по часовне, ударяясь о стены и молотя руками и ногами.

– Совсем как птицы, – прошептала я. По виску потекла струйка пота. Дышать становилось все труднее. Накатила волна клаустрофобии.

– Урсула? – Мама двинулась ко мне – как будто очень издалека.

– Кто-то в комнате с птицами ударил Спира по голове.

– Даже ни к чему гадать, кто именно. – Мама кивнула в сторону Кемпа, который бил Спира в грудь кулаками.

– Мама, где

– Что?

– Ну нож… – пробормотала я.

– Нож Спира?

Спир вдруг повернулся к нам, Кемп прижался к его плечу, – двое мужчин почти обнялись.

– Что, теперь ты?.. Я никого не убивал! И уж тем более мы с Нелл не всаживали нож в Бутылконоса. Если бы я собирался кого-нибудь убить, то не стал бы ждать, пока окажусь на острове в компании клоунов вроде вас. Я… я постоянно был с Нелл.

– Да, но где Джесс взяла нож? – выдохнула я и снова мысленно услышала разносившийся над песками отдаленный свист, который издавал Бутылконос. Звуки старой матросской песни смешивались с шумом прибоя.

Я привалилась спиной к гладкой каменной стене и ощутила позади себя обувь Райана.

– Ботинки, – срывающимся голосом пробормотала я, как будто прикосновение к ним принесло нежданное облегчение и поддержку.

– В чем дело, Урсула? – Мама подошла ближе и посмотрела мне в глаза. Свист в голове стал громче.

Тетя Шарлотта с громким стуком бросила мертвеца на камень.

– Ботинки, тетя Шарлотта.

– Да, милая. – Тетушка шагнула ко мне и крепко ухватила меня под мышки. Ноги заскользили по полу.

– Взгляните на ботинки…

Все посмотрели на обувь Райана, лежащую у меня за спиной. На подошве – той самой, которая оставила отпечаток в пыли, отчетливо виднелась надпись «Вибрам».

– Ангел сказал…

– Уверяю тебе, дорогая, он точно мертв. – Тетя Шарлотта держала меня так, словно выполняла бойцовский захват.

– Джесс сказала, это его нож. Он выпал…

– Да, мы знаем, что это нож Спира, – вздохнула мама. – Мы это уже обсуждали, и он подтвердил. Ты немного не в себе. Нужно вывести…

– Нет, мам, послушай, – выдохнула я. – Свист.

Тетя Шарлотта потащила меня по каменному полу к двери.

– Не понимаю, что вы вообще за люди, – покачал головой Спир. – Зачем избивать мертвецов? По-моему, как он и сказал, вы все безумны, будто шляпники.

– Мы уже выяснили, что ртуть здесь ни при чем, – небрежно заметила Бриджет. – Дело наверняка в бусинах.

– Нож… нож Спира…

– Господи, это просто смешно! Мы ходим по кругу, – вздохнул Спир. – Я больше не намерен торчать в этом морге. – Он направился к выходу.

– Нож упал…

– Я не убивал свою жену! – закричал Спир.

Во рту так пересохло, что я едва могла говорить, ноги подкашивались, а перед мысленным взором проносились странные образы.

– Нужно вывести тебя отсюда, – ласково проговорила тетя Шарлотта. – Хватит на сегодня мертвецов.

За окном вдруг промелькнула тень.

– Папа? – прошептала я. Пес припал к полу и зарычал. – Собака его видит? – Меня пробила дрожь. – Мистер Перезвон тоже видит призрак?

Бриджет подхватила пса на руки. Мама быстро направилась ко мне.

– Ладно, пора отсюда уходить. Хватит, Урсула, пойдем. Тебе нужно отдохнуть.

– История Бутылконоса на корабле… – Я взглянула на мелькавший за окном силуэт отца, который помедлил, затем отошел в сторону.

– Говори толком! – прикрикнула Мирабель.

Тетя Шарлотта потащила меня к выходу, и ботинки со странным резким звуком заскользили по камням. Я попыталась поднять ногу.

– Загляните под мой ботинок. – Я уже теряла сознание.

– Всем остановиться! – решительно велела Бриджет. – Хватит ругаться. Дайте ей сказать, пока она снова не упала в обморок. Это явно что-то важное.

И вокруг все замерло, будто неожиданная вера Бриджет в мои силы обладала некой особой способностью.

Я повисла на руках тети Шарлотты, которая крепко держала меня под мышками, и отодвинула ногу в сторону. Мама наклонилась к полу.

– Джесс сказала… – начала я.

– Кстати, где Джесс? – огляделась Мирабель, словно в крошечном пространстве часовни можно было спрятаться.

Мама зажала нечто маленькое в пальцах и медленно выпрямилась.

– В чем дело, Пандора? Что с ней теперь? – Мирабель с хмурым видом подалась ближе.

– Джесс сказала… – прошептала я.

– Что она сказала? – Тетя Шарлотта вглядывалась мне в лицо.

– Джесс сказала, что нож выпал у него из кармана. – Я рухнула на пол, с трудом удерживая глаза открытыми.

– Удивляюсь тебе, Спир, – поднял брови Кемп. – Я всегда держу свой нож в надежном месте, в ножнах на ремне.

– Так у вас тоже есть нож? – нахмурилась мама. – Теперь все происходящее обретает гораздо больше смысла.

– Нет, – хрипло пробормотала я. – Нож не выпал у него из кармана.

Мама закатила глаза.

– Ты же сама сказала, что выпал.

– Нет, ботинки…

– Нужно увести ее отсюда, – вздохнула мама.

– Теплые… Ангел сказал, что ботинки теплые. Но такого не могло быть. Эти ботинки он надел после того, как Джесс заставила его переобуться. Нож вывалился не из кармана Спира. Когда Джесс сказала: «выпал из его кармана», она имела в виду подростка. И его ботинки были теплыми.

Мама медленно вытянула руку и прошептала:

– Монета.

– Эту монету положили на лицо мальчика. Сначала он лежал с открытыми глазами, однако потом, когда Бутылконос вновь положил монету, уже с закрытыми. – Я посмотрела на маму. – Он тот юноша из гроба. – Голова начала опускаться на грудь. – Злобный молодой человек из рассказа Бутылконоса, случайно оказавшийся на корабле.

Все медленно обернулись и посмотрели на силуэт в другой стороне часовни, казавшийся отсюда темной, неподвижной массой одежды.

Мистер Перезвон вырвался из рук Бриджет, подскочил к трупу подростка, вцепился зубами в рукав куртки и, тряся головой, потянул. Куртка расстегнулась, являя взорам лишь небольшую кучу одежды. Труп исчез.

Все застыли в молчании, глядя на то место, где прежде лежало тело.

– Нейт, – прошептал Спир.

Глава 30. Мертвецы не носят обувь

– Что за хрень здесь творится? – сердито, но с явным замешательством произнес Спир и осторожно поднял пустую одежду, будто некую улику. Впрочем, она и впрямь все больше походила на улику. – Где тело?

– Нужно его отыскать, – хрипло заметила я. – Выходит, Нейт где-то на острове и все еще жив. Когда Ангел вышел из часовни в ботинках мальчика, то сказал, что в них теплее. Будь подросток мертв, обувь остыла бы.

– Она права, – поддержала Бриджет. – Я с самого начала это поняла.

– В комнате Ангела пусто, – продолжила я. – Хотя ботинки Нейта оставались там. Вероятно, парень забрал их, когда вошел в дом убить Бутылконоса, поскольку изначально явился туда в обуви Райана с подошвой «Вибрам». И он взял нож у Джесс.

– Постой. Как он узнал, что мой нож у нее? – спросил Спир.

– Скорее всего, Нейт слышал спор о ботинках, – пояснила я, уже начав приходить в себя. – Он ведь лежал прямо здесь, в часовне, живой, и, вероятно, понял, что к чему, когда Джесс вытащила нож и начала угрожать Ангелу. Потом проник в дом через одно из многочисленных приоткрытых окон, взял нож, убил Бутылконоса и на обратном пути забрал свою обувь. Прибежал в часовню

– Но где же он сейчас? – медленно проговорила мама.

– В хижине.

Никто не проронил ни слова.

– Вот кто приходил и уходил, создавая в доме шум, – Нейт, а вовсе никакой не призрак. – Я немного помолчала, укладывая в голове собственные мысли. – И огни эти не ведьмины – он просто зажигал в хижине свечи. На яхте не только Бутылконос и Спир могли услышать разговор Нелл и Ангела о ядовитом браслете. Нейт тоже, поскольку сидел возле них на полу. Он и есть наш убийца! Тот самый юноша в гробу, который едва не опоздал на корабль.

– Ладно, давай помедленнее, Урсула, – попросила мама.

Я кивнула.

– Нейт не только отлично мог подслушать разговор на яхте, но и, находясь внутри часовни, услышать о ноже Джесс. К тому же, парень наверняка не пропустил слова Ангела о теплых ботинках. В более спокойной обстановке, когда никто не угрожал ножом, Ангел вполне мог всерьез об этом задуматься и даже что-то заподозрить, поэтому его пришлось убрать. Все это время Нейт держался рядом, выбирая такие места, где удавалось слышать наши разговоры. Он выслеживал нас и прятался, а мы постепенно выкладывали по крупицам все, что знали, по сути, давая ему понять, кого нужно убить следующим.

– Урсула, по-моему, это немного…

– Нет, тетя Шарлотта. Подумай! Вот он пробил катер, однако уйти не успел, так что вполне мог услышать, как мы обсуждали имевшийся у Бутылконоса список пассажиров, согласно которому этому подростку вообще не следовало находиться на яхте. И помните, именно Бутылконос положил монету обратно на лицо мальчика, лежавшего в тот момент с закрытыми глазами. Пусть капитан и был старым пьяницей, рано или поздно он осознал бы, что у предполагаемого мертвеца все еще теплая кожа. Поэтому Бутылконос тоже отправился на тот свет.

– Постой! О чем ты? Что за нелепость! – нахмурилась мама. – Парнишка умер. Не мог он внезапно воскреснуть, а во всяких призраков, духов, фей, ведьм и прочую нечисть я ни за что не поверю. Убийца явно живой человек, который уже прикончил троих и заодно похитил тело мальчика.

Тетя Шарлотта склонилась надо мной и попыталась меня поднять. Учитывая, что она делала с телом Райана, в душу начало закрадываться беспокойство.

– Тетя Шарлотта… – Я вгляделась в ее встревоженное лицо.

– Да, милая.

– Ты же убедилась, что тот подросток мертв, верно? Ты сказала, он умер, а кроме тебя больше никто не проверял.

Тетушка оглядела застывших в молчании спутников, затем посмотрела на маму.

– Серьезно? – в потрясении пробормотала мама, у которой вдруг вытянулось лицо. Она закрыла глаза.

– Я просто…

Все выжидающе уставились на тетю Шарлотту.

– Постой, ты действительно не способна пощупать пульс? – злобно рассмеялась Мирабель. – Он не умер, тупая идиотка!

– Нет! – испуганно вскрикнула тетя Шарлотта. – Это невозможно. Он был холодный, как лед, и пульс на запястье не прощупывался, я проверяла. Монета падала на пол, потому что мы заходили в часовню и ее задевали. Нож мог вылететь из кармана мертвеца. А в ботинках Ангелу стало теплее, поскольку он сперва ходил босой. Все ведь ясно?

Я представила худощавое тело, качавшееся на волнах. Рядом с ним в воде, будто морской змей, извивался…

– Ремень, – тихо пробормотала я.

– Старый трюк, – подтвердила Бриджет. – Он не знал, что Шарлотта окажется неумелой дурехой…

– Эй!

– Не кипятись, Шарлотта, сейчас не время. Необходимо выяснить правду, – твердо посмотрела на нее Бриджет. – Скажем, парень довольно туго перетянул запястье ремнем, чтобы остановить кровообращение, а находясь в воде, сильно замерз. И сделал ставку на то, что, если снимет ремень и притворится мертвым, мы можем и поверить. И ему все сойдет с рук.

– Сойдет с рук? – уставилась на нее мама. – Ты говоришь загадками. Может, кто-нибудь объяснит, о чем речь?

– Само собой, об убийстве, которое он уже совершил, – с бесстрастным видом сообщила Бриджет.

Все дружно повернулись в ее сторону.

– Боже, ты представляешь, Мистер Перезвон?.. «Умные женщины» – это прозвище подходит вам как корове седло.

– Где корова с седлом?

– Шарлотта, заткнись! – резко бросила мама. – Ты и так наворотила дел.

– Урсула видела, как кого-то утопили, – продолжила Бриджет. – Женщину с зелеными глазами, которой могла быть лишь Нелл.

Я искоса взглянула на Спира. Он стиснул кулаки, глядя прямо перед собой.

– Ее не мог утопить Браун, – продолжила Бриджет, – поскольку он не плыл с нами на яхте. Стало быть, ее смерть на совести одного из нас. Как вариант, с Нелл расправился Райан, а после и сам погиб в воде, хотя кто тогда убил Ангела и Бутылконоса?

Тетя Шарлотта пожала плечами.

– Судя по описанию Урсулы, женщину заставили уйти под воду мужские руки. Можно было бы подумать на Ангела, однако кто покончил с ним? Остаются только Спир и этот мальчик, Нейт, которого мы с самого начала исключили из числа подозреваемых, поскольку приняли за мертвеца. Нам ведь и в голову не приходило, что мы могли ошибаться. Возможно, он и походил на утопленника, но по-прежнему оставался жив.

Мы с раскрытыми ртами наблюдали, как пес волочит по каменному полу растрепанную кучу одежды. Мама протянула руку, в которой до сих пор сжимала потускневшую монету, и я вспомнила, что, когда мы принесли в часовню тело Ангела, нашла ее на полу.

– Это я вынудила Бутылконоса положить монету обратно на лицо мальчика.

– И, вполне возможно, тем самым подписала капитану смертный приговор.

– Спасибо, Бриджет. Теперь мне сильно полегчало…

– Вероятно, Бутылконос не просто так рассказал нам на яхте ту историю, – продолжила Бриджет. – Помните, Нейт как раз сидел неподалеку, и капитан, говоря о юноше в гробу, не сводил с него глаз. Словно бы та история как раз предназначалась Нейту. Бутылконос знал, что подростку не следовало находиться на борту. – Приводя в порядок мысли, Бриджет методично поглаживала собаку. – Он убил капитана тем самым ножом, который стащил на яхте у Спира.

– Только один вопрос, – подалась вперед тетя Шарлотта. – Зачем мальчик вообще решил украсть нож? Он же не мог знать, что позже тот понадобится для убийства Бутылконоса, поскольку капитан, вновь укладывавший на лицо Нейта монету, мог его разоблачить.

– Он планировал убить кого-то еще, – немного подумав, выдала я.

– Точно! – Бриджет уже становилась несносной. – Полагаю, нож предназначался кому-то другому. Тому, кто до сих пор жив. – Она явно наслаждалась происходящим. – Бутылконос и Ангел стали случайными жертвами, которых пришлось заткнуть прежде, чем они сболтнули бы что-нибудь

Все замолчали, слушая мучительные завывания ветра, кружащего возле стен часовни. Волны с громким шумом обрушились на песок – словно зрители внезапно разразились аплодисментами. Едва море стихло, над дюнами вновь послышался странный звук, похожий на мелодию флейты, а следом кто-то начал насвистывать ту самую проникновенную морскую песню, которую я слышала прежде.

– Опять этот свист, – пробормотала я.

– Что… – вздрогнула мама.

– Тише, мам!

Она застыла.

Пес вновь издал низкий горловой звук.

Я вытянула руки с растопыренными пальцами, жестом призывая всех помолчать. Свист то появлялся, то исчезал, сливаясь с шумом набегающих на песок волн. И явно удалялся. Однако, учитывая окружающие нас звуки, расслышать его как следует не удавалось.

– Нужно выйти на улицу.

– Где бродит убийца… Отличная мысль, – отвернулась Мирабель.

– Ох, Урсула, ну почему ты всегда ищешь опасность? – тягостно вздохнула тетя Шарлотта.

– Потому что, милая тетушка, там вместе с убийцей осталась женщина.

Спутники уставились на меня широко раскрытыми глазами.

– Вот черт! – пробормотал Спир. – Джесс.

Бриджет глубоко вздохнула.

– Похоже, мистер Спир, вы отправили на смерть еще одного из своих попутчиков. – Она покачала головой. Пес бросил на Спира полный разочарования взгляд. – Конечно, если Джесс каким-то образом не замешана в этом деле.

Мы переглядывались, не решаясь двинуться с места. Торчать здесь больше не имело смысла, но что ждало нас снаружи? Парень в самом деле жив? А Джесс – его сообщница или сама убийца? Неужели они оба, зная, что нам удалось раскрыть их замыслы, караулят возле часовни в стремлении предпринять следующий шаг?

Посматривая друг на друга, мы медленно направились к двери. На улице лил дождь, и никого видно не было. Небо цвета мокрого кремня нависло над холмами, обрушивая на них потоки воды. Внезапно темные тучи разорвала белая вспышка, на мгновение осветив поверхность моря. Мы переглянулись, ища друг у друга поддержки.

Над нами закричала птица и в потоке ветра полетела прочь, к морю, где плотные зеленоватые волны вздымались ввысь, будто стремясь ухватить ее за тонкие ноги. Птичий крик сумел рассеять сомнения, и мы вышли на улицу.

Капли дождя размером с мелкую гальку осыпали кусты и песок. Мама и тетя Шарлотта, едва оказавшись снаружи, поспешно опустили головы, укрываясь от разбушевавшейся стихии, ссутулились и сомкнули веки. Бриджет с округлившимися от страха глазами подхватила пса на руки и укрыла его в складках пальто. Я взглянула в сторону холмов; волосы тут же упали на лицо, мешая что-либо разглядеть. Я смахнула их, не обращая внимания на стекающие по щекам дождевые капли, и подняла руку в тщетной попытке прикрыться.

Вокруг стоял сильный шум. Порывы ветра пронеслись по зарослям травы, вызвав на них рябь, и умчались вниз, к пляжу. Поверхность моря, расчерченная плотными линиями волн, походила на вспаханное ветром поле. Море и небо сливались воедино, создавая темный мир, где нам не было места. Погода здесь менялась с головокружительной скоростью; ты словно находился в одной местности, а миг спустя уже попадал совершенно в другую. Я прищурилась, защищая глаза от налетающего ветра, и стала осматривать окружающие поля. Зная, что искать, я просто ждала их появления. И вот на фоне темного неба, будто звезды в море, поплыли точки света, которые с самого первого дня привлекли мое внимание. Ведьмины огни.

Глава 31. Проклятая пустошь

– Нам нужно туда, – указала я на далекие огни. – Точно говорю.

Мы вглядывались в темноту, испещренную серебристыми нитями дождя. Кемп зажег фонарик, и капли в белом круге света стали походить на тысячи мельтешащих насекомых. Глянув в сторону хижины, Спир кивнул.

– Она права. Там кто-то есть.

От этого простого «кто-то» вокруг сгустилось нервное напряжение. Несмотря на все наши теории, отсутствие тела Нейта и пропажу Джесс, мы понятия не имели, что ждет впереди. На этот раз никто не предлагал разделиться. Нами овладел страх.

Низко нависшие над холмами черные тучи немного разошлись, и в прореху выглянул мраморный лик луны, бледный свет которой на мгновение скользнул по воде. Высоко вздымавшиеся волны с шумом обрушивались на берег.

Мы двинулись в путь, неспешно пробираясь через заросли травы. Замерзшие ноги ныли от усталости. С каждым шагом идти становилось все труднее, словно бы сама погода гнала нас прочь от холмов, к морю, подальше от скопления ведьминых огней.

– Вы уверены, что Джесс вышла из дома вместе с нами? – тяжело дыша, спросила тетя Шарлотта и стерла рукавом с лица капли дождя.

– Конечно.

– Откуда такая уверенность, Пандора? Вдруг пока мы тут умираем, она в доме, живая и невредимая?

– Не волнуйтесь, пусть мы наги перед ликом природы, от переохлаждения так быстро не умирают, – попытался успокоить ее Кемп.

– Молодой человек, я ни в коем случае не собираюсь обнажаться, какой бы жуткой ни стала ситуация. – Тетя Шарлотта зашагала вперед с таким видом, будто нашла для себя некую новую мотивацию.

Дождь прочерчивал воздух короткими струями, периодически прерывающимися, как строки азбуки Морзе. Из-за порывов ветра капли падали под странными углами, обдавая мне лицо со всех сторон, холодными бусинами катились по щекам и проскальзывали под воротник.

Я взглянула на раскрасневшееся от холода лицо мамы, в каждой черточке которого сквозила решимость. Она посмотрела на меня и нахмурилась. Неужели беспокоилась? Когда мама отвела глаза в сторону, я проследила за ее взглядом. Она с обычным недоверием воззрилась на Спира, пусть теперь он и меньше походил на подозреваемого.

– Мама, – тихо позвала я. – Все нормально?

– Определенно, нет. – Даже не повернувшись ко мне, она продолжала сверлить глазами затылок Спира.

– Вообще-то он не видит, как ты на него смотришь.

– От него одни проблемы, – бросила мама, обратив свой фирменный взгляд на меня.

– Я даже не пытаюсь тебя понять, – заметила я, и разбушевавшийся ветер хлестнул по горлу порывом холодного воздуха. – Где-то здесь бродит подросток, притворявшийся мертвым – вероятнее всего, убийца. А тебя беспокоит тот, кто, возможно, сумеет вызволить нас отсюда, поскольку ты надумала…

– Что я надумала, Урсула? Что он совсем недавно потерял жену и наверняка пребывает в жутком отчаянии? Мы до сих пор не можем с уверенностью утверждать, что он не убийца, а теперь еще и похититель трупов!

– В отчаянии? Я просто не…

– Сейчас не время, Урсула.

– О, для таких разговоров никогда нет времени…

– Отстань от нее, – поравнялась с мамой Мирабель. – Ты в этом ничего не смыслишь.

– А что смыслишь ты, черт возьми?

– У вас все нормально? – подошел Кемп.

Мы кивнули. Спир, не

– Они вообще без конца спорят. Никогда такого не видел.

– Оставь в покое свою мать. Просто поверь: она знает, о чем говорит. Понимает, когда мужчина несет с собой проблемы. И ее шрамы – тому доказательство.

Мама предупреждающе посмотрела на Мирабель.

– Да в чем дело? – рявкнула я. – Если хочешь что-то сказать, так не молчи. Хватит ходить вокруг да около.

Мама повернулась к Мирабель и покачала головой. Как обычно, они вели между собой один из тех скрытых разговоров без слов, в которых мне не было места.

– Пойдем, дорогая. – Тетя Шарлотта с беспокойством взглянула на меня, затем подхватила под руку и крепко прижала к себе. – Помоги старенькой тетушке.

Она целенаправленно потянула меня прочь. Мама с Мирабель снова обменялись многозначительными взглядами.

– Я просто хочу с этим покончить. Пусть уже все скажет. Хватит постоянных намеков.

– Не обращай на нее внимания, милая. Это же Мирабель, ты ее знаешь. Она испугана, как и все мы, но испуг проявляется у нее иначе. Как и у твоей матери.

– По-прежнему ссоримся, дамы? – Нас догнала Бриджет, сжимавшая Мистера Перезвона так крепко, словно он был единственным средством спасения.

– Отвали, Бриджет, – огрызнулась я.

Она рассмеялась, потом что-то зашептала собаке, пристально глядя на Кемпа и Спира – словно накладывала на пса некое заклятие, – а после нетерпеливо повернулась к нам.

– Давайте же поймаем убийцу!

Мы все дальше углублялись в темноту, и вскоре на фоне неба нарисовались очертания камней друидов. Это древнее место год за годом подвергалось воздействию непогоды и ощущало на себе ярость моря, ставшего его постоянным спутником. Я вспомнила рассказы Бутылконоса о погребенных под камнями людях. Возможно, они до сих пор лежали там, глядя на нас из своих изъеденных временем могил. Тяжелые тучи, как и на протяжении всех этих веков, низко нависали над массивными древними монолитами, вдавливая их в землю. Какое дело этому острову до того, что здесь погибли еще несколько человек? Мы ничего не значили в его истории. Возможно, мама права, называя это место островом смерти. В конце концов, мертвеца мы сейчас и преследовали.

Свет мерцал на горизонте, как отражавшаяся в море низкая звезда, однако до него уже было рукой подать. С каждым шагом он становился все ближе. На краю поля начали вырисовываться очертания хижины, сложенной из грубого камня. Вместе с ветром долетали обрывки той же насвистываемой мелодии.

Страх сдавил внутренности, превращая их в комок под ребрами. Я схватила тетю Шарлотту за руку.

– Все будет хорошо, детка, – твердо произнесла она, глядя на меня. – Мы просто войдем, заберем девчонку и зададим трепку мальчику. Если хочешь, можем даже бросить его обратно в море, к дьяволу.

Из тети Шарлотты тот еще герой, но меня отчего-то радовало, что она рядом.

Дождь все не прекращался. Мы подошли уже так близко к хижине, что слышали, как капли барабанят по шиферной крыше. Сквозь тени внутри пробивался свет, двигаясь, будто им кто-то управлял.

В какой-то момент Спир сделал нам знак остановиться, однако в такой темноте было трудно оценить, сколько осталось идти. Приложив палец к губам и предупреждающе широко раскрыв глаза, он поманил всех к себе.

Когда мы сгрудились рядом, Спир указал на хижину, затем на себя, после обвел жестом остальных и решительно ткнул пальцем в землю, недвусмысленно давая понять, что нам нужно оставаться на месте.

Заметив, как растерялась тетя Шарлотта, я наклонилась к ней и прошептала:

– Он хочет, чтобы мы остались здесь. А сам пойдет внутрь.

– Ладно, – кивнула она. – Принято, Рудокоп.

Спир нахмурился.

– Она имеет в виду «Робокоп», – пояснил Кемп.

Спир, явно раздраженный, набрал в грудь воздуха и повернулся, намереваясь уйти.

– Будь осторожен, – не знаю почему, выпалила я. Как-то вырвалось само собой. По лицу беспрепятственно стекали капли дождя.

Он оглянулся и чуть скривил губы, а после, ссутулившись и низко опустив голову, побежал к небольшому строению. Кемп двинулся за ним, хотя это, похоже, не входило в изначальный план.

Теперь, когда мы остановились, холод начал пробирать до самых костей. Стуча зубами, я переступила с ноги на ногу и обхватила себя руками. Мы стояли в темном поле, открытые всем ветрам, но единственным убежищем здесь была молчаливо взиравшая на нас маленькая серая хижина.

– Только не начинай драматизировать, – предупредила Мирабель.

Я закрыла глаза.

– Мистер Перезвон замерзнет. – Бриджет плотнее укутала собаку складками пальто. – Предлагаю пойти туда и постучать в дверь. Посмотрим, кто внутри, а потом обсудим все как цивилизованные люди.

Мы потрясенно уставились на нее.

– Да ты никак шутишь? – покачала головой Мирабель. – Это не та проблема, которую можно решить в гостиной, попивая коктейли.

Мама тоскливо посмотрела в сторону хижины, как будто в глубине души надеялась, что в этой каменной лачуге и впрямь может найтись коктейль «Эспрессо мартини».

– На свободе разгуливает чертов маньяк с ножом, который притворялся мертвым, чтобы убивать людей!

– Ну, Мирабель, мы не вправе утверждать это наверняка, – в попытке приободрить нас заметила тетя Шарлотта, но стало лишь хуже. – Возможно, эта девушка, Джесс, в самом деле спятила и украла тело мальчика, чтобы замаскировать его под своего умершего жениха.

Никто не проронил ни слова.

– Разве не проще было бы использовать тело своего парня? – спросила Бриджет.

– Может, ей понадобилась модель помоложе?

– Тетя Шарлотта, я тебя умоляю! – Я прижала ладони к голове. – Совершенно неуместное предположение!

– И когда это ее беспокоило? – вздохнула Мирабель.

– Может, лучше начнешь приставать к моей маме?

– Не смей так со мной разговаривать! – немного помолчав, шагнула ко мне Мирабель.

– Отстань от нее, Мирабель! – вышла вперед тетя Шарлотта.

– Почему? Объясни, с чего мы все снова должны ходить на цыпочках вокруг вашей мисс Хрупкость? Опасность грозит всем! – прошипела Мирабель и кинула взгляд на маму, которая выглядела очень расстроенной. – Тут людей убивают, а вас беспокоит только одно: как бы бедная девочка не узнала, что ее отец был алкоголиком и завел любовницу.

Мир вокруг меня замедлил ход. Я уже не ощущала бьющего в лицо холодного ветра и едва ли видела бегущих к хижине двоих мужчин и мерцающий в окне свет. Все мои мысли занимала темная тень с низко опущенной головой и согбенными плечами, маячившая на краю зрения. Ему не требовалось говорить, чтобы дать ответ, и все же я безмолвно спросила:

«Это правда?»

– Что? – где-то там, на заднем плане, продолжала Мирабель. – Почему вы так на меня смотрите? Пора бы ей уже прозреть. Я больше не могу выносить эту чушь о святом мученике.

Рядом вдруг появилась мама и

– Урсула?

– Это правда, мама? – Я смотрела на нее, ожидая ответа.

– Послушай, мы стоим перед домом убийцы. – Тетя Шарлотта попыталась взять меня под локоть, но я вырвалась. – Давай сосредоточимся на происходящем. Нам нужно…

– Нет никаких «нас», – отрезала я. – Мы просто жалкая группа людей, связанных друг с другом.

– Как и большинство семей, милая. – Тетя Шарлотта вновь попыталась взять меня за руку.

– Она мне не семья. – Я бросила взгляд на Мирабель. Мама тоже посмотрела на нее, хотя ничего не сказала.

– Пандора… – Мирабель вдруг утратила весь пыл. – Прости, я нервничаю и устала. К тому же я устала выслушивать, каким он был замечательным. – Подруга мамы повернулась ко мне. – Не обманывайся, в его жизни существовали не только вы. И лучше тебе узнать обо всем сейчас, пока мы еще живы!

– Не слушай Мирабель, – сжала мне руку тетя Шарлотта. – Она пытается…

– Что? Солгать?

Мама вздохнула и закрыла глаза, а когда открыла их снова и взглянула на меня, я могла бы поклясться, что в черных бусинках ее зрачков отразилась тень отца.

– Мирабель зашла слишком далеко.

– Что?

– Помолчи, Мирабель. Ты уже достаточно сказала.

Дождь быстрыми струйками стекал по моему лицу. Призрак наблюдал за мной сбоку, я к нему не поворачивалась.

– Тебе не следовало это знать, – склонив голову, проговорила мама.

Я закрыла глаза. По щеке скатилась одинокая теплая слезинка, более массивная, чем дождевые капли.

– Уходи, – прошептала я. – Иди прочь.

– Что за нелепость, – бросила Бриджет. – Мы здесь, в дикой местности, в разгар бури охотимся на убийцу, а вы снова затеяли семейные разборки. Ради бога, очнитесь! Сейчас не время для этого.

– Согласна.

– Мирабель, это ты все начала! – указала на нее пальцем тетя Шарлотта. – Ты всегда… вечно ты…

Она замолчала, и теперь тишину нарушал только мой собственный шепот:

– Уходи.

– Нам необходимо сосредоточиться, – наконец заговорила мама. – Посмотри на меня, Урсула. Спир и Брендан почти добрались до хижины. Нужно быть готовыми к любой неожиданности, а с этим разберемся позже.

– Уходи.

– Мы не можем. Нам…

– Да не ты! Он! – прокричала я ей в лицо и повернулась к тени. В ответ отец посмотрел прямо на меня. – Уходи, – прошептала я, однако он стоял на месте, по-прежнему не сводя с меня глаз.

Спутники уставились на свободное пространство, куда был устремлен мой взгляд.

– Урсула? – тихо позвала мама.

Я закрыла глаза и отвернулась, а когда взглянула снова, его силуэт исчез. Осталось лишь исхлестанное ветром поле, погруженное в непроглядную тьму.

– Нам пора идти, – проговорила я.

– Хватит, Урсула, – сжала мне руку мама.

– Значит, просто будем ждать здесь, посреди пустоты, пока нас не прикончат, потому что нам так велели двое незнакомых мужчин? Неужели мы не способны спастись самостоятельно?

Мама воззрилась на меня.

– Она права, – решительно поддержала меня Бриджет с Мистером Перезвоном на руках. Пес тоже выглядел решительным. – Нужно идти. Нет смысла торчать в поле и разбираться в семейных проблемах. Я бы предпочла какой-нибудь другой способ умереть.

– Ладно, уходим, – кивнула тетя Шарлотта и сделала пару шагов. – Ну же!

– Я…

– Довольно, Мирабель, ты сказала достаточно. Теперь шевелись. – Тетушка повернулась к нам с мамой. – И вы тоже.

Я сделала глубокий вдох, и легкие наполнил холодный воздух. Не глядя на остальных, я кивнула и зашагала прочь.

Дождь, будто песок, хлестал по лицу и безжалостно барабанил по голове. Низко склонившись, я уставилась в землю и внезапно со всей очевидностью осознала, насколько в этом поле, где нет ни единого укрытия, мы беззащитны перед непогодой. Или перед лицом случайных убийц.

Спир обернулся и бросил взгляд на нашу группу. При виде держащегося рядом Кемпа на его лице отразилось разочарование. Миг спустя Кемп вдруг рухнул на землю и покатился к стене хижины. Возможно, он пытался провернуть некий воинский маневр. Или же просто случайно упал и решил так прикрыть свою оплошность. Так или иначе, Спир пришел в ярость.

Огни внутри хижины замерли, словно ее обитатель нас заметил. Едва мы подошли ближе, оттуда донесся тихий всхлип, который, впрочем, быстро смолк. Теперь окружающую тишину нарушали только стук дождя и рокот моря. Небо озарила еще одна молния.

– А вдруг Джесс пошла с ним добровольно? – спросила тетя Шарлотта у мамы. Та не ответила. – Может, они действовали сообща?

– Давай подождем и посмотрим, ладно? – снова начала раздражаться мама.

– А если Спир заманил нас сюда, чтобы убить? – не унималась тетушка.

Ей никто не ответил.

Спир тем временем медленно подкрадывался к двери. Кемп встал и крадучись шел следом, повторяя все его действия.

Свет в хижине вновь начал двигаться, на этот раз быстрее, в сторону входной двери.

Затем на миг исчез.

– Спир! – крикнула я. – Он возле…

Дверь внезапно распахнулась, и из дома вылетела худая темная фигура. Парнишка перепрыгнул через Кемпа, низко пригибавшегося к земле, и наскочил на Спира, вскинув вверх руку с зажатым в ней ножом. Свет фонаря Кемпа на мгновение высветил пронзающее дождь металлическое лезвие, которое почти тотчас погрузилось в тело Спира. Стало быть, этот нож предназначался для своего хозяина.

– Черт!

Кемп рванул подростка на себя, и худощавое тело повалилось в грязь. На фоне земли его лицо казалось совсем бледным, глаза блестели. Я с трудом узнала Нейта, тяжело дышащего открытым ртом. Потом он улыбнулся. Да, перед нами определенно лежал тот самый мальчик с яхты, чье лицо перепачкалось в грязи, а волосы слиплись прядями из-за дождя. И мы не ошиблись. Он был очень даже жив.

– Спир! – Последние несколько метров я преодолела бегом.

У него из груди гордо торчало лезвие. Кемп сцепился с подростком. К ним, разбрызгивая лужи, неслась тетя Шарлотта. Будто снаряд, она всем весом обрушилась на мальчика.

– Спир! – снова закричала я.

Падавшие сверху струи дождя смывали кровь с тела, и она вместе с водой стекала в грязь. Спир не реагировал.

Глава 32. Грехи отца и матери

Тетя Шарлотта распростерлась на извивающемся подростке, ноги которого в собственных ботинках – тех самых, что так недолго носил Ангел, – дергались в луже. Повернув в сторону худое бледное лицо, он смотрел в темноту. И смеялся. Громкие взрывы смеха срывались с его губ прямо в грязь, растекавшуюся вокруг лица.

Я опустилась на колени возле Спира.

Мама с Мирабель уже бежали к нам. Позади них чинно шествовала Бриджет, прижимая к себе песика.

– Будь настороже, Мистер Перезвон, – донеслось ее бормотание.

– Ну же, Спир, – позвала я и, взяв его за плечи, посмотрела на нож. По камуфляжной куртке, словно образуя

Послышался стон. Значит, жив.

Спир открыл глаза, кашлянул и скривился от боли. Похоже, он не сразу понял, что происходит. Склонив голову набок, Спир взглянул на тетю Шарлотту, прижимавшую подростка к земле, и на его лице промелькнуло узнавание, впрочем, тут же сменившееся гримасой боли. Он прижал руку к раненой груди и, казалось, удивился, нащупав торчащий нож.

– А ведь ты была права, – заявил мне мальчишка. – Ты каждый раз указывала мне верное направление. Так что спасибо.

Тетя Шарлотта, нахмурившись, уперлась руками ему в грудь.

– Я в самом деле украл нож, чтобы кое-кого убить, – рассмеялся он. – Как поэтично, что жертвой стал сам владелец ножа.

– Ах ты, засранец! – Тетя Шарлотта еще решительнее прижала его к земле. – И ничуть не поэтично. Рифмы-то нет.

Кемп, в свою очередь, удерживал мальчишку за плечи.

– Грехи отца, да? – Нейт указал головой на Спира.

– О чем ты, парень? – Кемп вгляделся ему в лицо.

– В вечер перед отплытием я вас слышал, – поднял глаза Нейт. – Ты был в «Якорной стоянке» с этой проституткой, Нелл. Моей матерью.

Спир внезапно задышал более прерывисто.

– Все хорошо. Все будет хорошо, – успокоила я. Спир посмотрел на меня, потом снова на Нейта.

– Здесь ты и сдохнешь, Спир, – улыбнулся подросток.

Тетя Шарлотта впечатала колено ему в грудь.

– Не трогайте его, – пробормотал Кемп.

– Что значит: «Не трогайте его»? Он чуть не убил Спира! И убил бы, не будь я фанатом ВФР.

– Великой французской революции? – уточнила Бриджет.

– Нет, она имеет в виду федерацию реслинга, – пояснила мама, теперь стоявшая рядом со мной.

Пес спрыгнул с рук Бриджет и решительно направился к нам, обнюхал лезвие и принялся лизать.

– Господи, уберите собаку! – скривился Спир.

– Как вы смеете! Не кричите на Мистера Перезвона! – Бриджет подбежала к нам и подхватила своего зверя на руки.

– У нас здесь серьезно раненый, так что следи за своим псом! – по-армейски сурово рявкнула на нее мама.

Спир закрыл глаза и вновь застонал; на этот раз звук вышел такой, будто он полоскал горло.

– Так, Спир, не сдавайся! – Как ни странно, оказавшись в гуще немыслимых событий, мы начинаем выдавать пафосные фразы. Никогда не думала, что с моих губ сорвутся подобные слова. Впрочем, я так же не представляла, что когда-нибудь попаду на пустынный остров и рядом со мной будет умирать человек.

Нейт вдруг яростно задергался, пытаясь выбраться из-под тети Шарлотты.

– Сомневаюсь, что смогу долго его удерживать, – пробормотала она.

Мама бросилась к ней, Мирабель не отставала. Они схватили подростка за руки и прижали их к земле, тогда как тетушка Шарлотта уперлась коленом ему в грудь, а Кемп удерживал Нейта за плечи.

Мальчишка смеялся, как безумный.

Возникшая в дверях хижины Джесс пошатнулась и упала.

– Джесс! – крикнула я.

Ее лицо бледным пятном выделялось в темноте.

Лоб Спира покрылся каплями пота. Я взяла его за руку, и он в ответ слабо сжал мне пальцы.

– Все хорошо, – прошептала я. – Просто не двигайся.

Спир закашлялся, взглянул на нож, торчащий из груди, и снова закрыл глаза.

– Не вытаскивайте… Ты продолжал с Нелл встречаться? – тихо спросил он и, склонив голову набок, взглянул на Кемпа. На его лице отразилась некая внутренняя борьба, а в глазах засела глубокая боль. Дыхание с хрипом вырывалось из горла, как будто в груди клокотало море.

– Дружище, дружище, она открыла мне правду только в вечер перед отплытием. – В голосе Кемпа слышалось одновременно отчаяние и чувство вины. – Сказала, что это ее последняя поездка и последняя наша встреча, поэтому я имею право знать.

Спир опять закашлялся. Дышать ему становилось все труднее.

– Спир, восемнадцать лет назад, когда Нелл бросила меня ради тебя, она… – Кемп замолчал, явно борясь с собой, затем продолжил: – Спир, дружище, в то время, уезжая отсюда… Нелл была беременна.

Спир наморщил лоб.

– Клянусь, я не знал, – продолжил Кемп. – Вот почему целых девять месяцев после своего ухода она держалась от тебя подальше. В тот вечер в «Якорной стоянке» Нелл рассказала мне, что родила ребенка в доме родственников и оставила малыша на их попечении. На маленьком острове…

– Гримси.

Все повернулись к подростку, который перестал смеяться и теперь лежал неподвижно. Кемп по-прежнему держал его за плечи, тетя Шарлотта прижимала коленом.

– Серое название для серой дыры. То еще местечко, – усмехнулся Нейт. В его тихом голосе угадывался шотландский акцент. А еще явно слышались угроза и глубокая горечь.

– Ты знал, – одними губами выговорил Спир.

– Что? – Кемп потрясенно раскрыл рот. – Я… я понятия не имел об этом парне, клянусь! Нелл не вдавалась в подробности. Я его в жизни не видел!

– Серьезно? – хмыкнул Нейт.

Кемп на мгновение замер, а потом на его лице отразилось понимание.

– Господи, да, я тебя помню! – Кемп повернулся к Спиру, затем со вздохом обвел всех нас взглядом. – Этот парень подошел ко мне в тот вечер, после того как мы с Нелл закончили разговор, и спросил, не на моем ли судне она плавает. Я ответил, что нет. Он держался вполне дружелюбно, разве что немного нервничал. – Кемп виновато склонил голову. – Я сказал, что ему нужна яхта «Сорванец» и посоветовал поговорить с Бутылконосом и с тобой, Спир. Я понятия не имел, что он подслушивал наш разговор.

– Я услышал более чем достаточно, придурок, – рассмеялся Нейт. – К сожалению, Бутылконос тоже. В тот вечер капитан торчал в баре. Мне пришлось вернуться туда, чтобы спросить разрешения сесть на его судно. Этот старый пьяный ублюдок явно слышал ваши откровения. Когда Бутылконос рассказал историю о юноше в гробу, стало ясно, что он меня раскусил. А потом ему вздумалось положить мне на лицо эту чертову монету… Да, капитан довольно быстро просек бы, что к чему. Его следовало заткнуть. Ничего, старый пьяница заслуживал смерти. Что же до тебя, – Нейт кивнул на Спира, – я пытался еще в доме, но помешали птицы. Расправиться с милой мамочкой оказалось проще простого. Твой нож я украл на яхте, хотя на пляже он выпал у меня из кармана, и его подобрала Шизанутая.

Нейт провел языком по зубам.

– Даже не верится, что молотящая руками, задыхающаяся мамочка так легко пошла ко дну, – улыбнулся он. – А потом я понял, что можно без труда покончить и со вторым родителем. Необходимо только притвориться мертвецом. И тогда я смогу бродить повсюду свободно, будто призрак, входить в дом и выходить из него, залезать в окна. Для начала я укрылся в хижине, а после при любой возможности стал вас преследовать. – Подросток снова задергался, пытаясь вырваться.

– Ты зажег

Он коротко кивнул и принялся насвистывать моряцкую песенку, которую я слышала уже много раз.

– Кстати, было довольно забавно, когда вы, клоуны, слонялись вокруг, представляя, как на вас в любую минуту могут наброситься ведьмы и привидения. Сперва я пробрался в дом, потом туда ввалились вы, и мне пришлось спасаться бегством. Однако в комнату вбежал Спир и растревожил птиц. Я с радостью треснул тебя по голове. В конце концов, если бы не ты, у меня был бы шанс на достойную жизнь.

– Я слышала, как ты насвистывал, – промолвила я.

– Чтобы убить не только мамочку, но и папулю, мне требовалось соображать быстрее. Я очень туго затянул ремень вокруг запястья и перевернулся лицом вниз, как будто утонул в море. Чуть не окочурился от холода! Ремень снял перед тем, как вы меня нашли. Хотя можно было не стараться. Вы даже не удосужились как следует проверить, умер ли я!

– Мелкий засранец! – Тетя Шарлотта сильнее придавила его коленом.

– И я стал по-настоящему свободным! Мог приходить и уходить, когда мне вздумается, заодно избавляясь от тех, кто вставал на моем пути. – Лицо Нейта скривилось от горечи. – Ангел понял, что я жив. Он очень странно на меня смотрел, а после заявил, что ботинки теплые. Поэтому пришлось отправить его на тот свет. С удовольствием пришил этого придурка, который трахал мою мать. Глупая мамочка сама рассказала, как можно от него избавиться с помощью одного из ее так называемых знаков любви. Смешно, ведь о любви она и понятия не имела. Я слышал, как они ворковали друг с другом на яхте. Мне оставалось лишь сунуть ему в рот несколько бусин с браслета и… – Нейт щелкнул пальцами, – Ангела не стало.

– Мистер Спир, я не… – хмуро начала тетя Шарлотта.

– Пусть говорит, – пробормотал, снова закашлявшись, Спир.

И Нейт продолжал, не спеша, смакуя каждое слово:

– Я хочу, чтоб ты, Спир, узнал все, прежде чем умрешь, ублюдок.

– Ни за что на свете! – Тетя Шарлотта надавила на него еще сильнее.

– Дайте ему закончить, – выдохнул Спир. – Мне нужно понять, какой она была.

– С Бутылконосом оказалось проще… – задумчиво произнес Нейт, словно наслаждаясь воспоминаниями. – Я знал, что ножик взяла Шизанутая. – Он бросил взгляд в сторону Джесс. – Слышал весь спор из-за ботинок, в результате приведший к смерти Ангела. Я забрался в дом через окно, прокрался в комнату Джесс и взял нож. Бутылконос был в стельку пьян, так что я без проблем воткнул в него лезвие. Он и не сопротивлялся. На обратном пути я прихватил свои ботинки, а ужасно неудобную обувку того печального чувака отнес обратно в часовню. И все, тех, кто мог меня выдать, не осталось.

Спир вновь застонал и стиснул мою руку.

– Теперь и ты скоро отправишься на тот свет. Дело сделано. Твой час пробил. Она оставила меня, бросила в аду и уехала развлекаться с ним по всему миру. Вот и получили по заслугам.

– Ты злой, – заявила Бриджет и крепче прижала к себе Мистера Перезвона.

– Да неужели? Вы хоть представляете, что значит жить на никчемном острове у черта на куличках, рядом с парой старых ублюдков, которым ты не нужен? Как только они сдохли, – улыбнулся Нейт, – я перерыл их вещи, обыскал всю грязную лачугу и в конце концов прямо там, под крышей, где спал с самого детства, нашел, что искал: свое свидетельство о рождении, с которого на меня смотрело имя матери. Женщину вроде нее, помешанную на социальных сетях, не составило труда найти в Интернете. «Здесь я задумчиво смотрю на закат, пока мой ребенок прозябает неизвестно где». «На этом фото я вся такая красивая и думать не думаю о тех, кого бросила». А после я наткнулся на очередной пост. «Я опять собираюсь посетить город из своего прошлого». «Возвращаюсь домой», – написала она. Мне очень хотелось добавить: «Чтобы кое-что прояснить», но я не стал. Просто отправился в путь. Вернулся в Левербург, единственное место, куда я знал, как добраться. Представьте мое волнение, когда я услышал, как эта женщина из Интернета, немного старше на вид и чуть менее прилизанная, рассказывала историю о том, как восемнадцать лет назад оставила на Гримси своего ребенка. Я смотрел на маму, а она меня даже не узнала. Эта женщина оказалась бездушной тварью, флиртовавшей с Ангелом на яхте, и вызывала у меня отвращение. – Он повернул голову и посмотрел прямо на Спира. – А теперь, папочка, твоя смерть довершит дело.

– Но ты не мой сын. Это невозможно. Я…

– О чем ты? – вмешался Кемп и взглянул Нейту в лицо. – Ты не его сын, а мой!

Мы все молча воззрились на Кемпа.

– Именно поэтому она решила встретиться со мной в «Якорной стоянке».

– А ты кто такой, черт возьми? – Подросток поднял голову и посмотрел Кемпу в глаза. – Я… не слышал всего, но… Не может быть. – Он решительно поджал губы. – Что ж, эта сучка бросила меня, вынудив расти со старыми ублюдками, которым было плевать, жив я или умер. И она поплатилась за содеянное. Придет и твой черед, клянусь, – заявил он, не сводя глаз с Кемпа.

Тот медленно покачал головой.

– Я ничего не знал. Понятия не имел о твоем существовании, пока тем вечером в баре, накануне отплытия, она не открыла мне правду.

– Ну теперь она покоится на дне морском, – рассмеялся подросток. – Видел бы ты ее лицо. Последнее, что она услышала перед смертью: «Привет, мам». – Нейт дрожал от возбуждения.

– Подонок, – еле слышно выдохнул Спир.

– Дружище, – серьезно посмотрел на него Кемп. – Все случилось восемнадцать лет назад. Честное слово, я понятия не имел. Наверное, мы зачали его практически перед ее отъездом. – Кемп наклонился ближе. – После ее знакомства с тобой наши отношения изменились. В тот вечер Нелл призналась, что больше всего на свете хотела уплыть в закат. Она любила тебя, а не меня. – Кемп немного помолчал. – Однако Нелл не смогла бы отправиться со своим капитаном навстречу приключениям, будучи беременной от другого мужчины. От меня.

– Я убью и тебя! – вскричал Нейт, рванувшись в сторону Кемпа, однако тетя Шарлотта толкнула его обратно.

– Я не знал, – покачал головой Кемп. – Однажды ночью Нелл уехала, и несколько месяцев я ничего о ней не слышал. А потом дошли слухи, что она отправилась с тобой в путешествие. Я понятия не имел о ее беременности. Нелл просто ушла.

– Она отыскала меня через девять месяцев после моего отъезда из Левербурга. – Спир закрыл глаза. –

– Все из-за тебя! – вскричал Нейт. – Сдохни, ублюдок!

В темном небе начал разгораться белый свет. Дождь все так же лил, не стихая, однако сквозь вой ветра теперь пробивался ровный глухой гул. Луч света плыл в нашу сторону, и вскоре воздух наполнило ритмичное жужжание лопастей. В поле зрения показался вертолет, с неба до нас донесся голос:

– Спасательная служба Гебридских островов. Мы сейчас приземлимся.

Глава 33. Нам всем нужно спасение

Мама ошибалась: я нуждалась в спасении, как и все прочие. В жизни бывают моменты – к примеру, если застрять на одном из Внешних Гебридских островов в компании убийцы, – когда без спасения не обойтись. К счастью, местные спасатели действовали вполне профессионально. Заметив, что Кемп не вернулся, начальник порта попытался связаться с ним, но не смог, поскольку Нейт разбил рацию, так что он предупредил спасательную команду, и те отправили беспилотник, который засек на Орлоне сигнальные костры и поврежденный катер. Нам пришлось довольно долго объяснять, почему тетя Шарлотта сидит сверху на подростке. Впрочем, Нейт не стал сопротивляться, а просто улыбался, смеялся и насвистывал песенку.

* * *

Мы приземлились в Сторновее, посреди моря мигающих синих огней. Пилот заранее сообщил по рации, что везет не только тяжелораненого, но и того, кто на него напал. Нейта сразу препроводили в ожидавшую полицейскую машину; с лица подростка не сходила все та же странная жестокая улыбка. Из родственников, которых следовало известить о его аресте, имелся один лишь Кемп.

– Когда-нибудь свидимся, папочка, – кивнул Нейт, которого сажали в машину.

Кемп ничего не ответил.

Выжил ли Спир?

Само собой. В конце концов, он ведь специалист по выживанию, о чем не преминул напомнить нам, едва опасность миновала. Рана оказалась глубокой, Спир потерял много крови. Его доставили прямиком в Западную островную больницу Сторновея, где сразу же прооперировали.

Остальных поместили в отдельную палату для врачебного осмотра. У Джесс выявили шок и обезвоживание. Пока мы с нетерпением ждали новостей об операции Спира, несколько офицеров полиции брали у нас показания, и при каждом новом разоблачении или упоминании о смерти их глаза становились все шире, а брови поднимались все выше.

Когда стала известна полная версия произошедшего, небольшой городок наводнили представители прессы. Некоторые местные жители, придя от этого в восторг, давали пространные интервью о курсах выживания, на которые люди съезжаются из других мест. Впрочем, едва первый газетчик понял, что на острове застряли «Умные женщины из Бойни», под пристальным вниманием репортеров вновь оказались мы. Как мы умудрились попасть в очередную кровавую ситуацию? Каково это – ощутить преследование смерти? Меня так и подмывало сказать: «Вполне обычное дело». С трудом сдержалась.

Среди всей этой суматохи тяжело было выкроить хотя бы минутку, чтобы пообщаться с остальными, особенно с мамой. Лишь несколько дней спустя нам удалось остаться с ней вдвоем в маленьком гостиничном номере, где серые сетчатые шторы пропускали внутрь слабый свет. И мы заговорили, глядя друг на друга так, словно проводили собеседование.

– Он был тебе хорошим отцом, – начала мама, – и я не хотела разрушать твои иллюзии. Впрочем, выпить он любил.

Я кивнула, подумав о единственной вещи, которую забрала с того острова, – папиной Библии с потайным карманом внутри страниц.

Мама объяснила, что не знает имени другой женщины, но слышала их разговоры по телефону, когда та звонила к нам домой.

– Твой отец всегда отрицал их связь, однако она заявилась на похороны и молча смотрела на меня с улыбкой. Потом Мирабель ее увела.

Мы общались весь день. Мама говорила примерно то, чего я от нее ждала, и меня не волновало, правда ли это. Она просто хотела меня защитить, не желала причинять боль – вполне предсказуемые фразы. На самом же деле все сводилось к тому, что мама так и не сумела по-настоящему простить отца. Вопрос в том, смогу ли я?

Призрак папы не появлялся несколько недель. Лишь по возвращении в Лондон я увидела в углу его темную фигуру со стыдливо опущенной головой. Он до сих пор не смеет на меня смотреть, и трудно сказать, станет ли когда-нибудь прежним. Психотерапевт Боб утверждает, что лучше позволить призраку отца исчезнуть навсегда, а еще советует мне и дальше жить с мамой, чтобы прийти в себя. Похоже, он не все понимает, хотя в этом как раз нет ничего нового.

Сперва мы пошли на похороны Райана. Джесс с нами не разговаривала, да и с остальными тоже. Судя по всему, она пока не начала выздоравливать, и пройдет какое-то время, прежде чем эта девушка вновь станет похожей на саму себя.

Следующими состоялись похороны Ангела; присутствовала его мать, а также несколько других женщин, носящих подаренные им амулеты с серебристыми флаконами.

И наконец, в последний путь проводили Нелл – на Харрисе, где она росла. Сперва состоялась скромная церемония в деревне Скариста, затем поминки в «Якорной стоянке» в Левербурге. Вместе с ней хоронили и Бутылконоса, поскольку у него больше никого не было. Кстати, тело Нелл так и не нашли. Оно до сих пор где-то на дне моря.

Странно было возвращаться в Левербург. Городок ничуть не изменился, прохладный воздух по-прежнему нес с собой запах морской воды. Кемп нашелся там же, где мы впервые с ним встретились. Он еще не ездил к Нейту, которого поместили в государственную психиатрическую больницу тюремного типа в Карстейрсе, но сказал, что, когда все успокоится, его навестит. Сам Кемп решил остаться в Левербурге и попытаться спасти свою фирму, проводящую туры по выживанию, которая, несмотря на упоминания в прессе, привлекала сейчас не так много клиентов.

А потом мы столкнулись со Спиром. Он уже достаточно оправился, чтобы организовать похороны Нелл и Бутылконоса. После отъезда из Шотландии мы с ним не виделись, хотя пару раз обменивались сообщениями, однако беседы выходили неловкими. Газетчики постарались на славу, расписав в прессе подробности его отношений с Нелл и пройдясь по личным качествам его жены.

Сейчас, стоя на набережной возле «Якорной стоянки», Спир выглядел опустошенным. Повернувшись к морю, он вглядывался в волны, как будто до сих пор искал возлюбленную Нелл.

– Все нормально? – Он вяло улыбнулся мне и ослабил галстук.

Я подошла ближе, прижимая к груди бокал теплого белого вина.

– Приятное обслуживание. И все остальное прошло мило. Ты постарался на славу.

– Спасибо. Не представляю, чего еще она могла бы пожелать. – Спир опустил взгляд на свои ноги. – Оказывается, не

В этот момент любые мои слова прозвучали бы фальшиво и натянуто.

– Ну я просто вышла поздороваться, – пробормотала я и направилась обратно в бар.

– Постой, – поспешно окликнул меня Спир. – Я подумываю отправиться в небольшое путешествие, на запад страны, подальше от всего этого. У меня там есть приятель. Хочу купить яхту и…

– Мистер Спир, вы же не пытаетесь пригласить с собой в плавание мою дочь? – В дверях бара появилась мама.

– Вовсе нет, миссис Смарт, – глубоко вздохнул он. – Это всего лишь мысли вслух.

– Что ж, буду признательна, если рядом с моей дочерью вы станете держать мысли при себе. – Она пристально взглянула на него, затем повернулась ко мне. – Урсула, пойдем скорее внутрь. Бриджет скормила Мистеру Перезвону все фуршетные сосиски, и его стошнило в сумку Мирабель. А твоя тетя нашла где-то ром и бывалого моряка. Мне понадобится твоя помощь. – Мама бросила на меня многозначительный взгляд и категорично заявила: – Попрощайся с мистером Спиром.

Я направилась было к двери, но потом остановилась и повернулась к нему.

– Слушай, когда все будет позади и страсти улягутся, позвони мне. Нам всем не помешает небольшой отпуск.

– Нам? – переспросил Спир.

Я лишь молча улыбнулась и вошла в бар.

Джейн Э. Джеймс

Ее второй муж

ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

* * *

Эта книга является вымыслом. Имена, характеры персонажей, названия компаний и организаций, а также места действия придуманы автором; все совпадения, вольные или невольные, с ныне живущими и почившими людьми случайны.

Я написала роман «Ее второй муж» для женщин моего возраста (то есть за пятьдесят) и для тех, кто не знает, как они красивы. Вы прекрасны! Так давайте же оставаться всегда молодыми душой…

Тогда

Глаза голубые и теплые, будто вода. Волосы белые, как накатившая на берег пена приливной волны. Лучи заходящего солнца освещают его красивое, как у кинозвезды, лицо.

Но он не ангел. Его улыбка дразнит меня, оголяя острые, как у акулы, зубы. Он, как всегда, одет в льняные рубашку и брюки – комплект цвета слоновой кости, как нельзя лучше подходящий мужчине среднего возраста и среднего достатка. Он без обуви, ногти на пальцах ног идеально ухожены; заметив мой приближающийся силуэт, он останавливается на мокром песке. Мне показалось, или его мускулистая загорелая грудь, поросшая тонкими завитками седых волос, вздыбилась при виде меня, как у самца гориллы в зоопарке? Он имеет право беситься. Но еще он удивлен – и это дает мне преимущество, на которое я рассчитывала.

Вокруг нас упоительно жужжат насекомые; издалека, с променада набережной, доносится звон бокалов с прохладными коктейлями и смех влюбленных парочек; они перекатывают во рту оливки без косточек, их лица, красные от дневного солнца, наконец остывают; их пленяют темноволосые, с оливковой кожей официанты, которые выглядят как боги.

Пахнет табаком и чем-то еще… Дым долетает и, кружась, окутывает нас обоих. Запах пропитывает одежду, словно пот. Ноонведет себя совершенно невозмутимо. Достает из заднего кармана брюк смятую пачку сигарилл и, вынув одну, прикуривает. Прикрыв веки, он вдыхает дым с таким наслаждением, будто это аромат любимой женщины. И меня снова охватывает ненависть. Маркус – любовник. Маркус – бабник. Маркус – лжец.

Его взгляд затуманен алкоголем, и он с трудом держится на ногах – покачивается из стороны в сторону будто в медленном танце, но на сей раз в его объятиях нет женщины. Он делает вторую затяжку, и его пальцы подрагивают; я следую за его взором – он задумчиво смотрит на дальний албанский берег, щедро усыпанный руинами. Бросив зажженную сигариллу в накатившую волну Ионического моря, он проводит ладонью по поросшему щетиной лицу, такому же колючему, как песок под нашими ногами. Словно усталый гладиатор с налитыми кровью глазами, он ждет.

Мы молчим. Но наши взгляды говорят за нас. Он насмехается надо мной. Он смеет дразнить меня своим фирменным взглядом. Он не воспринимает меня всерьез. Пока нет. Не верит, что я достаточно храбрая. Думает, я не дам ему сдачи. Но я не трусиха, как он считает.

«Ну что, вот и пробил час», – словно говорит он, скривив губы в нарциссической ухмылке.

«Это твоя вина! Только твоя вина», – вспыхивают мои глаза.

Внезапно он теряет равновесие и выбрасывает руку в воздух, чтобы не упасть в вихрящуюся у его ног пучину. Он в панике отводит взгляд. А во мне что-то меняется.Теперь он в моей власти. В этот момент он понимает, каким уязвимым сделал его алкоголь, а я впервые с удовольствием отмечаю сомнение в его глазах.

Действо развивается быстро. Он подается вперед, чтобы не упасть в накатившую из ниоткуда волну, что грозит захлестнуть его по пояс, а я толкаю его, ощущая ладонью сильную для его возраста грудь. Он застывает, вода поднимается выше, песок вымывается из-под его ног. Всплеснув руками, он пытается побороть и меня, и темно-синюю воду, что до сегодняшнего вечера была его другом; но он пьян, а я быстрее него. Он в последний раз испуганно смотрит на меня. Я чувствую себя виноватой, но желание причинить ему боль так же, как он причинял ее мне, во сто крат сильнее. Этот человек думает лишь о своем счастье, и он не заслуживает жалости. Будь это хороший день – а он таковым не был, – Маркус согласился бы со мной.

Мы можем поговорить как взрослые люди и все решить. Нам не обязательно…

Его пьяный взор, не искрящийся весельем, а наполненный ужасом и непониманием, молит о помощи. Он привык, что все его прощают. Такие мужчины, как он, многое принимают как должное. Но ненависть, которую он, должно быть, видит на моем лице, не дает ему ни малейшей надежды на прощение.

Он и правда думал, что выйдет сухим из воды? Что избежит наказания? Я прожигаю его взглядом, давая понять, что эту битву ему не выиграть. На сей раз прощения не будет.

Он не злится, как я ожидала. Мне кажется, он всегда знал, что этот день настанет и он пострадает от рук человека, у которого есть тысяча причин его ненавидеть. Кажется, он принимает происходящее. Этот мужчина, который заставлял всех вокруг, особенно женщин, плясать под его дудку, теперь даже не спорит со мной. Да что с ним такое? Он просто устало кивает,

Если я буду медлить, то никогда не доведу дело до конца. Пока Маркус жив, я представляю себе, как вспомню этот момент в будущем, много лет спустя, лежа без сна в своей постели, и как боль наконец пройдет. Боль и унижение – единственное, о чем я думаю. Они поглощают меня. Днем и ночью.

Наконец его охватывает паника, и я понимаю, что храбрость была картинной. И вот я толкаю его в грудь обеими руками. Не сопротивляясь, он падает. Он что, настолько пьян? Мне кажется, я слышу, как он хихикает, но это невозможно. Даже Маркус, при всей его любви к приключениям и опасности, не настолько безумен. Его запах, головокружительный микс секса, пота, сигарного дыма и крема после бритья, смешивается с запахом водорослей и соленой приливной волны. Он выныривает лишь раз, глаза выпучены, мокрая прядь волос прикрывает один глаз, он отчаянно втягивает воздух, но давится, расплевывая соленую воду.

Закрыв глаза – я же говорила ему, что не желаю его больше видеть, – я кладу ладонь на его макушку и давлю голову вниз, словно школьный хулиган, в шутку пытающийся притопить одноклассника в бассейне. Вода, внезапно похолодевшая, теперь достает мне до груди.Мне есть о чем волноваться?Вдруг мне кажется, что Маркус вот-вот утянет меня за собой, и мне становится страшно. «Как удачно все сложилось», – подумает он. Но он просто исчезает в волнах.

И только я решила, что все кончено, что он никогда больше не причинит боль ни мне, ни кому-либо еще, как из пучины вскидывается рука, пальцы разжимаются и сжимаются в последней мольбе о помощи. У меня сердце выскакивает из груди.Спасти его?Но тут я вижу блеснувшее в закатных лучах золотое кольцо, и что-то внутри меня медленно умирает – я смотрю, как кольцо сияет в угасающем свете небесного светила.

Когда все наконец заканчивается… когда рука с золотым кольцом на безымянном пальце скрывается в пене волн, я понимаю, что сердце в груди колотится громче океана. На то место, где еще недавно он возвышался надо мной, купался в феромонах своей мужественности, теперь обрушиваются волны и откатываются назад, размывая следы.

Вода унесла все доказательства нашего пребывания на этом берегу. И я, словно одно из бесшумных, скрытных морских созданий, быстро удаляюсь в темноту, оставляя за собой отпечатки ног, сбегающие вместе со мной.

Глава 1

Это он. Я уверена. Но этого не может быть. Или нет? Человек на фото, хоть оно и размыто, похож на него, но я знаю, что это невозможно. Я либо пьяна, либо спятила – точно не первое, сейчас всего девять утра. Значит, у меня глюки. Депрессия может сыграть с человеком злую шутку, даже с таким ничем не примечательным, как я. Деловая Линда – это я со слов моих семьи и друзей, с которыми я в последнее время редко вижусь. Я их не виню. Кому охота проводить время с одинокой женщиной с менопаузой и вечным туманом в голове?

Вот черт! Ну почему фото размыто? Мне надо знать наверняка!

Стыдно признаться, но после того, как потеряла бол́ ьшую часть своих сбережений, я впервые в жизни выживаю на пособия и на деньги от подработки в закусочной через дорогу от дома, хозяин которой владеет и той неопрятной однокомнатной квартирой на втором этаже, которую я арендую. Так что денег у меня нет. И все же зря я не оплатила премиум-подписку на сайте знакомств «С возвращением» для тех, кому за пятьдесят, чтобы увидеть его четкое фото и прочитать полную биографию вместо ста слов для бесплатных аккаунтов, которые каждый обязан написать о себе при регистрации. Хотя, если верить рекламе, это не совсем сайт знакомств, скорее площадка для общения и поиска сверстников тех, кому за пятьдесят.

Увидев знакомые слова – «Привет, mooi vrou[43]», – я подавилась бутербродом с маслом. Африкаанс. Маркус родился в Британской Колумбии, а в восемь лет переехал в Южную Африку, так что обращение попало в точку. Владелец аккаунта снова перешел на английский: «Мой день озарился светом в тот миг, когда я увидел твой профиль. Мне кажется, мы давно знакомы. Уверен, тебе нравятся красивые вещи, коктейли на пляже и отличные рестораны. Я так и вижу, как морской бриз играет твоими волосами, пока ты смотришь на умопомрачительный закат. Но разве может быть закат прекрасным, когда рядом нет такой девушки, как ты?»

«Чертовски банально», – сказала бы на это моя лучшая подруга Гейл и, хихикнув, ткнула бы меня локтем в бок, а я ткнула бы ее в ответ и согласилась с ней, хотя втайне все равно бы заподозрила, что эти слова что-нибудь да значат. По крайней мере, для меня. Я не привыкла к красивой жизни, и мне всегда было некомфортно ужинать в хороших ресторанах, но эти слова все равно настолько отдают Маркусом, и я не могу выкинуть их из головы.

Решив немедленно оплатить премиум-подписку, чтобы наконец увидеть фото и понять, Маркус это или нет, я достаю кредитку из сумки, сбрасываю растянутый, поношенный халат на пол в тесной кухне без окон и сажусь обратно за маленький столик, на котором стоит старый тяжелый ноутбук, в раскрытом состоянии похожий на неприветливый, чересчур широкий зевок.

Почти десять часов утра. Мне придется пойти на встречу группы поддержки для женщин, которые (все, кроме меня) встают и рассказывают свои истории потери. Но того, кто придумал проводить эти встречи так рано утром, надо бы пристрелить. В это время я едва функционирую. Если бы я не нарвалась на похожий на Маркуса аккаунт, то до сих пор бродила бы по квартире с полуприкрытыми глазами. И, хотя я не ищу отношений – я говорю правду, в отличие от тех женщин, которые усиленно отрицают сей факт, а потом начинают жить с кем-то после десяти минут знакомства, – я все же слишком часто захожу на сайт.

Я убеждаю себя, что это безобидное занятие, которое помогает развлечься за неимением лучшего. Ведь когда ты отрезана от близких, у тебя появляется слишком много свободного времени.

Все, чего я хочу от сайта «С возвращением», – это найти друзей примерно моего возраста. Разве плохо искать собеседника? И не обязательно встречаться

В отличие от загадочного мужчины, чье инфо исполнено страстью и любовью к приключениям – прямо как у Маркуса, – мне пришлось несколько раз переделывать описание своего профиля, и все равно в итоге оно оказалось малоинформативным:

«Меня зовут Линда. Мне пятьдесят семь лет (какие мои годы!), я люблю животных, особенно собак. Мне нравится путешествовать, но я боюсь летать, хотя в последнее время не делаю ни того, ни другого. Я мерзлячка, а значит, теплолюбивое создание. Мне говорят, что я выгляжу на десять лет моложе, но я ничего такого не чувствую. Лол. А еще я застенчивая и больше люблю слушать, чем говорить».

Наверное, поэтому мне не писали… до сегодняшнего дня. Но до тех пор, пока я не оплачу премиум (а я собираюсь сделать это немедленно! Куда делись мои чертовы очки?), я не увижу сообщение, которое загадочный мужчина прислал мне в два часа пять минут ночи. Он, видимо, сова, прямо как Маркус, раз не спит в такое время. Я обдумываю эту информацию, пока мне на почту, которая не менялась много лет, –[email protected]– летит нужная ссылка. В период замужества я так и не завела почту с фамилией мужа, Бушар, которая все равно никогда мне не шла. Ведь Маркус был куда гламурнее, чем я, и мог носить ее красиво, а мне было некомфортно.

Письмо наконец прилетело. Я никогда не работала в офисе и так и не сделала карьеру, так что печатаю, тыкая в клавиатуру одним толстым пальцем. Не знаю, есть ли специальный термин для престарелых дам, которые так и печатают… Возраст всех нас превращает в ходячие клише, но, увы, не в хорошем смысле. Я люблю говорить, что по-старчески «готовлю по рецептам с консервной банки». Или «ну, как есть, так и будем жить». Я клацаю на ссылку и захожу в свой обновленный аккаунт, пальцы нервно подрагивают, словно я девчонка на первом свидании. Но сначала мне придется пообщаться с онлайн-помощником «удивительная Хелен», которая проведет для меня экскурс по новым функциям.

– Отвали, Хелен, – безжалостно шиплю я, хотя она просто пытается помочь. Пока она вещает, я спрашиваю себя, ее действительно зовут Хелен и женщина ли она вообще? Или она один из тех ботов, о которых столько разговоров? Наконец, Хелен бросает меня ради кого-то другого, и теперь я могу кликать и свайпать, или как это называется, когда ты отправляешь достойного, трудолюбивого человека в мусорную корзину лишь потому, что тебе не нравится его вид или цвет волос, или потому, что он кажется скучным, и все это до того, как ты успеваешь узнать его поближе. Вот как меня. Решив, что такие люди заслуживают шанса, я делаю мысленную пометку не отшивать никого, пока человек не поведет себя грубо или отвратительно. Ну да ладно, надо сосредоточиться на деле. Ну где он?

Он наградил меня большой зеленой галочкой, чем я, конечно, немного польщена, – да простит меня Бог за гордыню, – и наконец отправленное мне сообщение с сайта открывается, хотя и ужасно медленно. Нервы не выдерживают, и я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

«Милая Линда. Твой профиль похож на профиль человека, которого я знал и по которому я до сих пор скучаю. Если ты решишь дать старику хоть один шанс, я хотел бы с тобой пообщаться. Может, как-нибудь встретимся? С наилучшими пожеланиями, Тони Фортин».

Я бросаю взгляд в правый угол экрана и увеличиваю фото Тони. И теперь, когда размытие исчезло, я тут же его узнаю.

Взгляд затуманивается. Тело словно ватное. Меня окутывает тьма. Я не могу дышать.

Я больше не чувствую себя защищенной.

Как такое возможно?

Мне надо быть осторожнее с мыслями, иначе начнется паническая атака. Вспомнив, чему меня учил психолог, я пытаюсь убедить себя, что все в порядке.

Дыши, Линда. Вот так. Успокойся. Сосредоточься на дыхании. Ничего с тобой не случится. Это просто воображение.

– Черта с два! – Я не спятила, даже близко нет. И человек, что смотрит на меня с фотографии, это не Тони Фортин.

Это просто смешно.

«Ты выдаешь желаемое за действительное», – сказала бы моя младшая дочь. И была бы права.

И все же… я смотрю на смеющиеся голубые глаза, на опаленную кожу, на знакомую ленивую улыбку, от которой у меня сводит живот, и мне кажется, что меня вырвет прямо на ноутбук.

Это Маркус.

Если это не он… значит, его потерянный близнец. То, как он наклоняет голову, слегка налево, потому что это его рабочая сторона, вопит о том, что это мой муж. Он всегда был самовлюбленным, и ничего не изменилось.

Но этоне может быть он. Потому что мой муж мертв. Он пропал восемь месяцев назад, в тот день, когда в последний раз ступил в опасные воды пляжа Барбати на Северном Корфу во время наших каникул в Греции.

Его тело так и не нашли.

Но, если это Маркус, зачем он пишет мне в приложении? Почему он не пошел в полицию или не навестил меня лично? И если он каким-то образом выжил в тот вечер, значит, он вернулся, чтобы меня наказать?

Глава 2

– Я совсем спятила? Что думаешь? – Поделившись своей теорией с лучшей подругой, я надкусываю ноготь – новая отвратительная привычка.

– Еще как! – хихикает Гейл, решив, что это все ерунда. – Все как обычно.

По тому, как она то и дело замолкает, словно не слушает меня, я понимаю, что она курит. Стабильно раз в месяц она бросает курить, пить и общаться с мужчинами, но сдается на третий день. Мне хочется просунуть руку в телефон и вырвать из ее пальцев проклятую сигарету.

– Но он очень похож на него.

– Как и сотни других мужчин. У всех нас где-то есть двойник.

Я вздыхаю – не хочется снова начинать этот разговор. Гейл, обычно рациональная, упрямая и здравомыслящая, верит, что где-то во вселенной у каждого из нас есть двойник. Может, даже на другой планете. Хотелось бы и мне в это верить.

Но не сегодня. Уж точно не сегодня.

– К тому же, – продолжает она, – даже если это Маркус (а это точно не так), почему он не пришел к тебе со словами: «Эй, детка, скидывай свой халат, я до смерти хочу перепихнуться!» Поняла?До смерти…

– Да поняла я. – Я пытаюсь спрятать раздражение в голосе. Гейл вечно ищет

– Слушай, – говорит она покровительственным тоном. – Ты уже давно сидишь на таблетках, от которых становишься еще более слабоумной, чем обычно. И видишь всякую хрень. Пора с них слезть.

– Слезу. Но не сейчас. Они мне нужны. – Я морщусь при мысли о том, как жалко это звучит. Слава богу, она не видит моего лица. Она бы обмочилась от смеха прямо в свои постменопаузальные стринги. Хотя она права. Надо бы слезть с таблеток. Как говорит мой врач, один из ста пациентов страдает от серьезных серотониновых побочек, и, судя по моему самочувствию, я одна из них. У меня серотониновый синдром средней степени тяжести. Мне прописали антидепрессанты; от избыточной смеси таблеток сознание путается, и у меня начинаются галлюцинации – а я частенько перебираю с дозой. Только никому в этом не признаюсь – ни врачу, ни Гейл, ни кому-либо еще.

– Знаю, детка. У тебя депрессия, и это нормально. Ты через многое прошла и жутко по нему скучаешь. Ты не можешь смириться с тем, что он уже не вернется, и никто тебя не винит.

Я не могу рассказать Гейл о том вечере, когда утонул Маркус. Этот секрет я унесу с собой в могилу, но с каждым днем мне все сильнее хочется признаться. Она моя лучшая подруга, и я должна ей доверять. Я уже готова все ей рассказать, но жду, пока она договорит.

– Я думаю, тебе следует завязать с этим сайтом знакомств и ему подобным. Не то чтобы насовсем, но если ты ответишь на его сообщение, то можешь заболеть… – Она замолчала.

– Снова. Ты хотела сказать «заболеть снова», – беззлобно замечаю я. Все знают, что первые несколько недель после исчезновения Маркуса я была на грани. Сама удивляюсь, как меня не упекли в дурку. Как я вообще все это пережила?

– К слову, о мужьях… – Гейл тут же меняет тему. – Накануне вечером я видела Джима в клубе «Кози». Он был в рубашке и при галстуке. И пришел туда выпить.

Представляю, как Гейл при виде него закатила глаза. Джим, мой бывший, отродясь не носил галстук, разве что в день нашей свадьбы. Да и вечер в пабе был редкостью для такого домоседа.

– Он был с одной из девочек? – спрашиваю я в надежде выведать хоть немного информации об Эбби и Рози. Я сильно по ним скучаю, но Гейл бесится, когда я о них справляюсь. «Ты ставишь меня в неловкое положение», – замечает она. Но они мои дочери, не ее, хотя она им как тетя. Я молчу. Нельзя говорить такого Гейл, она грозная, хоть и моя лучшая подруга. Она настоящая тетя, готовая защитить девочек.

– Что ж, да, он был с девочкой, но не с той, о которой ты подумала, – швыряет Гейл; я чувствую, что немею, и я очень рада, что не успела рассказать ей всю правду. Ей как будто нравится причинять мне боль, хотя это не новость. Я всегда оправдываю ее тем, что она нечувствительна к чужой боли. Она ведет себя как неуклюжий лабрадор. Плевать ей на то, как ее поведение сказывается на других людях.

– О… – произношу я, не желая излишне любопытствовать. Мы с Джимом были женаты двадцать восемь лет. Так что, естественно, я интересуюсь его жизнью.

– Не надо так себя вести, – огрызается Гейл.

– Я не вела. Не веду…

– Я знаю тебя лучше, чем ты сама себя знаешь, Линда Деламер – или Бушар, как там ты себя называешь, – без злости заявляет она. – Джим заслуживает счастья.

– После всего, через что я заставила его пройти. – Я сжимаю губы, и от этого мой голос звучит грубее, чем хотелось. На том конце повисает тишина. Гейл знает, когда надо заткнуться.

– И какая она? – шепчу я, не в силах совладать с собой.

– Я бы сказала, милая, солидная, на вид семейная женщина, – отстраненно замечает она, словно ее мысли уже заняты чем-то другим. Гейл никогда не стоит на месте – ни мысленно, ни физически. Она жутко нетерпелива и вечно в движении.

А я топчусь на месте, воображая своего бывшего с милой, солидной, на вид семейной женщиной. Не знаю, как Гейл поняла это все с одного взгляда, но лучше не уточнять. И я меняю тему.

– Значит, ты думаешь, мне не о чем волноваться? – продолжаю я про Маркуса.

Вместо слов поддержки я слышу, как захлопывается дверь, шуршат подошвы по гравийной дорожке и скрипят ворота. Эти звуки мне знакомы. Скорее всего, заняв сразу два парковочных места, Гейл поставила машину за пабом, где подают органический сидр и жареную картошку в пивном кляре с сыром халу-ми, и направляется к своей пришвартованной в красно-коричневых речных водах лодке «Великосветская дама». Интересно, где она провела ночь? Наверняка не на лодке. Я представляю, как ее стриженные под пикси ярко-рыжие волосы разметались по чужой подушке, как размазалась ее тушь, а кружевной лифчик с чашечками 34Е торчит из кармана узких джинсов.

– Что ты говоришь, детка? – Она возвращается к разговору до того, как я, объятая завистью, успеваю нажать отбой.

– Про Маркуса. Ты думаешь, мне не надо ничего делать? Рассказать кому-нибудь?

– Боже, конечно нет. Тебя замотают в смирительную рубашку и выкинут ключ от палаты.

Вздохнув, я прощаюсь, притворившись, будто со мной все в порядке, что у меня просто период горевания и я лишь хотела пожелать ей удачи на завтрашнем собеседовании, про которое она напрочь забыла. Мне хочется кричать.Это нечестно. Ненавижу. Я просто хочу, чтобы боль наконец утихла. Я так больше не могу.Но если я начну орать, Гейл вызовет полицию, моего врача, своего врача, Джима, санитаров, Рея из бара «Кози», с которым она несколько раз спала и не знает, хочет ли переспать еще разок, и вообще всех, до кого дозвонится.

Повесив трубку, я обдумываю, а не права ли Гейл. Многое из сказанного ею имеет смысл. Возможно, антидепрессанты сыграли со мной злую шутку и мне стоит воздержаться от посещения сайта хотя бы какое-то время?

Но история с Маркусом куда более запутанная, чем думает Гейл. И чем больше я думаю про тот вечер, тем больше убеждаюсь, что я в ответе за произошедшее. Мы ссорились. Это я помню, как и ревность, смешанную со злостью. Я ли его толкнула? Неужели все эти месяцы я зря себя наказывала и это

Мой врач сказала, что я испытаю всю гамму чувств, включая самобичевание и вину. И того, и другого у меня в избытке, но не по тем причинам, по которым она думает. Знай она, что я и правда могу быть виновна, она бы точно нацепила на меня смирительную рубашку, как и сказала Гейл.

Глава 3

Я расстроилась из-за приложения, да еще и поговорила с Гейл, и из-за этого опоздала на пятнадцать минут. Но, несмотря на противный ноябрьский мелкий дождик, я добралась до места и, пригнув голову, чтобы никто меня не заметил, проскользнула на свой пластиковый стул.

К счастью, кто-то уже рассказывает свою историю, и никто не обращает на меня внимания – ненавижу быть словно под светом софитов. Заталкивая промокший анорак и дешевую сумку из кожзама под стул, я улавливаю обрывки сказанных женщиной фраз, что-то вроде:прощение, доказательства, мифы о горевании, способы справиться, растерянность, забота о собственном выздоровлениииконкретные действия– эти слова окутывают меня, но не успокаивают; они мне знакомы, как и ласковый тон ее голоса.

Ее зовут Сью, и она оказывает специализированную помощь по проживанию горя; ее муж умер пять лет назад от рака кожи, и, чувствуя потребность помочь другим, она открыла центр помощи. Похвально, конечно, но даже на третьей встрече я так и не почувствовала себя вовлеченной в общий процесс. Если бы я могла позволить себе частные консультации, то сделала бы это, но эти сессии организованы службой поддержки жертв насилия, и я не могу на них не ходить, ведь все присутствующие отчаянно нуждаются в месте, где смогут выговориться. На прошлой неделе я объяснила Сью, что она очень милая и заботливая женщина и мне хочется ее порадовать, но я понять не могу, как письмо покойному близкому человеку поможет преодолеть боль потери.

Она ответила, что дело не в самом письме, но еще и в тех шагах, которые включают в себя групповые обсуждения, а этого я боюсь так же сильно, как ежегодной вакцинации от гриппа, после которой меня по трое суток кряду мучает мигрень.

Сегодня, закончив говорить, она снова просит меня рассказать свою историю. Не то чтобы я не хочу. Я тренировалась, зачитывая свои показания в полиции вслух. Просто от необходимости сделать это перед шестью женщинами, которых, кроме Сью, я совсем не знаю, меня начинает подташнивать. Я совершенно не понимаю, откуда у моих дочерей, Эбби и Рози, берется уверенность для презентаций на работе – уж точно не от меня и не от Джима.

Я прихожу сюда лишь потому, что это полезно, но не в том смысле, в котором считает Сью. Когда я нахожусь среди людей, то перестаю одержимо листать сайт знакомств, глядя на человека, который выглядит точь-в-точь как Маркус. Несмотря на предупреждение Гейл, на его предложение встретиться я ему ответила: «Да, давай. Как только, так сразу». Потому что я просто умираю – боже, опять это слово! Я такая же нетактичная, как Гейл, – от желания узнать, он это или нет, хотя Гейл считает, что это точно не может быть он. Согласно логике, она права.

Но мое сердце считает иначе. Никто не знает Маркуса так, как я. Особенности его поведения. Его улыбка. Его взгляд, который дает тебе понять, как сильно он сам собой доволен. Его фото профиля, инфо о себе – все в его стиле, словно его имя написано поперек его личной страницы.

Сью заканчивает говорить, и мы делаем перерыв на чай и печеньки «Хобноб». Я жадно пожираю три штуки в надежде, что никто этого не заметит. Умираю с голоду и не помню, когда в последний раз ела что-то, что смогла удержать в желудке. Я нервничаю. Даже напугана. Потому что при первом удобном случае Сью снова просит меня встать и поделиться своей историей, и на сей раз ответ «нет» ее не устроит. Она объясняет, что этот шаг критически важен для моего исцеления, к тому же никто не осудит меня и не обеспокоится, если я вдруг разрыдаюсь.

– Слезы разрешены и даже поощряются, – убедительно заявляет она, заметив, как мне кажется, крошки от печенья в уголках моего рта и не осудив меня за них.

Хотела бы я рассказать ей, что там, откуда я родом, при виде слез люди хмурились. Мы с Джимом выросли в одном пригороде Стамфорда, и у нас с ним одинаковый жизненный опыт. Мы оба плохо учились. Я даже не сдала экзамены на окончание девятого класса, которые в наши дни называются GCSE. А потом у меня появились Рози и Эбби, я работала на низкооплачиваемых сдельных работах, а вот столярный бизнес Джима, что удивительно, пошел в гору, и мы смогли позволить себе нормальную жизнь, а потом и ветхий, нуждающийся в реставрации дом. Джим потратил восемь лет, ремонтируя по вечерам и выходным, чтобы переделать его в дом нашей (а точнее, моей) мечты.

Несмотря на то что мы теперь владели домом в популярном районе на Виктория-роуд, который с годами стал стоить полмиллиона фунтов, в глубине души мы не изменились. Джим никогда не говорил о своих чувствах, даже когда умер его отец. Он считал, что психические болезни – это то, от чего страдает кто-то другой, но не мы. Я же, в отличие от Джима, была более открыта к общению на эмоциональные темы, по крайней мере ради своих дочерей, но со временем, как мне казалось, в этом уже не было нужды. А потом я встретила Маркуса, и моя жизнь изменилась.

Нервно улыбаясь и прижимая помятую сумку к животу так, словно она маленький ребенок, я смотрю на окружающие меня лица, старые, молодые. Кто-то из присутствующих одет лучше, чем другие. Шесть незнакомцев и Сью. Как мне сказали, это моя новая семья. Они улыбаются, подбадривают взглядами и кивками головы. Они желают мне добра. И, хотя я не знаю этих женщин, от их присутствия у меня на глазах внезапно вспыхивают слезы – в отличие от моих дочерей, они проявляют ко мне симпатию и понимание, в которых я так нуждаюсь.

– Меня зовут Линда Деламер. Если быть точной, то Бушар.

Голос мой звучит странно высоким. Роскошным – а я отнюдь

– Я вдова.

А теперь мой тон бесцветный, словно я говорю о чем-то незначительном. Таким же голосом я заказывала жареную картошку в промасленном кафе, куда мы с Джимом ходили посидеть в те годы, когда у нас было туго с деньгами.

И вдруг все присутствующие встают и начинают аплодировать. Поначалу меня это шокирует, и я отступаю на шаг назад, но потом понимаю, что происходит. Они думают, что я наконец разрушила барьер, призналась и себе, и остальным, что мой муж мертв и уже не вернется и я теперь навсегда одинока.

А я все не могу избавиться от мысли: а что, если они ошиблись? Что, если Маркус, как я и подозреваю, жив? Что они обо мне подумают? Знай они правду о том, что я с ним сделала, вместо аплодисментов они заковали бы меня в колодки. Но потом я думаю: а если Маркус жив, то почему бы не поговорить о нем? Ведь если он не умер, то вся боль последних восьми месяцев была пережита напрасно. Значит, никакая я не вдова и все тяжелые чувства исчезнут как не бывало. И вина тоже. И мои визиты в группу поддержки прекратятся сами собой. От этой мысли мои губы растянулись в дрожащей улыбке, и я посмотрела на сидящих передо мной женщин с жалостью, потому что этомнетеперь предстоит проявить к ним симпатию.

– Прошло восемь месяцев, – осторожно выговариваю я, словно читаю вслух строчки разыгранной по ролям пьесы, думая о том, что Маркус вот-вот просунет голову в дверь и войдет в комнату, мотая головой так, словно все это дурная шутка. «Не смотри на меня так, Линди», – засмеется он, сжимая меня в медвежьих объятиях и глядя на других женщин в надежде, что и им он тоже нравится.

Маркус всегда был отличным актером. Ему бы понравилось быть вдовцом. В отличие от меня, он с размахом сыграл бы эту роль. Влюбил бы в себя всех вокруг, играя так, словно это последний спектакль в его жизни. Уже через неделю его завалили бы приглашениями на ужины и коктейли, кто-нибудь связал бы ему шарф, какая-нибудь вдова испекла бы для него пирог, и он убедил бы ее, что это самый вкусный пирог в его жизни. В общем, «искренне ваш, Маркус».

Одернув себя, что это не мыльная опера и не шоу Маркуса Бушара, я вдруг осознаю, что мой муж может быть и правда мертв, и нервы берут надо мной верх. С каждым разом мне все тяжелее вспоминать о том, что я его потеряла. По пробуждении утром меня охватывает жуткое осознание, что его больше нет. Кажется, все присутствующие здесь женщины чувствуют то же самое. Даже эта, с волосатыми ногами, огромными родинками и редеющими волосами, знает, каково это – любить и желать кого-то. Никого не должен вводить в заблуждение чужой внешний вид, особенно меня, старую дряблую тетушку.

– Разве мы, вдовы, заняты не этим? – признаю я, делая глубокие вдохи и выдохи так, чтобы они поняли, к чему я веду. – Готовимся к очередной панической атаке. – Я делаю еще один глубокий вдох и чувствую, как воздух, содрогаясь, проходит сквозь все мое тело. – Итак, о чем я говорила… Да, прошло всего восемь месяцев с тех пор, как я потеряла мужа. – Интересно, для этих женщин имеет значение, сколько времени прошло? Мы же все в одной лодке. Задержав дыхание, я жду, когда кто-нибудь возразит, что мои восемь месяцев ни в какое сравнение не идут с их тремя. Вечно я что-нибудь брякну, особенно когда нервничаю. Вот как сейчас. Или когда пытаюсь рассказать о личных обстоятельствах. Обо мне и Маркусе. Словно «мы» все еще существуем. По непонятной для меня причине я вдруг добавляю короткое «ха» в конце предложения, громко, словно это смешок. Хотя это вообще не смешно.

Мне трудно говорить о случившемся, и я не хочу соревноваться с другими вдовами, но не могу представить, чтобы кто-то горевал так же, как я. Не то чтобы я хотела быть королевой-маткой улья горюющих пчелок, но… Ведь на свете был лишь один Маркус. Меня предупредили, что группа принимает всех переживших потерю любого рода. Не только тех, кто потерял близкого. А если человек лишился собаки? Не поймите меня неправильно. Я люблю собак, но это не одно и то же. Поверьте мне. Но этого я вслух не скажу – в нынешние времена отовсюду раздастся хор возражений.

И когда мы стали такими политкорректными?

Я три с половиной года прожила за границей и не заметила, как чума серьезности охватила старушку Британию. Но, вернувшись на родину, я это ощутила. Безумие, ну правда. Мне сказали, что это веяние, навязанное миллениалами и снежинками, но я даже не знаю, что эти слова значат.

Мои дочери, конечно, в курсе. Рози, старшая, хотя послушать ее, так и не подумаешь. А Эбби – босс-молокосос. Откуда в ней это? Точно не от меня с Джимом. Наверное, от тети Гейл.

Хотя какой смысл о них думать, если я уже с ними не увижусь? Я их не виню, особенно после того, как себя вела, но я же вдова, ради всего святого, и толика понимания была бы не лишней. Я все еще их мать. Даже несмотря на то, что забила на них, чтобы начать новую, полную впечатлений жизнь, в которой им не было места. Я думала, они будут рады, что я наконец могу осуществить свои мечты и увидеть мир – жить, а не существовать, на что я их всегда и вдохновляла, – но я зря надеялась. Они видели только, как много боли я причиняю Джиму – чего я, честно говоря, не особенно замечала, – и то, как я их предала. Но если нельзя оставить своих детей, когда те уже выросли, то когда вообще можно это сделать?

Тяжело вздохнув, опустив голову и не в силах продолжать, я опускаюсь на голубой пластиковый стул, который уже считаю своим, потому что всякий раз, входя в комнату, я иду прямо к нему. Женщина с дредами, большими руками и коричневыми возрастными пятнами на коже похлопывает меня по спине, вырисовывая круги на моем джемпере, а Сью передает мне пачку салфеток, хотя глаза у меня сухие, а потом она, нарушая неловкую тишину, занимает место в

Глава 4

Накинув промокший до нитки, купленный в благотворительном магазине анорак на единственный в квартире крючок для одежды, я беру ноутбук, пухлый, как талия маленького ребенка. Перенеся его в гостиную, где хотя бы есть окно и вид на бетонную стену закусочной, в которой я работаю, я плюхаюсь на жесткий диван с уродливой грязно-оранжевой накидкой. Открыв ноутбук, я проверяю заряд – шестьдесят один процент, ровно столько лет сейчас было бы Маркусу, будь он жив. Я весь день не могла выкинуть его из головы. Его голос. Эти слова. Это фото. Его образ преследовал меня по всему Стамфорду.

Я продолжаю повторять себе, что зарегистрировалась на сайте знакомств, чтобы не утонуть в печали, но я все равно начинаю жалеть об этом. При беглом просмотре истории поиска я понимаю, что когда-то прочитала все о вдовстве и потерях, и, хотя надежда и вспыхивала в моем разуме на пару минут, потом я снова погружалась в свое патологическое «жизнь кончилась, какой смысл быть одинокой». А потом я поняла, что общение с такими же, как я, – это шаг в правильном направлении. Я не собиралась использовать сайт для свиданий, потому что, видит бог, я не готова ни к чему подобному. И, наверное, уже никогда не буду.

С самого начала я знала, что сайт был создан, чтобы люди постарше могли завязать знакомство и найти старых друзей. Судя по количеству седины и блеклых старческих глаз, которые выдала страница при регистрации, я поняла, что бол́ ьшая часть аудитории здесь старше меня: и я долго не могла понять, хорошо это или плохо. Я волновалась, что едва ли буду на одной волне с семидесятилетним пенсионером. Но потом напомнила себе, что все мы в одной лодке и мне не стоит судить людей по возрасту. Я, конечно, тоже не цветущая роза, но пятьдесят семь – это же не совсем старость. Хотя попробуй сказать это кому помоложе, тем, кто отшивает тебя, как только тебе исполняется пятьдесят. Грустно. Но опять же, вспоминая себя в молодости, я тоже считала древними всех, кому за тридцать или сорок лет. Смешно.

Этот сайт удобнее большинства других, потому что сделан с расчетом на таких, как я, кто едва справляется с компьютером, но делает над собой усилие, когда это нужно. А мне это нужно.

Пособий, выплаченных государством, не хватит, даже чтобы прокормить собаку, поэтому я немного подрабатываю в закусочной, хозяин которой платит мне наличными, о которых я никому не отчитываюсь. Эбби, что работает в службе занятости, была бы в ярости, узнай она о моем приработке, и потребовала бы вернуть все социальные выплаты до последнего пенни, или меня швырнули бы в тюрьму. Она и не знает, как близка была бы к истине про тюрьму, – и вот я снова возвращаюсь мыслями к тому вечеру на пляже, к тому, что я сделала или не сделала, так что я очень рада, что все еще на свободе.

Эбби всего двадцать три, но она ужасно суровая, порой даже брутальная, и, еще раз повторю, это не в меня и не в Джима. Мы с ним мягкие, как попки младенцев. Это нас роднит. Вся семья боится Эбби. И даже Рози, старшая сестра, двадцати пяти лет отроду, предпочитает делать, как Эбби скажет, чтобы облегчить себе жизнь. Рози в этом смысле похожа на Джима.

Эбби скоро выйдет замуж, но меня на церемонии не ждут. Она ясно дала это понять. Мне жаль ее будущего мужа. Гейл говорит, он милый, а моя дочь крайне требовательна, и я не уверена, что он справится. Они оба амбициозны, так что я надеюсь, у них все получится. Ради ее же блага. Эбби еще никто никогда не отвергал. И мне кажется, нечто подобное ее убьет.

На другой стороне улицы в закусочной зажегся свет. В этом заведении я провожу пятницу, субботу и понедельник, по ночам вырезая глазки из картофелин, а потом работая за стойкой. Мне бы испытать вину за то, что я должна была сегодня открыть заведение, но, как обычно, я вообще ничего не чувствую. Никаких подобающих случаю эмоций. Джордж чистит картошку автоматической машинкой, но он не любит, когда в ней остаются глазки. Бедняга, он тоже вдовец и понимает мое положение, но я не знаю, как долго он еще будет терпеть мои прогулы. Интересно, что он скажет, когда поймет, что сегодня я не приду. Опять. Попозже он позвонит, потом постучится в дверь, чтобы узнать, все ли в порядке, но на самом деле в душе он будет сетовать, что его клиенты вынуждены есть жареную картошку с глазками.

До сих пор я притворялась, что все-таки выйду сегодня на работу, как обычно, и забуду про ноутбук, про сайт, про Маркуса, но все это время знала, что сама себя обманываю.

Вместо того чтобы после встречи группы поддержки пойти домой, я отправилась к начальной школе, где работает учителем Рози, постояла под дождем напротив здания, в надежде хоть мельком на нее взглянуть во время обеденного перерыва или на детской площадке, но ее либо сегодня не было, либо она не выходила из-за дождя.

После этого я посидела на ограде напротив Отдела по выплате пособий – или как его теперь называют? Не знаю. Тут мне повезло больше. Младшая дочь прошла мимо. Она маршировала (Эбби никогда не ходит) по красивой, закатанной в брусчатку, которой так славится Стамфорд, улице прямиком к модному турецкому ресторану, говорила по телефону и то и дело выглядывала из-под сине-красного зонта. Она останавливалась, чтобы переждать катящиеся по лужам автомобили и не забрызгаться, а я смотрела на ее идеально выпрямленные волосы цвета платиновый блонд, которые она раздраженно откидывала назад всякий раз, когда на них попадали дождевые капли.

Я на нее смотрела, а она меня не видела. А кто вообще видит вдов? Мы же невидимые. Смерть проворачивает такой фокус. Никто не хочет знаться с человеком, чья неудача может перескочить на собеседника. И еще люди ненавидят, когда им напоминают об их собственной смертности.

По счастью, сегодня, совершив привычный маршрут по дорогим сердцу местам, я не встретила никого из старых знакомых, даже когда сидела на скамейке с памятной надписью «Дорогой Айви, что так

Однажды я ответила такой доброхотке, что «утки на хлеб еще не жаловались», и та отшатнулась, точно как сделала бы Эбби, погрозив мне тем, что добром такие трапезы не кончатся. И после этого я каждый день высматриваю дамочку, но она не появляется. Значит, она просто прикинулась яростным борцом за здоровье уток, а на деле… Печально.

Несколько недель назад – неужели так давно? – я приметила Сейди и Рейчел в парке. Они толкали перед собой коляски с внуками, одетые, как сладкие мамочки, в кожаные ботинки, рокерские куртки и дизайнерские шарфы, несмотря на то что давно вышли из подобающего прикиду возраста. У меня с ними никогда не было много общего, ведь они обе окончили старшую школу и работали в офисе. И все же мы с Гейл проводили с ними некоторое время, парами – я и Джим, Гейл и Адам, Сейди и Чарльз, Рейчел и Джон. Но, когда Адам бросил Гейл ради другой женщины, а я ушла от Джима, наша компания распалась, и ничто уже не вернулось на круги своя.

Я знаю, что в тот день они меня видели, и я заметила ужас в их глазах, они прямо прижались друг к другу, чуть не соприкасаясь рукавами, углядев пожилую женщину с немытыми, не выпрямленными плойкой волосами, в помятых бесформенных джинсах, поношенных кроссовках, воняющую салом после смены в закусочной, кормящую птиц. Но они меня не узнали. За что им большое спасибо. Что бы я им сказала? «О, привет, дамы, разве вы не рады меня видеть? Ведь оказывается, вы были правы, а я была не права. Вам ведь доставляет удовольствие причинять боль другим, разве нет?»

Горечь, она ведь как желчь. Подкатывает к горлу, и тебя тошнит, и от себя, и от всех вокруг. Так что я спрятала голову в ладони и позволила им пройти мимо, позволила не делить со мной чувство вины, потому что по сути они ничего плохого не сделали. В отличие от меня.

Я провела день, как и многие другие, шатаясь по знакомым местам, вспоминая наше с Джимом детство, ранние годы нашего брака, посетив церковь, в которой мы поженились, наш первый дом на Блекфреирс-стрит, где родилась Рози. Думаете, я должна избегать этих мест, потому что они стали частью давно потерянной жизни? Но нет, они меня успокаивают. И сколько бы боли я ни причинила Джиму, Рози и Эбби впоследствии, в те годы я чувствовала себя в безопасности.

Глава 5

Открыв ноутбук, я мельком вижу свое отражение на заляпанном отпечатками пальцев экране. Мне всего пятьдесят семь, у меня впереди еще много лет, но выгляжу я на десять лет моложе. Я не солгала, когда включила эту информацию в описание профиля. Не хочу показаться тщеславной или высокомерной, но мне многие об этом говорили, так что, скорее всего, это правда.

До того, как Маркус умер или, скорее, «ушел», я всегда заботилась о себе, пользовалась увлажняющими кремами, следила за весом и пила много воды. Но в последние восемь месяцев я забыла, что такое здоровая пища, и порой я вообще забываю поесть. Единственный плюс вдовства – это стройность. Я и раньше не была толстой, но носила пятьдесят второй размер при грушевидной фигуре. Это когда бедра крепкие, а грудь маленькая. Вот я какая. Но при довольно большом для женщины росте, сто семьдесят пять сантиметров, я вполне могла носить такой вес.

Маркус тоже был высоким, сто восемьдесят пять, и он говорил, что наша пара притягивает взгляды. Он утверждал, что мы с ним вдохновляем молодое поколение тем, как сильно влюблены, как молодо выглядим и насколько привлекательны для нашего возраста. Я не была столь уверена на этот счет, но краснела всякий раз, когда он это говорил. Какая женщина стала бы спорить? Точно не я. Хотя с Маркусом вообще никто не спорил. Все его любили – по крайней мере, за границей. Дома, в Англии, ситуация была иной. Из-за моей семьи.

Маркус единственный звал меня Линди, словно я была малышкой, а не крупной женщиной бальзаковского возраста. Он умел заставить женщин чувствовать себя особенными. Я знала его всего несколько часов, но уже понимала, что влюбляюсь. У него были темно-синие глаза, они напоминали мне об Ионическом море в Греции, у острова Кефалония, где мы и встретились впервые. Его улыбка являлась из ниоткуда, будто солнце всходило из складок его опаленного лучами лица. Хитрый лис – вот он какой.

Проблема была в том, что он любил женщин, а они любили его. Но он не был бабником, просто верил в честность, равенство и родство разумов, ну, или, по крайней мере, так говорил. До того, как с ним столкнуться, я жила полноценной жизнью. Или я так думала. Двадцать восемь лет замужества с Джимом (хотя к тому времени мы уже полгода жили раздельно) и две наши общие дочери. Мы любили, теряли, плакали и смеялись вместе, но я никогда не отдавала себя Джиму полностью, без остатка, как может это делать женщина и как это было у меня с Маркусом. Я не люблю читать или писать, предпочитаю ТВ-шоу и сериалы, но в Маркусе Бушаре было нечто такое, отчего мне вдруг захотелось писать стихи. И при этой мысли мои щеки краснели ярче, чем закаты, за которые мы с ним пили.

Через год мы поженились на пляже на Бали; Маркус уговорил Джима пойти на мировое соглашение в бракоразводном процессе. Джим сделал бы и сказал бы все, чтобы сделать меня счастливой, он даже был готов подружиться с Маркусом, но девочки настроили его против этой идеи. Несмотря ни на что, я скучаю по Джиму. Он был верным и надежным мужем. Хорошим человеком. Хорошим отцом. Слишком хорошим мужчиной для меня, как потом выяснилось.

На нашей с Маркусом свадьбе никого из друзей не было. Только священник и мы. Никаких гостей и свидетелей. Мы провели босоногую церемонию на пляже, дождавшись, пока над горизонтом покажется солнце, чтобы стать свидетелем наших клятв. Маркус был в белой льняной рубашке с расстегнутым воротом, а на его запястьях звенели самодельные браслеты дружбы. К тому моменту он загорел так, что стал коричневым, как медведь.

Фото не было. Маркус не верил в остановленные камерой мгновения, он предпочитал проживать их, и, конечно же, был прав. Он был прав по многим вопросам: что нужно быть здесь и сейчас и ценить красоту своих тел. Как в том глупом фильме «Ширли Валентайн», он научил меня любить кожу, в которой я живу; не обращать внимания на морщины, обвисшие груди и растяжки на животе. Он открыл мне глаза на многое, и я всегда буду ему признательна. Каждая женщина должна полюбить так, как я. Хотя бы раз в жизни.

Это был идеальный день, в отличие от моей первой свадьбы. Тогда церковь была набита битком, сотня гостей, многие из которых были нежеланными. На Джиме был тесный синий костюм, и после мальчишника его мучало похмелье. Как и я, Джим редко пил, так что он провел большую часть брачной ночи над унитазом, за что постоянно извинялся. Не то чтобы наша брачная ночь была напрочь испорчена, у нас и до этого был секс. Я вступала в брак не девственницей, но Джим был моим первым и единственным любовником.

В те времена меня мало интересовал секс, а Джим не просил многого: его устраивали поцелуи в щечку и утешительные объятия в трудные моменты. Мы ходили на работу и возвращались домой. Он сменял меня, когда я уставала от бесконечного материнства, менял девочкам подгузники и укладывал их спать. Он был отличным помощником, и мы редко ссорились. Во многом мы были идеальной парой. И все же я начала злиться на него за то, что он не был тем человеком, которого я хотела. Конечно, я никогда ему об этом не говорила. Я не злая и не собиралась нарочно его ранить. Да и в глубине души я понимала, что сама виновата. Все это накапливалось годами до того момента, как я осознала, что никогда не любила Джима.

Мне казалось, что жизнь проходит мимо, я жаждала страсти и приключений и отчаянно тянулась к освобождению от удушающей рутины. Я вспоминаю ту женщину, которой тогда была, и кажусь себе испорченной гадиной. Той, у которой было все, чего можно пожелать, и которая ничем не довольна; я всегда хотела большего.

Расковыривая ободранный заусенец (моя новая привычка), я думаю о тех днях, когда мы с Маркусом только поженились. Они еще свежи в моей памяти. Маркус сделал нечто совершенно неожиданное, удивившее даже священника на церемонии. Он достал из кармана брюк листок бумаги и, глядя мне в глаза, произнес речь. Этот листок еще хранится в моей коробке воспоминаний, которую я не могу достать спокойно (каждый раз сворачиваюсь в клубок на полу и рыдаю, пока не выплачу все глаза). Мне не обязательно читать, я помню их наизусть.

– Я назову десять причин, по которым я, Маркус Бушар, люблю тебя…

И вот я уже расплакалась. По щекам потекли черные от туши слезы, я едва дышала, а он взял меня за руку и улыбнулся мне и губами, и взглядом одновременно. В тот миг я была принцессой, русалкой с золотыми волосами. Джульетой, Боудиккой, королевой кельтов, Марией Шотландской и всеми боготворимыми женщинами в истории, о которых я читала в школе. Как могла я, скучная Линда Деламер, пятидесяти пяти лет от роду, с грушевидной фигурой, вдохновить мужчину на такие слова?

– Причина первая. С тобой я могу быть собой. – На его глаза навернулись слезы. – Вторая. Мне нравится, как ты на меня смотришь. Третья. Ты заставляешь меня чувствовать себя единственным мужчиной на земле. Четвертая. Ты знаешь меня лучше, чем я сам себя. Пятая. Ты любишь ABBA так же сильно, как я.

Мы со священником хором рассмеялись, а группа из трех музыкантов заиграла нашу любимую «I Do, I Do, I Do».

Это было волшебно, миг, который навсегда запомнит любая невеста. Мы чувствовали себя так глупо. По крайней мере, я. В нашем-то возрасте нам не пристало наводить такой шорох, но я солгу, сказав, что мне не понравилось. Да и кому бы не понравилось? Попросив тишины элегантным взмахом руки, Маркус снова включился в режим романтика, и я гадала, что он еще задумал. Маркус на всех производил впеатление, не только на меня. Куда бы он ни пошел, заказывал ли он напитки в баре, брал машину в аренду, бронировал номер в гостинице или общался с пляжными торговцами. Список можно продолжать бесконечно.

– Шестая. Ты заставляешь меня улыбнуться, когда другим это не под силу, – драматично дополнил он, слегка повиснув на моей руке так, словно он был хмурым Генрихом VIII. – Седьмая. Когда ты смеешься, я тоже смеюсь. Девятая. С тобой мне не так одиноко. – Это так больно. Боль от воспоминаний того дня сильнее всего, что я когда-либо испытывала. Гораздо хуже деторождения – хотя в день рождения Рози мне понадобилось двадцать два часа пыток. В такие моменты мне отчаянно не хватает девочек. Я спрашивала у Джима, можно ли их навестить, но они ясно дали понять, что для меня больше нет места в их жизни. Они будут защищать отца от меня любой ценой, хотя Джима защищать не требуется.

Я не могла просто так их бросить и надеяться, что смогу вернуться и все отстроить заново, так мне говорят другие люди, но именно это мне нужно больше всего. Разве это делает меня плохим человеком? Наверное, но я никогда так о себе не думала. Я никогда намеренно не причиняла никому боль. Никогда. Да я даже паука не могу прихлопнуть! Во мне нет зла.

А может… Ведь если вспомнить тот вечер на пляже… Но то была не я. Я была пьяна, слегка под кайфом. Я злилась? Да, я была в ярости! Я хотела убить Маркуса, который унизил меня, открыто флиртуя с той женщиной в баре, так что, наверное, я хотела причинить ему боль. Память тех минут затуманена. Я его толкнула? Или он просто побежал от меня на глубину? В любом случае, я виновна.

Но настоящая Линда ставит на первое место интересы других людей. Вот почему я не рассказываю Эбби и Рози правду о том, как я себя чувствую, – чтобы их пощадить. И ни словом об

В отчаянии от этих раздумий и еще оттого, что мне нечего терять, я нажимаю иконку «ответить» и быстро (по крайней мере, для меня) печатаю: «Привет, Тони. Спасибо, что написал. Я с удовольствием встречусь, чтобы побольше о тебе узнать. Ты местный? Когда и где можем встретиться? Жду ответа, Линда». И прежде чем я успеваю передумать, нажимаю «отправить».

Глава 6

Сжимая в руке паспорт Маркуса, я провожу по очертаниям его лица свеженаманикюренным розовым ногтем. Кажется, что чем больше я смотрю на его фото, тем больше морщин проявляется на его лице. Впервые я мельком увидела его паспорт в день нашей свадьбы, и тогда мне показалось, что он выглядит как обычно, беззаботным и счастливым. До невозможности привлекательным и утонченным, как ученый профессор. А теперь я даже не знаю, может, я видела то, что хотела? На фото заметны глубокие морщины вокруг глаз и гримаса в уголках губ. Интересно, действительно ли я знала Маркуса?

В первые дни после того, как Маркус исчез в пучине, горе защищало меня, и люди были ко мне добры. Даже греческая полиция. Но прошло немного времени, и власти заставили меня пройти через крайне сложные процедуры, чтобы официально оформить случившееся. И то, что я не могла внятно этого сделать, вызывало лишь раздражение. Я пыталась объяснить им, что я одинокая женщина в чужой стране, без знания языка и без малейшего понятия о том, как мне со всем разобраться. К тому же выяснилось, что о муже я знала не так много и не смогла найти никаких его документов, кроме паспорта, что лежал в гостинице вместе с кошельком с небольшим количеством наличности. Маркус не пользовался кредитками, предпочитая наличные. Я понятия не имела, как он зарабатывает деньги, знала лишь про его небольшой пенсионный капитал, и по сей день я не в курсе, были ли у него сбережения или банковские счета. Ведь в основном мы тратили полученное мной при разводе, а я не возражала – мы ведь были командой.

Слава богу, приехала Гейл. Один мой слезливый звонок, и она побросала все свои дела и прилетела ближайшим рейсом. Без нее я бы не справилась. Она взяла все хлопоты на себя, и, когда искала свидетельство о рождении Маркуса, регистрировала его смерть, общалась с полицией и персоналом отеля, она пила коктейли на пляже и загорала на солнце. Я была так ей признательна, что не возражала. И так же я старалась не принимать близко к сердцу тот факт, что под конец она завела интрижку с парнем, сдававшим шезлонги в аренду на пляже, тогда как я неистово горевала о потере мужа и горстями глотала успокоительные.

Мы так и не нашли свидетельство о рождении Маркуса, и все равно местные власти внесли его в список «предположительно скончавшихся». Согласно международным данным, единственный Маркус Бушар, найденный в Южной Африке или Британской Колумбии, умер в возрасте восемнадцати лет при несчастном случае на лодке, и у полиции появились подозрения. В то время мне много о чем говорили, и на напыщенном английском предоставленного мне переводчика я услышала, что мой муж мог быть не тем человеком, за которого я его принимала. Но я не поверила. Мать Маркуса жила в Девоне, в Англии, и мы собирались наведаться к ней по возвращении на Альбион. У меня до сих пор сохранился ее адрес. Гейл согласилась со мной, сказав, что зарубежом полиция часто путает данные об иностранцах.

Фото в паспорте – один в один Тони Фор-тин с сайта знакомств. А я и не сомневалась. Какая жена не узнает своего мужа? Я всегда различала Маркуса в толпе. Как он стоял с высоко поднятой головой, балансируя на мысочках, готовый пожать руку любому собеседнику. Его неугасающая улыбка, которая казалась такой искренней. Смех в его глазах. И хриплый утробный смешок, который он издавал каждый раз, когда кто-нибудь его обижал словом. Утренний кашель курильщика сигар. То, как он кусал губу, когда был озадачен. Что тебя беспокоило, Маркус?

На часах почти семь. Мысль о том, что я собираюсь сейчас сделать, наполняет меня и страхом, и трепетом одновременно. Сегодня я для разнообразия не шаталась по мощеным улочкам Стамфорда в поисках своего прошлого, не зажигала свечи в пустой церкви за всех, кого потеряла: маму, папу и Маркуса. Вместо этого я побаловала себя сеансом ухода за телом, чего не делала уже много месяцев. И теперь, отшелушенная, проэпилированная, побритая и увлажненная в каждом сантиметре своего тела, я чувствую себя гораздо лучше. Пальцы на ногах и руках окрашены в сочетающиеся цвета, волосы завиты и стильно спадают светлыми волнами. Я нанесла естественный макияж, надела джинсовое длинное платье, замшевые сапоги из благотворительного магазина на высоком каблуке. В сочетании с замшевой же курткой и шарфиком с леопардовым принтом я наконец стала выглядеть пристойно.

Готовая к выходу, я взяла сумку и бросила в нее блеск для губ, чтобы потом освежить макияж. И вдруг в дверь постучали. Я застыла на месте. У меня никогда не было посетителей, кроме арендодателя, но сегодня в закусочной не моя смена, так что это не может быть Джордж. К тому же он уже (вроде как) простил меня за то, что я прогуляла смену прошлой ночью, и я пообещала ему, что отработаю в следующие три. Он хотел, чтобы я пришла сегодня вечером, но я с легкостью ему отказала – на сегодня у меня другие планы.

За дверью стоит надушенная блондинка с идеально выпрямленными волосами и, опухшая от слез, падает в мои объятия.

– Эбби. О, Эбби. Что такое? Что стряслось?

Не в силах произнести ни слова, она дрожит в моих руках. И, как любая мать, я подозреваю худшее.

– Что случилось, милая? Что такое?

– Джош, – наконец всхлипывает она и содрогается всем своим тяжеловесным телом.

Я затаскиваю ее внутрь и захлопываю дверь. Беру ее за руку и тяну в маленькую гостиную, подталкивая на неудобный диванчик. Эбби так сильно плачет, что едва может дышать.

– С ним все в порядке? – мягко спрашиваю я, волнуясь, что с ним что-то стряслось. Мои мысли автоматически обращаются к его бедной матери.

– Свадьба отменяется, – истерически выдает она и яростно вытирает слезы.

Осознав, что Эбби не горюет, а взбешена до чертиков, я немного

– Что случилось, Эбби? Он что-то натворил? – На диване нет места, и я присаживаюсь на пол, положив руку на ее ладонь.

– Думаешь, у него появилась другая? Как типично с твоей стороны. – Эбби отталкивает мою руку. Чуть сильнее, чем следовало. – Он не такой. – Хныча, она озирается в поисках бумажной салфетки, и я протягиваю одну ей. – Но все равно все кончено.

– Не так уж и кончено, если ты до сих пор его защищаешь, – замечаю я, и Эбби закатывает глаза.

– Он говорит, мы должны подождать лет пять до того, как завести ребенка, потому что еще молодые и должны сперва посмотреть мир.

Хотя и полностью согласна с Джошем, отчего он поднимается в моих глазах на ступеньку выше, я не озвучиваю свое мнение. Но я ошеломлена тем, что моя дочь, вся одетая в пеструю одежду бренда «Боден», вдруг показала себя со зрелой стороны.

– Ты хочешь ребенка? – спрашиваю я как можно более спокойно.

– Это, по-твоему, смешно? – Всхлипнув, она рвет салфетку на мелкие кусочки и бросает сопливое конфетти на оранжевый линолеум.

– Нет. Вовсе нет, – поспешно поправляюсь я. – Я просто удивлена, ты никогда не интересовалась этим вопросом. Говорила, что дети – это скучно, дорого, отнимает кучу времени и вообще не для тебя.

– Если ты облажалась, это еще не значит, что я тоже буду плохой матерью, – бросает она.

Я никак не реагирую на ее обвинение, потому что мы обе знаем: я была чертовски хорошей матерью для нее и Рози – до поры до времени.

– Ты будешь отличной мамой, Эбби, – отвечаю я. – Как и во всем, что ты делаешь.

Немного смягчившись при этих словах, она немного двигается на диване, позволив мне примоститься на самом краешке, ближе к ней, чем она обычно меня подпускала. Сжав губы, она признается:

– Я сказала ему, что мы несовместимы, хотим разных вещей и у нас ничего не получится и что нам стоит отменить свадьбу. И знаешь, что он сказал, мам? «Ладно». Вот так просто, «ладно». Вот и вся моя ценность в его глазах.

Она снова всхлипывает, и я похлопываю ее по спине, инстинктивно понимая, что объятий она не хочет. Она к ним еще не готова.

– Но разве не ты решила расстаться, а не он?

– Да… Фуф… – Она корчит малосимпатичную гримасу. Более красивая, чем ее старшая сестра, Эбби такая страшненькая, когда плачет. Обычно она доводит себя до такого состояния, что нам приходится заваривать сладкий чай и, подав его ей в постель, задергивать шторы, чтобы дневной свет не прибавил ко всем ее горестям еще и мигрень.

– Но я же не знала, что он согласится. Я просто так сказала, чтобы он сделал по-моему.

Подумав о том, что у Джоша оказались яйца, я едва сдерживаю улыбку. Эбби, привыкшая все получать от отца и – частенько – от меня, наконец нарвалась на того, кто смог дать ей отпор. Конечно, я ничего такого не произношу вслух. Просто советую ей поговорить с Джошем снова и прийти к компромиссу, который необходим в каждом браке.

Принцесса Эбби снова закатывает глаза, но, по крайней мере, на этот раз она на меня не нападает. Неужели Эбби наконец повзрослела? То, что она здесь, само по себе чудо, но она выбрала крайне неудачное время. И я совершаю непростительную ошибку – бросаю взгляд на часы над каминной полкой. И она замирает. Надо было мне получше скрыть нетерпение. Эта девочка многое знает, и мне больно смотреть, как она боязливо глядит на меня, пытаясь понять, что со мной происходит, почему я так нарядилась и беспокоюсь о времени. Для девушки ее возраста она проницательна, и все же она понятия не имеет, как сильно ранит других своей откровенностью.

– У тебя есть занятия поинтереснее, чем утешать свою дочь, чья жизнь разрушена до основания? – вопрошает она холодно, вставая с дивана и кивая подбородком в сторону часов.

Мне требуется уйма терпения, чтобы не ответить ей тем же, но сегодня не тот день, когда стоит спорить с дочерью о правилах поведения. Не в том она состоянии, она расстроена, и ей больно, хотя колкости доносятся именно из ее рта.

Вставая, я пытаюсь придумать объяснение, которое не было бы откровенной ложью, и в итоге виновато молчу.

– Стоило догадаться. – Эбби победно повышает голос. – Ты встречаешься с мужчиной. Идешь на свидание.

– Все не так, как выглядит, Эбби. Это не то, что ты думаешь. – При этих словах я чувствую себя школьницей, которую отчитывают родители за позднее возвращение домой. В те дни все закончилось бы шлепком по попе, горячим чаем с молоком и объятиями.

– В этом вся ты. – Не глядя на меня, Эбби дергает молнию на куртке.

– В чем именно, Эбби? – Я пытаюсь подавить раздражение, прекрасно понимая, что вот-вот разрушу единственный шанс помириться с дочерью. Но что я могу сделать? Не отказываться же от своих планов – даже ради нее?

– В тебе. Бежишь на встречу с мужчиной вместо того, чтобы быть со своей семьей, когда мы в тебе нуждаемся.

Заезженная пластинка, но мы обе продолжаем гонять ее по кругу.

– Просто не верится, – бормочет Эбби себе под нос достаточно громко, чтобы я услышала.

– Я была рядом с тобой все твое детство, Эбби, просто я разлюбила твоего отца. Чего ты от меня хочешь? Спроси себя, что бы ты сделала на моем месте. Если бы это был Джош…

– Не поступай так со мной, – истерически визжит она, без сомнения веря во всю эту чушь, которую она несет в порыве чувств. – Это ты. Ты во всем виновата. Я тебя ненавижу и не хочу больше видеть, никогда.

– Знаю. Именно это ты мне сказала две недели назад, помню, когда я написала тебе, можно ли тебя проведать, – зачем-то напоминаю я, надеясь ее усмирить, забыв о том, что с моей младшей дочерью такой фокус не пройдет.

– Зато на сей раз я серьезно. Я не хочу тебя больше видеть, и я сделаю так, что Рози скажет тебе то же самое. – Выпалив эти слова, она устремляется к двери.

– Пожалуйста, не надо так, милая. – Я иду за ней, и вся моя бравада тут же улетучивается. –

– Нет. Я ухожу. – Но она не делает никаких попыток выйти в дверь. – Не хочу встать между тобой и твоей личной жизнью. Сколько мужчин тебе нужно, мам? Ты что, и пяти минут не можешь прожить одна?

И, хотя она говорит это лишь для того, чтобы меня задеть, у меня волосы встают дыбом. Я не такая слабачка, как ее отец.

– Я была одинока в браке, Эбби. Все двадцать восемь лет. Тебе трудно поверить, но это правда.

– Чушь собачья, – вопит она, достаточно громко, чтобы нас услышал арендатор на соседнем этаже. – Ты хочешь, чтобы я ушла или все-таки будешь мне матерью?

По выражению ее бледно-голубых глаз, так похожих на мои собственные, я точно знаю: она ждет, чтобы я поступила так, как она хочет. И вот, к ее удивлению, я скрещиваю руки, смотрю ей в глаза, как женщина женщине, и уверенно отвечаю:

– Я хочу, чтобы ты ушла.

– Ладно. Хорошо, – плаксиво бубнит она, застегивая молнию куртки, что стоит как моя аренда за месяц, и, протиснувшись мимо меня, она захлопывает дверь. Я слышу клацанье ее каблуков у квартиры номер тринадцать и затем по всем тринадцати бетонным ступеням лестницы и, боясь опоздать на свидание, выжидаю, пока она наконец уйдет, и еще немного времени, чтобы не столкнуться с ней на улице.

Глава 7

В пабе воняет маринованными яйцами, пивом и потом. Именно в такой последовательности. Хотя запах не такой отвратительный, как я ожидала. По какой-то причине он напоминает мне об отце. За бильярдным столом двое молчаливых мужчин в потрепанных джинсах, комично свисающих на заду и оголяющих цветные резинки дизайнерских трусов, лениво перекидывают друг другу шар.

Клиенты постарше, поставив локти на барную стойку, обращаются к бармену по имени, хотя тот не кажется мне таким уж дружелюбным. Они то и дело поворачиваются ко мне, словно пытаются понять, что я здесь делаю. Женщина, одна. К тому же среднего возраста. Я спрашиваю себя о том же. Но выдерживаю их взгляд не моргая, пока они не отводят глаза. Один из них, в полинялой майке с символикой чемпионата по регби, настолько севшей в стиральной машине, что теперь она оголяет ложбинку между ягодиц, мне подмигивает. Мне кажется, он скорее старается проявить дружелюбие, чем флиртует, и я отвечаю ему слабой улыбкой, а затем перевожу взгляд на свой стакан.

Мне ненавистна мысль о том, что, скорее всего, они думают, будто я пришла на свидание вслепую. В моем-то возрасте. «Просто смешно», – считают они. Интересно, почему Маркус выбрал именно этот полный старых завсегдатаев паб для нашей встречи? Маркус, которого я знала, скорее умер бы, чем зашел в подобное заведение. От этой мысли я начинаю тревожиться и волноваться в сотый раз за день, решаю, что я ошиблась, Маркус мертв, а этот человек самозванец или просто очень похож на моего мужа. Не слишком ли много совпадений? Я смотрю на часы – он опаздывает. На одиннадцать минут. Мышцы напрягаются, и, кажется, меня вот-вот затошнит.

Потягивая тоник, я обвожу спокойным взглядом паб, словно не замечаю, как бармен сверлит меня глазами, поняв, что я заняла самый популярный столик в углу, не прошу у него повторить напиток и едва ли оставлю здесь много денег. Мой взгляд падает на плакаты с анонсами квизов по четвергам и домино по пятницам. Такое место понравилось бы моему отцу, будь он еще жив, но он ни за что не привел бы сюда мою маму. Это место для честных работяг, с трансляцией спортивных матчей на больших телевизорах и с длинной барной стойкой, где подают отменное пиво.

Мне все больше кажется, что что-то не так. Почему Маркус пригласил меня сюда? Как заметила Гейл, он бы мог просто появиться у меня на пороге. Вряд ли меня так уж сложно найти. Только если он хочет оставаться незамеченным. Может, он задолжал кому-то денег. Маркус любил играть в карты и любил выигрывать. Он не мог скрыть свой восторг, когда выигрывал сотни фунтов у тех, кто мог позволить себе просадить большую сумму.

Телефон лежит на липком столе и помалкивает, так что я не теряю надежду. Я раскромсала одну намокшую картонную подставку под стаканы с напитками и уже собираюсь напасть на вторую, но тут телефон тренькает, и я, вздрогнув, проливаю тоник на себя. Хорошо, что это не красное вино, но я все равно раздражаюсь. Конечно, это всего лишь платье из благотворительного магазина, местами потертое, оставшееся без пояса, но оно мне идет. Мне пришлось импровизировать с поясом, иначе оно повисло бы на мне, как мешок, поскольку за последние месяцы я потеряла слишком много килограммов. Маркус едва ли меня узнал бы.

«Прости, сегодня не получится. Кое-что случилось. Напишу позже». Сообщение сопровождает поцелуй и подпись «Тони», и я фыркаю. Тони, твою мать.

Я в таком бешенстве, что готова плюнуть в лицо бармену. Какое право имеет этот незнакомец (если он вообще незнакомец) меня кидать? Я даже не понимаю, хочу я, чтобы это был Маркус, или лучше пусть это будет похожий на него парень. В любом случае мне неприятно. Все это сильно меня тревожит. Выпрямившись на своем стуле, я чувствую, как тело каменеет от гнева. Допив залпом остатки тоника так, будто это виски, я поднимаюсь и смотрю в сторону барной стойки. Я не была так зла с той ночи на пляже, когда застукала Маркуса, флиртующим с расфуфыренной шалавой из отеля.

– Она вполне может сама прикурить сигарету, она же не беспомощная. – Я незаметно подкралась к ним, сидящим в баре на пляже, и удивила их своей резкой фразой. Маркус недоуменно уставился на меня – перед ним была не его дорогая Линди, а ревнивая каракатица. Женщина все-таки покраснела, а Маркус нет, он просто придвинул стул и, поприветствовав меня мокрым поцелуем в губы и в щеку одновременно, заказал мне выпить. Когда он произнес «Тоник, пожалуйста», я наотрез отказалась и заказала себе двойной джин с тоником. Не первый за вечер. Маркус удивился, ведь я редко пила много и вообще редко выпивала, но он никак не отреагировал.

На шлюхе были длинные золотые серьги, свисающие до самых обнаженных плеч, открытых одним из тех топов, которые я люто презирала и которые ненавидел Маркус, так что мне стало обидно вдвойне. У нее была большая грудь, в противовес моей маленькой, и ей даже не нужен был лифчик, отчего я почувствовала себя просто жалкой. На тронутой

Не обращая на меня внимания, она смеялась над всем, что говорил мой муж, вплоть до его фразы о том, что он любит любую часть крабового мяса, даже коричневую. Я не нашла в этом ничего смешного, о чем сказала ей. Маркус, до которого наконец дошло, что происходит, допил стакан до конца. Затем, положив руку мне на плечо, он попытался отвести меня в наш номер, решив, что с меня на сегодня достаточно выпивки. Но я так не считала. Я не хотела, чтобы меня уводили от неловкой сцены так, словно я ребенок, который не может контролировать эмоции. Я ринулась на пляж, который до того дня считала нашим, в надежде, что он последует за мной и уже не вернется к Лило Лил, как я ее окрестила. К счастью или к несчастью, он последовал за мной.

Он пытался оправдаться, но я не поддавалась, ведь была задета моя гордость. К тому же я сама себе не нравилась. Мне не хотелось быть ревнивой женой, что контролирует собственного мужа, но именно такой я и была. С Джимом я никогда так себя не вела, и меня пугала перспектива превратиться в такую женщину, но ведь Джим никогда не давал мне поводов. Именно об этом я и сказала Маркусу. Вскоре он тоже взбесился, вопрошая, почему мы снова говорим о Джиме.

– Но о чем это я? Мы же вообще всегда о нем говорим! – саркастично заметил он.

Я помню все так, словно это было вчера. Потому что я дала ему пощечину. Сильную. И до сих пор об этом жалею. И о своих словах. Последних словах, которые я сказала своему мужу.

– Потому что Джим – джентльмен. В отличие от тебя. И он ни за что бы так меня не унизил. Мне неприятно это говорить, Маркус, но он намного лучше тебя.

Как я могла? Я так не думала. Четно, не думала, но я не могла забрать свои слова обратно. Маркус пытался уйти. Бубня что-то про «чертовы бабские истерики», отчего я окончательно вышла из себя, схватила его за пуговицу на рубашке, и та оторвалась и упала в песок. Она до сих пор где-то на пляже, как я ее ни искала; лежит там, как висящее на стене ружье, которое когда-нибудь обязательно выстрелит: пуговица вынырнет и направит на меня указующий обвинительный перст.

Я помню, как отказывалась его отпускать, как толкнула его сильнее, чем он рассчитывал, ведь я с ним еще не закончила. Через несколько часов я проснулась на пляже с похмельем. Маркуса нигде не было. Я вернулась в номер, но постель была пуста. Сев на ночной столик, глядя на свое опухшее, уродливое, заплаканное лицо, я стала ждать, когда он вернется. Поначалу я не волновалась, только боялась, как бы он не провел ночь в постели Лило Лил, но я была уверена, что в итоге он приползет ко мне, поджав хвост, моля о примирении. Но я его больше никогда не видела.

Выйдя на улицу, подальше от любопытных взглядов, я достаю телефон и нетерпеливо печатаю:

«Что случилось?»

К счастью, функция автоматической правки включена, и, несмотря на трясущиеся руки, я не делаю в тексте ошибок.

«Мне надо тебя увидеть. Где ты? Я приеду».

Настойчивостью и прилипчивостью я нарушаю все правила свиданий, слишком рано выкладывая карты на стол, но ведь он не просто мужчина, с которым я хочу встретиться. Это мой покойный муж, с которым у меня свидание. Черт возьми, Линда, что ты творишь?

Глава 8

– Джим, это я.

Вернувшись в квартиру, я меряю шагами тесное, угрюмое пространство гостиной. Мне нужны ответы. Тони Фортин (или мой покойный муж) мне так и не ответил, и я сделала то, что делала всегда, когда оказывалась в затруднительном положении, – позвонила бывшему мужу, старому доброму надежному Джиму, который даже не в курсе, что именно он стал причиной нашей с Маркусом последней ссоры. Я так долго не появлялась в его жизни, что более ничтожный мужчина спросил бы «Кто-кто?», но Джим этого не делает.

Он тут же отвечает на звонок, и тон у него обыкновенный, без всякой горечи, и меня охватывает чувство облегчения оттого, что некоторые люди не меняются. Хотя именно это и было одной из моих главных претензий к нашей с ним совместной жизни.

– Привет,я.

Он пытается шутить, и мне хочется сказать, что ему это не идет. Но откуда мне знать, что теперь идет и не идет Джиму? Как говорит Гейл, он живет дальше и, по ее утверждению, теперь носит галстуки и встречается с другими женщинами. Не с «другими» – напоминаю я себе, осознав, что он мне больше не муж. До меня постепенно доходит, что «другая» женщина теперь я. И от этой мысли мне плохо. Я ее ненавижу.

На заднем фоне я слышу смех, доносящийся с кухни, которую Джим собрал своими руками, от нашего большого семейного стола, за которым мы каждый день собирались. Не успеваю я спросить, там ли сегодня девочки, как слышу, что Джим прикрывает за собой дверь, чтобы нас не услышали. Он знает, как ко мне относятся Эбби и Рози – в основном, конечно, Эбби, но Рози вечно вторит своей сестре. Я должна была оставить Джима в покое, дать ему залечить раны, но ведь он уже с кем-то встречается, значит, свои раны он уже вылечил. Значит, можно и позвонить. Я же не обещала девочкам обратного. Мы с Джимом взрослые люди, и раз так, то можем вести себя по-дружески…

Но тут меня охватывает паника – вдруг та женщина тоже там? Сидит за столом, который я до сих пор считаю своим, ест с моего шалфейно-зеленого сервиза фирмы «Джон Льюис»? Наслаждается вечером в компании моих дочерей? Утешает Эбби, когда ее мать отказалась это делать? А что, если она заменила меня не только как спутницу Джима? И, усугубляя и без того мрачные предположения, я боюсь, что помешала им всем, и втайне начинаю ненавидеть мысль о том, что она считает меня спятившей, навязчивой бывшей, которая не умеет вовремя отпустить ситуацию. Мне хочется бросить трубку, но…

– Линда, с тобой все нормально?

По голосу кажется, что ему не все равно. Но есть в его тоне и доля нерешительности. При мысли о том, что он полагает, будто я буду просить денег, у меня падает сердце.

– Все в порядке, – произношу я, вытирая слезу со щеки.

Мы оба знаем, что ничего со мной не в порядке.

– Как ты сам? – спрашиваю я, втайне надеясь, что ничего не изменилось, он все еще меня любит и отчаянно хочет воссоединения. Но, конечно же, ничего такого он не хочет. По правде говоря, я тоже не хочу. По крайней мере, всерьез. Порой я скучаю по прежней жизни в достатке. Той, от которой так легко отказалась. Отбросила в сторону, словно она не стоила ни гроша.

– Хорошо. Все хорошо, – отвечает Джим.

– Как работа?

Мы оказываемся на знакомой территории, и Джим рассказывает, как прошел день. Сколько заказов он получил за неделю и как помог другу подновить дом в Грэйт Кастертоне.

– Но я делаю это не для того, чтобы стрясти с друзей деньги, – шутит он, хотя мы оба знаем, что это не так.

Раньше он назвал бы имя своего друга, а теперь – нет. Казалось бы, мелочь, но это больно. До развода Джим был на сто процентов моим, во всех аспектах его жизни. И даже во время бракоразводного процесса и моего замужества за Маркусом я все еще чувствовала нашу связь. Когда Маркус умер, я как-то позволила себе мысль о том, что мы с Джимом воссоединимся. В тот момент мне это казалось таким естественным, и я думала, для Джима все так же.

Но я ошибалась. Джим просто был добр ко мне, и даже сейчас он не швыряет мне в лицо факт наличия в его жизни новой женщины. Поэтому он ее не упоминает. Я не завидую его счастью, и то, что я никогда его не любила, по крайней мере, так, как это должна делать жена, не значит, что он не может испытать настоящую любовь… И все же у меня такое ощущение, что меня выкинули в мусорку.Боже, Линда, ты превращаешься в чокнутую, навязчивую бывшую, которая не умеет вовремя отпустить ситуацию.

– Скажешь мне, что случилось? – наконец спрашивает Джим.

Он так хорошо меня знает. Лучше, чем кто-либо другой. Даже Маркус так меня не знал. Так бывает лишь после многих лет брака, когда двое вырастили детей и видели друг друга во всех ипостасях. Ценность, которую я до сих пор не ценила.

– Мы можем поговорить?

– Мы и так разговариваем.

– Лично. – Я скрещиваю пальцы и морщусь от того, каким отчаянным звучит мой голос. – Лучше не по телефону.

– Что я могу для тебя сделать, Линда? Мне нужно что-то узнать?

Ну вот, опять этот его взволнованный тон. Он знает меня вдоль и поперек, но и я тоже. Он что-то скрывает. Я не давлю на него, потому что он явно пытается скрыть от меня другую женщину или знает, что я знаю и наделаю глупостей. В любом случае я не в состоянии про нее слушать, про то, какие хорошие у них отношения. Я не смогу этого вынести. И имени ее знать не желаю – я уже окрестила ее Сарой. Мягкое, женственное имя, которое подходит к описанной Гейл респектабельной, домовитой женщине, не испорченной и не требовательной, как я. Конечно, Гейл не рискнула произнести вслух вторую часть предложения, но я знаю, что именно это она и думала. Понятно, что Джим нашел мою полную противоположность, учитывая, через что я заставила его пройти, и я его не виню.

– Я не насчет девочек, денег или чего-то такого, – быстро добавляю я, надеясь развеять его страхи. Все, что осталось в моей ничтожной жизни, – это самоуважение, и ни Джим, ни дочери не увидят, как я унижаюсь.

– Ладно. Когда?

– Сейчас? – с надеждой предлагаю я.

Он протяжно вздыхает. Потом пару секунд молчит.

– Уже девять вечера, и у меня…

Я не хочу слышать о том, что у него гости, что в домеонаи, наверное, мои дочери, которые ждут его на кухне.

– Ничего страшного, Джим, я понимаю. Я не знала, что уже так поздно, и ты наверняка занят…

Я уже хочу нажать отбой, но он отвечает:

– Нет. Не в этом дело. Я просто… – он снова вздыхает. – Дай мне пятнадцать минут, ладно?

– Ладно, – соглашаюсь я и вешаю трубку, пока он не передумал.

Глава 9

Я добавила в свой кофе немного просроченного «Бейлиз», а Джиму не стала. Он никогда не был любителем выпить, в отличие от Маркуса, и ему не нравятся пьяные. И еще ему не нравятся женщины в истерике, так что ради его же блага, дабы не доставлять ему дискомфорт, я постаралась взять себя в руки. Когда мы были женаты, я думала, что мы с ним одинаковые, оба далеки от эмоций и романтики. А много лет спустя, встретив Маркуса, я поняла, что это не так.

Когда я передавала Джиму кофейную чашку с одним-единственным сколом, лучшую из двух уродливых чашек, что достались мне вместе с этой квартирой, наши руки соприкоснулись. Теперь он не кладет сахар, что плохо для его настроения, и мне интересно, кто так на него повлиял. Джим старается не смотреть мне в глаза. Оглядывает маленькую гостиную, и я чувствую, что ему не нравится, в каких обстоятельствах я оказалась. Я предлагаю ему сесть на уродливо-оранжевый диван с жесткой спинкой, но он отказывается садиться вовсе. Не могу не думать о том, как хорошо он выглядит. Не усталый, не старый, не измученный, в отличие от меня. Не знай я его так хорошо, подумала бы, что он ходит в зал.

Мы с ним почти одного роста, что никогда его не беспокоило, в отличие от многих других эгоистичных мужчин. Он даже не возражал, когда рядом с ним я надевала каблуки, хотя теперь я предпочитаю обувь поудобнее. В волосы пшеничного цвета прокралась седина, а

Я покраснела и отвернулась от Джима, словно он мог бы прочитать мои мысли по лицу. Он так и не сел, поэтому я сама примостилась на стул.

– Спасибо, что пришел, Джим. Я знаю, что сейчас поздно, и мне жаль…

– Я уже говорил, что все в порядке. Никаких проблем.

Он кажется искренним, но мне ужасно хочется извиниться еще раз, хотя я даже не знаю, за что именно: за то, что я заставила его все бросить и прибежать к своей бывшей почти ночью, чтобы выслушать нудьё про ее проблемы; или за то, что я наделала три с половиной года назад? Наверное, и за то и за это.

– Спасибо, – произношу я.

– Так в чем дело? Ты сказала, что это не телефонный разговор. – Он в нетерпении переминается с ноги на ногу.

Ну естественно, он спешит обратно,к ней, и до меня доходит, что не очень-то ему хочется кофе, который может его здесь задержать. Мне стыдно, и я теперь понимаю, почему он не садится. Дает понять, что он ненадолго, хоть и снял куртку. Так что мне нужно быть признательной за то время, которое он все-таки смог мне уделить.

– Это насчет Маркуса. – Прочистив горло, я сглатываю жесткий, как осколок мрамора, комок. – Вообще-то я не уверена, потому что это полное безумие, но мне кажется, он вернулся, воскрес из мертвых.

Травяно-зеленые глаза Джима выпучились, и он подавился кофе, а я едва сдержалась, чтобы не зайтись истеричным смехом. Если я сейчас рассмеюсь, то уже не смогу остановиться.

– Я знаю, это звучит безумно, но…

– Это и есть безумие, Линда. С чего ты это взяла? Что вообще случилось?

Старый добрый Джим, прихлебывающий кофе, меня больше не раздражает. Когда мы были вместе, меня так бесили эти звуки, что хотелось кричать. Забавно, как женатые люди реагируют на самые простые вещи. Подобные недостатки ничего не значат в большой схеме совместной жизни, но ты понимаешь это только тогда, когда испытаешь настоящий страх или большое горе. Когда тебе разобьют сердце, разорвут тебя на части, вот тогда ты начнешь все видеть иначе. По-другому и быть не может.

– Я хочу кое-что тебе показать. – Начальническим тоном, которым всегда говорила с Джимом, я зову его подойти и открываю ноутбук. – Вот, смотри. – Я тычу в фото Маркуса на сайте «С возвращением». И гляжу то на Маркуса, то на Джима в ожидании, когда до него дойдет. – Ну? – вопрошаю я.

– Выглядит точь-в-точь как Маркус, – нахмурившись, уступает он.

– Кто бы это ни был, он со мной связался.

– С тобой? – Джим округляет глаза.

– Ну конечно со мной, с кем еще, папой Римским? – Чуть не засмеявшись, мы тут же вспоминаем, что мы здесь по весомой причине.

– И? – Дав волю любопытству, он наклоняется к монитору. От него пахнет шампунем от перхоти, которым он пользовался много лет, и еще свежеспиленным деревом.

– Он хотел встретиться.

– Только не говори мне, что ты согласилась, Линда.

Кивнув, я наслаждаюсь его беспокойством. Ему все еще немного есть до меня дело, как до бывшей жены, с которой он провел бол́ ьшую часть жизни. Не в романтическом смысле, конечно, но мы оба помним ту жизнь, которую вместе построили, все наше хорошее и плохое. И доказательство тому – две наши взрослые дочери.

– Я пошла с ним на встречу в пабе сегодня вечером, но он не пришел и написал мне. – Покопавшись в сумке, я достаю телефон и показываю Джиму ответ от Маркуса/Тони Фортина, отчего бледные брови Джима поднимаются еще выше.

– Ты же понимаешь, что это не может быть Маркус, – серьезно предупреждает Джим, долго глядя мне в глаза в поисках признаков безумия.

– Гейл тоже так сказала. – Вздохнув, я делаю еще один глоток кофе и вдруг понимаю, что тоже прихлебываю, но, в отличие от меня, Джим никогда не указывал мне на мои недостатки. Он хороший человек. И в который раз я напоминаю себе, что за забором не всегда трава зеленее, но это никогда не ценишь, пока не потеряешь. Нравоучения умудренных жизнью женщин ценны и в наши дни. – Но он его точная копия. Ты же не будешь этого отрицать? И посмотри на язык, он использует африкаанс.

– Х-м-м… – Джим явно обдумывает информацию, и это хороший знак. Значит, он не сразу отмел мою идею. Он всегда сначала раздумывал, потом принимал решение, в отличие от меня, нетерпеливой как черт, требующей немедленных ответов. – Ты же понимаешь, что если это не Маркус, а скорее всего, так оно и есть, хотя все это очень странно, то ты понятия не имеешь, кто это вообще такой. Он может замышлять недоброе, заставив тебя поверить, что Маркус до сих пор жив.

– Боже, Джим. Я об этом не подумала. – Когда Джим это произнес, я запаниковала. Как обычно, я понятия не имею, во что ввязалась. Надо было слушать Гейл.

– Надо было слушать Гейл, – в унисон моим мыслям произносит Джим, снова доказав, насколько мы с ним похожи. – Мы ничего не знаем про этого Тони…

– Фортина. Тони Фортин. И прежде чем ты меня спросишь, я уже пробила его в интернете, но ничего не нашла в социальных сетях. Еще более подозрительно, – хвастаюсь я смекалкой так, словно уже переубедила Джима.

– Или его нет в соцсетях. Как и многих мужчин нашего возраста.

Я и забыла, что Джим никогда не был в соцсетях и, скорее всего, даже не знает, что такое Snapchat и все в таком духе. Когда девочки говорят о них за столом, он даже не слушает.

– Но даже если это не Маркус, ты признаешь, что эти двое – близнецы, и тогда почему этот человек мной интересуется?

– Может, он увидел твой профиль и увиденное ему понравилось? – Он слегка улыбается, и я чуть не краснею. Одобрение со стороны бывшего хоть и мелочь, а приятно. Но мы оба знаем, что это ничего не

– Или Маркус меня искал и теперь, когда нашел, хочет встретиться и объяснить, что на самом деле произошло в ту ночь. Может, он хочет меня о чем-то предупредить. – Я сама не понимаю, к чему веду, но одна эта мысль меня пугает. И еще больше меня пугает мысль о том, что Маркус вернулся, чтобы меня наказать. Наверное, Джим замечает мой ужас и тревожится еще сильнее. Его бледное, нетронутое солнцем лицо становится белее обычного.

– Если хочешь услышать мое мнение, Линда, а ты, скорее всего, хочешь, иначе зачем ты мне позвонила, я думаю, тебе надо прекратить общение. Прямо сейчас. Мы знаем, что случилось в ночь смерти Маркуса. И лучше тебе не поднимать эту тему. Иначе тебе снова и снова будет больно.

Выпрямившись на стуле, я пытаюсь не обижаться на его ответ.

– Я знаю, что ты желаешь мне добра, Джим. Но как я могу об этом забыть? Мы говорим о моем муже. – Я стараюсь не обращать внимание на боль, промелькнувшую на лице Джима при этих словах. – Я никогда не прощу себе, если ему нужна моя помощь. И я не могу отделаться от чувства, что он прячется и может быть в опасности.

– И что ты намерена сделать? – Хорошо меня зная, Джим меняет тактику.

– Мне надо его найти.

– И как ты это сделаешь? – Джим одним глотком допивает кофе и ставит чашку на стол, явно собираясь уходить.

– Хочу съездить к его матери и узнать у нее что возможно. – Мне только что пришла в голову эта идея, но я не сказала этого Джиму. Он больше доверится моему решению, если не узнает, что оно спонтанное.

– Она еще жива? – Джим явно удивлен этой мыслью, и, учитывая возраст Маркуса, могу понять почему. Мы с Джимом уже потеряли наших родителей.

– Да, и у меня есть адрес. Она живет в Девоне.

– Линда, ты уверена? В смысле, ты не так хорошо знаешь Маркуса. И мы ничего не знаем о его прошлом.

Я игнорирую его пассивно-агрессивное высказывание о моем муже, потому что, если честно, оно недалеко от истины. Но я ему в этом не признаюсь.

– Я не хочу, чтобы тебе снова было больно. – Джим надевает свою замшевую куртку. Коричневая, с заплатками на локтях. Он носит ее много лет. Я говорила ему, что в ней он похож на учителя географии, но год за годом он отказывался сдавать ее в благотворительный магазин. Интересно, его новая пассия сменит ему стиль? Наверняка он с готовностью подчинится ей, пока у них в разгаре цветочно-конфетный период в отношениях.

– Для меня это многое значит. Правда. – Я едва борюсь с желанием броситься в его объятия и выплакать глаза у него на плече, пока они не станут такими же красными, как у Эбби пару часов назад. Бедная Эбби, я даже не спросила у Джима, как у нее дела, но, опять же, он вряд ли захочет о ней говорить, особенно если она в раздрае. Так что лучше не спрашивать.

Кивнув, Джим явно с ностальгией вспомнил былые времена и, остановившись у двери, он оборачивается и улыбается мне. Он напоминает мне того мальчишку, Джима Деламера, который в любую погоду провожал меня каждый день из школы, чтобы меня не сцапали старшие девчонки. Забавно, но Гейл и Джим всегда меня защищали, почти всю мою жизнь.

А меня не надо было защищать.

До того, как я потеряла Маркуса, я казалась себе человеком, который может выдержать вираж судьбы. Любой, какой мне достанется. Я не впадала в зависимость от людей и ни с кем не связывала свое счастье. Знала, кто я есть, и видела мир трезво, понимая, что в нем есть и плохие, и хорошие люди, и отшивала токсичных. Но, разведясь с Джимом, я часто спрашивала себя, уж не я ли тот самый токсичный человек, который оставляет после себя одни руины.

– Знаешь, – говорит Джим, прервав мои размышления, – я всегда хотел съездить в Девон, и, кажется, мне пора взять выходной. Как насчет совместной поездки? – и подмигивает мне.

– Правда? – Не могу поверить в такую удачу. Я все еще не имею права бросаться к нему в объятия, это будет не слишком уместно, но радостно погладить его по руке вполне могу. – Спасибо! Ты даже не представляешь, как много это для меня значит. Я так рада, что мы остались друзьями. – Я знаю, что не заслуживаю его доброты, но все равно ее приму.

Девушка девушкой, но в первую очередь он мой.

Глава 10

Наверное, я заснула за просмотром моей любимой мыльной оперы «Жители Ист-Энда» в записи, потому что, открыв глаза, я не понимаю, где я и что происходит. Я прислушиваюсь к окружающим звукам и вдруг понимаю, как темно и холодно в комнате. Потянувшись и зевнув, я покрепче закутываюсь в халат и затягиваю на изрядно похудевшей талии потертый пояс.

Спустив ноги на холодный пол, нащупываю и надеваю тапочки. Интересно, что мена разбудило? Включив настольную лампу, я выключаю пультом еще работающий телевизор.

И вот я слышу… Поначалу звук настолько тихий, что его едва можно различить. Как чуть слышимое поскребывание. Решив, что мне кажется, я собираюсь сходить в ванну и снова плюхнуться в измятую разворошенную постель. Но тут наконец ясно слышу скрип двери и осторожные шаги, словно кто-то не хочет, чтобы его заметили.

Ужаснувшись при мысли, что кто-то вломился в квартиру, я вся подбираюсь, прислушиваясь. Сердце бешено колотится в груди, и адреналин разгоняет кровь по венам. Беги или замри, вот чего хочет тело в момент опасности. Но квартирка такая маленькая, что бежать и прятаться мне негде. В любом случае мне пришлось бы пробежать мимо того места, откуда доносятся звуки. Так что если в доме и правда затаился непрошенный гость, то я в ловушке.

И тут я понимаю, почему так холодно. Из-под двери гостиной тянет сквозняк, значит, входная дверь открыта. В холле, который мы делим с арендатором соседней квартиры снизу, всегда холодно из-за бетонных ступеней и продуваемой входной двери со стеклянными вставками. Сосед забыл закрыть парадную дверь? Поэтому такой сквозняк? Но скрип двери и шаги

– Эй! Есть тут кто-нибудь? – Голос срывается. В голову приходит лишь стандартная фраза, которую произносят герои триллеров, перед тем как их сцапает маньяк. – Эй! – Я стараюсь придать голосу уверенности, дабы спугнуть преступника.

В щели под закрытой дверью мелькает тень.

– Боже. – Отшатнувшись, я стараюсь отойти как можно дальше. Теперь стало очевидно, что в доме кто-то есть. Но кто? И что ему от меня надо? – Маркус, это ты? – плаксиво шепчу я, испугавшись за свою жизнь. Неужели мой самый жуткий страх воплотился в реальность? И Маркус вернулся, чтобы мне отомстить? – Маркус, это я, Линда. Если это ты, так и скажи.

Я еще никогда не пис́ алась, хотя с возрастом могу совсем чуть-чуть нечаянно обмочить штаны, но теперь я чувствую, как моча стекает по ноге. Мне не до стыда – это тот самый момент, когда, как говорил Маркус, нужно послать страх куда подальше. Я распахиваю дверь спальни.

Входная дверь открыта настежь. Я бегу к ней, чтобы поскорее закрыть, не раздумывая о том, а не запираюсь ли я с преступником внутри квартиры, как слышу удаляющиеся по бетонным ступеням коридора быстрые шаги. Через пару секунд отворяется и захлопывается парадная дверь. Провернув ключ в замке, я наваливаюсь на дверь на случай, если преступник решит вернуться и взять квартиру штурмом.

Предбанник размером меньше двух квадратных метров, от него ведут три двери: в кухню, в гостиную и в оборудованную санузлом спальню. Двери помечены неопрятными мазками краски. Если бы Джим их заметил, то поморщился бы. Он не любит настолько небрежную работу. Включаю основную лампу, которую терпеть не могу за ее оранжевый оттенок и дохлых мерзких мух на дне стеклянного абажура. Иду в гостиную и, потянув со всей силы, перетаскиваю жесткий, мерзко-оранжевый диван к входной двери. Навалившись на него всем телом, я облегченно вздыхаю – теперь никто точно не ворвется в квартиру. Никто из живых…

Распахнув все межкомнатные двери и включив весь свет, я прячусь в спальне. О счетах за электричество побеспокоюсь позже. Сидя на постели, растираю замерзшие руки и закутываю заледеневшие ноги в теплый плед. С каждым выдохом изо рта вырывается пар, и его белые облачка напоминают о морской пене, отчего мысли сами перескакивают на воспоминания о Маркусе. Жив ли он? Может, он вернулся? Ворвался ко мне, чтобы напугать или еще что похуже? И, если это был он, хотел ли он мне навредить?

Решив, что это мог быть кто угодно, обычный грабитель или один из тех подростков в капюшоне, которые вечно пугают меня у закусочной, я сомневаюсь, стоит ли вызывать полицию. После того, что случилось в Греции, когда меня допрашивали вдоль и поперек насчет исчезновения Маркуса, а я боялась, что меня обвинят в его пропаже, я стала избегать представителей власти. И опять же, если Маркус жив и ворвался ко мне в дом, они все равно не найдут никаких взаимосвязей. Вдруг телефон издает громкий сигнал, и я подпрыгиваю до потолка. Схватив его с ночного столика, я смотрю на экран и замираю. Тони Фортин. Он же Маркус.

«Привет, Линда. Прости, что пишу так поздно. Надеюсь, ты уже уютно устроилась в постели в своей квартире».

У меня пропадает дар речи. Я никогда не говорила ему, что живу в квартире. Откуда он знает? Если только не наблюдает за мной. Наверняка это он ко мне вломился. На сто процентов уверена, что это не совпадение. Мой Маркус. Живой. Здесь. В моей квартире. В паре шагов от меня. Но почему? Просто чтобы меня напугать? Наказать за то, что я его убила? Этого он хочет? Вот бы мне вспомнить. События той ночи окутаны туманом памяти.

«И прости за вечер. Кое-что случилось, и я не смог вырваться. Это моя вина. В моей жизни в последнее время многое происходит, и я не хочу усложнять ее еще больше, так что думаю, нам пока лучше не встречаться. Прошу, не думай, что я отношусь к тебе с прохладцей. Я говорю искренне. Скоро спишемся. Целую, Тони».

Не может быть, чтобы сообщение не было связано со взломом. Слишком большое совпадение, а я в них не верю. Через несколько минут после того, как кто-то пробрался ко мне в квартиру, я получаю сообщение от человека, который может быть моим покойным мужем. Подозрительно, почему он написал мне именно сейчас? К чему это все? Может, он пытается сказать мне что-то, а я слишком глупа, чтобы понять? Кроме упоминания моей квартиры, есть еще кое-что. «С прохладцей» наталкивает меня на воспоминания о Лило Лил в ее ужасном топе с открытыми плечами, в котором ей явно было прохладно. Они познакомились в ту ночь, когда Маркус исчез в море. Я не сразу пишу ответ, но в итоге формулирую нечто простое, чтобы себя не выдать.

«Очень жаль, что мы не можем встретиться лично. Я знаю, какой сложной порой бывает жизнь, и она может стать чуть легче, если поговорить с кем-то. Не пропадай. – Я делаю глубокий вдох. – И кстати, откуда ты знаешь, что я живу в квартире?»

Ответа нет, и мне хочется позвонить Джиму, вдруг он поймет, что происходит, но, посмотрев на часы, я оставляю эту идею. Три ночи. Не стоит будить бедного Джима посреди ночи, вдруг он в постели с другой женщиной. Интересно, когда я начала называть его «бедный Джим»? До, во время или после нашего развода? Джим настолько жизнерадостен, насколько это возможно. Он никогда не драматизирует и не склонен к романтическим жестам. Спокойно и без лишних слов он справляется со всем, что подкидывает ему судьба. И если когда-то я свысока смотрела на это его качество, считая мужа скучным, то теперь я им восхищаюсь. Он был моей опорой, а я не ценила его силу. Я вечно принимала все как должное, как говорила мне Гейл. И теперь осознаю, что она была права.

Джиму звонить слишком поздно, а подруге – нет. Я печатаю ей длинное подробное сообщение, полное деталей, рассказываю про несостоявшееся свидание, визит Джима, взлом и последнее сообщение Тони Фортина. Но, к моему удивлению, она тоже не отвечает. Не в правилах Гейл игнорировать сообщения, в какое бы время они ни поступили. Я стараюсь не обижаться. Может, она спит и выключила телефон, хотя Гейл никогда так не делает, ее айфон – это вся ее жизнь, и она постоянно гоняется за новой моделью и достает меня рассказами о функциях, которые он поддерживает.

Мне кажется,

Но я не могу позвонить в полицию, ведь если взлом имеет какое-то отношение к Маркусу, то нам с ним обоим есть что скрывать, и я не могу вовлекать их. И, чем больше я об этом думаю, тем меньше мне хочется рассказывать обо всем Джиму, ведь знаю, он будет настаивать на том, чтобы я позвонила в полицию. Он может быть упорным, когда ему что-то нужно, а я не намерена ставить себя в неловкое положение или вызывать его подозрения. В конце концов я решаю поговорить с Гейл, сделать вид, будто все это мне приснилось и я все выдумала. Ведь последнее, чего мне хочется, это чтобы она проболталась Джиму.

Глава 11

Наступила суббота. На этот день мы запланировали поездку в Девон – Джим, ранняя пташка, уже в восемь утра нетерпеливо просигналил клаксоном у дверей моего дома, когда я еще натягивала одежду. Я даже первую чашку чая за день допить не успела. Выйдя наружу с тяжелой дорожной сумкой и мокрыми после душа волосами, я с удивлением замечаю самый примечательный на дороге бледно-голубой туристический фургон «Фольксваген».

– Черт возьми, Джим. Откуда у тебя туристический фургон?

– Мой проект, которым я занимался последние двенадцать месяцев, или как-то так, – с гордостью произносит Джим, пока я запрыгиваю на переднее сиденье, бросаю дорожную сумку в дальний угол и пристегиваюсь.

Джим проводит рукой по рулевому колесу.

– Ты же знаешь, как я люблю переделывать вещи.

– Ты сам это сделал? – удивленно спрашиваю я, оглядывая великолепно перетянутый винтажный салон, отделанный кремовой кожей и облицованный дубовым шпоном. – Боже, тут есть все, что нужно, – выдыхаю я, оборачиваясь, чтобы рассмотреть обновку. – Даже кухонная раковина. – Здесь и правда есть все: выдвижная кровать, стол, холодильник, плита и все такое.

– Она еще не совсем готова к своему первому путешествию, но…

– И куда ты собрался?

– Думал про Францию или Испанию. Провести там несколько летних месяцев, посмотреть мир.

Сказать, что я в шоке, – ничего не сказать. Джим заводит мотор и выезжает на дорогу, а я закипаю внутри. Годами он отказывался ездить на летние каникулы куда-либо, кроме Ханстантона в Норфолке. Один и тот же кэмпинг, одни и те же виды. Домик номер двадцать три, я до сих пор помню, словно это было вчера. Джим ненавидел летать, ему не нравилась иностранная кухня – и иностранцы тоже, если уж на то пошло, хотя он никогда в этом не признается, – и это сводило меня с ума. Ради девочек я притворялась, что мне нравится серое, грязное побережье Северного моря, ветреные пляжи, теплое пиво и мороженое с кусками льда внутри. Еще эти жуткие вечерние шоу в клубе. Джим, с миксом пива и лимонада в руке, ухахатывался над сексистскими шутками стендаперов, а я, дико извиняясь, выпроваживала из зала детей, чтобы поскорее отвести их в наш автофургон и уложить спать пораньше в надежде выкроить пару свободных часов в одиночестве.

От навязчивых мыслей меня отвлекает телефонный звонок. Конечно, то, как изменился Джим, не мое дело, но все равно больно осознавать, что он не хотел меняться ради меня, зато с готовностью сделал это ради новой женщины.

– Привет, Гейл. Ты в порядке? Я писала тебе и несколько раз звонила.

– Просто была занята, – отвечает Гейл, шумно выдыхая сигаретный дым. Кажется, у нее похмелье, ничего необычного для ее субботнего утра.

– Я тоже, – ухмыляюсь я, улыбаясь Джиму. – Никогда не догадаешься, где я.

– На чертовом Эвересте? Нет, знаю, прыгаешь с вышки на Ибице. Ты на все способна.

Ее смех звучит вполне дружелюбно, но я все равно морщусь. Я же не всегда была безответственной. Двадцать восемь лет я была любящей матерью и трудолюбивой домохозяйкой.

– Нет. Я еду в Девон. С Джимом.

Мне казалось, она должна сказать что-то вроде «Боже мой!» или «Какого хрена!», но она молчит.

– Гейл, ты тут?

– Тут, – наконец произносит она, – там, где и ты должна быть. И не говори мне, что ты устроила охоту за матушкой не-сильно-то-и-покойного мужа, у которой надеешься выведать все его секреты.

– Ты сформулировала все нужное в одном предложении, – нервно хихикаю я, уверенная, что Гейл в ярости.

– Знаешь, Линда, это на тебя похоже.

– Что именно? – голос у меня тихий, как у воробушка.

– Во-первых, это эгоистично с твоей стороны – вовлекать Джима в свои дела после того, что ты с ним сделала, а во-вторых, могла бы и меня попросить. Я бы поехала с тобой.

Я помню, как Гейл поддерживала меня в дни после смерти Маркуса, как прилетела первым рейсом в Грецию, чтобы мне помочь, и я чувствую себя виноватой. Вот дерьмо. Почему я не попросила Гейл, а вместо этого вовлекла бедного Джима? «Потому что, Линда, ты обалдела от его предложения и была благодарна ему за то, что вы хотя бы сохранили хорошие отношения, и, возможно, ты на полпути к прощению, значит, вместе с Джимом тебя простят и девочки».

– Я понимаю, что ты чувствуешь… – Я бросаю взгляд на Джима; не хочу, чтобы он знал, что является предметом нашего разговора, это будет еще та стыдоба. – Но у нас все отлично.

И тут я понимаю, что Гейл давно повесила трубку. Джим понимающе поднимает брови.

– Это же Гейл, – смеется он.

– Ничего не меняется, да? – беспомощно произношу я, бесясь при мысли о том, что он догадался, что разлад случился из-за него.

– Все меняется, Линда. Все.

Он не смотрит на меня, сосредоточившись на выезде на трассу А43, а мне не нравится признавать, что от новой страсти Джима к переменам мне очень некомфортно. И мне противна мысль о том, что причиной этих перемен стала женщина. Джим не нужен мне как мужчина, хотя порой я скучаю по тем «нам», которыми мы были когда-то, но все же мне больно. Я молчу и стараюсь радоваться за него. Уж если кто и заслуживает второй шанс в жизни,

Экран его телефона зажигается, и он отвечает по Bluetooth. Тот факт, что он сумел сладить с устрашающим миром новых технологий, снова напоминает мне о том, что Джим перевернул страницу жизни. Я бы не догадалась, как поставить такое в свою машину. Если бы она у меня вообще была. Сначала я подумала, что ему звонит Гейл с явным намерением разорвать его на кусочки, но…

– Привет, милая. Все в порядке?

Боже. Я не знаю, куда девать глаза. Наверняка это его новая женщина. Интересно, она знает, что он со мной? Лучше сидеть тихо, мне не хочется доставлять ему неприятности и жалеть о том, что он согласился мне помочь.

– Мило. Рад, что ты проводишь выходные с сестрой. Прости за обед, но у меня были другие планы.

Сердце успокаивается, когда я понимаю, что Джим говорит с одной из дочерей. Пока непонятно, с какой именно. Но, судя по смущенному покашливанию и по тому, как он ерзает на сиденье, вздыхает, будто в чем-то виноват, он говорит с Эбби, которая дает ему гневную отповедь.

– Знаю, милая, знаю. Да, ты меня предупреждала, но все в порядке. И нет, это не она меня заставила, я сам предложил.

Джим нажимает отбой, и теперь стыдно нам обоим. Щеки у меня горят.

– Кажется, мы с тобой в одной будке, – ухмыляюсь я, нарушая неловкое молчание.

– Скуби-Дуби-Ду-у-у! – взвывает он внезапно, и я заливаюсь смехом, вспоминая любимый мультик девочек. Они обожали это шоу так же, как и мы в своем детстве, когда оно впервые вышло на экраны. Девочки обожали смотреть, как дурачится их отец, изображая очаровательного, но неуклюжего немецкого дога. А я видела шоу столько раз, что на меня уже ничто не производило впечатления.

– У тебя теперь даже есть своя Таинственная машина, – напоминаю я.

И мы оба воем, как в мультике, а я от смеха чуть не писаюсь в штаны. Улыбаясь Джиму в ответ, я даже не могу вспомнить, когда в последний раз нам было так хорошо. Кажется, мы оба изменились. Все те же, но уже иные, во многих аспектах. Словно новые версии самих себя. Улучшенные модели.

Глава 12

С интерьером и экстерьером фургона Джим сотворил настоящее чудо, но механик из него некудышный. Мы три раза ломались на дороге и два раза вызывали сервисную службу. Они предлагали эвакуировать нас в ближайшую автомастерскую, но Джим настоял, что сможет сам завести мотор.

Проблема была в стартере, который, если долго колотить по нему железным ломом, наконец заводился. Джим не сказал мне этого сразу, но он знал, что проблема будет, и надеялся на лом, который предусмотрительно прихватил с собой.

Из-за этого мы потеряли по крайней мере четыре часа, и, не доехав еще до Бристоля, должны будем провести в пути еще минимум три. В ноябре темнеет в четыре, льет как из ведра, в небе ни просвета. И даже если мы постараемся наверстать время, то не успеем доехать до небольшой рыбацкой деревни Кловелли, в северной части Девона, где живет мать Маркуса.

Мне жутко хочется пис́ ать и (да неужели!) есть, но пока Джим не заведет мотор, мне придется смирно сидеть на пассажирском сиденье и разглядывать непрекращающийся дождь. Он то и дело лупит по мотору, спрятавшись под куском найденного в багажнике брезента. Мы не взяли ни еду, ни воду в надежде, что будем останавливаться на заправках. У меня пересохло в горле, но я молчу. Проблема пассажира, который не платит за свой проезд, в том, что ему приходится быть благодарным, что бы ни происходило. Не знаю, сколько я выдержу. Мы еще даже не выехали на М5; Джим выбрал более спокойную дорогу А492, путь по которой стал еще длиннее. Мне уже кажется, что Кловелли от нас дальше, чем когда мы только выехали. Но, конечно, я молчу.

Водительская дверь открывается, и Джим атлетично запрыгивает на сиденье. Когда он успел подкачаться? Капли дождя стекают по его носу и висят на ресницах. На вид ему так же холодно, как и мне. Мотор не работает, и в машине нет отопления. Мы трясемся как ненормальные.

– Успешно? – зачем-то спрашиваю я.

– Давай попробуем. – Состроив гримасу, он в двадцатый раз пытается завести мотор. Мы оба напряженно ждем, но тот щелкает и стихает.

– Можно снова вызвать сервисную службу, – с надеждой предлагаю я, отчаянно надеясь, что нас наконец вызволят. Я даже подумала, не остановить ли проезжающую мимо машину? Но эта дорога такая пустынная, что последний раз я час назад видела на ней… трактор.

– Не могу понять, почему он не заводится. Раньше срабатывало. – Джим беспомощно вздыхает, вертя лом в руках. Он выглядит скорее мальчишкой, чем взрослым мужчиной.

– А что изменилось на этот раз? – Я пытаюсь помочь. Но знаю, что не надо заходить слишком далеко, чтобы не раздражать Джима. Он в курсе, что я ничего не понимаю в машинах. Как и он – видимо.

– Даже глупо предполагать, что у нас мог закончиться бензин.

– Джим, ты же не… В смысле, ты же не мог забыть…

Глаза Джима округляются, как в тех комедийных сценах, когда все вдруг становится ясно, и, поглядев на приборную панель, он выскакивает за дверь. Ошарашенная, я смотрю, как он бежит к багажнику и что-то достает. Подойдя к моей двери, он стучит в окно. Стуча зубами от холода, я неохотно опускаю стекло. Джим откидывает брезент и трясет пустой канистрой.

– Я скоро. На знаке было написано, что заправка в трех километрах.

* * *

С наступлением темноты возвращается Джим, груженный полной канистрой, он прихрамывает на одну ногу – его модные кроссовки не рассчитаны на долгие прогулки. Он промок до нитки, но сохранил присутствие духа: показывает мне набитый провизией рюкзак.

– Охотник вернулся, – ухмыляется он. Тот самый Джим, у которого престижная работа и он хочет, чтобы его похвалили.

– Молодец! – восторженно откликаюсь я, выхватывая рюкзак у него из рук, чтобы снэки не намочило дождем. Но он крепко держит рюкзак в руках.

– Я подумал, может проведем здесь ночь? Уже темно, – предлагает он. – Погода ухудшается, и я не увижу, куда еду.

Естественно, я разочарована, потому что не хочу терять время. Необходимо найти мать Маркуса как можно скорее, чтобы узнать про ее воскресшего сына. Но с логикой Джима не поспоришь, так что…

– Ладно, Джим. Я тоже не хочу ехать при такой погоде, – уступаю я, хотя и не с такой благодарностью, которую должна была выразить.

– По крайней мере,

– Умираю с голоду. Скорее бы. – И правда, но сначала надо сделать кое-что еще. – Но мне надо пописать, – произношу я, чуть не рассмеявшись. Мне не очень хочется выходить при такой погоде. Единственное, чего не хватает в фургоне, это туалета. Даже ведра нет.

– Ну давай. – Джим стряхивает мокрую куртку и галантно протягивает ее мне вместе с куском брезента.

Я надеваю куртку и закутываюсь в брезент с головой, поеживаясь от холодной и мокрой ткани. Под старым разлапистым деревом, которое выглядит так, будто по нему все время бьет молния, я стягиваю джинсы, присаживаюсь, делаю свои дела аккуратно, чтобы моча не натекла на высокие сапоги.

– Сто лет не развешивала вещи на просушку, – ворчу я, забираясь в фургон.

Пока меня не было, Джим не терял времени даром. Он развернул кожаные сиденья друг к другу вокруг стола. Задернул шторы, приглушил свет, от чего внутри стало очень уютно. Он накрыл стол снэками, которые мне не терпелось съесть.

– К вашим услугам, мэм, – пошутил он, свесив с локтя белое полотенце, как официант в дорогом ресторане.

– Мне надо сначала обсохнуть, – вздрогнув от холода, смеюсь я. От брезента почти не было толку. Как мертвому припарки – сказали бы моя и его мамы.

– Иди сюда, я помогу. – И, не дав мне воспротивиться, он окутывает мою голову жестким полотенцем и растирает волосы. Несмотря на мое ворчание, это помогает.

Я стою к нему спиной, наслаждаясь его заботой. Так много времени прошло с тех пор, как обо мне заботились в последний раз, и хочется плакать, а когда одинокая слеза скатывается по щеке, я стираю ее ладонью, лишь бы Джим не заметил. Это было бы унизительно. Когда-то он обожал и почитал меня, уважал за силу и мудрость (в большинстве случаев), и я не хочу, чтобы он изменил свое мнение. Пусть другие думают, что хотят, но только не Джим. Я не вынесу, если он будет меня жалеть.

– Трапеза для короля, – замечаю я чуть позже, когда слоеные булочки с сосиской превращаются в россыпь крошек на столе. На заднем фоне играет Радио 4, заглушая раскаты грома, которых, как Джим знает, я боюсь. Наверняка там еще и молнии.

– И для королевы, – шутит Джим, поднимая бутылку теплого пива так, будто это бокал прохладного шампанского. А я не променяла бы дешевое пиво ни на какое самое лучшее вино. Даже если мы оба поступаем неправильно, я не жалею ни об одной минуте, проведенной с Джимом. Как в старые добрые времена. Потом мы вместе почистили зубы, сплюнули пасту в окно, протерлись детскими салфетками и переоделись в пижамы, по очереди закутываясь в полотенца. День был долгий и, слопав всю провизию и набив животы, мы почувствовали, как сильно устали. Когда я посмотрела на кровать, Джим предложил:

– Я буду спать на полу. – Настоящий джентльмен.

– Не глупи, Джим. Ляжем рядом.

– Уверена?

– Не в первый раз мы будем лежать рядом без всякого продолжения, – прыскаю я, но останавливаюсь, глядя на испуганное лицо Джима. – Боже, прости. Я пошутила. Я ничего такого не имела в виду.

– Значит, в наказание ты будешь спать с правой стороны, – игриво ворчит он, и я рада, что он не обиделся. Я не заслуживаю его доброты – Джим ведь знает, что я люблю спать на правой половине.

Глава 13

Следующим утром мы снова отправились в путь. Фургон взялся за старое, снова поломавшись по дороге. Как и наше общение. Мы сидели в напряженном, неловком молчании.

Вчера наш разговор выходил легким и расслабленным. А наутро, когда мы проснулись, Джим был в плохом настроении, а я старалась его не злить. Как в старые добрые времена, только еще хуже. Ему кто-то позвонил, и, несмотря на дождь, он вышел поговорить. Бесконечно долго висел на телефоне, вышагивал по дорожке, на которой стояла наша припаркованная машина, и, когда наконец вернулся и мы поехали, отказался объяснять, что случилось.

– Тебе звонила одна из дочерей?

– Нет. А почему ты спрашиваешь? – пробурчал он, явно не желая продолжать разговор.

– Прости, я не хотела совать нос не в свои дела. – Его внезапная резкость меня задела, и я съежилась на сиденье.

– Это по работе.

Я знаю, что Джим не совсем со мной честен, и мне снова досадно от того, что, скорее всего, он говорил со своей женщиной, партнершей, возлюбленной (или как он там ее называет?). С кем еще он мог так долго висеть на телефоне?

Мы не упоминаем прошедшую ночь, и будь я проклята, если заведу этот разговор. Вчера Джим одолжил мне пару теплых носков – я так замерзла под стеганым одеялом, что безостановочно стучала зубами. И согрелась, только когда он прижался ко мне и привычным жестом положил руку мне на талию. Мы долго разговаривали о тех временах, когда девочки только родились, о часах невыносимых схваток и о том, как Джим, увидев кровь, чуть не лишился чувств; предавались воспоминаниям о том, сколько девочки весили при рождении, когда впервые заговорили и сделали первые шаги. Исчерпав тему, мы обсудили все три дома, в которых жили, и титанический труд, который вложили в каждый из них. И то, как много значил для нас главный наш дом на Виктория-роуд, с четырьмя спальнями и большим кухонным столом. Я вдруг начала плакать, а Джим, не зная, что делать, предложил поскорее уснуть. Что мы и сделали, держась за руки. И теперь, наутро, мы снова вернулись к тому, с чего начали, – не враги, но и не друзья друг другу. Мы снова были напряжены так, будто вчерашнего вечера и ночи не было вовсе.

Откинувшись на спинку сиденья, я закрываю глаза и думаю о руках Маркуса. Если сильно постараться, можно воспроизвести мягкое прикосновение его пальцев к коже; его руки не были грубыми и колючими, как у Джима.

Когда-то я думала, что не смогу насытиться запахом Маркуса. С оттенками виски и табачного дыма. Мне казалось, что я могу раствориться в его объятиях, стать каждой клеточкой его тела, впитаться в него. Вот какое впечатление он производил на людей, особенно на женщин. После того как мы с Джимом поженились, мы были неразлучны, но не в том смысле, в каком бы мне хотелось. А потом я получала

Надо было догадаться, что такие мужчины, как Маркус, любители женщин, никогда не перестают их желать. Не могут удовлетвориться одной-единственной. Но я никогда не пыталась его переделать, как это было с Джимом, лишь желала, чтобы он был мне верен. Не то чтобы я подозревала его в том, что он спит с другими, не совсем так, просто у меня были сомнения. Маркус жил чувствами и одним сегодняшним днем, не задумываясь о прошлом и будущем. По крайней мере, я так думала, до сего дня.

– Почти приехали, еще немного.

Голос Джима снова стал нормальным; у него было время пережить свои утренние чувства. Зевнув, я осознала, что отключилась и витала между сном и явью, где мы с Маркусом снова были вместе на прекрасном белом пляже, с песком под ногами и солнцем, освещавшим наши лица. Видение растворяется, дорога бежит вперед, а мигающий знак утверждает, что до Кловелли осталось всего шестьдесят пять километров.

Глава 14

Дом на краю скалы, с соломенной крышей, деревянными ставнями и живописным садиком словно сошел с открытки. Если бы я решила переехать на девонское побережье, то выбрала бы именно такой коттедж. Наверняка летом, когда зацветает пестрый сад, он выглядит еще великолепнее. Узкие садовые дорожки ведут в тайные закутки, и из каждого открывается вид на сияющее голубое море вдали. Участок обнесен низкой кирпичной стеной, в периметре которой умещается и дом, и ухоженный садик, и небольшая теплица.

Сонный черно-белый кот разлегся на дорожке, ведущей к входной, цвета морских водорослей, двери. Он не двигается с места, и нам приходится его обойти, стараясь не наступить на раздраженно виляющий хвост. Для ноября солнце еще высоко, а небо чистое и голубое. Мы проходим мимо аккуратной цветочной теплицы с компостом в пластиковых горшках. Мать Маркуса явно больше любит садоводство, чем ее сын. Повсюду расставлены лейки всех цветов и форм. Похоже, миссис Бушар – коллекционер, и меня снова поражает мысль о том, как они с сыном отличаются друг от друга, ведь Маркус никогда ничего не собирал (кроме женских номеров телефонов) и считал накопительство полной бессмыслицей.

Джим идет в паре шагов позади меня по узкой тропе – кажется, он нервничает так же сильно, как и я, и хочет, чтобы я взяла инициативу в свои руки. Я его не виню. Это же моя идея. Постучав богато украшенным дверным молотком, я заглядываю в эркерное окно: на окнах портьеры с цветами, внутри абажуры с бахромой, мебель пастельных цветов и деревенские пейзажи в рамах на стенах. Сглотнув и сделав глубокий вдох, я думаю: неужели та женщина, что сейчас, судя по звукам рояля, играет внутри, – моя свекровь. И пригласит ли она нас войти внутрь или отправит прочь?

Дверь отворяется, и нас окутывает запах выпечки, напомнивший мне о детстве и о матери, которая часто что-то пекла. Запах имбиря, ванили и лимона всегда мне о ней напоминает. Женщина, стоящая перед нами, худощавая и невысокого роста, совсем не такая, как моя мать. Опрятная, хорошо выглядящая, меньше ста шестидесяти сантиметров – не могу представить, чтобы такая маленькая грудь выкормила такого крупного ребенка, как Маркус, чтобы его баюкали эти небольшие руки. Миссис Бушар не выглядит как настоящая мать, для меня по крайней мере, но, опять же, кто я такая, чтобы об этом судить, – женщина, бросившая двоих дочерей?

– Да? – Она нетерпеливо переводит взгляд голубых глаз с меня на Джима, а потом оглядывает нас, не понимая, что нам от нее нужно.

В ее речи нет ни намека на девонский акцент, и на секунду это сбивает меня с толку, но потом я вспоминаю, что она родилась в Британской Колумбии, а затем переехала в Южную Африку. Маркус рассказывал, что его родители много путешествовали и успели пожить на трех континентах.

– Миссис Бушар, меня зовут Линда. – Я делаю паузу, но потом продолжаю, – Линда Дела-мер. – Не хочу огорошивать ее прямо с порога тем, что мы носим одну фамилию. Не обращая внимания на удивленный взгляд Джима, я протягиваю ей руку для пожатия, и она с удовольствием мне отвечает.

– Я надеялась, мы сможем поговорить о вашем сыне.

– Моем сыне?

Несмотря на то что я пыталась как можно деликатнее подготовить ее к разговору, она тут же насторожилась.

– Да, о Маркусе. – Я бросаю взгляд на Джима в надежде, что он меня подбодрит, но он стоит, потупившись, нервно теребя руки в карманах. Я бы его прибила. Но вместо этого я улыбаюсь самой приветливой улыбкой, какой улыбалась когда-то ее сыну. – Не могли бы мы войти в дом? Я хотела поговорить с вами наедине.

* * *

Миссис Бушар, которая попросила называть ее Тилли, подала нам чай из цельного чайного листа и нарезала домашний кекс. Джим вгрызся в угощение. А я слишком сильно нервничала, чтобы откусить хоть кусочек, но вежливо поблагодарила ее и извинилась за доставленные неудобства. Пока она ходила за вилками и сахаром на кухню, я изучала комнату. Мебель здесь такая же элегантная, как и ее хозяйка. На книжных полках зачитанные любимые книги и журналы, крышка пианино открыта, на пюпитре стоят ноты, отчего можно предположить, что хозяйка часто играет на инструменте.

Когда мать Маркуса возвращается и наконец садится в кресло напротив нас, я разглядываю ее внимательнее. Вряд ли кто-нибудь осмелится спросить про ее возраст. Глаза у нее живые и взгляд юный, хотя ей должно быть не меньше восьмидесяти пяти. Моя мама назвала бы ее достойной леди. С прекрасной речью, образованная, артистичная, судя по длинным элегантным пальцам с бледно-розовым лаком на ногтях. Седые волосы пострижены в аккуратное каре, словно она каждую неделю посещает парикмахера, а одежда достаточно дорогая. Скорее всего, «Маркс и Спенсер».

– Значит, ваше полное имя Матильда? – Мне некомфортно от того, как она нас разглядывает, хотя в ее взгляде нет ничего оскорбительного. Наверняка ей неудобно, что двое незнакомцев внезапно появились на пороге ее дома и хотят расспросить про покойного сына.

– Да, верно. Матильда Бушар. Более пятидесяти лет была замужем за Каспианом Буша-ром. Десять лет вдова. У него была агрессивная опухоль мозга, и, видите ли, после того, как ему поставили диагноз, он прожил всего шесть месяцев. У нас было не так много времени, чтобы смириться с его болезнью.

– Сожалею о вашей утрате, – произношу я, точно зная, что она чувствует, и

– Спасибо, милая. А теперь, если вы не против, можем поговорить о моем сыне.

– Что ж, я хотела узнать, когда вы в последний раз о нем слышали?

– Это шутка?

Она вперилась в меня взглядом и обхватила руками колени.

– Вовсе нет. Простите, я не должна была так на вас набрасываться.

– Может, лучше начать сначала, Линда? – Джим, отставив чашку с чаем, наконец приходит мне на выручку.

– Не знаю, как сказать… Маркус не упоминал…?

– Что именно? – спрашивает миссис Бушар в явном замешательстве.

– Простите. Кажется, я никак не могу правильно выразиться, так что давайте я перейду прямо к делу.

– Очень жду, – отвечает она.

– Два с половиной года назад я вышла замуж за вашего сына, Маркуса. Он сказал, что написал вам об этом, но я не была уверена. Письма я не видела, но мы все равно планировали навестить вас, когда окончательно вернемся в Англию. Вот откуда у меня ваш адрес и ваше имя.

– Давайте-ка я уточню: вы говорите, что вышли замуж за моего сына два с половиной года назад?

– Значит, он вам не сказал? – При мысли о том, что Маркус мне солгал, у меня сжимается сердце. Чего еще я о нем не знаю? Как часто он лгал мне?

– Он ничего мне не сказал, потому что сказать нечего. Уверяю вас, мисс Деламер, или как вы себя называете, что вы не замужем за моим сыном.

– У меня есть брачное свидетельство, оно в сумке. Я могу вам показать…

– Не стоит… – Миссис Бушар встает и пристально смотрит на меня. – Потому что такого свидетельства не существует.

– Почему вы так говорите? – встревает Джим.

– Потому что мой сын утонул сорок два года назад, когда ему было восемнадцать.

– Это невозможно, – выдыхаю я, вскакивая на ноги, и все же не могу отделаться от воспоминания о том,чтотогда сказали нам в греческой полиции. То, во что мы с Гейл отказывались поверить. – Маркус Бушар родился в Южной Африке, тринадцатого июля шестьдесят второго года, переехал в Британскую Колумбию в возрасте восемнадцати лет, женился на мне два с половиной года назад на пляже на Бали и умер на Корфу восемь месяцев назад.

– Соболезную вашей утрате, Линда. – Миссис Бушар, поняв, что я тоже вдова, заметно смягчилась, но продолжила стоять на своем. – Но уверяю вас, что вы не можете быть замужем за Маркусом. Кто бы ни был этот человек, он не мой сын.

– Но он назвал ваше имя, вашу биографию, и еще у меня есть его паспорт.

– Может, есть два Маркуса Бушара? – вежливо вмешивается Джим, жадно поедая домашний кекс, до которого у меня точно не дойдут руки.

– Прошу вас, миссис Бушар, в смысле, Тилли, у вас есть фото вашего сына? Мне надо знать, есть ли здесь какая-то ошибка.

– Ошибка в идентификации личности? Наверное, такое могло случиться, хотя я не понимаю, зачем ваш муж дал вам мой адрес. – Она прищуривается, глядя на меня, но все же идет в другую комнату и возвращается с фотографией в рамке.

– Это фото сделано в день его смерти. Вот Маркус, – она указывает пальцем на высокого, ужасно худого юношу с копной рыжих волос и бледной кожей. – А это его лучший друг. Прямо перед тем, как они отправились на рыбалку в море.

Ее голос дрожит, и глаза наполняются слезами от воспоминаний, но мое внимание сосредоточено отнюдь не на мальчике, на которого она показывает, а на его лучшем друге, стоящем рядом с гордо выпяченной челюстью и голубыми, такими знакомыми глазами. Он тоже обнажен по пояс, но, в отличие от своего друга, он очень загорелый. Его руки лежат на штурвале лодки, явно показывая, что он тут капитан.

– Линда, что такое? – Обсыпанный крошками, Джим встает и озадаченно смотрит на меня. Он видит, насколько я ошарашена. Руки и ноги у меня трясутся, и я едва могу стоять.

– Как зовут его лучшего друга? – спрашиваю я, едва выговаривая слова. Я чувствую, как вокруг сгущается тьма. Это невозможно. Не может быть. Но все так. Это правда.

– Тони, Тони Фортин, если я правильно помню. – Миссис Бушар подтверждает мои самые страшные опасения.

И вот тьма окончательно берет надо мной верх, и я падаю на пол.

Глава 15

Из Девона мы с Джимом ехали молча, погруженные в мысли, и остановились единственный раз, чтобы выпить кофе и съесть по корнуэльскому пирожку. Даже фургон, словно понимая всю срочность ситуации, на обратном пути ни разу не сломался.

Джим давил педаль в пол, набрав почти сто тридцать километров скорости, но я даже не возразила, хотя в иной раз подняла бы из-за этого бучу. Мы поговорили один-единственный раз. Но этого хватило.

– Значит, это правда, – робко пробурчал Джим, не сводя глаз с дороги. – Ты была права. Насчет Маркуса.

Я тут же вспомнила тот миг в доме миссис Бушар, когда перевела взгляд с ее миловидного, бледноглазого, с лучезарной улыбкой сына на более юную версию своего мужа, чьи глаза на фото затуманились тайной и тьмой, которых я раньше не замечала. Прежде чем отключиться, я повернулась к Джиму и заметила в его лице смесь шока и недоверия, которые, скорее всего, были написаны и на моем собственном.

Я кивнула Джиму в ответ и притворилась, будто все нормально, но на самом деле не могла думать ни о чем другом, кроме как о бомбе, которую взорвала миссис Бушар, рассказав о Тони Фортине, что оказался моим не-таким-уж-и-мертвым мужем. Постыдная ситуация. Особенно в глазах Джима, который, наверное, думает, что меня одурачил этот лживый, льстивый, никчемный обольститель.

– Знаешь, забавно, что Маркус притворялся своим покойным другом, пока был жив, и стал собой, когда, так сказать, умер. Или должен был умереть. – По щекам заструились слезы. Джим не смотрел на меня или не хотел смотреть. Я его не виню. Как и Эбби, я очень некрасивая, когда плачу. Пятнистая кожа, красный нос, опухшие глаза, сопливость – не то, о чем мечтает каждый мужчина. – Зачем он это сделал? Хотел причинить мне боль?

– Может, дело не в тебе. У него могло произойти еще что-то. То, о чем никто не должен был знать, даже ты.

– Какая-нибудь афера? Нечто нелегальное? – Я была удивлена предположением Джима. В кое-то веки он мог быть прав. Именно это могло случиться с Маркусом.

– Я подумал, например, про страховку. Или что-то такое. Подобные ситуации бывали, – предположил Джим.

Я обдумала слова Джима и

– Как думаешь, я тоже рискую?

– Не уверен. Может быть. А может быть, и нет, – нахмурился Джим.

– Ты мне очень помог, Джим, – надулась я так, словно это он виноват в ситуации, в которой я оказалась.

– Знаю, прости. – Он извинительно пожал плечами, и я тут же его простила.

– Есть еще идеи, почему он инсценировал свою смерть и вернулся втайне от тебя?

– Нет, – солгала я и почувствовала, что покраснела. У Маркуса были все причины на то, чтобы вернуться за мной после всего, что случилось. Но я не могу рассказать Джиму о смутных воспоминаниях, как я толкнула Маркуса в воду, я ведь даже не знаю, реальны они или нет. Что он обо мне подумает?

Вернувшись в квартиру, я сделала себе чашку чая. С тремя ложками сахара. Такой напиток, как считала мама, может утешить в любой ситуации.

Допив чай и поморщившись от излишней сладости, я смотрю в окно на закусочную. В шесть мне надо выйти на смену, но я не знаю, смогу ли. Хотя у меня нет выбора, мне отчаянно нужны наличные. На счету за электричество осталось всего два фунта, в ящике – консервированная картошка, пачка макаронных колечек и пачка заварной лапши, которые достались мне при переезде в эту квартиру по наследству. Хуже всего, что все это давно просрочено. У меня нет молока, и даже чая нет.

Джим высадил меня у дома около трех часов дня, почти полчаса назад; на улице темнеет, но я не могу позволить себе зажечь свет и буду сидеть в темноте после смены, что заканчивается в десять вечера. А после вчерашнего вторжения мне меньше всего хочется об этом думать. Живот воет от голода, и я вспоминаю вчерашнее пиршество в нашем фургоне; мне хочется быть где угодно, только не в этой серой, депрессивной квартире, в которой все время темно и холодно, как бы я ни старалась это исправить. Я подбадриваю себя мыслью о том, что Джордж позволит мне взять пакет с жареной картошкой и какими-нибудь объедками. И, если его как следует попросить, может дать фунтов десять. Мое положение настолько жалкое, что я лучше умру, чем позволю Джиму или девочкам узнать, что я живу впроголодь. Вот и вся моя жажда приключений и свободы, которая была возможна только с деньгами, полученными от Джима.

Громко вздохнув при мысли, что едва ли мое положение улучшится в ближайшее время, я уже собираюсь пожалеть себя и хорошенько проплакаться, как слышу свистящий звук, доносящийся из кухни. По коже бегут мурашки. Я иду на кухню, по размерам не больше тюремной камеры, хотя я камеру вживую никогда не видела, но увижу, если Маркус и правда вернулся, чтобы меня обличить.

Приоткрыв дверь, я заглядываю внутрь темной, без окон, кухни и понимаю, что звук исходит от стиральной машины. Я чувствую, как ее барабан вибрирует, отдаваясь по всему полу. И, хотя бояться нечего, меня не покидает страх. Чувство, что что-то должно вот-вот случиться. И вот до меня доходит. Я близко не подходила к стиральной машине с тех пор, как приехала домой. Я даже дорожную сумку еще не распаковала.

Я щелкаю выключателем на стене, но ничего не происходит, подтверждая мои опасения. Что-то не так. Если я не запускала стиральную машинку, то кто это сделал? Кроме меня, в квартире никого не было. Я приглашала Джима на чашку кофе, но он отказался. До меня дошло, что, знай он о вчерашнем взломе, ни за что не разрешил бы мне одной заходить в квартиру, и теперь мне жаль, что я ему не рассказала, но у меня есть на то веские причины, и я не могу сделать этого, как бы мне ни хотелось.

От сигнала окончания стирки я подпрыгиваю до потолка; дверца отщелкивается. Контрольная панель мигает, словно предупреждая меня о чем-то.

Сердце колотится в груди; я иду к стиральной машине, почти ожидая, что из темного угла по пути высунется рука и ухватит меня за плечо. Инстинктивно я тянусь к ящику с ножами в паре метров поодаль, и ощущение холодного металла вселяет в меня уверенность. Вооружившись, я уже не так сильно боюсь. И все же останавливаюсь, чтобы спросить себя, действительно ли я хочу знать, что кто-то был у меня в квартире и запустил стиральную машину? Это будет новая загадка. Теперь я уверена, что здесь кто-то был, и мне хочется бежать. Но я этого не делаю, ведь я должна понять, какое отношение это имеет к Маркусу. Что он пытается мне сказать?

Сжимая одной рукой нож, второй я открываю дверцу, и мне не нравится, как она качается на петлях под моими пальцами. Согнувшись перед барабаном, я чувствую запах лаванды и жасмина. Просовываю руку и тут же отшатываюсь, вытащив грязный, потертый кусок ткани, который я никогда раньше не видела.

Глава 16

Джим поменял замок, заметив, что теперь дверь не поддастся ни одному грабителю, но с оговоркой: «если такое вообще возможно». Надкусывая ноготь, я борюсь с желанием ему возразить, глядя, как он прибирает за собой обтесанную стружку, запчасти старой дверной ручки и ржавые, погнутые винты и кидает все это в мусорное ведро.

– Не могу поверить, что ты не сказала мне про первый взлом.

Джим на меня не смотрит и говорит осторожно, зная, что теперь, когда мы не женаты, нам не стоит друг друга отчитывать, как бы нам ни хотелось вернуться к старым привычкам.

– Я не хотела тебя волновать.

– А сейчас я по-твоему не волнуюсь? – Джим поднимает на меня глаза; он крайне озадачен и немного обескуражен. Но еще больше он раздосадован, потому что не смог помочь мне в тот раз. Его профессия – все чинить. И это касается не только работы, но и жизни окружающих его женщин. Кажется, даже меня.

– Джим, – вздыхаю я. – Я больше не твоя проблема.

Теперь я вообще ни для кого не проблема. Никто обо мне не заботится. И думать о том, что я осталась одна на свете, крайне неприятно. Подобное осознание порой заставляет даже более сильных, чем я, людей, кидаться с моста или из окна высотки.

– С каких пор? – рычит он,

– Со времен развода. – Я ловлю себя на том, что улыбаюсь ему, и он отвечает мне тем же. Никто, даже я, не поспорит с тем, что Джим в высшей степени добрый человек. Хотела бы я стать такой, как он, но с тех пор, как он приехал после моего перепуганного звонка, я веду себя с ним как злобная кошка. Наверное, я именно такая. Бездомная, сердитая кошка, что пытается выбраться из неприятностей и то хочет, чтобы ее оставили в покое и дали зализать раны, то напрашивается на ласку.

Пока Джим занят тем, что умеет делать лучше всего, я оглядываю предбанник и перевожу взгляд на ярко освещенную кухню. Джим заставил Джорджа из закусочной разменять купюру на монеты и опустил пять фунтов в электрощиток. Джорджу не понравилось, что я опять пропущу смену, но как я могу работать после всего, что здесь случилось?

Мысль о том, что здесь опять кто-то был, заставляет меня содрогнуться. На этот раз все намного хуже, потому что мне явно оставили послание. И, хотя я не понимаю, что оно значит, я верю, что за этим стоит Маркус – или лучше называть его Тони?

Усталость, тревога и страх – худшая триада из возможных – наконец берет верх, и я начинаю дрожать с ног до головы. Меня тошнит. Голова внезапно начинает кружиться, и я, споткнувшись, опираюсь о стену. Слава богу, Джим успевает схватить меня до того, как я упаду, и, крепко держа под руку, ведет на кухню и усаживает на стул.

– Я думал, ты опять потеряешь сознание, – бухтит он, наливая в стакан воды и протягивая его мне. И прежде чем разразиться слезами, я делаю большой глоток.

– Мне страшно, Джим, – всхлипываю я, – и я не знаю, что делать. Понятия не имею, что все это значит. Чего Маркус от меня хочет?

– Что бы ни случилось сегодня, Линда, – морщится Джим, – Маркус тебя не обидит. Он тебя любил.

– Да неужели? – гневно возражаю я, двумя пальцами приподнимая кусок бежевой льняной ткани, держа его на расстоянии вытянутой руки, словно эта тряпка может меня укусить. Ткань все еще влажная после бережной стирки на тридцати градусах. – По-твоему, это похоже на любовь? – Я закипаю, злясь и на себя, и на Маркуса. Джим – единственный, на кого я не злюсь, но срываюсь именно на него. От старых привычек трудно избавиться. – Это та же рубашка, в которой Маркус был в ночь гибели. Та же фирма и вообще… На воротничке даже есть отпечаток помады того же цвета, что была на мне в ту ночь.

– Линда, я не знаю, что сказать. – Джим поглаживает меня по руке. Я хорошо знаю этот жест, которым он утешает женщин в трудную минуту. Он всегда был таким заботливым.

– Боже, Джим. – Я вдыхаю запах ткани. – Она постиралась, но даже сейчас пахнет Маркусом. – Я едва подавляю желание разорвать ее на куски. Рубашка призвана меня измучить, напомнить мне о том, что я могла (или не могла) столкнуть мужа в море и утопить его. Я была пьяна, и меня ослепила ревность. Кто знает, что я могла натворить? Но я не могу рассказать Джиму о своих страхах. Он перепугается и посмотрит на меня другими глазами. Как и наша дочь Эбби, он всегда следует букве закона и сводам правил. Так что не факт, что он не сдаст меня полиции.

– Это Eau Sauvage от Christian Dior, – вою я и отворачиваюсь, чтобы Джим не видел исказившую мои черты боль. Даже сейчас, когда мой мир рухнул и мне кажется, что я потеряла Маркуса во второй раз, я не хочу ранить чувства Джима.

– Слушай, почему бы тебе не вернуться домой? Мне не нравится, что ты останешься здесь совсем одна, даже если я поменял замки.

– Я не могу, – всхлипываю я, хотя ничего не хочу так сильно, как принять его предложение.

– Почему нет? – Он так наивен, что действительно не понимает. Он никогда не любил копаться в чувствах и всегда избегал поспешных решений.

– Эбби. – Я указываю лишь на одну из очевидных причин, умалчивая о второй – о другой женщине.

– Не беспокойся об Эбби, – настаивает Джим, что странно, ведь обычно он не конфликтует с ней и не делает того, что ей бы не понравилось.

– Нет, – отметаю я, прилагая отчаянные усилия, чтобы выдавить храбрую улыбку. – Останусь у Гейл. Она не будет против.

– На лодке? – хихикает Джим, и меня охватывает злость.

– На лодке. – Я стискиваю зубы. – А что?

– Ты ненавидишь лодки, – резонно замечает Джим.

– А у меня есть выбор? – парирую я. – Я не чувствую себя здесь в безопасности, Джим. Я признательна, что ты приехал и поменял замки. И я заплачу тебе за потраченные время и усилия.

Джим смотрит на меня, но не слушает. По-моему, он даже меня не видит.

– Ты можешь все рассказать полиции. Чем не вариант? – настаивает он.

– Нет. – Я рявкаю чуть громче, чем ожидала, и быстро беру себя в руки. – Пока я не узнаю, что задумал Маркус. Не хочу подвергать его опасности. Он точно хочет, чтобы я знала, что он вернулся, что он жив, но считает небезопасным показываться мне на глаза.

Для пущей убедительности я вскакиваю на ноги.

– Мне надо быть сильной ради Маркуса, и мне не стоило вовлекать… – и я снова падаю к стене. Да что со мной такое? На меня не похоже так тяжело реагировать на стресс. Обычно я еще тот кремень. Но это было до того, как мой муж пропал в море. Или до того, как я поняла, что он меня предал. Не знаю, смогу ли оправиться от лжи и обмана. И то, что я принимала слишком много лекарств, чтобы забыться, делу явно не помогло. Интересно, что сказал бы на это мой врач?

– Значит, вопрос решен. Ты едешь со мной. – Джим берет меня за талию и тянет к двери, помогает надеть куртку и берет мою дорожную сумку.

– Я не могу, Джим. Я не хочу стоять у тебя на пути. – Меня охватывает усталость, словно ласковое объятие, и мне хочется растаять, позволить кому-нибудь взять на себя ответственность за мою жизнь.

– Ты наша семья, Линда. И не стоишь у меня на пути.

Мне кажется, что я хожу как лунатик во сне. Но мне приятно, что кто-то говорит мне, что надо делать. Что кто-то обо мне заботится.

Но мне

– Гейл рассказала про твою подружку. – Я выговариваю слова с трудом, словно пьяная или, что вероятнее, накачанная таблетками.

Да что со мной такое? Это отложенный стресс от того, что Маркус, оказывается, вполне себе жив и здравствует?

– Я не хочу вам мешать. – Я тычу пальцем в Джима, и он расплывается перед глазами.

– Гейл сказала, что у меня кто-то есть? – Джим таращится на меня со смешным шокированным выражением лица.

– Да, но она не думала, что это секрет, – тут же сдаюсь я. Не хочу вовлекать Гейл в неприятности. Судя по удивлению Джима, он не хотел, чтобы об этом узнали. И тут до меня доходит, что, возможно, даже девочки не в курсе. Но Джим вдруг разражается смехом и огрубевшими руками мастера по починке застегивает молнию на моей куртке.

– Ты чего смеешься? Что тут смешного?

– Да много чего. – Он ведет меня к двери и выводит в коридор, осторожно запирает замок и кладет ключ в свой карман. Не в мой, не мне в сумку, которую повесил мне на руку, а себе, что странно. Но что я вообще могу понимать?

– Она над тобой поиздевалась. – Его тон стал более серьезным. С каких пор его настроение так трудно прочесть? Я всегда думала, что он для меня открытая книга.

– Поиздевалась? Ты о чем?

– Она тебе наврала, Линда, – печально качает головой Джим. – Нет у меня никакой девушки.

Глава 17

Наконец-то я сижу за столом, который всегда считала еще одним членом нашей семьи. Трясущимися от благодарности руками глажу его надежную сосновую поверхность и потихоньку успокаиваюсь, пока Джим за моей спиной наливает кофе и ищет печенье в ящиках. Я бы справилась быстрее моего беспомощного бывшего мужа, но приходится напоминать себе, что здесь я теперь всего лишь гость.

В этом столе заключены самые драгоценные семейные воспоминания. Дни рождения, праздники, домашняя работа детей, готовка с дочерьми и обеды с давно почившими родственниками. Прошлые ссоры с Джимом и детьми, да и все неурядицы, подзабылись. Забылось и мое стремление к свободе, прочь от невыносимой скуки замужества. И материнства. Ведь именно это ввергло меня в мое теперешнее печальное положение.

– Почему Гейл наврала про твою девушку? – снова завожу разговор я. – Не понимаю. – Сказать, что я расстроена поведением лучшей подруги, ничего не сказать. Я в бешенстве.

– Понятия не имею. Но, зная тебя, уверен, ты докопаешься до сути.

Джим садится за стол и громко прихлебывает кофе. Я мысленно проверяю, не вернулось ли ко мне прежнее раздражение этими звуками, но нет. Похоже, за несколько лет я изрядно поостыла.

Джим принял душ, переоделся в треники и сменил кроссовки на тапочки. Мне бы хотелось принять ванну и отдохнуть, но теперь это дом Джима и его правила, так что придется ждать предложения.

– Еще как докопаюсь, – отвечаю я, заслуженно улыбаясь Джиму.

Втайне я испытала облегчение, узнав, что он свободен, и теперь не могу дождаться, чтобы все высказать Гейл. Как она смеет лезть в мою семью? Даже если она считает, что защищает их от меня, у нее нет на них никаких прав.

– Слушай, – Джим кладет ладонь мне на руку, – давай не будем сейчас этого делать.

– Чего? – Испугавшись того, что он может сейчас сказать, я громко сглатываю кофе. Я не уверена, что готова к воссоединению. Еще слишком рано для таких решений.

– Говорить о том, что случилось и что нам с этим делать, – серьезно продолжает Джим, глядя мне в глаза.

– Я не уверена, Джим, в смысле… – Я осторожно убираю руку; не хочу ранить его чувства, но знаю, что для нас еще не настало время.

– Может, сначала примешь ванну и отдохнешь? – вздыхает он, словно прочитав мои мысли. – Мы поговорим о Маркусе позже.

До меня наконец доходит, что он не собирался предлагать воссоединиться, а просто хотел поговорить о моем не-таком-уж-и-покойном муже, и я вся краснею. Я чуть снова не опозорилась; интересно, доколе я буду все понимать превратно, когда дело касается мужчин?

От необходимости отвечать меня спасает Эбби; рассерженная, она врывается в кухню через заднюю дверь.

– Что тут происходит? – Ее осуждающий взгляд мечется между мной и Джимом. Он спокойно смотрит на дочь, а я опускаю глаза, желая провалиться сквозь землю.

– Ну? – не дождавшись ответа, вопрошает Эбби у отца. – Что она здесь делает?

– Эбби, разве так мы встречаем гостей? – протестует Джим.

– Так вот кто она теперь? – Эбби прищуривается и строит злобную гримасу. – Я сто раз видела, как она проворачивала нечто подобное с теми, кто вставал у нее на пути.

– Эбби, я… – жалким голосом начинаю я, не понимая, как закончить предложение.

– Мама останется с нами на несколько дней, – прерывает Джим спокойно, но настойчиво.

– Ты шутишь? – Слава богу Эбби воззрилась на отца и перестала сверлить меня взглядом.

– Серьезен как никогда.

Трусиха, я сижу опустив голову, не желая слышать ее ответ.

– Ты рехнулся? – вопрошает Эбби, кидая сумку на стол, не заметив, как из нее вываливаются бумажник и блеск для губ. Диор отлично подходит моей дорогой девочке.

– Это меня свела с ума другая женщина. – Джим зевает и потягивается так, словно все в порядке и он просто готовится пойти спать.

Теперь Эбби смотрит прямо на меня, и ее глаза округляются от страха.

– О чем он говорит?

– А не твоя ли это идея, чтобы Гейл убедила меня, будто у твоего отца появилась другая женщина?

– У тебя другая? – Эбби в ярости переводит взгляд на Джима, и, судя по ее тону, ее гораздо больше пугает мысль о другой женщине, чем о том, что я вернулась домой.

– Нет. Конечно, нет.

Я кидаю взгляд на Джима. Он гордится собой. Как в старые добрые времена, вокруг него и из-за него спорят его женщины. Для него в этом нет ничего такого.

– Тогда зачем тетя Гейл солгала?

Я давно ревновала девочек к близким отношениям со своей лучшей подругой, так что теперь не обращаю внимания на обиженное выражение лица Эбби. Она считала, что Гейл – единственный из нас взрослый человек и что она никогда не подведет.

– Так давайте выясним! – Я нажимаю на самый часто используемый контакт в своем телефоне и включаю громкую связь. – Когда, как не сейчас? – продолжаю я в ожидании ответа Гейл.

– Привет, детка, – через пару гудков отвечает она. – Ты как?

– Я в доме Джима. – Я тут же перехожу к делу.

Она громко вздыхает.

– И что ты

– Уже вернулась. – Вернулась во многих смыслах, хочу я заметить ей, но, естественно, не делаю этого.

– Тебе не следует смущать Джима и девочек.

Я чувствую себя гадиной за то, что не предупредила ее о громкой связи, но она наступила мне на хвост, и не в первый раз.

– Никаких смущений, – выпаливаю я. – А под девочками ты имеешь в виду двух взрослых дочерей, которые вполне могут принимать собственные решения? – Я не могу удержаться.

– Что-то случилось? – медленно спрашивает она. – Вроде ты сердишься.

Гейл видит меня насквозь. Мы прошли вместе долгий путь. Но это не дает ей права вмешиваться в мою жизнь.

– Да, и, думаю, я имею на это право после того, как ты мне солгала.

– Солгала? Не понимаю, о чем ты. – Она равнодушно и громко выдыхает. Раз она продолжает курить, значит не подозревает, что ее раскрыли.

– Про новую девушку Джима. Зачем все это было?

Последовала долгая пауза. Бинго, до нее наконец дошло.

– А Джим с тобой? – спрашивает она.

– Да, и Эбби тоже. – Мне нравится этот разговор. – А что?

– Дай кому-нибудь из них трубку.

– Ни за что. Зачем ты вообще об этом просишь?

– Затем, что ты опять перебрала с таблетками. Не обижайся, Линда, но в таких случаях ты придумываешь то, чего не было.

– Я не обижаюсь, – саркастично отзываюсь я; она этого заслуживает. – Ты хочешь сказать, что никогда не лгала о том, что у Джима новая подружка? – меня это возмущает. Да как она посмела?

– Очевидно, что нет, потому что, насколько я знаю, это неправда. И я не стала бы лгать ни тебе, ни Эбби, ни Джиму, ты же знаешь. В отличие от…

– От кого, Гейл? Ты хочешь сказать, что лгунья здесь я?

Телефон смолкает, и, посмотрев на экран, я вижу палец Джима на красной кнопке конца разговора.

– Хватит слушать эту хрень. Оно того не стоит, – мягко произносит Джим.

– Не могу поверить, что Гейл солгала. После всего, что мы с ней пережили. – Эбби стирает со щеки слезу. Не знаю, что вызвало в ней плаксивость, я или разочарование в Гейл, но она кладет руку мне на плечо и неловко меня поглаживает. Кто бы мог подумать еще сутки назад, что я вернусь домой и Эбби будет меня утешать?

– Значит, вы мне верите? Эбби? Джим?

– Ты на многое способна, мам, но лгать – никогда.

– Вот-вот, – соглашается Джим. – Гейл всегда вела себя с тобой как сучка. Ты просто не хотела этого замечать.

– Ну слава богу, – воодушевляюсь я. – Я думала, вы примете ее сторону и укажете мне на дверь.

– Оставайся сколько нужно, Линда. – Чтобы подчеркнуть свое предложение, Джим снова берет меня за руку. – У тебя было сложное время, и со смертью Маркуса, и со взломами… – он замолкает, явно не желая посвящать Эбби. В историю с Маркусом.

– Взломы? Какие взломы? Боже, папа, маму ограбили? – озадаченная и испуганная, Эбби плюхается на стул подле меня и берет меня за другую руку. Она вот-вот расплачется.

Устроенный ею переполох помогает мне увидеть то, чего я раньше не замечала: семья – единственное, что имеет значение. Мужчины приходят и уходят. Друзья тоже, как уже стало понятно. А дети остаются навсегда. Правду говорят – можно выбрать друзей, а семью не выбирают. Но я думаю, все должно быть наоборот. Надо всегда выбирать семью и ставить ее на первое место. Жаль, что я так долго этого не понимала. И еще больше жаль, что Эбби и Джим меня совсем не знают. Я – лгунья.

Глава 18

С нашей злополучной поездки в Девон прошло три недели, и жизнь вернулась к подобию нормы, хотя и омраченной тенью Маркуса, присутствие которого ощущается до сих пор и который совершенно исчез с горизонта. Никаких сообщений. Никаких новых загадок. Не знаю, хорошо это или плохо, но страх того, что он вернется, чтобы меня покарать, преследует меня двадцать четыре часа в сутки. И все же я испытываю некоторое удовлетворение, которого не чувствовала раньше, – никто не заговаривает о том, чтобы я выметалась в свою серую, убогую квартирку, которую вынуждена называть домом. Порой кажется, что я по-настоящему вернулась на Виктория-роуд, но я понимаю, что никаких официальных подтверждений от близких не поступало. Все, что я могу сделать, – это скрестить пальцы и вести себя как можно лучше. Почти все вечера мы проводим с семьей за большим кухонным столом, и зачастую к нам присоединяется жених Эбби, Джош, с которым дочь обговорила все спорные моменты. Точнее, Джош просто сдал назад и согласился на ее требования. Почувствовав, что Эбби выжидает, прежде чем представить ему меня как его будущую тещу, я не давлю; она хочет сначала убедиться, что я и правда вновь хочу стать частью семьи. Она ведет себя со мной не так, как раньше, что уж говорить, но небольших уступок с ее стороны пока вполне достаточно. Я не виню ее в том, что после всех моих поступков она осторожничает. И просто радуюсь хорошим отношениям с дочерьми. Самым несложным оказалось поладить с Рози, наиболее мягкой по характеру из всех Деламер; после одобрения сестры она быстро сдалась.

Я все еще работаю в закусочной три раза в неделю, но и Джим платит мне за уборку дома. Поначалу мне казалось это унизительным, но он настоял на том, что так ему удобнее, чем нанимать постороннего человека. И я осознала, что он никогда не любил впускать в дом чужих людей. Он спокойный, семейный человек. Никогда не ходил в одиночку ни в паб, ни в спортзал, ни на гольф, в отличие от многих других мужей, с которыми мы были знакомы. Я поняла, что он – настоящая удача. И многие разведенки мечтали бы его заполучить.

Когда-то я ненавидела уборку, находила это занятие монотонным и утомительным, зато теперь запросто пылесошу, полирую, стираю, глажу и готовлю. Прекрасный дом, о котором надо заботиться, пробудил во мне дух домохозяйки, хотя раньше я жаловалась, что женщин заставляют заниматься кучей домашней работы и за это все равно обесценивают. Все лучше, чем жить в квартире без денег, и я даже представить себе не могла, что снова буду заботиться о нуждах своей семьи. Порой я хочу себя ущипнуть и сравниваю себя с Золушкой, уверенная, что, пока я вытираю пыль и мою полы, откуда-то сверху на меня взирает фея-крестная. Но тут в мои мысли прокрадывается зловещий Маркус, и вот я уже

Еще год назад Маркус был всем, чего я желала, но жизнь коренным образом изменилась. Я себя не узнаю и задаюсь вопросом: я что, была тогда не в себе? Это был кризис среднего возраста? Что вообще было реальным, а что нет? И неужели Маркусу пришлось умереть для того, чтобы я очнулась? Потому что теперь за обеденным столом с Джимом, Эбби и Рози сидит до невозможности хорошая Линда, что подает им их любимые блюда, так хорошо согревающие в зимние вечера.

Я как раз тестирую новый беспроводной пылесос, который Джим купил на замену тяжелого проводного, увидев, что я с ним мучаюсь, как в кармане вибрирует телефон. Мне редко звонят, поскольку Джим и девочки предпочитают писать сообщения. Может, это Гейл? От этой мысли у меня сводит живот. Неужели, как говорит Джим, я всегда ее боялась? Я все еще не помирилась с ней, хотя она пишет мне почти каждый день и просит перестать вести себя как ребенок и поговорить с ней. Но на экране неизвестный номер, и я осторожно нажимаю «ответить», решив, что если кто-то попытается мне что-то продать, я брошу трубку.

– Алло. – Выключив и так почти бесшумный беспроводной пылесос, я сажусь на двуспальную кровать Джима, бессознательно разглаживая покрывало с тропическими птицами, которые подходят к занавескам. Джим всегда ненавидел этот дизайн, и я удивлена, что после моего отъезда несколько лет назад он так и не поменял это голубое и розовое великолепие на что-нибудь другое. Я стараюсь не смотреть на правую половину кровати, на которой спала двадцать восемь лет брака.

– Это Линда Бушар?

Я делаю глубокий вдох, но в легкие входит скорее страх, чем воздух, а тело непроизвольно сжимается и скукоживается при упоминании моей фамилии в замужестве, от которой я отказалась тут же, как только вернулась в Великобританию. Меня охватывают воспоминания. Утро нашей свадьбы, подгаданной под восход солнца, когда мы обменивались клятвами, которые по крайней мере один из нас не сдержал. «Я, Маркус Бушар, беру тебя, Линда Деламер…» Шум моря – настойчивый и злой, словно намек на грядущие события. Песок под ногами и между пальцами. Улыбки музыкантов группы, играющей песни ABBA, выводящих «I Do, I Do, I Do».

– Да. – Голос напряженный, словно придушенный. Никто не зовет меня этой фамилией. – Кто это?

– Тилли Бушар, из Девона. Мы встречались несколько недель назад.

Мне хочется сказать ей, что напоминания излишни.

– Да, конечно, я не забыла. Как вы? – Ненавижу ни к чему не обязывающие разговоры, но, услышав ее голос, я запаниковала.

– Я думала, вы свяжетесь со мной после того, как я оставила вам сообщение, – обиженно фыркает она.

– Какое сообщение? Когда? – рявкаю я.

– Почти неделю назад. На номер стационарного телефона, который дал мне ваш друг.

– Джим?

– Да, точно, Джим! – Кажется, она рада, что ей напомнили его имя. – Я отчаянно пыталась вспомнить, как его зовут. Но вы знаете, как это бывает с возрастом.

– Джим дал вам свой номер телефона? – Какого хрена? – И вы оставили ему сообщение? – трясущимся голосом спрашиваю я, стараясь переварить новость.

– Да. Я именно это и говорю, милая. Но оно было для вас. И когда вы не ответили, я послала вам письмо в надежде, что оно вас заинтересует. Но когда вы снова не ответили, я уж хотела сдаться, но вспомнила, что вы давали мне номер мобильного. Сначала я боялась звонить. Знаете, этим новомодным гаджетам трудно доверять…

– Миссис Бушар, – произнося эту фамилию, я трясусь еще сильнее, – что именно вы написали в письме?

– Значит, вы его не получили! Ну честно, Королевская Почта совершенно скатилась. А в мое время…

– Я не живу в квартире с тех пор, как вернулась из Девона, – грубо перебиваю ее я. – Остановилась у друзей.

– Тогда все понятно, – осторожно предполагает она, боясь, что я снова на нее наброшусь.

Мне кажется, с тех пор, как мы виделись, ее речь стала более невнятной, но это наверняка влияние шока от незнакомки, что завалилась к ней в дом и утверждала, что была замужем за ее сыном. В ее возрасте такое сказывается, и наверняка ей пришлось с новой силой пережить горе от потери сына. Решив, что с ней надо бы помягче, я заставляю себя проявить терпение, хотя мне до смерти любопытно.

– Так о чем вы хотели мне сказать? Давайте сейчас, по телефону. Это касается Маркуса? В смысле,моегоМаркуса.

– Тони Фортина, именно так. Я поговорила с одним из членов деревенской общины, она волонтерит в библиотеке, и она вспомнила, что несколько месяцев назад к ней приходил мужчина и спрашивал про Тони Фортина и моего сына. Он показался ей странным, и она попросила у него удостоверение личности, и он поспешно ушел, но сначала прочитал все заметки о той трагедии в старых газетах.

– Ваша подруга узнала его имя?

– Да. Но я его забыла. Поэтому записала его и с помощью Элис Поуп написала письмо и вложила туда копии газетных статей, которые он искал. Эта Элис – еще тот детектив. В деревне ее называют мисс Марпл, а мне кажется, она просто назойливая и ест больше всех на заседаниях Женского института. – Смех миссис Бушар заполняет пространство, и она снова кажется молодой и по-своему прекрасной. – В любом случае, – снова печально вздыхает она, вернувшись с небес на землю, как делает всегда, когда говорит о своем сыне. – Я думала, вам захочется узнать, милая, и эта информация вам поможет. Простите, что не могу сделать больше, но память у меня некудышная.

Активно и громко поблагодарив миссис Бушар (поскольку она слегка глуховата, когда говорит по телефону), я вешаю трубку и тут же ужасаюсь при мысли, что Джим от меня что-то скрывал.Зачем? Он не видел ее сообщение? Но как такое может быть?Надо зайти домой, посмотреть, что в письме. Если мне повезет, я узнаю, кто был тем таинственным мужчиной, который интересовался историей Маркуса. И только

Бросив пылесос, глажку и мойку окон, запланированные на день, я направляюсь в гардеробную. Облачившись в свою верную куртку из благотворительного магазина, я перекидываю через перетруженное плечо старую сумку, проигнорировав дизайнерские сумки Эбби и Рози, что висят на том же крючке. И быстро выхожу из дома.

Глава 19

Открыв парадную дверь, ведущую с Броад-стрит и расположенную прямо напротив закусочной, я сразу почувствовала, что что-то не так. Предчувствие охватило меня еще по дороге. С каждым шагом страх неизвестности становился сильнее, и мне больше всего хотелось оказаться дома в безопасности, хотя и не ясно, что вообще я могу называть домом.

Оттого, что общий вход на две квартиры находится на оживленной пешеходной улице и виден всем торговцам, которые сейчас как раз закрывают лавки и собираются домой, легче не становится. Ведь Маркус может прятаться среди людей, прикинуться бродягой, серой тенью, возвышающейся над остальными, наблюдающей за мной. Он мог преследовать меня, надеясь, что я одна зайду в квартиру. И рядом нет никого, ни Эбби, ни Джима, чтобы меня защитить.

Сегодня ярмарочный день, продавцы как раз собирают прилавки. В воздухе все еще стоит отчетливый запах рыбы. Маркус сам ловил и готовил рыбу, и с тех пор я ее не выношу, хотя и работаю в заведении, где она подается с картошкой. Борясь с тошнотой, я озираюсь на случай, если кто-то из прохожих наблюдает за мной. Но не вижу ничего такого. На мощеных мостовых лежит мусор. Почти стемнело, и последний уличный музыкант пакует гитару в чехол. Даже продавщица журналов уже не зазывает прохожих, а стоит за углом магазина и считает мелочь. Интересно, она сдаст все заработанное или хоть немного оставит себе? Ради ее же блага, лучше бы второе.

Входная дверь закрывается за моей спиной, шипя на петлях, словно змей, и обнадеживающий дневной свет тут же гаснет – я щелкаю выключателем, но ничего не происходит. «Как всегда», – бормочу я, осознав, что со временем все становится только хуже. Пошарив руками в пыльной полутьме коридора, я открываю свой почтовый ящик, подписанный «Квартира 13», и достаю оттуда пухлый конверт.Неужели оно? То, что мне прислала миссис Бушар.С одной стороны, мне хочется поскорее его открыть, а с другой – меня охватывает страх. Что именно я узнаю?

Под потолком в одном из плафонов потолочного светильника с жужжанием летает отвратительная муха, из тех, что любят полакомиться мертвой плотью. Рассвирепев, она мечется туда-сюда, борясь за собственную жизнь. Хотелось бы мне быть такой же храброй. Я иду на цыпочках по бетонным ступеням к своей квартире, молясь, чтобы муха поскорее сдохла, ведь от ее жужжания, разносящегося по лестнице, у меня бегут мурашки. Кажется, волосы на затылке встают дыбом.

Дверь в квартиру не тронута. Не вышиблена и не распахнута настежь, как я в ужасе полагала, так что я просто вставляю ключ в блестящий новый замок, установленный Джимом, и отворяю дверь. Тишина. В ноздри ударяет застывший пыльный запах, что не удивительно, поскольку здесь долго никого не было. Прежде чем войти в крошечный предбанник, я шарю по стене и нажимаю на выключатель, но, так же как и в коридоре, ничего не происходит. Догадавшись, что в счетчике не осталось денег, я перерываю сумку в поисках мелких монет. Ура, нашла! Воодушевившись, я спешу к счетчику в кухне и, осторожно балансируя, встаю на стул.

Чтобы добавить денег в счетчик, мне приходится на что-нибудь вставать – кто-то повесил прибор слишком высоко к потолку. Неловко ловя равновесие, я наконец встаю, боясь упасть и поломать себе ноги. Закидываю фунт, потом второй, третий… аллилуйя, свет зажигается. И тут я вижу, что кухонные ящики все выпотрошены, а содержимое раскидано по полу. С колотящимся сердцем я как можно бесшумнее слезаю со стула.Неужели опять? Господь свидетель, никому еще так не везло, чтобы к нему вломились три раза подряд.

Тихо матерясь и прижимая сумку к груди, словно она способна меня защитить, я осторожно иду по кухне и тихо проскальзываю через предбанник в гостиную. И внезапно останавливаюсь, увидев, что уродливый жесткий оранжевый диван перевернут на бок. Словно его драли дикие звери, из-под обивки сыплется наполнитель, похожий на органы разодранного животного. Что еще хуже, мой старенький ноутбук разбит вдребезги. Осколки металла и пластика рассыпаны по полу. Меня разрывает между желанием сбежать, ведь я могу быть в опасности, и желанием посмотреть, есть ли еще на сайте профиль Маркуса. Второе побеждает, и, подняв ноутбук, я пытаюсь его включить. Я не могла проверить сайт на Виктория-роуд, боясь, что Джим или девочки случайно заметят. И я не хотела брать их ноутбуки или IPad, чтобы они не спрашивали, зачем. Наверняка у сайта есть приложение для телефона, но я плохо разбираюсь в современных технологиях, и мне было стыдно просить близких мне помочь, чтобы меня не заклеймили динозавром.

Оглядывая комнату, я жду, когда наконец раздастся сигнал включения или звук открывающихся программ, но, кажется, ноутбук совсем сломан. Нервно проведя рукой по волосам, я пытаюсь понять, что делать дальше, но тут в отражении экрана с ужасом замечаю движущуюся тень. Кто-то стоит прямо за моей спиной. Следовало бежать, пока была такая возможность.

Представив, что я – та муха, бьющаяся в плафоне, я резко разворачиваюсь, чтобы встретить вломившегося и, если надо, дать ему отпор, но здесь никого нет. Понятно, что никто, по крайней мере из живых, не мог сбежать так тихо и быстро, а значит, это была просто галлюцинация. Взвинченные нервы и порожденная горем тоска, как сказал бы мой врач.

Чертова Гейл иногда бывает права.Я начинаю сомневаться в себе. Что, если я и правда придумала ложь про новую подружку Джима, чтобы привлечь к себе внимание… Как знать? Я не знаю. В некоторые дни мне кажется, что я схожу с ума. Слова Гейл о том, что мне пора слезать с таблеток, имели смысл. И, хотя серотониновый синдром – редкость, он провоцирует спутанность сознания и, как в моем случае, гипертрофированные реакции, а прием сертралина может сделать только хуже.

Решив, что мне пора поговорить с подругой и вообще убираться из квартиры на случай, если тот, кто это сделал, вернется, я для начала планирую заглянуть в единственную комнату, где еще не была, и, подхватив конверт от миссис Бушар и свою куртку, прокрадываюсь в спальню. Поначалу кажется, что комната не тронута. Но тут я застываю на месте. На покрывале продавлен

Я хватаюсь за соломинку, надеясь, что из письма миссис Бушар хоть что-то станет понятно, но я не могу открыть его здесь. Это небезопасно. И не могу отнести его домой. По крайней мере, до тех пор, пока не выясню, почему Джим скрыл от меня сообщение на телефоне. Я могу лишь предположить, что он пытается меня защитить. Но он достаточно хорошо меня знает, чтобы понять, что подобное поведение меня оттолкнет… Что до Рози и Эбби, я не могу их вовлекать. Возможно, даже подвергать их опасности. Так что, нравится мне это или нет, у меня остается единственный человек, с которым можно поговорить. Это Гейл.

Глава 20

Спускаясь по лестнице, я заметила, что дверь в двенадцатую квартиру приоткрыта. Не знаю, была ли она открыта, когда я пришла, – было темно. Из-под двери сочится слабый желтый свет.

Раздраженная и испуганная одновременно, я бросаю взгляд вниз лестницы в ожидании, что там что-то притаилось. По коже бегут мурашки, и мне кажется, что ужасы сегодняшнего дня еще не закончились. Все, чего мне хочется, – это убраться отсюда в безопасное место, но «добрая Линда», которая ответственно относится к своим социальным обязанностям, не может уйти, не проверив, все ли в порядке у соседей, хотя я их ни разу в глаза не видела. Странно, что у них открыта дверь. Что угодно могло случиться. Все знают истории про одиноких людей. Прежде чем кто-то спохватится, их успевают обглодать свои же кошки, запертые вместе с телом в квартире. Мы с Джимом всегда гордились своим благородством, тем, что помогали людям в нужде, по крайней мере так было до развода. Теперь мы стали скептичнее. И все же, получив прощение от членов семьи, я должна поступить как должно ради Джима и девочек. Даже при том, что одна мысль об этом вызывает ужас.

Затаив дыхание, стучу в дверь. И чувствую себя так, словно вот-вот попаду в ловушку, из которой будет трудно выбраться.

– Есть тут кто-нибудь? – нерешительно спрашиваю я. Постучав снова, на сей раз громче, я отворяю дверь. Не знаю, что страшнее: найти тут мертвое тело или живое. – Я ваша соседка сверху, хочу проверить, все ли в порядке. Можно?

Тишина, так что я открываю дверь нараспашку и заглядываю внутрь. Я видела поэтажный план и знаю, что эта квартира зеркальна моей. Кухня здесь в противоположной от моей стороне. Оставив дверь открытой на случай, если захочу сбежать, я на цыпочках иду через крохотный предбанник в вызывающую клаустрофобию гостиную.

Как будто здесь никто не живет. Мебели почти нет. Ни дивана, никаких предметов декора. Выглядит в десять раз хуже моей квартиры. Кто бы здесь ни жил, я ему сочувствую. Я думала, это у меня туго с деньгами. Вместо дивана пластиковый стул. Телевизора нет. На окнах старые, заляпанные, посеревшие шторы, задернутые скорее для того, чтобы никто не мог заглянуть внутрь, но точно не для уюта. Ни одного абажура. Лишь голые лампочки отбрасывают желтые круги света на покрытый плесенью потолок. По крайней мере, у жильцов есть деньги на электричество.

Кто бы ни жил в таких условиях, он ведет скромное, почти бродяжническое существование. Атмосфера здесь напряженная и удручающая. Затхлый воздух пахнет сыростью. Окна выглядят так, будто их не открывали месяцами, что уж говорить про грязь на стеклах. В кухне я распахиваю холодильник, и меня ослепляет яркий свет: на полках банки дешевого пива, пачка старого маргарина и открытый пакет со свернувшейся по краям, давно испортившейся ветчиной. Старомодная бутылка молока из тех, что доставляют до двери, а внутри субстанция, больше похожая на створожившийся домашний сыр.

Осмотрев спальню, я нахожу разбросанные по непокрытой постели банки из-под пива. Заляпанный матрас валяется на голом полу. Там же – экземпляр The Guardian четырехдневной давности. Антураж отдает печальной, впустую потраченной жизнью. Интересно, кто может жить в такой бедности и запущенности, какую я не видела даже во время наших с Маркусом многочисленных путешествий? Аналитическое издание тут явно не к месту. Этому дому больше подошла бы The Sun, открытая на третьей странице. Но, может, это я рассуждаю как сноб.

Наверняка мерзкая муха вылетела отсюда – это место смердит смертью и разложением. Я осторожно закрываю за собой дверь и выхожу на улицу. Скрестив ноги, сажусь на ступенях лестницы и звоню Джорджу.

– Джордж, это я, Линда.

– Решила сообщить мне, что сегодня опять не придешь на смену? Стеф заболела, и ты нужна мне как никогда.

Поморщившись при мысли о том, что я планировала сказаться больной, но теперь не получится, я стараюсь говорить спокойным голосом, явно отличающимся от того, как я себя на самом деле чувствую.

– Нет, Джордж, все в порядке. Я приду. Я просто зашла в квартиру и решила сообщить, что меня опять ограбили. И еще я заметила, что соседи оставили свою дверь открытой, так что я зашла…

– Не надо было этого делать. Теперь тебя обвинят во вторжении в чужое жилище, – яростно реагирует Джордж, включив режим хозяина недвижимости.

– У меня не было другого выхода. Я думала, с ними что-то случилось.

– Что ты имеешь в виду? Они в порядке?

– Не знаю, Джордж, их там не было.

Джордж тяжело вздыхает. Он считает, что я доставляю ему кучу проблем. И хотя я с ним не согласна, он имеет право так думать. Я слишком часто его подводила.

– Значит, к тебе опять вломились. Если не будешь аккуратнее, к тебе заявится полиция, Линда, а это никому из нас не надо.

Джордж был мелким преступником, однажды отсидел три месяца в тюрьме за небольшую кражу и теперь панически боится полиции, считая, что его несправедливо наказали. Боясь быть арестованным и избитым, с тех пор он ведет себя прилично. И я более чем его понимаю.

– За последний месяц мою квартиру обшаривали три раза. И ты не поверишь, но кажется кто-то спал на моей кровати, пока меня не было. А судя по состоянию второй квартиры, твои арендаторы скрылись с концами, задолжав тебе плату, Джордж. И если это не дело полиции, то я даже не знаю, что тебе

– Господи Иисусе, – цедит Джордж сквозь зубы. – Чего ты от меня хочешь? Мне зайти?

– Как хочешь. Я давала тебе ключи от нового замка, так что теперь у тебя есть доступ к обеим квартирам. Тебе бы взглянуть и сделать фото в качестве доказательств. Надо было сделать их самой, но я не могла остаться там ни на минуту дольше. Мне надо было уйти оттуда. Я поеду домой, Джордж, и больше не вернусь. – Мысль о том, чтобы снова зайти в тринадцатую квартиру заставила меня содрогнуться. – Я не могу вернуться туда. Не после того, как…

– Я тебя не виню. Может, ты не лучший сменщик в закусочной, но была неплохим арендатором. Надо оформить все официально. Я дам тебе месяц на то, чтобы забрать свои вещи. И не волнуйся за арендную плату, после всего, что случилось… Мне жаль, что все так вышло.

– Если тебе и правда жаль и ты хочешь помочь, сделай для меня кое-что.

На том конце трубки повисла пауза.

– Что именно, Линда?

Он осторожничает: может, он решил, что я попрошу его дать мне контакты головореза, который найдет преступника? Какой абсурд – но у Джорджа и правда есть мутные дружки, которые тоже сидели. По ночам они играют в карты на заднем дворе закусочной, поедают пироги и картошку. Маркусу понравилась бы такая компания, хотя все закончилось бы тем, что он, пользуясь своим превосходством, начал бы ими помыкать. Он не смог бы сдержаться.

– Как зовут арендатора из двенадцатой квартиры?

– Это конфиденциальная информация, – отрезал Джордж так, словно он – столп общества и законности, – и у меня могут быть неприятности, если скажу.

Теперь моя очередь тяжело вздохнуть. Он все расскажет, но сначала поартачится. Меня это устраивает. Пусть думает, что он руководит ситуацией. Неужели все мужчины такие?

– Это мужчина или женщина? Твой арендатор. Это ты можешь мне сказать, – настаиваю я.

– Какой-то мужик, – фыркает Джордж так, словно женщина не может жить в таком свинарнике, как его квартира, хотяяименно это и делала.

– Как он выглядит?

– Выглядит? Откуда мне знать? У меня нет на такое времени. Он заехал по рекомендации друзей от друзей. Просто захотел на время здесь поселиться.

Интересно, я спятила, когда согласилась поселиться у Джорджа, зная, как он ведет дела? Кто жил рядом со мной все это время? Наркобарон или педофил?

– Имя, Джордж, ты должен был его узнать.

– Погоди минуту, – ворчит он и отходит от телефона. Я слышу шуршание листов на заднем фоне и шипение горячего жира на сковородах, напоминающее мне о том, что моя смена должна начаться через час. От этой мысли меня тошнит.

– Уэйн. – Запыхавшись, Джордж возвращается к телефону. У бедняги астма, диабет, и он патологически тучен. Трудно поверить, но, когда его жена, Хелен, была жива, он бегал благотворительные марафоны за общество по борьбе с раком в честь своей почившей матери. Но, когда он по той же причине потерял жену, хотя той было всего сорок пять лет, он сдался. На плаву его держит только закусочная. Она и его пятничные карточные игры с районной мафией.

– А фамилия? – уныло спрашиваю я, осознав, что это никуда не ведет. Я не знаю никого по имени Уэйн.

– Это и есть фамилия, – отвечает Джордж так, словно считает меня тупой.

– Тогда имя, – нетерпеливо прошу я, сильно огорчившись и желая все ему высказать. Ему не помешало бы проявить чуточку симпатии после того, что я пережила в его квартире.

Джордж снова шуршит бумагами. У него в конторке целый стол, на котором разложены счета и записи, прямо возле пожелтевшего, пропахшего горелым жиром компьютера.

– Брюс, – восклицает Джордж так, словно сам впечатлен своей осторожностью.

Улица плывет. Все замедляется. Муниципальные служащие в тяжелых ботинках, уличный музыкант и продавец газет замирают, словно злая королева Нарнии наложила на них заклятие. А у меня голова идет кругом.

– Что такое, Линда? Почему ты молчишь? – настаивает Джордж мне в ухо, вырывая меня из небытия.

– Ты впустил в квартиру Бэтмена, Джордж. Чертова летучая мышь в плаще месяцами жила рядом со мной, а я даже об этом не знала.

– Что?

– Брюс Уэйн, Джордж. Твой арендатор назвался настоящим именем Бэтмена. Тебя одурачили. И меня тоже.

Я делаю вид, что слушаю, как Джордж матерится на том конце трубки, а пока думаю о том, что все это не совпадение, ведь Маркус,мой собственный темный рыцарь, считал себя ярым фанатом комиксов. И человек, которым он особенно восхищался за его благотворительность и внешность плейбоя, считая его похожим на себя самого, был именно Бэтмен.

Глава 21

С началом смены все мои мысли занимал Бэтмен; я ненамеренно игнорировала просьбы посетителей подать еще маринованных огурцов, горохового пюре, соус карри на гарнир или принести кусочки жареного жира, оставшегося после жарки картошки. Чего они только не просят! Джордж нашел меня рыдающей на ступенях, но его сочувствие продлилось недолго, минут десять, и теперь он хмуро взирает на меня, боясь, как бы я не облажалась. Что я постоянно и делаю, поглядывая на экран, где Дэл Бой и Родни разыгрывают сцену в рождественском спецвыпуске сериала «Дуракам везет», одетые как Бэтмен и Робин.

Мне кажется, я вот-вот разражусь истерическим смехом из тех, за которые запирают в психушку. Но ради Джорджа я должна держаться. Он уже спас меня, когда я подала вегетарианцу мясной бургер вместо одной из этих странных, сделанных из кукурузы котлет. Я зациклилась на признании Маркуса, что он пересмотрел все существующие серии про Бэтмена и как еще ребенком собирал о нем комиксы, решив стать как его герой. «Отличная работа, Маркус. Ты наконец получил желаемое. Ну и как тебе?» – хочу проорать я.

– Ты все пачкаешь! – визжу я на большеглазого ребенка, который пятится от меня к двери, прижав к груди пакет с картошкой. Он налил столько уксуса в картошку, что тот просачивается наружу и пачкает плиточный пол, который мне, дуре набитой, придется оттирать стоя на карачках.

– Ничего страшного, – мягко говорит Джордж ребенку, поднимая удивленные глаза от жаровни, но вмешивается лишь потому, что это сын его постоянных клиентов, и, если бы не так, он бы тоже начал орать.

Через тридцать секунд я, чувствуя себя униженной и на грани слез, ползаю по полу, впитывая уксус мыльной желтой губкой. Все мои мысли заняты Маркусом и тем, в каком положении я оказалась.Неужели мой муж все это время жил со мной под одной крышей в соседней квартире? Это он тот арендатор,

Когда я думаю о том, что сделала или не сделала с ним в ту ночь на пляже, я готова отдать что угодно, лишь бы вспомнить, и я не удивлена, что он на меня злится. Но его поведение не выглядит как любовь. И я спрашиваю себя, действительно ли я знала Маркуса? В смысле, по-настоящему. У него множество секретов, один из которых в том, что он не тот, за кого себя выдает. И теперь, когда наши отношения закончились, я понимаю, что он все время брака вел себя токсично.Был ли Маркус/Тони Фор-тин плохим человеком, маскирующимся под героя? Под темного рыцаря?Мне стоит беспокоиться за свою семью? Или он пришел за мной? Какое наказание он мне уготовил? И как много времени пройдет, прежде чем жажда мести выманит его из тени?

Вопросы заполняют весь мой ум настолько, что мне становится физически плохо. Перед глазами мелькают белые звезды, как маленькие взлетающие ракеты, и тошнота заставляет меня согнуться пополам. Даже запах уксуса не помогает, и я едва сдерживаюсь, чтобы не вернуть на свет божий съеденную вчера дома лазанью. Если такое произойдет в его закусочной, Джордж никогда меня не простит.

– Оставь это, Линда, ничего страшного. – Глядя на беспорядок на полу и на еще больший беспорядок, что творится со мной, Джордж качает головой и закатывает глаза.

Избегая встречаться с ним взглядом, я поворачиваюсь к окну. Снаружи темно, мокро и холодно. И только те смельчаки, что отчаянно жаждут рыбы с картошкой, готовы дойти до закусочной. Несколько клиентов сделали специальные заказы, вроде креветок и пикши, и не торопятся уходить. Чтобы переждать дождь, они затягивают трапезу, заставляя замкнутого Джорджа вести с ними беседу. Это моя обязанность, и из-за того, что я не реагирую на клиентов, Джордж негодует еще больше.

Но тут мое внимание привлекает внезапное движение за окном; я распрямляюсь и вглядываюсь в тень. Какой-то человек стоит возле двери моей квартиры. Потом, стряхивая с себя капли, как собака, он переходит улицу и неспешно, несмотря на дождь, идет сюда. Интересно, что он делал у моей двери? Может, это тот человек, нанятый Маркусом, который спал на моей кровати? Точнее, вломился ко мне в квартиру! У него есть ключ? И тут я понимаю, как безумно это звучит. Кажется, у меня паранойя. «Соберись, Линда», – увещеваю я себя. Наверняка это просто прохожий, идущий мимо моей двери, как и всякий другой на улице.

Я смотрю, как он останавливается в нескольких шагах от закусочной, роется в карманах и выуживает сигарету, подносит к ней зажигалку. И тут же вспоминаю про Маркуса. Но опять же, многие курят. Пламя зажигалки загорается и гаснет несколько раз, прежде чем мужчина прикуривает, и, выпуская дым изо рта, он расслабленно расправляет плечи. Он стоит ко мне спиной, я не вижу его лица, но в его силуэте есть нечто знакомое. Дверь отворяется, и внутрь заходят несколько клиентов, заслоняя мне обзор. Нахмурившись, я иду к стойке.

– Поторапливайся, Линда, здесь становится оживленно, – жалуется Джордж, выкладывая свежепожаренную картошку в плетеную корзинку.

Проигнорировав неряшливых, изголодавшихся по углеводам клиентов, которые требуют добавить соус карри чуть не в каждое блюдо, я всматриваюсь в высокую фигуру стоящего за окном мужчины и замираю, когда он проводит рукой по волосам. Я знаю этот жест. Маркус вечно пекся о своем внешнем виде; некоторые даже назвали бы его тщеславным. У мужчины седые волосы, но в тусклом свете трудно различить оттенок. Когда он слегка поворачивает голову, чтобы заглянуть в закусочную, я вижу его острую скулу, и у меня замирает сердце.

Это он. Маркус.

Громко ахнув, я пошатываюсь, сердце останавливается, а в легких совсем не остается воздуха. Все клиенты поворачиваются ко мне, а я пытаюсь совладать с онемевшими ногами. Они удивляются, что со мной такое и почему я застыла, как статуя, и пялюсь на дверь, которая кажется мне до невозможности далекой.

Наконец мужчина переводит взгляд на меня и, клянусь, даже в кромешной тьме я могу различить его голубые глаза.

– Боже! – С мерзким хрустом в костях я падаю на колени. Снова перевожу взгляд на медленно отворяющуюся дверь, и мое тело, будто поломанная ветка, сгибается пополам, когда мужчина наконец появляется на пороге. Маркус вернулся, чтобы меня наказать, как я всегда и боялась. Сначала я вижу золотое кольцо на его безымянном пальце. Потом щетину на лице. И наконец, его целиком, стоящего в дверях, самого живого из всех живых, если это вообще можно назвать жизнью. Его плащ пропитан дождем, а его ярко-карие глаза смотрят на меня, не со злостью, но с состраданием. Он хмурится, и я впервые вижу это выражение лица. Впервые вижу эти морщины, которых не должно быть…

И когда я понимаю, что стоящий передо мной мужчина вовсе не мой не-такой-уж-и-покойный муж, меня рвет прямо на пол, длинной струей из зеленого горошка и мясного фарша, который выглядит куда как непригляднее, чем разлитый ранее уксус. Не знаю, что хуже: злость Джорджа за то, что я так опозорилась – читай, опозорила его самого, – или осознание, что незнакомец даже не слишком-то и похож на моего мужа.

Глава 22

– Гейл, как я могла быть такой дурой? – вою я, опрокидывая в рот стопку какой-то черной жидкости, по вкусу похожей на лакрицу, от чего пальцы на ногах непроизвольно сжимаются. – Я правда думала, что это Маркус!

Я почти не помню, как добралась сюда: мрачный Джордж закинул меня, рыдающую, на пассажирское сиденье, и я всю дорогу всхлипывала. Потом деловитая Гейл, в машину которой я пересела, вела спортивную тачку по неосвещенным проселочным дорогам, пока мы не доехали до ее лодки, нелегально пришвартованной на уродливом отдаленном участке реки Нен в Нассингтоне, в шаговой доступности от гостиницы «Королевская голова», но достаточно далеко от Стамфорда (почти тринадцать километров, и то по прямой), так что я, безлошадная, не могла часто наведываться к подруге.

– Ты всегда была тупой дурой, – кряхтит Гейл, опрокидывая такую же стопку. Она желает мне добра, так что я не принимаю ее слова близко к сердцу.

– Принято, – сухо соглашаюсь я, пораженная тем, как просто нам с ней снова встать на дружеские рельсы. К ее чести, скажу, что она не умеет держать зла. А что до меня? Я все еще в ярости из-за того, что она соврала мне

К тому же Гейл – ходячий ураган, и если она и облажалась, значит на то была своя причина. Наверняка она пыталась меня защитить. Но не причинить мне боль. Она всегда соблюдала мои интересы. Когда мы приехали, она завернула меня в теплый плед, одолжила мне свою, на мой взгляд, чересчур вычурную, пижаму, и несколько раз по-медвежьи обняла, да так, что я даже не могла вырваться, да и не хотела, радуясь, как мне повезло с лучшей подругой.

– Ну что, детка, готова все мне рассказать? – Гейл подбрасывает в печь полено и поудобнее устраивается на г-образном деревянном диванчике лицом ко мне. Охваченная чувством обреченности, я смотрю, как она подгибает под себя ноги тридцать шестого размера, так, словно мы две девчонки, собирающиеся уютно посплетничать.

– А у меня есть выбор? – смеюсь я. Мне отчаянно хочется все ей рассказать. Не просто поговорить, а разделить с ней свои мысли. В прошлом, в золотые годы нашей дружбы, мы были неразделимы. Сначала в школе, а потом и во взрослом возрасте. Мы клялись, что этого ничто не изменит, но жизнь, мальчики, мужчины – а потом и мужья – встали у нас на пути. И дети, по крайней мере мои – бедняжка Гейл бесплодна. Она не очень любит об этом говорить, а я и не настаиваю. Интересно, насколько это правильно? Может, стоило быть напористее? Выспросить у нее, что с ней происходит, так же как она всегда выспрашивала у меня?

– Ты счастлива, Гейл? – выпаливаю я, не подумав. Судя по тому, как она распрямилась и несколько раз моргнула, вопрос ее удивил.

Заметив, как она впилась накладными, выкрашенными в небесно-голубой цвет ногтями себе в кожу, я поняла, что ей неудобно. Стоит ли настаивать? Так должны поступать верные друзья? Ей было обидно, что раньше я этого не делала? Мне тягостно думать о том, что я была для нее худшей подругой, чем она для меня. Она вытаскивала меня из всех неприятностей, и не только в Греции в те дни, когда Маркуса поглотило море. Я уже не говорю, что он умер. Похоже, к нему это не относится.

В Гейл есть нечто кошачье. И всегда было. Ее красивые глаза светятся зеленым при дневном свете и кажутся почти черными во тьме. Зачастую она рассеянна, порой серьезна, иногда откровенно стервозна, а ее настроение меняется так же часто, как цвет ее волос. Рыжая от природы, сегодня она носит фиолетовые пряди, но скоро опять перекрасится, испробовав на себе все цвета радуги. Я всегда восхищалась ее смелостью, дерзостью с мужчинами и уверенностью в своей сексуальности. Она выглядит как человек, которому плевать, кто и что о ней думает. Но я знаю иное. Потеряв мужа, который променял ее на другую женщину, и поняв, что она не сможет иметь детей, она стала горше по натуре. А я, вместо того чтобы чаще ею интересоваться, была занята своими эгоистичными потребностями. И вдруг, словно в моей голове наконец рассеялся отупляющий туман менопаузы, до меня дошло, что она всегда хотела того, что было у меня, – мужа, детей, счастливый дом, именно в таком порядке. Боже, наверняка, когда я отреклась от всего этого, ей показалось, что я ее ограбила, но, вместо того чтобы подвергнуть меня остракизму и осудить, как это сделали мои так-называемые-подруги Сэйди и Рейчел (и не велика потеря, если честно), Гейл осталась моим верным другом.

– Ты – сестра, которой у меня никогда не было, – говорю я, и глаза наполняются слезами. Похоже, это все изрядная доза алкоголя: мышцы расслабляются, тело охватывают тепло и чувство, что все не так уж и плохо.

– Не было, это точно, черт возьми. – Сильнее, чем надо бы, Гейл швыряет в меня декоративную подушку с мордой мопса и сама чуть не плачет. Она вообще редко льет слезы, хотя у нее большое доброе сердце. Иначе как бы я позволила ей стать тетей моим девочкам? – Ты от меня так просто не отделаешься, – фыркает она, наливая нам еще по стопке из бутылки с надписью «Черная самбука», – так что выкладывай.

Я подумываю все ей рассказать. Не просто о последних событиях (про конверт, что лежит в стопке скинутой мною одежды), но и обо всем, включая страх за то, что могло случиться в ночь исчезновения Маркуса. Она заслуживает правды. Я люблю Джима и девочек и могу отдать за них жизнь, потому что они моя семья, хотя Джим в последнее время под эту категорию не подпадает. Но быть на сто процентов собой можно только с другой женщиной, что стоит за тебя горой.

Даже с Маркусом, которого я считала любовью всей жизни, мне приходилось следить за словами, чтобы его не раздражать. Так устроен мир: многие мужчины, сами того не сознавая, хотят, чтобы женщины и нянчились с ними, и были для них богинями. Они не хотят видеть наши недостатки и ждут, что мы будем их скрывать. Но никто не совершенен. У нас у всех есть дефекты. Но мы с Гейл, две взрослые женщины, понимаем друг друга так, как не может ни один мужчина. Даже если таковой – твоя вторая половина, или это ты так думаешь. Мы с Гейл всегда шли нога в ногу, думали одинаково, делили боль и другие чувства, смеялись над обстоятельствами так, как могут лишь женщины. И это делает нашу дружбу бесценной.

Глава 23

Голова кружится и пульсирует одновременно. Даже не знаю, что из этого хуже. В горле такая сухость, словно я в жизни не пила воды. Отчаянно желая пить, я разлепляю один глаз. У меня такой сушняк, что, кажется, я сейчас умру. Меня устроит любая жидкость. Я бы пила из туалетного бачка, не будь у меня выбора. Но сначала надо понять, ходят ли еще ноги.

В комнате почти темно. Но несколько лучей света пробиваются сквозь задернутые занавески и впиваются в меня, как кинжалы. Приложив ладонь козырьком к глазам, я оглядываю поле боя. Пустые бутылки валяются на приколоченном к полу столике: две из-под вина, одна от самбуки и початая бутылка водки без крышки. От запаха у меня

– Боже, о боже мой, – стенаю я, пытаясь вспомнить, что же было ночью. Я не впервые страдаю провалами в памяти после попойки, и мысль об этом тут же тянет за собой воспоминание о той ночи на пляже. Меня вроде не похитили, не изнасиловали, но на этом плюсы закончились. А когда правую голень сводит судорогой, я с криком скукоживаюсь, наконец заметив, что лежу на г-образном диване, а подо мной вроде как влажный пол. – Соберись, ради всего святого, – запаниковав, увещеваю я себя.

Что именно произошло ночью? Что я сделала? В попытке собрать недостающие части картины я, пошатываясь, встаю и хватаюсь за кухонную столешницу. Раздвинув шторы, выглядываю в окно и вижу лишь воду и тростник. Лодка Гейл. «Великосветская дама». Память наконец возвращается. Как я, рыдая, ехала сюда вчера вечером. Что до этого случилось в закусочной, когда я решила, будто передо мной Маркус, и еще раньше – когда поняла, что кто-то спал на моей кровати. Твою ж мать, простите за мой французский, но я все равно плохо все помню. Вроде как Джордж позвонил Гейл и попросил меня забрать, потому что я не хотела, чтобы Джим видел меня в таком состоянии. А затем алкоголь потек рекой. Остальное – в непроглядном тумане.

– Гейл, – сипло зову я, желая убедиться, что все в порядке, я не нарушила никаких границ приличия и мы все еще подруги. И еще больше мне хочется узнать, в чем именно я ей по пьяни призналась.Неужели во всем?

Отворив дверь в спальню Гейл, я разглядываю незастеленную постель и такой бардак, какой бывает в комнате подростка. Нижнее белье разбросано по полу, а детские влажные салфетки валяются рядом с испачканной тушью подушкой. Я хватаю стоящий у постели стакан с водой и залпом его осушаю, поморщившись от боли. Вода слегка теплая, а на стекле следы помады, но мне все равно.

Надо пописать, чтобы не замочить панталоны – что в моем возрасте не редкость, и все равно это ужасно стыдно. Отодвинув раздвижную дверь в ванную, я втискиваюсь внутрь. Морщась от неприятного ощущения, которое доставляет мне опорожняющийся мочевой пузырь, я напрудониваю целое море, а заодно включаю кран и, ухитрившись подставить под него губы, лакаю, как собака.

Мне становится немного лучше; по выходе из ванной я включаю камбузную плиту и ставлю на конфорку старомодный чайник со свистком, досадуя, что он будет закипать целую вечность. Здесь густо пахнет соляркой – моторный отсек расположен прямо рядом с кухней. Порывшись в поисках молока и надеясь, что оно свежее, ведь хозяйские навыки Гейл оставляют желать лучшего, я замечаю записку, прижатую к холодильнику магнитом с надписью «Просекко предупреждает». Поморщившись при упоминании просекко, я узнаю почерк Гейл, на сей раз неожиданно аккуратный, и вижу, что записка предназначается мне.

«Доброе утро, соня. Мне надо было уехать на работу к восьми. Я пыталась тебя разбудить, но ты не поддалась. Надеюсь, у тебя не сильно болит голова. В любом случае, оно того стоило. Лол. Оставайся сколько захочешь, я напишу позже. XXХ».

Немного успокоившись, я с улыбкой вспоминаю, как кто-то, теперь понятно, что Гейл, пытался разбудить меня ни свет ни заря, когда было еще темно. Она даже оставила у дивана чашку черного кофе, а значит, она все еще со мной разговаривает. Она не оставила бы три поцелуйчика в записке, если бы злилась. Гейл прямодушна. Она скорее обидит собеседника, высказав ему неприглядную правду, чем будет играть в игры.Могу предположить, что я не выдала ей своих страхов насчет Маркуса и того, что случилось в ту ночь. А даже если выдала свой постыдный секрет, ее это не тронуло, и она меня поняла. Иначе она отказалась бы со мной общаться и не оставила бы мне кофе. Желай она меня добить, она бы уже это сделала и я проснулась бы в тюрьме, а не на ее лодке.Мне повезло, что я так легко отделалась!

Даже если я все вспомню, в чем сильно сомневаюсь, лучше не заговаривать с ней о том, что я ей выболтала, по крайней мере, если она сама не затронет эту тему. Так же как и с ее ложью про подружку Джима, я решаю и в этот раз спрятать голову в песок и молчать. В любом случае ее выходка пошла мне на пользу, сблизив меня с Джимом и дочерями. Хотя все равно неприятно. О чем еще Гейл мне лгала?

Заметив гору скомканной одежды и лежащий поверх коричневый конверт, я пугаюсь до мурашек. Не могу поверить, что до сих пор не прочитала письмо миссис Бушар. И удивлена, что Гейл не заставила меня это сделать. Это первое, с чего она бы начала. Подняв конверт, я изучающе верчу его в руках. Он не распечатан. И никто, кроме меня, не узнает о его содержимом, если я сама не предам его огласке. Решив, что сейчас самое время его открыть, я накидываю на шелковую пижаму Гейл куртку, ощущая приятную тяжесть телефона в кармане. Втискиваю ноги тридцать девятого размера в ее маленькие кроксы, пока пальцы не сжимает с носков и пятки не зависают над полом. И наконец иду к кухонному ящику, где Гейл хранит сигареты и коллекцию ярких зажигалок, а потом выхожу на улицу, вдыхая холодный воздух, и поднимаюсь по ступеням на корму лодки.

Воздух достаточно сырой и прохладный, чтобы пробрать меня до костей. Низкое солнце бледно-желтого цвета совсем не освещает ландшафт, который в более приятные дни кишит живностью. Сейчас же только две туповатые коричневые птички прыгают с тростинки на тростинку в поисках ничего не подозревающих насекомых. Лодка надежно спрятана за камышами от гуляющих поблизости собачников и любителей наблюдать за птицами. Я никогда не понимала, почему Гейл, которая не любит ни природу, ни ее созданий, решила жить на лодке, разве что ей не приходится платить аренду.

Мне кажется, такая жизнь больше подошла бы Джиму: он любит наблюдать за птицами и находит удовольствие в рыбалке. Он даже рассказывал мне, какая именно рыба оставляет на поверхности круги из пузырей. Но я что раньше, что сейчас, как и Гейл, нахожу все это ужасно скучным.

Я не курила целую вечность и никогда не стала бы делать

В отличие от Гейл, которой, как говорится, на все чхать, я курила только за компанию и легко могла отказаться делать это вовсе. Мне нравилось сидеть подле Маркуса, когда он раскуривал сигару, и наслаждаться окутывающим нас дымом с ароматом кофе, цедры и дерева. Теперь, услышав этот запах, я всегда буду вспоминать о Маркусе. Но, прикурив одну из сигарет Гейл, я не позволяю мыслям о муже испортить мне момент.

Они расслабляют меня, как ничто другое не может: ни снотворное, ни прописанные мне антидепрессанты, – так что я выкуриваю три подряд, пока легкие не охватывает огонь. Решив, что я достаточно загрязнила природу и себя саму, я тушу последний окурок и достаю телефон. Удивительно, но на экране шесть пропущенных вызовов от Эбби, Рози и Джима. Прежде чем вчера напиться, я написала Джиму и сообщила, что остаюсь с ночевкой у Гейл, так что решительно не понимаю, откуда у меня столько сообщений.

Паника снова поднимает голову, и я спрашиваю себя, не подвела ли я снова свою семью, как раз когда все так удачно складывалось? Не увидят ли они в этой неожиданной и необъяснимой ночевке признак предательства и не заключат, что мне нельзя доверять? И, вместо того чтобы открыть конверт, я решаю немедленно бежать домой, чтобы объясниться и оправдаться, если понадобится, и все, чего я боюсь, – это встретить дома ледяное молчание родных, которые больше со мной не разговаривают. Господи, только не это.

«Все в порядке? Все было нормально, или я опять вчера опозорилась?» – пишу я Гейл. Может, она втайне кипит от злости или отвращения от того, что я ей рассказала или не рассказала. Но слава богу, она тут же отвечает. «Все в порядке. Не волнуйся. Как голова? Кста, мне нравится новая дерзкая Линда».

Судя по последней фразе, я все-таки наболтала лишнего, так что мне повезло, что все обошлось. И теперь моя единственная забота – это Джим и девочки. Я боюсь встретиться с ними.Пожалуйста, Господи, не дай мне снова облажаться!Я возвращаюсь внутрь, вызываю такси из тех, что у меня на быстром наборе, и прошу забрать меня как можно скорее. Али, как всегда надежный, обещает приехать за мной через десять минут.

Я одалживаю двадцатку из заначки Гейл, зная, что она меня поймет, и на обратной стороне ее записки пишу «Я тебе задолжала». А потом добавляю большой значок поцелуя, так же, как и она мне, чтобы загладить тот треш, который я творила спьяну, и подавить желание спросить в записке, что она теперь обо мне думает, я на несколько секунд останавливаюсь и задумываюсь – действительно ли можно доверять Гейл? До недавнего времени я бы плюнула в лицо любому, кто посмел бы предположить, что моя лучшая подруга не совсем мне верна, но с тех пор, как она солгала про подружку Джима, даже если эта ложь обернулась во благо, во мне поселился червячок сомнения. И от этой мысли я чувствую себя виноватой. Как я могу сомневаться в ней после всего, что она для меня сделала? Она моя старинная подруга, и, конечно, я могу ей доверять. Свою жизнь, если потребуется, и я знаю, что она чувствует то же самое. Ведь именно для этого нужна дружба.

Глава 24

В такси, после краткого обмена любезностями с Али, который как обычно утверждает, что я его любимый клиент, я делаю то, что должна была сделать еще вчера: вскрываю коричневый конверт, присланный миссис Бушар. Мне на колени падает стопка отфотографированных статей, аккуратно обрезанная по формату конверта. Должно быть, это те самые новости, которые запрашивал в библиотеке тот загадочный мужчина. Элис, или как ее там, которую миссис Бушар назвала мисс Марпл, проделала отличную работу, задокументировав каждую статью. Всего их четыре, плюс письмо от самой миссис Бушар.

«Дорогая Линда, – пишет она, красиво выводя буквы со слегка заметным дрожанием от артроза пальцев. Я подмечаю, что она называет меня по имени, поскольку обращение “миссис Бушар” ее ранит – ее сын умер, так и не успев жениться. – Вы мне не отвечали, и я решила послать статьи на случай, если они вам пригодятся. Если честно, я не вижу никакой связи между тем, что с вами произошло, и тем, что произошло со мной, кроме одной очевидной вещи: что Тони Фортин и ваш муж – это одно и то же лицо, но мне кажется странным, что какой-то незнакомец до вашего приезда узнавал о несчастном случае с моим сыном и о загадочном исчезновении Тони, которое, если мне не изменяет память, случилось через несколько месяцев после смерти Маркуса. В любом случае я желаю вам успешных поисков и молюсь, чтобы вы нашли ответы на свои вопросы».

При взгляде на самые главные слова меня охватывает жар, и я пытаюсь унять сбившееся дыхание: «…о загадочном исчезновении Тони, которое, если мне не изменяет память, случилось через несколько месяцев после смерти Маркуса». Почему она не сказала нам об этом, когда мы к ней приехали? Может, она была настолько шокирована, что даже не подумала рассказать про исчезнувшего вскоре после похорон лучшего друга своего сына? В те дни она вряд ли могла спокойно смотреть в глаза юному Тони Фортину, зная, что он выжил при крушении лодки, а ее сын нет. Может, она даже имя его не могла произнести спокойно. Едва ли ее можно за это винить, уж я точно знаю. Случись что, упаси Господи, с Эбби или Рози, я бы чувствовала то же самое. Миссис Бушар, возможно, даже не обратила внимания, что Фор-тин куда-то делся. Она была занята другим. Горюющая мать вряд ли стала бы слушать досужие сплетни.

Ссутулившись от болезненной пульсации в груди, я стираю катящиеся слезы; глаза, опухшие после вчерашней истерики в закусочной, все еще красные. Не знаю, плачу ли я по миссис Бушар, по ее покойному сыну Маркусу или по себе, – так что лучше бы мне вернуться к содержимому конверта и не смотреть в заднее зеркало над водительским сиденьем на случай, если я встречусь взглядом с полными сочувствия глазами Али и окончательно расклеюсь.

В одной из газетных вырезок есть то самое фото, которое показывала мне миссис Бушар: ее сын и Тони Фортин перед отплытием в свое последнее путешествие. Под фото заметка о гибели молодого человека.

«Житель Кловелли, Маркус Бушар (восемнадцати лет, на фото слева), трагически погиб после того, как он

Разве могло так совпасть, что Тони Фортин, в котором я точно опознала своего мужа, и его лучший друг Маркус Бушар оба утонули в море? В случае моего мужа тело так и не было найдено, и, насколько я понимаю, он живее всех живых. Он что, все это спланировал? Нарочно? Намеренно заставил нас думать, что он мертв? Теперь, когда я знаю, что он исчез из Кловелли вскоре после трагедии, я поражаюсь все появляющимся загадкам. Он исчез потому, что не мог вынести смерти лучшего друга?

Конечно, потеря близкого друга, особенно того, с которым они были близки, словно братья, – тяжелое происшествие. А может, у Тони был скрытый мотив? Не задумал ли он еще тогда взять себе личность Маркуса?

Я крепко зажмуриваюсь; в горле пульсирует. Я не желаю думать о том, что, возможно, смерть Маркуса Бушара вовсе не была случайностью.

А что насчет родителей Тони? О них в статье ничего не сказано. Они еще живы? Остались ли они в Кловелли или улетучились вместе со своим сыном? Второе более вероятно, но как узнать наверняка?

Помимо мигрени от вчерашней попойки, голова пульсирует от обилия вопросов без ответов. Я переключаю внимание на следующую статью, но тут машина останавливается. Удивительно, но мы уже на Виктория-роуд. Выложенная темным камнем дорожка словно отделяет наш дом от остальных, стоящих вдоль обсаженной деревьями улицы. На дорожке три машины, которые отлично отражают характеры обитателей дома. Дизельный пикап Джима, электрический «Смарт» помешанной на экологии и пугающейся карбоновых выхлопов Рози и блестящая красивая черная «Ауди» Эбби. Все три машины стоят на обнесенной ограждением, увенчанной воротами дорожке, в конце которой располагается выложенный из камня гараж на два автомобиля. Фургон Джима в углу, накрытый огромным черным покрывалом, которое делает его похожим на горюющую вдову.

Нервно сглотнув, я протягиваю Али двадцатифунтовую банкноту, пристыженная, что у меня не хватило денег на чаевые. Выбравшись из машины, я засовываю вырезки и письмо обратно в конверт и прячу его в куртку. Раньше я ненавидела возвращаться домой. От скуки, что ждала меня за блестящей, выкрашенной в красное дверью, нудной жизни, брака без любви, по крайней мере с моей стороны, и двух эгоистичных вздорных взрослых дочерей мне хотелось бежать без оглядки. Что я и сделала. Чтобы потом об этом пожалеть.Неужели Маркус поступил так же? Сбежал от меня и от нашей совместной жизни?Зная, что я никогда так и не научусь называть его Тони, я осыпаю его проклятиями за то, во что превратилась моя жизнь, хотя в этом виновата только я. Девять месяцев назад я точно так же стыдливо плелась к дому; после исчезновения Маркуса я приехала проверить, смогу ли наладить отношения с детьми, а в итоге поняла, что здесь меня чураются. Кажется, после моей ночевки у Гейл я снова прохожу тот же самый путь. Уверенная, что Эбби и Рози в ярости, я представляю их разочарование и уже вижу, как они меня обвиняют в том, что мне нельзя доверять. С Джимом будет проще, но он все равно будет вне себя от беспокойства. Он многое воспринимает сдержанно, и по природе он легкий человек. Даже когда я встретила Маркуса и попросила развод, Джим не стал чинить мне препятствий, хотя всегда был примерным семьянином и явно не хотел подобного развития событий. Джим очень хороший человек, и я его не заслуживаю. Что имеем не храним, потерявши плачем. Правильно говорят: мы вечно хотим то, что не можем получить. И я не исключение.

Глава 25

Тайком пробравшись в дом через заднюю дверь, будто воришка, я застала домочадцев, глядящих на меня во все глаза. Я была слишком испугана, чтобы что-то сказать. Но вдруг они закрутились вокруг меня, прямо таки набросились, словно я – лучшее из всего, что могло с ними случиться. Мне казалось, что я попала в одно из степфордских семейств: Рози гладила меня по волосам, как домашнюю кошку, Эбби помогла снять куртку и провела к столу, нежно приказав «сесть и отдохнуть». Но Джим держал дистанцию и таинственно смотрел на меня. Он скрестил руки в защитном жесте, но не одурачил меня ни на минуту. Я поняла, что он был обеспокоен моим отсутствием так же, как и девочки.

Казалось, что они радовались моему возвращению, и это застигло меня врасплох. Я все еще стыдилась своего поступка, и капли пота стекали по лбу и над губой при мысли о том, что они решили, будто я их снова предала.

То, что я сделала со своей семьей четыре года назад, непростительно. Мое сердце до сих пор разбивается на тысячи осколков от того, сколько страданий им пришлось пережить. Я уже говорила и повторю снова: я не заслуживаю их прощения, но все равно принимаю их добрый жест. И вот теперь, несколько часов спустя после моего появления, я – почетный гость за приготовленным ради меня ужином.

– Надо бы мне почаще ночевать вне дома, – шучу я, глядя, как семейство суетится на кухне. Каждый отлично знает свои обязанности, и никто не путается под ногами. Рози загружает посудомойку. Эбби накрывает стол вторым по ценности сервизом, не тем зеленым от Джона Льюиса, а голубым с белым от «Спод», который хранится в серванте. Джим же пытается справиться с кипящей на медленном огне кастрюлей и постоянно проверяет блюдо с ягненком в духовке. Пахнет так вкусно, что у меня текут слюнки. После вчерашней попойки мне отчаянно хочется углеводов. Убрав руки со стола, чтобы Эбби могла поставить передо мной тарелку и разложить приборы, я замечаю ножи и вилки из серебряного сервиза «Винер Кинг», подаренного на нашу с Джимом свадьбу. Когда мы с Маркусом кочевали (читай, путешествовали), я втайне скучала по мелочам домашнего уюта. Особенно по такому дорогому моему сердцу сервизу Льюиса

Я многое не смогла забрать в новую жизнь и в особенности жалела о детях, самому драгоценному, что у меня было. Только в то время я не горевала о том, что потеряла их. Боже, да что может значить мужчина по сравнению с детьми? Оглядываясь назад, я понимаю, что должна была пройти через кризис среднего возраста и менопаузу, которые заставили меня так себя вести. Это была не я. Все так говорили. И только Гейл понимала мое беспокойное состояние. Именно она была единственной из всех друзей, кто вдохновлял меня быть честной самой с собой.

Чувство вины преследует меня по пятам, даже когда Эбби и Рози рассказывают, как прошел их день, будто приглашая меня в свой мир, о чем я и мечтать не могла. Для разнообразия Эбби не отчитывает сестру. Вместо этого она тепло и застенчиво взирает на всех нас. Джим слишком занят готовкой, чтобы слушать девочек, зато я внимаю каждому их слову.

– Мам, я тут подумала, может пойдешь со мной и Рози выбирать свадебное платье в следующую субботу? Если ты не занята.

– Было бы здорово, – встревает Рози, – а потом мы можем пообедать. Ну как?

Я чуть не всхлипываю в голос, но тут же подавляю эмоции, прежде чем девочки заметят.

– Я с удовольствием. Спасибо, Эбби. Можете на меня рассчитывать, особенно насчет обеда.

Эбби лучезарно мне улыбается, а Рози кивает, несомненно делая мысленную пометку в своем структурированном расписании учителя начальных классов, чтобы не забыть дату встречи.

– Все в сборе. Пора начинать, – внезапно объявляет Джим.

– Я помогу. – Я деловито вскакиваю на ноги, но Джим машет кухонным полотенцем в мою сторону, и я, изможденная, бухаюсь обратно на стул.

То, что я вчера засиделась с Гейл допоздна и выпила больше, чем нужно, плюс стресс последних дней, наконец взяло свое. Я широко зеваю за столом, от чего раньше сама бы поморщилась, так что хорошо, что никто этого не заметил. Потому что Джим как раз поставил на стол шипящее блюдо с тушеным ягненком, украшенное веточками розмарина и зубчиками чеснока. Следующей подоспела прожаренная до золотистой корочки картошка, и у меня от голода заурчал живот.

– Ого, Джим! Ты отлично справился. – Я не могу скрыть удивления.

– Он стал отлично готовить, да, мам? – с гордостью в голосе замечает Эбби. – Подумать только, раньше он и яйца не мог сварить…

Джим кидает предостерегающий взгляд на Эбби, и она тут же замолкает, испугавшись, что сболтнула лишнего. Все понимают, что «раньше» – это «до того, как ты ушла».

– Что ж, я ужасно им горжусь. – Я поднимаю большие пальцы вверх, и слон в комнате тут же растворяется в воздухе, а настроение у всех улучшается.

Но, пока я вгрызаюсь в мясо, а Джим наполняет тарелки брокколи и морковью до краев, меня снедает беспокойство. У всех, кроме меня, в бокалах вино.

– После вчерашнего я предпочитаю воду, – улыбаюсь я, борясь с тошнотой.

Но, несмотря на то что все пытаются создать счастливую, семейную атмосферу, Джиму меня не одурачить. С ним что-то не так.Почему он такой странный?Я внушаю себе, что опять все придумала, но всякий раз, когда наши глаза встречаются, он отворачивается, а когда он улыбается, его глаза остаются безэмоциональными.

Мне кажется, он что-то скрывает. Но что? Все знают, какой Джим прямолинейный. По крайней мере, я так думала, пока не узнала, что он умолчал о сообщении от миссис Бушар. Я до сих пор пытаюсь понять, нарочно он это сделал или нет. Мог же он случайно удалить ее сообщение, не прослушав? Но на Джима это не похоже. Скорее всего, он не знает, что она прислала мне письмо, и понятия не имеет о настолько шокирующем открытии, которое я вычитала из заметок подруги миссис Бушар, что оно до сих пор не укладывается у меня в голове, – загадочный человек, который рыскал в библиотеке, представился как Брайан Джеймс. Не тони Фортин и не Маркус Бушар.

Настолько невзрачное имя, что я тут же поняла, что оно выдуманное, так же как ложная личность арендатора Брюса Уэйна. И я была бы рада на этом успокоиться, но вдруг, когда я сидела на кухне, меня осенило, будто вспышка молнии, как сильно Джим похож на своих отца и деда. Отца Джима звали Брайан, а деда при крещении – Джеймс. Конечно, это может быть очередное совпадение, на множество которых я натыкаюсь, разбираясь в истории с Маркусом, но не слишком ли их много? И это может значить только одно.

Все совпадения не случайны.

Глава 26

Я никогда не любила воскресенья, они казались мне безмерно скучными, напоминали, что завтра понедельник и придется возвращаться на работу. И сегодня не исключение. Мы все вместе уютно утроились в гостиной и смотрим – подумать только, из всего, что можно посмотреть – мой, или, лучше сказать,наш, день свадьбы. Я отчаянно хочу спросить Джима про Брайана Джеймса, а мне приходится жевать попкорн и разглядывать зернистый, дрожащий экран, пока он объясняет девочкам, какой именно момент нашего «особенного дня» там изображен. Я окончательно уверилась, что он в чем-то виноват. И если еще вчера я сомневалась в его пользу, то теперь тайное стало явным, а именно его крупный просчет с Брайаном Джеймсом, и я дождаться не могу, когда же доберусь до него и посмотрю, как его оправдания посыплются под градом моих доводов.

Тщательно все обдумав, я решила, что он наспех изобрел первое пришедшее в голову имя, ошарашенный расспросами бесстрашной подруги миссис Бушар. Он что-то скрывает, и я намерена узнать, что именно, но Эбби и Рози точно так же намерены сделать вид, что мы – одна счастливая семья. Так что мне придется весь этот нескончаемый вечер держать язык за зубами.

Мы только поговорили про свадебное платье Эбби, как она изъявила желание увидеть наше свадебное видео, о котором, как она заявила, до того даже не знала.

– Только не сейчас, Эбби. – Голос звучал резче и более натянуто, чем нужно, и я тут же смягчила тон, уступив ее просьбе. И хотя в моем состоянии последнее, чего мне хотелось, это смотреть на нашу свадьбу, я не смогла разочаровать Эбби.

Мы уже на середине старой, девяностоминутной VHS, которую Джим давным-давно переписал на DVD, и пока бол́ ьшая часть записи – это скучные церковные приготовления. Хотя, должна признать, мне нравится

От этих его движений я подозреваю его еще больше и, когда смотрю на его отца и деда в записи, во мне вызревает злоба. Джим теперь с ними почти одного возраста и стал точной копией Брайана и Джеймса Деламеров, как я и думала. И теперь, когда я уверилась, что Джим – тот мужчина, которого видела в библиотеке подруга миссис Бушар, ничто не помешает мне метнуть нож в моего бывшего мужа. Других объяснений нет. Когда он перестал смотреть мне в глаза, чутье и его поведение подтвердили мою теорию. Внезапно я прямо вскипела, но ради блага девочек мне пришлось себя сдержать. Какое, черт его возьми, право он имеет вмешиваться в мою жизнь?О чем он только думал? Зачем? Ну зачем же?

– Мама, ты была такая красивая. – Эбби перестает жевать попкорн, и ее глаза наполняются слезами. – Рози, ты согласна?

– Ты полегче с прошедшим временем, – шучу я, чтобы порадовать Эбби, которая с тех пор, как была объявлена дата ее свадьбы, стала чересчур эмоциональна. – Я все еще красива.

– Еще как! – по-доброму посмеивается Рози. – Все говорят, что ты слишком молодо выглядишь, чтобы быть нашей матерью.

– О, спасибо, Рози. Как мило с твоей стороны.

Я едва узнаю себя на экране. Эта молодая женщина ничего не знает о жизни. Неужели она однажды сбежит от всего, чтобы начать новую жизнь за границей? Это вообще я? Дремавшая годами, спрятанная за детьми, подгузниками, бесконечной стиркой, она мечтала удрать и окунуться в приключения. Вот она идет к алтарю, сопровождаемая своим донельзя гордым отцом, уверенно улыбается миру так, будто он создан для нее, и мне хочется вернуться в тот миг и дать ей совет, полезный для каждой девушки. «Найди себя прежде, чем начнешь искать кого-то другого».

Впервые я верю, что в тот день была прекрасна. Но какая невеста не хороша? Натуральные светлые волосы отчасти прибраны сзади, отчасти свисают спиралями у лица. Я была на десять килограммов легче и могла обойтись без макияжа, ведь, не считая нескольких веснушек у носа, моя кожа была безупречной.

– Разве я не выгляжу слишком молодой? – с удивлением спрашиваю я. – Выходить замуж в двадцать шесть, а через четыре года оказаться в четырех стенах с двумя детьми… – Слова нечаянно слетают с губ. Но, к счастью, Эбби и Рози зачарованно взирают на происходящее на экране и не слушают меня, иначе они решили бы, что быть женой их отца и матерью двоих прекрасных детей для меня недостаточно. И они были бы правы, иначе мы не оказались бы в той ситуации, в которой находимся сейчас.

Я снова смотрю на экран. Папа отступает назад, и я присоединяюсь к Джиму у алтаря, где нас ждет викарий с отрепетированной улыбкой на лице – мы редко ходили в церковь, и он нас не знал, но притворялся, что знает. Оператор, он же сослуживиц Джима, наводит камеру на моего будущего мужа: Джим оборачивается через плечо и впервые видит меня в свадебном платье. Выражение его лица бесценно. Словно он выиграл в лотерею. Может, у него и болела голова с похмелья после мальчишника, но в тот момент он выглядел как самый везучий человек на свете.

Эбби и Рози тоже это замечают и бросают взгляды на отца с выражением, похожим на трепет, очевидно надеясь, что их будущие мужья будут так же на них смотреть. Наверняка они думают: «Неужели мама могла его после этого бросить?»

– Пап, ты всегда знал, что мама создана для тебя? – выспрашивает Эбби, кажется забыв, что мы с Джимом больше не вместе.

Дочери хотят знать, существуют ли сказки в реальном мире, но, учитывая мой послужной список, я едва ли могу стать для них примером. Не в силах больше этого выносить – эту ностальгию, улыбки и счастливые лица наших родителей и друзей, – я вскакиваю на ноги и к горлу подступает тошнота.

– Простите, но мне надо прилечь. У меня жутко болит голова, – лгу я, надеясь, что дочери меня поймут, а что там думает Джим, мне все равно.

– Ты никогда не умела пить, – с неодобрением замечает Эбби, словно сама она трезвенница, а Рози с пониманием улыбается мне.

Я замечаю, что Джим вглядывается в мое лицо в поисках ответов, но избегает встречаться со мной взглядом. Он понимает, что что-то происходит. За четыре года разлуки мы не забыли повадки друг друга. У меня сводит живот, я сглатываю подступившую тошноту и выхожу из комнаты. Эбби права – я никогда не умела пить.

Глава 27

Слезы щекочут ресницы; я лежу, свернувшись калачиком в прозе зародыша на постели и пялюсь на стену цвета магнолии в гостевой спальне. Мы планировали перекрасить ее в голубой, когда у нас появится мальчик, но, родив одну за одной двух девочек, я сказала Джиму, что с меня хватит. Он был разочарован, но, как всегда, уступил. А мне хотелось, чтобы он дал мне отпор, восстал против меня или хотя бы что-то от меня потребовал, но он так этого и не сделал. И это сводило меня с ума.

У нас с Маркусом все было наоборот. Он был главным в наших отношениях, а я отдавала все больше и больше, пока не потеряла себя. И даже в те прекрасные дни, когда наши отношения только начались и мы не могли насытиться друг другом, меня обуревало чувство злого рока. Чутье никогда не обманывает, и с тех пор я поняла, что, если открещиваться от красных флагов в начале отношений, они вернутся и порушат все на своем пути в конце. Маркус был бабником. Он обожал флиртовать, но, если я начинала его за это корить, он становился угрюмым и начинал огрызаться, заявляя, что я не люблю его, потому что не позволяю ему быть самим собой.

– Для меня это очень важно, – однажды сказал он, – чтобы мне дали быть тем, кто я есть,

Оглядываясь назад, я понимаю, что Маркус просил разрешения на флирт. До него я не была ревнивой, потому что Джиму можно было доверять, так что вид Маркуса, крутящегося вокруг других женщин, словно вонзал кинжал в мое сердце. В то время я боялась, что зря вышла за него замуж. Что мы не две половинки, каковыми сами себя провозгласили. А просто стареющая пара одиноких людей, и мы закончим тем, что разбежимся каждый в свою сторону. Может, так бы оно и было, если бы Маркус не канул в море.

Услышав, как щелкает дверной замок и по ворсистому ковру шуршат мягкие шаги, я притворяюсь спящей. Это Джим – от него пахнет кокосовым шампунем для волос. И я чувствую, что он знает – я притворяюсь.Все как раньше.Я слышу звяканье чашки о блюдце – он побеспокоился приготовить мне чай; затем постель приминается под его весом, когда он садится на край. Еще недавно я ничего так не хотела, как поскандалить с ним, но сейчас я чувствую себя грустной и сломленной и просто хочу, чтобы все оставили меня в покое. Я всегда такая, когда думаю про Маркуса.

– Линда, я тут подумал, – его слова звучат напряженно, – если хочешь, можешь вернуться в свою старую спальню, а я перееду сюда. Та комната всегда больше соответствовала твоему вкусу, чем моему.

Скажи он это в любой другой день, я была бы безумно счастлива. Это правда: я оформила комнату под себя, и это было эгоистично. Потому что именно о такой спальне я мечтала. А Джим называл ее шоурумом и жаловался, что ему неуютно в окружении тропических птиц.

Открыв глаза, я смотрю на редеющую шевелюру его поникшей головы, и мое сердце екает. Скоро макушка облысеет, как у его отца. И мне больно от того, что мы оба стареем и наше время на исходе. Внезапно мысль о том, чтобы поругаться с мужчиной, который был моим мужем столько лет и до сих пор является прекрасным отцом нашим девочкам, кажется мне глупой. Что бы он ни сделал, у него на то была разумная причина. Мне нужно докопаться до истинной сущности Маркуса, но на Джима я больше не сержусь. Он хороший человек, а таких на свете мало.

– Я с удовольствием, Джим. – Я прочищаю горло. – Но это будет нечестно и неправильно.

Джим кладет руки на колени и сжимает губы. Он серьезен, и это на него не похоже. У меня снова заходится сердце.

– Что бы ни случилось в будущем, Линда, это место всегда будет твоим домом, так что можешь принять мое предложение. Здесь твоя семья. И здесь тебе место. Прямо здесь.

– Я не заслуживаю этого, после того как…

– Дай мне час, чтобы собрать свои вещи, и можешь переезжать в спальню, – прерывает меня Джим неожиданно твердым голосом, и в его глазах я читаю нечто новое. Или он всегда был таким, а я просто не замечала? Не хотела к нему приглядеться.Эгоистичная, испорченная Линда.

Я сажусь, скрестив ноги и придерживая подушку на коленях так, словно она может меня поддержать в предстоящем разговоре. До меня доходит, что, возможно, сейчас я разрушу нечто особенное, что между нами происходит, но я не могу больше молчать.

– Джим. Я хочу кое-о-чем тебя спросить, и мне нужна правда. – Слова выскакивают так быстро, что я о них спотыкаюсь.

На лице Джима мелькает подозрение, и он весь напрягается. Бедняга испуган, так что я хочу как можно быстрее избавить его от этого чувства.

– Я знаю, что ты был в Девоне, в библиотеке Кловелли, хотел разузнать про Маркуса еще до того, как мы туда приехали вместе с тобой. Так что не отрицай. И я знаю, что миссис Бушар оставила мне сообщение на телефоне, а ты мне не сказал. Я хочу знать, почему ты все это скрыл. И почему ездил в Девон, ничего мне не сказав?

Лицо Джима тут же разглаживается. Я почти вижу, как его плечи расслабляются, и он перестает напрягаться. Кажется, его не беспокоит мой вопрос. Странно, ведь минуту назад он чуть в штаны не наделал, пардон за мой французский.

– Я не говорил тебе на случай, если наткнусь на нечто, что тебя ранит, и еще потому, что ты на меня злилась, но да, я был в Девоне и хотел выяснить, кто такой Маркус на самом деле. Гейл рассказала мне про подозрения греческой полиции, как они думали, что он не тот, за кого себя выдавал. Да и я ему никогда не доверял. Так что я решил доказать тебе, что он лжец, чтобы ты перестала тосковать по нему и снова стала счастливой.

– О, Джим, – вздыхаю я. – Если бы все было так просто.

– Тогда я впервые наткнулся на упоминание о Тони Фортине, но я не видел ни его фото, ни фото Маркуса, так что не уловил связи, пока ты не получила сообщение от человека с его именем. И после этого я взволновался еще больше. Я знаю, мне не надо было вмешиваться, но я просто хотел о тебе позаботиться.

– А что насчет сообщения от миссис Бушар? – Я сжимаю губы, показывая, что все еще в сомнениях.

– Виновен по всем статьям. – Джим вскидывает руки в неуместно игривом жесте. Его реакция меня удивляет.

– Ты слишком несерьезно к этому относишься! Ты хорошо заметил, что я в бешенстве, Джим, и лучшее, что ты можешь сделать, – это раскаяться.

Глаза Джима округляются от волнения, а улыбка тут же гаснет.

– Мне очень жаль, Линда. Честно, все так, но я просто пытался помочь или, по крайней мере, так думал. Я не хотел ничего плохого, так что не злись на меня. Знаю, надо было тебе сказать, но чем дольше я откладывал…

– Это мое дело, Джим, – прямо заявляю я. – И ничье больше.

– Знаю, знаю. – Джим морщится и кивает головой.

Отчасти я чувствую себя виноватой за то, что подняла такую шумиху. Он просто хотел помочь. Так, как умеет помогать Джим – действуя и наводя порядок. Другие мужчины обхаживают словами и романтичными поступками, а Джим просто идет и чинит сломанное, но, когда ему не удается «отремонтировать» человека, он замыкается в себе и чувствует себя беспомощным. Он не из тех, кто стоит в стороне от плохих событий, тогда как я обычно распадаюсь на части. Даже я признаю, что мое эмоциональное состояние оставляет желать лучшего. Пару секунд назад я готова была придушить Джима, а теперь вижу

– Все в порядке, Джим. Просто пообещай мне, что больше не будешь ничего от меня скрывать.

Я улыбаюсь ему, но не могу избавиться от мысли, которая будет преследовать меня еще долго.Что, если он не все мне рассказал?Кажется, он рад, что так легко отделался, потому что на смену серому цвету лица приходит здоровый персиковый, и он улыбается мне так, будто я ни в чем его не обвиняла… И я подозреваю, что он боялся быть пойманным на чем-то куда более важном, вот почему сейчас ему так легко.Неужели это мой очередной красный флаг, который будет меня преследовать?Но я обо всем этом забываю, когда Джим говорит:

– Больше тридцати лет назад я дал тебе обещание и с тех пор держу слово. Разве не так? Девочки сказали сегодня об этом. Я всегда знал, что ты – та самая.

Едва усмиряя колотящееся сердце, я увещеваю себя, что Джим не это имел в виду. Он не мог, потому что… Просто нет, и все. Но все же…Не будь дурой. Те дни, когда ты позволяла обвести себя вокруг пальца, давно прошли. Прекрати, Линда.

– Тогда я воспользуюсь твоим предложением, – меняю я тему, и мои щеки пылают.

– Предложение? – Он озадаченно и с толикой надежды смотрит на меня.

– Я про спальню, – смеюсь я. – Как ты мог так быстро забыть? Ты задолжал мне, Джим, так что я даже не буду чувствовать себя виноватой. Ни капельки, – шучу я.

– Хорошо, потому что тебе и не надо. – Джим встает и переминается с ноги на ногу. Я уже вижу, что он в нетерпении, готов пойти собирать вещи и переезжать, чтобы я поскорее заехала обратно. Но вдруг он замирает, потом вздергивает подбородок.

– Линда, ты всегда будешь моей девочкой, а я навсегда твой, нравится тебе это или нет. Я ни о чем не прошу, просто говорю прямо, чтобы ты знала, как обстоят дела.

Джим отворачивается, и я вижу, как его кадык в волнении перекатывается сверху вниз и обратно. Наверняка сейчас, раскрыв все карты, он чувствует себя уязвимым. Так может поступить только храбрый мужчина. Хороший мужчина. Тот, за кого надо выходить замуж. Преданный человек. Сочетающий в себе те качества, которых не было у Маркуса (или нет до сих пор).

– Джим. – Меня бросает в жар от того, что я собираюсь сказать.Я что, совсем спятила? Или мой поступок сделает меня лучше?Я не знаю, от чего паникую больше, от волнения, или от нервов, или от того и другого, ведь я была вдовой всего девять месяцев, и мои ум и сердце в полном беспорядке, но правда в том, что я отчаянно хочу защищенности и безопасности. А это значит, что Джим нужен мне как никогда прежде. Он не только заботится о моих детях, но и воплощает для меня дом, в котором мы сейчас находимся.

– Я не хочу, чтобы ты переезжал из главной спальни, но я хочу туда вернуться. – Я несколько раз моргаю, глядя, как шок на его лице сменяется пониманием.

И, ухмыльнувшись, я добавляю:

– Я говорю прямо, чтобы ты знал, как обстоят дела.

Глава 28

Этой ночью в постели Джим меня приобнял, а я положила голову ему на плечо. С таким же успехом он мог быть полностью одет – на нем были майка и пижамные штаны, но и я была вся укутана в длинную ночнушку, которую натянула поверх лифчика, к тому же на мне были огромные «бабушкины» трусы. Поначалу нам было неудобно, но я успокоилась, ощутив знакомый запах простой, дешевой мятной зубной пасты Джима. Когда я взяла его за руку и положила его ладонь себе на живот, где начали свой путь две наши дочери, он тоже расслабился. Кожа его загрубела, не то что мягкие пальцы Маркуса, но ведь я знаю натруженные руки этого мужчины так же хорошо, как свои собственные. И это руки честного человека.

На его безымянном пальце, так же как и на моем, нет обручального кольца – я решила снять золотое украшение, напоминающее мне о моей второй свадьбе, прежде чем лечь спать. Когда я его снимала, то невольно напряглась всем телом; мне казалось, чтоя предаю Маркуса, особенно если он еще жив, и вообще изменяю ему с другим мужчиной. Но я не позволила его образу надолго задержаться в моем сознании. Я решила, что поутру позволю раскаянию и сожалениям вернуться. Но эта ночь должна быть нашей с Джимом, без теней прошлого и третьих лишних в нашей постели. Последний раз, когда мы с Джимом спали в одной кровати, не считая ночи в фургоне, был последним днем нашей совместной жизни. И хотя раньше нас никогда не беспокоило, что девочки спят в своих комнатах недалеко от нас, то теперь все было иначе.

– Мы можем не торопиться, если не хочешь. Нам некуда спешить.

В ответ я потянулась к нему и поцеловала в губы, позволив себе продлить поцелуй подольше. Не думала, что Джим отреагирует с такой охотой. Это удивило нас обоих. И, когда его холодные руки проникли под мою почти пуританскую ночнушку, я, к своему удивлению, не напряглась. Мне хотелось быть любимой и желанной. А с Джимом я могла быть самой собой. С ним мне не надо соревноваться за внимание с другими женщинами, и от этой мысли я испытала настоящее умиротворение. Меня Джиму достаточно. И мне не хотелось быть стройнее, моложе или красивее. Для Джима я уже обладала всеми этими качествами. И знание, что Джим считает мое присутствие большой удачей, ужасно возбуждало. Это чувство я ни на что бы не променяла. Я долгое время была по ту сторону баррикад, я была «счастливицей», которой повезло с Маркусом, хотя это он ухаживал за мной. Но по сути это я за ним гонялась.

Джим стянул пижамные штаны и уже готов был снять с меня трусы, как вдруг остановился и смущенно улыбнулся в приглушенном свете

– Неужели я все время говорил тебе, что со мной все в порядке и мне незачем меняться? – задумался он серьезно, а в его тоне послышались самоуничижение и сожаление.

Я тихо киваю, но молчу, не желая испортить момент.

– Чушь собачья. Неудивительно, что ты не могла меня выносить, – продолжил он тем же тоном, только теперь победно помахал моими трусами над головой. Обрадованная его словами, я засмеялась вместе с ним.

– Я вел себя как мальчишка. Помнишь, как я говорил тебе, что ты заслуживаешь лучшего?

– Помню, – соглашаюсь я, предаваясь воспоминаниям.

– Отныне я буду тем мужчиной, который тебя заслуживает.

– Это еще одно твое нерушимое обещание? – выдыхаю я, возбуждаясь так сильно, как никогда не возбуждалась с Джимом. Не знаю, почему на сей раз все было иначе. Просто было. И мы оба это чувствовали.

– Скажи мне, чего ты хочешь, Линда. А лучше покажи.

В нем до сих пор жил тот мальчишка, в его голосе и в его взгляде, но и настоящий мужчина тоже был здесь. Так что я не стала медлить и, ни о чем не жалея, показала желания своего тела, которые открыл для меня Маркус.

* * *

Утром Джим приносит мне чай в постель и, прежде чем дать мне чашку, помешивает его для меня, чтобы тот не был слишком горячим. Он уже одет и готов выдвигаться на работу, а я еще валяюсь в постели, заспанная и пропахшая сексом. Я рада, что Джим снова стал частью моей жизни, но не могу дождаться, пока он наконец уйдет на работу, чтобы я могла спокойно обдумать случившееся. Девочки уже разъехались, а Джим немного задержался, чтобы провести со мной время наедине.

– Когда мы им скажем? Я имею в виду девочек.

Джим, словно радостный щенок, в нем достаточно энергии для нас обоих. Его настроение заразительно, и я ухмыляюсь ему в ответ, хотя я на этот счет чуть более осторожна, чем он.

– Может, подождать немного? Что думаешь?

– Это было бы разумно.

– Я думала, ты принимаешь решения сердцем, – дразню его я.

– Только не в тех вопросах, что касаются вас, юная леди.

– Юная! – смеюсь я. – Я чувствую себя лет на сто и наверняка выгляжу так же.

Стоит словам слететь с губ, как я начинаю беспокоиться о мешках под глазами, обвисшей груди и морщинистой коже, но потом напоминаю себе, что передо мной стоит Джим. Мой Джим. Он же не Маркус, который порой сравнивал меня с молодыми, еще не рожавшими девушками. Джиму все равно, как я выгляжу и что ношу. Ему важно, что мы вместе. Он по-простому смотрит на мир и ставит семью во главу угла. Счастливо вздохнув, я откидываюсь обратно на подушки и позволяю ему покрыть мое тело шумными поцелуями. Они не такие бодрые, как ночью, но мне все равно приятно, словно в холодный день я вернулась домой к горячему ужину.

– Скажем им вечером, – храбро предлагаю я, и Джим тут же вознаграждает меня новой порцией поцелуев. – А что, если они будут против? Они наверняка боятся, что я снова причиню тебе боль.

– Все будет хорошо. Вот увидишь. Они нас любят, так что обрадуются. Зная наших дочерей, не думаю, что они удивятся.

– Особенно Эбби.

– Особенно Эбби, – соглашается Джим.

– О боже! А что насчет Гейл? – при мысли о ее враждебной реакции я тут же начинаю нервничать.

– А что Гейл? – безразлично спрашивает Джим.

Он никогда не был ее большим поклонником, а я старалась не заострять на этом внимание. Мы редко по-настоящему хорошо знаем других людей. Они полны сюрпризов. И даже добрый, старый, надежный Джим.

– Гейл защищала тебя и девочек от меня. После всего, что я сделала, ей это не понравится.

– Плевать, что думает Гейл. – Джим пожимает плечами. – Она нам никто. Она даже не член семьи.

Слова Джима меня удивили. Я думала, он ее ценит как неофициального члена семьи и рад, что она стала тетей нашим дочерям.

Он делает глубокий вдох.

– Линда, тебе не понравится, что я сейчас скажу, но правда в том, что она ко мне клеилась.

Я тупо таращусь на него.

– Что? – выдавливаю я. – Ты же шутишь. Этого не может быть, в смысле… – Мой голос дрожит; я пытаюсь представить себе нечто подобное. Мой муж (я даже на минуту забыла, что он бывший) и моя лучшая подруга. Это невозможно вообразить. Абсурд какой-то.

– Она пригласила меня на свою лодку под предлогом, что рыбалка пойдет мне на пользу. – Джим берет мои внезапно ставшие холодными руки и растирает мне пальцы.

– Ты был на лодке Гейл! Но она никогда мне не рассказывала. – Во мне вскипает ревность и отбрасывает меня в те времена, когда я боялась, что Маркус уйдет к другой или заменит меня на более молодую. Эти страхи, реальные или не очень, преследовали меня до тех пор, пока я не перестала себя узнавать. С Маркусом я стала кем-то совершенно иным. Незнакомкой, которой я не хотела бы пожать при встрече руку.

– Когда я ее отверг, она разозлилась, но сделала вид, что шутила, хотя я знал, что все было всерьез. Точно тебе говорю. – Джим откровенен. И это ранит.

– Как? В смысле, зачем она так поступила?

– Линди, – вздыхает Джим, его лицо темнеет от нежелания мне досадить, – Гейл никогда не была на твоей стороне. Уже давно она пыталась закрепиться в нашей семье. Вечно околачивалась рядом под предлогом проведать девочек, хотя прекрасно знала, что их нет дома. Она особо этого и не скрывала, если ты понимаешь, о чем я.

– И она соврала про твою новую подружку, чтобы я не лезла и она сохранила бы тебя для себя? – До меня постепенно доходит, что меня предала лучшая подруга, и мое сердце разбивается. Если я и могла на кого-то рассчитывать в этой жизни, так это на Гейл. Мы обе через многое прошли.

– Какой я была дурой. Полной идиоткой. – По щекам катятся слезы. – Как она могла так со мной поступить? И зачем?

– Она хотела то, что есть у тебя, но ты была слишком слепа, чтобы это увидеть, – грустно поясняет он. – Еще со школы, когда вы только начали дружить, она пыталась превзойти тебя во всем. Потом она захотела более дорогую свадьбу, чем наша, и шесть подружек

Слова Джима обретают смысл, и, хотя я злюсь на себя за то, что раньше этого не видела, мне хочется поскорее обдумать все это в одиночестве. Но сейчас я зря, конечно, злюсь на Джима за то, что он не сказал мне раньше. Гейл и Джим. Мне такое даже в голову не приходило. Какой я была дурой. Сначала Маркус, теперь Гейл.

– Слава богу, у меня есть ты, Джим. Что я могу еще сказать. Ты единственный, кому я могу верить.

– Ты всегда можешь на меня положиться, Линда. Ты же знаешь. – Джим встает, и я тут же вспоминаю, как неуютно он себя чувствует, когда дело идет к слезам. Я больше не считаю это самым большим недостатком в мире, потому что Джим может предложить гораздо больше, но, когда мы были моложе, меня это раздражало. Порой я чувствовала себя одинокой в нашем браке, особенно когда страдала, и он не мог поддержать меня так, как мне было нужно.

Но я уже не девочка и способна стоять на своих ногах. Я провожаю Джима на работу, делая вид, что у меня все хорошо, а потом погружаюсь в разрушительные мысли и выплакиваю глаза насквозь. Оказывается, я не вижу дальше собственного носа. Сначала ложь о том, что у Джима появилась подружка, чтобы я не совалась к бывшему мужу, теперь это! Чертова Гейл. Чувство предательства охватывает меня целиком, особенно после вчерашнего, когда я призналась ей в своих самых темных страхах о том, чтоямогла толкнуть Маркуса в воду. Или могла ей признаться. Но я ничего не помню, ведь она меня напоила нарочно, дабы разузнать про Джима и мою семью.

Бродя по комнате, я складываю пижаму Джима и тут понимаю, что я этого так не оставлю.

Глава 29

Джим не знает, что я взяла его фургон, но я подумала, что то, о чем он не имеет понятия, не причинит ему неудобств. Я не водила уже несколько лет, и мне попросту страшно. Но дороги свободны и наконец-то закончился дождь, так что сегодня боги оказались на моей стороне. Запарковавшись – скорее, вписавшись колесами в бордюр, – я смотрю на парковку у паба, где обычно оставляет свою машину Гейл, и, струсив, мечтаю о том, чтобы ее здесь не оказалось, но вот она, видная за версту ярко-красная спортивная машина, олицетворение одинокой, сексуально насыщенной жизни Гейл.

Сволочь, шлюха и лгунья, рычу я. Я выбираюсь из фургона, не забыв запереть его и положить ключи в карман куртки. Джим убьет меня, если с машиной что-то случится. Закутавшись в куртку поплотнее, поскольку у реки еще холоднее, чем в городе, я кладу руки в перчатках в карманы и едва борюсь с желанием проехаться ключами по начищенной боковине машины Гейл.

До лодки Гейл всего пара минут пути; я иду по шаткому настилу пирса и тешу себя мыслью о том, как сброшу подругу в грязную воду. «Великосветская дама», господи помилуй. Кого она пытается одурачить?

– Гейл! Ты тут? – Я стучу в деревянную дверь, расписанную разноцветными духовными символами, смысла которых я не понимаю, да и не хочу. И тут же зову ее снова. – Открывай! Я знаю, что ты здесь.

– Господи Иисусе. – Дверь распахивается, и заспанная, встрепанная Гейл, в своей ничего не скрывающей шелковой пижаме, о которой я ничего хорошего не думаю, появляется на пороге. Потаскуха.

– Твою мать. Который час? – Гейл непринужденно потягивается, оголяя лифчик с глубоким вырезом и намазанную автозагаром ложбинку между грудей, словно нет ничего необычного в том, что я заявилась к ней в девять утра. – Что случилось? – мямлит она, будто у нее похмелье, но это бы меня не удивило. Она все делает с размахом. Это же Гейл.

Не дожидаясь приглашения, я протискиваюсь мимо нее, и мне плевать, что я могу побеспокоить ее очередного любовника на одну ночь. Уже внутри я встаю в позу и жду, когда она наконец закроет дверь. К счастью, здесь нет никаких следов посторонних мужчин.

– Что с тобой? – спрашивает она, прикуривая. – Что тебя выбесило?

– Джим мне все рассказал, – не в силах сдержаться, выплевываю я. – Ты за ним бегала с тех пор, как я от него ушла.

– Это Джим так сказал? – ухмыляется Гейл и поворачивается ко мне спиной, чтобы поставить чайник. А мне хочется схватить ее за ее сухие волосья и как следует дернуть.

– Ну! – проорала я, забрызгав слюной одну из ее уродливых подушечек с мордой мопса. Они никогда мне не нравились, но я молчала ради Гейл. Это глупо, и мне хочется ей высказать, но я решаю быть выше этого.

– Ну что? – Затянувшись, Гейл бросает по пакетику в каждую чашку. Если она думает, что я останусь на чаепитие, то она сбрендила.

– Ты была моей подругой, Гейл. Я тебе доверяла.

– Конечно, я твоя подруга, так что не делай из мухи слона. Джим был тебе не нужен, так почему бы и нет?

– Почему нет? – воплю я, еще более разгневанная, чем прежде. – Ты говоришь о моей семье, Гейл. Моей. Ты не имеешь права играть с ними в такие игры. Лгать о том, что у Джима появилась девушка, чтобы я не лезла к нему, – это одно, но клеиться к нему…

– Не думала, что Джим стукач, – морщится Гейл, но я уверена, что под гримасой на ее когда-то красивом, а теперь помятом лице прячется улыбка.

– Значит, ты не отрицаешь. Все, что я сказала. – Не могу поверить, как спокойно она говорит. Словно не сделала ничего плохого.

– Слушай, – вздыхает она. – Ты должна знать, что это Джим ко мне приходил, а не наоборот.

– Ты лжешь.

– Сознаюсь, я солгала насчет его девушки, но я сделала это ради тебя. Я знала, что ты в итоге притащишься к нему, и, давай посмотрим правде в глаза, он никогда не делал тебя счастливой. Но я знала, что ты не удержишься. Ты никогда не могла быть одна, разве не так, Линда?

– Это нечестно. Как ты можешь говорить такое после всего, через что я прошла?

– После всего, через чтотыпрошла? Не смеши. Все твои несчастья – твоих же рук дело, а что насчет меня, Линда? – Гейл встает лицом к лицу со мной, словно хочет меня ударить. И, если

Она переводит дыхание, мы смотрим друг другу в глаза. Не знаю, кто из нас злится сильнее, но готова поспорить, что это я.

– Приятно наконец узнать, что ты обо мне думаешь, – сжимая зубы, выпаливаю я.

– Черт тебя дери, Линда! Ты облажалась, но всем плевать. Вот только не надо поучать других, как им себя вести. Что, если Джим почувствовал себя немного одиноким и решил попытать счастья? Я отказала ему в тот день только потому, что хотела, чтобы он воспринял меня всерьез. Я думала, если ты уберешься с пути, мы с ним сделаем все как надо. Но он просто пытался перепихнуться со мной, чтобы ты ревновала, а я не готова была оказаться на вторых ролях.

– Не могу поверить, что ты это говоришь. Мне в лицо. Джим никогда бы так не поступил.

– Почему нет? Он же мужчина.

Я обдумываю ее слова, но тут же выметаю их вон из головы. Да, Джим – мужчина, но он никогда не ухлестывал за другими женщинами, и Гейл ему не нравилась. У меня нет причин ей доверять, тогда как Джим всегда демонстрировал, что он соблюдает мои интересы и интересы девочек.

– Я никогда тебя не прощу, Гейл. Никогда. И не пытайся встать между мной и моей семьей.Тебе ясно?– Последние два слова я выкрикиваю так громко, что она подскакивает и роняет сигарету, но тут же подбирает ее с деревянного пола.

– Идет. Боже. Когда ты успела отрастить зубы? – ухмыляется она. – Мне нравится эта новая Линда.

– Я серьезно, Гейл. Не думай, что после такого мы сможем быть друзьями, так что не появляйся больше. Я не хочу о тебе слышать. Никаких звонков, сообщений, ничего.

Высказав все, что хотела, я разворачиваюсь и спешу к двери, но последние ее слова заставляют меня остановиться, а сердце – подпрыгнуть.

– Только запомни, Линда, друзья хранят секреты друг друга, но когда они перестают быть друзьями, правила меняются.

– И что это значит? – вопрошаю я, уже догадавшись, но не в силах поверить.Она что, мне угрожает?

– Я делала заметки у себя в голове, – злобно посмеивается она. – Как ты рассказывала мне про ту ночь на пляже с Маркусом. Даже не думала, что ты такая.

– Я была пьяна. И не знала, что несу.

– Я видела тебя и в худшем состоянии, – Гейл пренебрежительно мотает головой, – и в отличие от тебя, – она тычет пальцем мне в грудь и выпускает в лицо струю сигаретного дыма, – я знаю, когда друзья лгут, а когда говорят правду.

Глава 30

О боже, что я наделала? Как я могла быть такой дурой? Я рискнула воссоединением с семьей, с Джимом и дочерями, которые для меня все, ради того, чтобы поквитаться с подругой.С бывшей подругой и первоклассной сукой, бурчу я про себя, и мне отчаянно хочется что-нибудь разбить, например чашку кофе в моей руке. Правда в том, что я больше злюсь на себя, чем на Гейл, которая известна тем, что в случае наезда бьет ниже пояса. Почему бы и нет? Ей нечего терять.

Я запарковала фургон на то же место, так что Джим по возвращении ничего не заподозрит. Я не могу рассказать ему про ссору с Гейл, потому что он начнет меня расспрашивать. Конечно, я могу рассказать только ту часть, что непосредственно касалась его, но, зная Джима, он будет давить, а в таком состоянии я могу быстро сдаться и выложу ему свой секрет. И если я расскажу ему свои подозрения о случившемся в ту ночь на пляже, как я со злости толкнула Маркуса в воду и, пьяная, не сделала ничего, чтобы помочь ему выбраться, он вышвырнет меня на улицу. Или еще хуже, я окажусь за решеткой, как того и боялась еще в Греции во время расследования. Девочки от меня отвернутся. Могу представить, как отреагирует Эбби, если узнает, что ее мать совершила преступление. Даже если они поверят, что я не хотела причинить ему зла и сама не имею понятия, что там случилось, потому что не помню, они испугаются и не захотят иметь со мной дело.

Незнание того, в чем я виновата и в чем нет, медленно меня убивает. Чтона самом делеслучилось с Маркусом? Он вернулся. И исчез снова. Почему он молчит? И как можно исчезнуть два раза за жизнь, даже три, если считать его пропажу в восемнадцатилетнем возрасте, когда он присвоил себе личность своего друга? Он что, чертов кот с девятью жизнями? Тайна произошедшего съедает меня изнутри, гноится, как смертельный, вовремя не диагностированный рак.

Джим обвиняет меня в том, что я склонна к преувеличениям, но ведь он не видит всей картины. Ему хочется сфокусироваться на будущем; он без труда забудет о таинственном появлении и внезапном исчезновении Тони Фортина. Мне бы так, но Маркус был моим мужем, и когда-то я его любила. Да простит меня Господь, но мне кажется, лучше бы Маркус умер. Еще недавно я не пожелала бы ему ничего такого, но теперь, когда я знаю, что он лжец и подделка, мои чувства переменились. Он вернулся, скорее всего, чтобы меня наказать за то, что я сделала или не сделала (вспомнить бы наверняка), и я боюсь, что он задумал публично выставить меня виноватой, и тогда мой мир будет разрушен до основания. И неважно, что я сделала с ним в первый раз, но теперь мне точно хочется его убить. Думаю, мало кто из домохозяек за пятьдесят о таком мечтает.

Или нет?

Из глубины памяти всплывает воспоминание… садящееся солнце, звук разгневанных, пенных волн, песок у меня между пальцами, привкус льда и лимона на языке, соленый ветер, мокрые щеки, теплая кожа, холодное сердце.

Чувство негодования.

Опьянения.

И яростной ревности.

Глава 31

Тогда

Мои глаза опухли от слез, а нос покраснел от обильных возлияний. После нашей ссоры Маркус пошел меня искать и нашел там, где, как он знал, я и буду – на пляже. Но он был не

Но ангелом он не был вовсе. Уж точно не с его дьявольской, дразнящей улыбкой и акульими зубами. Он был одет в фирменную, подходящую для человека среднего возраста и класса льняную рубашку и брюки, и на нем не было обуви. Человек с картинки – он остановился на мокром песке, завидев приближающийся силуэт своей жены. Но смотрел куда-то сквозь меня. Неужели наш брак разрушился настолько, что он не в состоянии на меня взглянуть? Он имел право злиться после устроенного мной в баре скандала, когда я обвиняла его во флирте с другой женщиной, но и я была в своем праве. Кажется, порой он забывал о том, что женат.

Позади нас успокоительно жужжали насекомые, а вдалеке слышался звон бокалов с прохладными алкогольными напитками, которыми чокались, перекатывая во рту оливки, влюбленные отдыхающие, а их красные от дневного солнца лица остывали в вечерней прохладе. Красивые, будто греческие боги, официанты обхаживали каждого посетителя и собирали в карман чаевые и номера телефонов – на будущее.

Запах табака заглушил другие ночные запахи – серы и морских водорослей – и пропитал всю мою одежду. Маркус достал измятую пачку сигарилл из кармана брюк, взял одну и прикурил. Прикрыв усталые, соблазнительные глаза, он выдохнул, смакуя дым так, будто это запах женщины. И я возненавидела его с новой силой. Маркус – любовник. Маркус – бабник. Маркус – лжец.

Его взор был затуманен алкоголем, он едва стоял на ногах – раскачивался, будто в медленном танце, но теперь в его объятиях не было женщины. Я тоже слишком много выпила и, желая отомстить, выкурила сигарету, любезно предоставленную мне одним из греческих официантов, который любил практиковать на мне свой английский. Я была в таком же состоянии, как и Маркус. Он пытался что-то сказать, но его слова заглушал стоявший в ушах рокот океана.

Едва передвигая ноги, я отчаянно боролась с накатившей тошнотой. Я пыталась избавиться от головокружения и сосредоточиться на муже, а он рассеяно глядел мимо меня на видимый вдали албанский берег. По его лицу я поняла, что ему не хочется быть здесь, по крайней мере со мной. Жизнь была для Маркуса одним большим приключением. Так что не думаю, что он вообще хотел остепениться и вернуться со мной в Великобританию, несмотря на свое обещание.

Когда он запнулся и, размахивая руками, попытался не упасть в кружащуюся у ног волну, я увидела панику в его взгляде. Он подался вперед, а я – к нему, вытянув руку, чтобы его спасти или толкнуть, сама не знаю, но вода нарастала, пока не дошла ему до груди. Дно под ним исчезло и, вскинув руки, он пытался выплыть, хотя в настолько пьяном состоянии его движения слишком замедлились. С ужасом в глазах он пошел ко дну.

Глядя на него, разинув рот, не зная, то ли это правда, то ли пьяная галлюцинация, я заметила, как его голова с выпученным глазом и вторым, прикрытым прядью мокрых волос, поднялась над поверхностью. Он сделал судорожный вдох, но захлебнулся.

Глава 32

Сейчас

Я стою посреди осколков разбитой кофейной кружки, что выскользнула из моих рук, когда воспоминание о том, как Маркус ушел под воду и так и не всплыл на поверхность, крутились в моем мозгу, будто заезженная пластинка. И меня вдруг осеняет догадка, что Маркус, которого я себе вообразила, тот человек, который мне писал и зарегистрировался на сайте знакомств, – просто плод моего воображения.

Нет никакого Маркуса Бушара. Восемнадцатилетний Тони Фортин использовал личность своего погибшего друга все эти годы, но в итоге закончил так же, как и сам Маркус, утонув в воде. Я точно знаю, потому что видела, как он тонул. И жуткое воспоминание о произошедшем на пляже это подтверждает. Еще несколько минут назад я мечтала, чтобы ко мне вернулась память, а теперь… Я уже не могу тешить себя мыслью о том, что я невинная, горюющая вдова. Нет, я злобная, ревнивая, спятившая женщина. Убийца. И что еще хуже, я вовлекла Джима в свои извращенные фантазии, утянула его за собой по этому причудливому пути безумия, и он поверил, что Маркус вернулся.

В голове звучат слова Гейл, все громче и громче, и кажется, я сейчас взорвусь.

– Никогда не думала, что ты такая. В отличие от тебя, я знаю, когда друзья лгут.

И что хуже всего, я лгала себе так же, как и своей семье и подруге. Злость бьется в висках. И я могу думать лишь о том, что видела.Боже, что я видела.Один выпученный глаз и второй, прикрытый прилипшей прядью волос.

Я убила своего мужа. Может, я этого не хотела, но я все равно виновна. Как я могла этого не знать? Неужели мои горе и страх наконец толкнули меня за черту осознания? Может, все дело в таблетках? Если так, то Гейл была права, и мне надо было ее послушать. Даже врач предупреждал меня о побочных эффектах, но я так отчаянно желала избавиться от боли, которая временами становилась физической, что продолжала их принимать. Надо пойти к врачу и рассказать ему, что я рехнулась. Но мне страшно. Если она узнает, как на мне сказывается действие сертралина и что у меня глюки, она перестанет мне их прописывать. А что, если они единственное, что держит меня на плаву? Где бы я была, если бы не они? В дурке? Но с другой стороны, таблетки явно стали причиной моего состояния. Будь тут мама, она бы сказала, что я совершенно спятила, и была бы права, потому что я, судя по всему, сама себе отправляла сообщения и сама сделала профиль Маркуса на сайте знакомств. А кто еще это мог быть?

И хотя я едва стою на ногах, все же беру совок и сметаю осколки разбитой чашки. Сердце бьется так, словно сейчас выскочит из груди. Я делаю медленный глубокий вдох, лишь бы предотвратить паническую атаку, и меня охватывает тошнотворное чувство вины.

– Прости меня, Маркус, – бормочу я. – Пожалуйста, прости. Я не хотела… Я просто…

Кровь стучит в ушах, и я говорю себе, что никогда себя не прощу и отныне мне придется жить так, будто Маркуса никогда не существовало. Это единственный способ справиться. Кажется несправедливым, что у меня есть все, тогда как его тело до сих пор лежит на дне океана. Но, даже если я сдамся полиции, это не вернет Маркуса. И не обеспечит ему похороны, которых он заслужил.

Та женщина, что сейчас стоит посреди комнаты, это уже другая Линда. Мои воспоминания больше не размыты, я ничего не надумываю. Не верю в привидений. Не прячусь от правды и, как правило, не лгу просто так. И еще я ничего не преувеличиваю. Меня знают как практичную Линду, и я такая и есть. А что со мной случилось? Ответ очевиден – со мной случился Маркус.

Глава 33

Время пролетело на удивление незаметно, и для меня это стало настоящим подарком, ведь приближается Рождество, и я бегаю по магазинам в поисках презентов для девочек. С тех пор как Джим три недели назад рассказал им о наших планах пожениться во второй раз, наша семья наконец окончательно воссоединилась, словно мы никогда и не расставались.

Было бы нечестно говорить, что жизнь вернулась в старое русло, потому что между нами с Джимом все стало куда лучше, во всех смыслах… включая спальню. Наверное, это из-за того, что теперь мы оба знаем, что любовь не случается сама по себе и надо поливать лужайку, чтобы она зеленела. И мы поливаем, часто, за закрытыми дверями спальни. Никогда не думала, что Джим на такое способен!

Как прекрасен Стамфорд в лучах заходящего полуденного солнца, подсвеченный новогодними гирляндами! Рождественские песни, «Do they know it’s Christmas?» от Band Aid и «Merry Christmas everybody» от Slade рвутся наружу из каждой распахнутой двери магазинов, и многие покупатели улыбаются. Остальные же, до смерти уставшие от одной и той же музыки, морщатся. И я втайне отношу себя ко второй категории, потому что считаю Рождество праздником для торговцев.

Мне есть за что благодарить судьбу, но беспокойство отравляет счастливые дни. Все, на что я могу надеяться, – это удовлетворение от происходящего, учитывая, что я была вдовой меньше года. Маркус постоянно в моих мыслях, и порой у меня разбивается сердце от того, что его нет рядом. В такие дни я стараюсь не думать о своем вкладе в его гибель, предпочитая сосредоточиться на наших счастливых моментах. А их было много, несмотря на то, чем в итоге все закончилось. Я не могу поговорить с Джимом про тот период моей жизни, потому что всякий раз, как, по его выражению, я «тащу Маркуса в нашу жизнь», он тут же замолкает. Что, конечно же, понятно.

Из-за этого порой кажется, что Маркуса никогда не существовало, словно он был привидением, и это меня устраивает. Беря пример с отца, Эбби и Рози также не упоминают моего бывшего мужа. Лишь один раз Эбби заговорила о том времени, когда меня не было с ними рядом, назвав его просто «кризисом среднего возраста». Они увлечены скорой свадьбой, приуроченной к шестидесятилетнему юбилею Джима тридцать первого января, когда мы с ним повторим наши клятвы. Моя семья отгораживает меня от тревог и поэтому даже не упоминает о годах моего отсутствия. Я их мама, и это все, что для них важно. Тот же человек, который и был раньше, с той лишь разницей, что уже не тот, но ради их блага я хорошо играю свою роль. С каждым днем я все больше себя теряю. Свою независимость. Дух свободы. Жажду жизни и приключений. И порой я боюсь возвращения прежней Линды. Неужели я поспешила, решив выйти замуж за Джима? Мой консультант по работе с гореванием советовал делать все, что угодно, даже нечто кардинальное, и принимать меняющие жизнь решения по крайней мере в течение года, но ведь все мои проблемы начались именно с этого, так что теперь мне хочется комфорта и безопасности старой жизни. Так что не удивительно, что я отрицаю период замужества за Маркусом так же, как и члены моей семьи.

Еще одно расстройство связано с Гейл. Со временем мои эмоции смягчились, и я осознала, что она проведет Рождество в одиночестве. Обычно она приходила к нам, будто была членом нашей семьи. Так что я ей позвонила, ожидая, что она, так же как и я, будет рада восстановить нашу дружбу. Но нет, это же Гейл, которой нравится все усложнять. Не то чтобы она была холодна или держала дистанцию, нет, она говорила со мной как прежде и вела себя так, словно не держала на меня зла, но меня обеспокоили ее слова. Гейл – открытая книга и бывает крайне прямолинейна, поэтому мне не понравилась загадочность, с которой она рассказала о своих планах.

– Линда, я даже не думала про Рождество, – заявила она, но я знала, что это ложь, – Гейл обожает волшебство чуть ли не больше девочек. Она приезжала к нам в сочельник, груженая подарками для всей семьи и одетая в костюм эльфа; она заставляла нас играть в шарады и «Скрэббл», которые Джим просто ненавидел. На следующий день она требовала посмотреть речь короля и дулась, если мы отказывались разламывать крекеры с дурацкими шутками внутри. И еще она приносила нам пирожные «Павлова», самые вкусные из всех, что мы пробовали. Мы ждали их каждый год.

Я буду скучать по Гейл сильнее, чем готова признать. Не считая тех лет, что я провела в путешествиях, мы с детства встречали с ней каждое Рождество. Без нее оно будет уже не тем. Но она заявила, что собралась в самостоятельное путешествие, чему я не верю, потому что, если честно, мои сомнения обоснованны. Гейл никогда не проводит отпуск в одиночестве, она всегда выбирает кого-нибудь из друзей (парней, если быть точной) или коллег, только чтобы рассориться с ним вдрызг в поездке и больше никогда не общаться. Поэтому я снова и снова вспоминаю наш разговор. Ее слова казались мне полной бессмыслицей.

– Я работаю над кое-чем важным. Это секрет, – заявила она.

– Ты что, подалась в шпионы? – резко ответила я, раздраженная тем, что сделала попытку примирения, только чтобы Гейл меня отшила. Я не хотела

– Я не могу сказать тебе, чем я занята. По крайней мере, пока. Но когда все сделаю, ты будешь мне благодарна.

И она повесила трубку. С тех пор я много раз ей звонила, но ее телефон включал автоответчик, что приводило меня в ярость. Она не выходила на связь несколько недель. Однажды я даже поехала к ней на машине и убедилась, что мои опасения обоснованны – лодка заколочена, а ее спортивная машина, запыленная, так и стояла на паркинге у паба. Во всем этом было нечто неправильное, и хотя я, может быть, драматизирую или зациклилась, но мне кажется, это как-то связано со мной. Я решила зайти в бар «Кози» в надежде увидеть Рея, местного бармена, у которого с Гейл были одноразовые отношения. Еще она говорила по пьяни, что он положил на меня глаз, так что я решила этим воспользоваться. Мне нужно было узнать, что случилось с моей лучшей подругой.

Глава 34

Рей помогает мне снять куртку – для меня это в новинку, настоящий предрождественский подарок. Я смотрю, как он вешает куртку на ближайшую к бару вешалку для одежды и идет готовить нам напитки: кофе для него, потому что у него смена и только ради меня он сделал пятнадцатиминутный перерыв, и большой бокал Пино Гриджио для его «любимой леди». Как я и думала, заведение набито шопоголиками, забежавшими сюда за обезжиренным латте, и группками тусовщиц в усыпанной блестками одежде и на высоких каблуках, заседающими за своими модными бокалами мартини и полными тарелками зеленого салата. Их болтовня напомнила мне о тех днях, когда мы с Гейл встречались за обильным поздним завтраком.

Фоном играет музыка, все говорят одновременно, здесь шумно, но не настолько, чтобы сводить с ума. Рей усадил меня на удобный кожаный диван поближе к бару, чтобы следить за происходящим у стойки. Он уже рассказал, что его повысили до старшего бармена и он серьезно относится к своим новым обязанностям, и, если честно, мне кажется, это не тот Рей, которого я знала.

Я бросаю взгляд на свое отражение в зеркале и, пользуясь возможностью, подкрашиваю губы блеском и наслаждаюсь тем, как выглядит моя одежда. С тех пор, как мы объявили дату свадьбы, Джим в честь скорого Рождества положил мне на счет триста фунтов и убедил потратить их на себя, так что я вернула свою старую куртку в благотворительный магазин, где купила ее, когда вернулась в Англию разбитой и бездомной. Новая куртка обошлась мне в двести фунтов из подаренной Джимом суммы: роскошного сливового цвета, шерстяная, длиной три четверти и с оторочкой из искусственного меха. В ней я чувствую себя как Красная Шапочка. Мои длинные волнистые «пляжные» локоны остались на полу в парикмахерской, их заменило стильное, блестящее, аккуратное каре, которое, по заверениям Джима, идет мне куда больше, – и мне кажется он так думает потому, что такая прическа была у меня бол́ ьшую часть нашей совместной жизни. И я снова вернулась к своим любимым духам, к которым не прикасалась несколько лет, – Poison от Dior стали еще одним моим рождественским подарком, на сей раз от девочек.

Судя по тому, как я сейчас выгляжу, в удобной одежде для среднего класса, в стиле дамы средних лет, в модных и при этом удобных кроссовках от «Маркс и Спенсер», я думаю, войди сейчас сюда Рэйчел и Сэйди, они бы обязательно подошли ко мне, а не проигнорировали, как тогда в парке. Случись нечто подобное, послала бы я их к черту, как мне хотелось, или тепло поприветствовала, с поцелуями и объятиями, потому что часть меня отчаянно хочет вернуть свою старую жизнь? Словно я пытаюсь убедить себя, что если меня будут окружать вещи и люди из прошлого, то они вытеснят те годы, что я провела с Маркусом, и сотрут из памяти то, что я с ним сделала. Маркус преследует меня, куда бы я ни пошла. Даже здесь, в баре «Кози», где он никогда не бывал.

Всякий раз, когда я вижу седого мужчину, у меня колотится сердце и выступает холодный пот.Когда это кончится?Наверное, в день моей смерти. И ни днем ранее. Я этого заслуживаю. На этот счет я уверена твердо. Но я пообещала себе, что проживу свою лучшую жизнь, и намерена последовать своему обещанию. Если мне позволят. А для этого мой секрет должен навсегда остаться в тайне. Ужасный, жуткий секрет, о котором никто не должен узнать. Никогда.

Судя по отражению в зеркале, я все больше выгляжу как прежняя Линда, но теперь я не знаю,ктоя на самом деле. И это чувство хорошо мне знакомо. Словно я тону. При этой мысли я усилием воли переключаюсь на Рея, который возвращается к столику с нашими напитками. Он невероятно хорош собой, больше ста восьмидесяти сантиметров ростом, с золотистым загаром, к тому же такой женственный… То, как он ходит, слегка подпрыгивая в такт своему шагу, как подает себя, с полным драматизма языком тела. Он не мог бы вести себя более по-гейски, даже если бы старался. Но он настолько же гетеросексуален, как Джим или Маркус. Я точно знаю по рассказам Гейл о том, как они развлекались в постели. Он хорош по всем параметрам, именно поэтому она снова и снова ложилась с ним в постель, хотя за ее пределами у них ничего не получалось.

– Что привело тебя в «Кози», Линда? К сожалению, ты здесь почти не появляешься. – Рей ставит напитки на стол и садится рядом, слишком близко ко мне.

Но вместо того чтобы от него отстраниться, я смотрю ему в глаза и улыбаюсь, показывая, как я ему признательна. Я уже и забыла, как сильно Рей любит внимание к себе. Они с Гейл были бы ужасной парой. Только я решила перевести разговор на свою пропавшую подругу, как…

– Что ты думаешь о том, куда уехала и что сделала Гейл? Когда она мне сказала, я не поверил. Греция? Из всех мест на земле?

Рей чуть не подавился кофе, заметив, насколько сильно я шокирована. Улыбка сползла с моего

– Мне нужна вся бутылка, – вроде как пошутила я, но шутка вышла не смешная. – Хочешь сказать, она в Греции? Одна?

– Ты не знала? Боже, не могу поверить, что она тебе не сказала. Она всегда была хитрюгой. И даже не попросила меня поехать с ней, – надулся он. Ему так же, как и мне, есть что рассказать о Гейл. Скорее всего, она ему задолжала денег. Теперь его голос звучит как бы фоном, а я оглядываю зал, не обращая внимания на его прижатое к моей ноге бедро. Греция? Какого черта? Нафига ей понадобилось ехать туда одной? Что она задумала?

Теперь я уверена, что ее поездка имеет отношение ко мне, а вовсе не к желанию погреться на солнышке. Никогда не пойму, зачем я по пьяни призналась Гейл в ту ночь на лодке (а теперь я точно знаю, что призналась)! Но что она мне сделает? Ничего. Реши она заявить на меня в полицию, она бы уже это сделала. К тому же кто ей поверит? Нет никаких доказательств. Все расследование развалилось, и они не нашли ничего подозрительного, тогда какие у Гейл шансы?

– Она сказала что-то про незаконченное дело. Про потерянную любовь.

Услышав эти слова, я уронила стакан на пол, и он разлетелся на осколки, а все вокруг повернулись в мою сторону. Рей, тут же включив режим спасателя, распорядился прибраться у нашего столика. А я вскочила на ноги, схватила куртку и, трясясь, влезла в рукава. Все вокруг было как в тумане. Я не могла дышать.

Наконец, мозг заработал и, бросив короткое извинение Рею полным страха голосом, я выскочила из бара.

Вся в поту, я вываливаюсь наружу и сталкиваюсь с высоким седым мужчиной, которого с легкостью можно было бы принять за Маркуса. Ахнув, я отшатываюсь, и он смотрит на меня, как на сумасшедшую, и, возможно, я такая и есть. Чума, похуже безумия, проникла в мой дом и в мою жизнь, и мне кажется, что мне снится нескончаемый кошмар. Гейл хочет наказать меня за то, что я вернулась. Что помешала ее отношениям с Джимом. Это происходит снова. Сначала воображаемая угроза мести Маркуса. И вот теперь Гейл.

Глава 35

Все Рождество я провожу в отстраненном и рассеянном состоянии, что совершенно не нравится Джиму. А девочки, будучи молодыми и зацикленными на себе, не слишком обращают внимание на перемены моего настроения. Когда Джим начинает меня расспрашивать, я зло отвечаю, что все в порядке, а потом плачу по несколько часов кряду. Джим не в состоянии справиться с подобным шквалом эмоций и оставляет меня одну. Мне перед ним стыдно, но что я могу поделать?

Моя жизнь разлетелась вдребезги. Мне бы планировать свадьбу, мечтать о самом главном дне в своей жизни – хотя он будет уже третьим по счету, – но я могу думать лишь о Гейл. Не знать, что она задумала, – это настоящая пытка. Сколько мне еще осталось, прежде чем меня экстрадируют в Грецию и я предстану там перед судом? Я пыталась звонить ей сотню раз, но ее телефон направляет меня на автоответчик. Рей позвонил мне в первый день после Рождества и спросил, узнала ли я что-нибудь, а я едва смогла заставить себя с ним поговорить. Я общалась с ним до тех пор, пока не узнала, что он тоже ничего о ней не слышал и все еще на нее злится. «Мы оба на нее злы», – хотелось добавить мне, но я промолчала. Я вообще вынуждена о многом молчать. И это сводит меня с ума.

Но как бы я себя ни чувствовала, Новый год все равно наступил, и мне приходится стоять на кухне и готовить закуски для сегодняшнего мероприятия. В этом году мы празднуем в полном составе. Даже Джош придет в гости. Для Джима это лучший способ забыть старое и устремиться к новому. А это значит, что мы больше не будем говорить о Маркусе и годах нашего брака. Наверняка Джим ревнует, но я уверена, еще он хочет меня защитить и позаботиться обо мне, как делал это всегда.

Мне нравится занимать руки и голову, так что я напекла сосисок в тесте (готовила я их не сама, но кто об этом знает?), нарезала канапе с сыром бри и клюквой и огромный киш с карамелизированным луком и козьим сыром. За последние недели я сильно потеряла в весе и удивляюсь, что никто этого не заметил, хотя все равно родные списали бы похудение на предсвадебный стресс. Не могу поверить, что выйду замуж всего через тридцать дней. Девочки помогли мне накупить одежды в бутике «Восьмая фаза»: простое, цвета слоновой кости и с поясом платье, средней длины, с короткими рукавами; темно-синие туфли-лодочки и подходящая к ним сумка. Это платье совершенно не похоже на то, что было на мне на второй, босоногой свадьбе: струящееся, с кружевами, богемное. Джим повел себя как обычно – отказался покупать что-то новое и настоял на том, что будет на церемонии в своем сером костюме, который годами носит на все мероприятия, в том числе и на похороны. Эбби не согласилась с таким положением дел и в один из дней затащила его на шоппинг. Теперь он при случае щеголяет в благородно-синем блейзере и кремовых чиносах.

В отличие от нашей первой свадьбы эта будет компактной, семейной и пройдет в Центре регистрации брака, с Джошем и девочками. А потом мы поедем на шикарный ужин в отель «Джордж», где посидим, не жалея средств. От этой мысли у меня начинает болеть в груди.

Я сосредотачиваюсь на мыслях о сегодняшнем вечере, когда надену новое кобальтово-синее вельветовое длинное платье, которое, по словам Джима, подходит моим глазам (но он просто старается меня порадовать), и серебряный комплект из ожерелья и серег Swarowski, который он купил мне в качестве рождественского подарка. Приятно, когда тебя балуют, но я чувствую, что не заслуживаю ничего хорошего, так что мне трудно нормально выразить признательность. Если бы Джим знал, что я натворила, он не стал бы дарить мне красивые украшения, а вышвырнул бы меня вон из дома и сменил замки.

Смыв с рук тесто, я беру телефон и снова набираю номер Гейл. И опять она не отвечает, а вместо нее слышится дурацкий голос автоответчика. «Здорово, народ, это я, единственная и неповторимая Гейл Сомерсби. Не могу сейчас говорить, лузеры, потому

– Только ты не свою лучшую жизнь живешь, а мою, – взрываюсь я в пустой комнате и запихиваю еще теплую сосиску в тесте себе в рот. Я не хочу возвращаться в Грецию, но по понятным причинам также не хочу, чтобы Гейл совала нос в то, что там случилось. Надо бы написать Гейл, хотя раньше я побаивалась это делать.

«Наверняка тебя это не сильно удивит, но мы с Джимом хотим снова пожениться тридцать первого января. Я бы хотела, чтобы ты была рядом, но пойму, если ты откажешься. Было бы нехорошо, если бы ты узнала эту новость от кого-то другого. Надеюсь, у тебя все в порядке. P. S. Мне очень надо с тобой поговорить. Почему ты не берешь трубку?»

* * *

Вечер проходит лучше, чем я надеялась. Все в хорошем настроении и отлично ладят друг с другом. Джош и Джим как две горошины в одном стручке. Оба легкие по характеру, спокойные, уравновешенные до определенного момента, так что им хорошо вместе. Рози, единственная из нас, у кого нет пары, кажется, обожает Джоша так, как не делает этого Эбби: она ловит каждое его слово и, боюсь, немного в него влюблена. Если смотреть здраво, Рози подходит ему куда больше, чем ее испорченная, требовательная младшая сестра. Но я уверена, что все образуется само собой, как любила говорить моя мама.

Надеюсь, Рози скоро кого-нибудь найдет. Хорошего парня, который будет ее достоин. Девочки вечно твердят, что парни, что попадаются у них на пути, не идут ни в какое сравнение с их отцами, которые слишком высоко задрали планку, но Эбби, очевидно, повезло найти нечто подобное. Хотя я бы предпочла, чтобы она ненадолго осталась в одиночестве и нашла себя, чтобы не повторить мою ошибку, слишком рано выйдя замуж; но если брак с Джошем – это то, что ей нужно, я поддержу ее обеими руками, ведь такие мужчины, как Джим и Джош, на дороге не валяются.

Канапе смели в мгновение ока, и теперь все пьют по третьему бокалу просекко, все, кроме Джима, который потягивает имбирное пиво. Я уже выслушала комплименты от всех присутствующих и рада, что платье так хорошо сидит по фигуре, маскируя мои широкие грушевидные бедра. Единственное, что меня расстраивает, – это отсутствие длинных волос. Мягкие локоны сделали бы меня визуально моложе. А с каре, которое я «воскресила» ради Джима, я чувствую себя матроной, ведь почти все женщины моего возраста носят такую же прическу.

Гостиная вся украшена к Рождеству. В этом году Джим впервые разрешил купить настоящую елку – голубую ель, с которой не сыплются иглы. Эбби и Рози украсили ее белыми и золотыми украшениями, которые подходят к интерьеру гостиной, а я попросила развесить над каминной полкой подписанные носки для подарков. В этом году носок «мама» вернулся на свое законное место. Рози поставила новогодний плейлист; до двенадцати остается еще три часа, а я уже немного пьяна, так что я решаю продолжить вечер со стаканом воды.

Войдя на кухню и подойдя к крану, я слышу, как в кармане вибрирует телефон, и беру трубку, даже не задумываясь о том, кто это может быть. Сегодня мне уже несколько раз звонили и поздравляли, желали счастья старые друзья, в список которых я вернулась после воссоединения с Джимом. Мир быстро восстанавливается. Мы даже получили рождественскую открытку от Рэйчел и Джона, но не дождались ничего от Сэйди и Чарльза. Сейди была в нашей компании альфа-самкой, и я понимаю, что ей нужно больше времени, чтобы принять новый поворот дел.

– Алло, – рассеяно отвечаю я, закидывая лед в стакан с водой.

– Это я. – Отрывистый голос, так хорошо мне знакомый, режет слух.

– Гейл? О боже, Гейл. Ты как? С тобой все в порядке? – Я зла на нее, но забота о лучшей подруге все равно берет надо мной верх.

– Не волнуйся за меня. Все в порядке. Я получила твое сообщение…

– Надеюсь, ты не слишком шокирована. – Я краснею, зная, как Гейл хотела отношений с Джимом. – Гейл, мне очень жаль, что все сложилось не так, как ты хотела.

– Я давно это проехала. И, кажется, я должна тебя поздравить.

Это мой голос звучит так, словно я в ярости? Или ее? Непонятно.

– Будет здорово, – нерешительно отвечаю я.

– Я вернусь к дате свадьбы, – откровенно заявляет она, будто делает мне одолжение.

– Это потрясающе, – ахаю я. – Честно говорю, без тебя свадьба будет не та.

– Мое отсутствие не остановило тебя во второй раз. – Она умеет быть саркастичной, и это так на нее похоже, что я вдруг начинаю надеяться, что между нами все в порядке и она просто решила уехать, чтобы забыть про стыд от того, что случилось между мной, ею и Джимом.

– Тогда все было иначе, Гейл. Ты же знаешь. – Я стараюсь говорить спокойно, чтобы ее не раздражать. У Гейл на руках все карты, а я же пытаюсь выбраться из того положения, в котором оказалась.

– Ты точно не знаешь, где я? – Прокуренный голос Гейл ломается и трещит. И он мне не нравится.

– Я виделась с Реем. Он сказал, что ты в Греции… на каникулах, – быстро добавляю я в надежде, что это правда. – В какой именно части Греции? – Слова срываются с языка слишком быстро, и становится понятно, как сильно мне нужен ответ, а я не хочу, чтобы она это знала. Точно не Корфу, где умер Маркус. Пожалуйста, только не Корфу.

Она хмыкает на том конце провода.

– Он никогда не умел хранить секреты. Подожди, я приеду и до него доберусь.

– Но почему это секрет? Почему ты мне не сказала? Я же все еще твоя лучшая подруга, несмотря на ссору.

– Потому что,Линди, я не думаю, что ты одобришь мои действия.

С чего вдруг она стала называть меня Линди?Раньше она никогда так не делала. Так меня звал только Маркус. И никто больше. Она меня мучает? Как кошка пойманную мышку. Это часть ее игры?

– И что ты делала? – прокашливаюсь я.

– Никогда не догадаешься, где я сейчас, – хихикает Гейл, меняя тактику.

– Разве уже не в Греции? – Я сохраняю спокойствие, так будет лучше, потому что она со мной играет, и я напоминаю себе, что мне нужно тщательно выбирать время для битвы. Что бы ни затеяла Гейл, она явно хочет, чтобы я об этом узнала, но в то же время она решила поразвлечься, заставляя меня выманивать у нее

– Уже нет. Я в долбаной Албании! – Гейл не может сдержаться. У нее всегда был длинный язык, и он доводил ее до беды. Она никогда не могла вовремя промолчать.

– Албания? – У меня по коже бегут мурашки. Поиски Гейл приняли оборот, которого я не ожидала. – Какого черта ты там делаешь? Неужели именно туда ты отправилась на поиски солнца и мужчин?

– Это как подумать, – таинственно сообщает Гейл. – Видишь ли, я кое-кого встретила.

– Очень за тебя рада. – Сжав зубы, я стараюсь себя не выдать.

Но внутри я вся вибрирую, испуганная тем, что она собирается мне сказать. Я поглядываю на дверь на случай, если кто-нибудь войдет и подслушает наш разговор или если Гейл потребует поговорить с Джимом или девочками насчет Маркуса. Чего я не дам ей сделать. Но я не могу запретить ей позвонить им лично. Тогда я буду все отрицать, да и они ей не поверят после того, что она навыдумывала насчет Джима.

– Ведь это ты всегда получаешь понравившихся мужчин, – горько усмехается Гейл. – А я никогда, так ведь?

– Не знаю, к чему ты ведешь…

– Я-то думала, ты уже догадалась. Ладно, не обращай внимания, пусть будет для тебя сюрпризом, но когда я вернусь, то все тебе расскажу. Как и ты, я хотела найти мужа, но не уверена, что готова выйти замуж. Неужели ты и правда не понимаешь, на кого я наткнулась в своем путешествии?

Кажется, Гейл лишилась рассудка. Ее неудачный брак и множественные выкидыши довели ее до нервного срыва. Вся эта ложь насчет Джима и то, что она к нему приставала. Мне следовало догадаться, но, как обычно, я была слишком занята своими проблемами и не обратила внимания на психическое состояние лучшей подруги. Маркус мертв, и я напоминаю себе об этом лишь потому, что Гейл на него намекает. Тут бы и дурак догадался. Что бы она там ни нашла, это не правда. Она галлюцинирует. Но, в отличие от нее, я точно знаю, что Маркус не вернется и она не найдет его ни в Греции, ни где-либо еще, ведь я видела, как он утонул.

– Маркус мертв, Гейл, – твердо заявляю я, скорее ради ее блага, чем для своего собственного. Я хочу побудить ее вернуться домой и принять помощь, но знаю, что она не послушает, по крайней мере, не в том мрачном настроении, в котором находится. Я уже видела ее такой: сначала – когда от нее к женщине помоложе ушел Адам, а потом – когда через шесть месяцев у него с новой женой родились два здоровых мальчика-близнеца, что ее просто добило.

– Ты уверена,Линди? – шипит Гейл и нажимает отбой.

Глава 36

Все идет не по плану. Бутоньерки и свадебный букет привозят измятыми, а на моем гладком каре образовался залом, который Эбби не может расправить даже с помощью плойки. На колготках стрелка, и с каждой минутой она становится все длиннее. Что еще хуже, девочки поссорились непонятно из-за чего, но мне не рассказывают. Джош совершенно лишился способности говорить и высказывать свое мнение, а Эбби бросает на него гневные взгляды, которые тот игнорирует. Этот день так не похож на мою первую свадьбу с Джимом много лет назад, что даже смешно. Я не могу отделаться от ощущения, что наш брак обречен. Что его не должно было быть. Но убедить в этом Джима невозможно. Он счастлив как никогда и не замечает напряженной атмосферы.

Хотела бы я, чтобы здесь были мама с папой, как и в первый раз столько лет назад. Они любили Джима как родного сына и пришли бы в ужас, узнав, что я натворила со своей семьей. Слава богу, в то время их уже не было рядом, чтобы лицезреть мой так называемый кризис среднего возраста. Приехавший издалека, совершенно отличный от того, к чему они привыкли, Маркус был бы ими отвергнут. Он не познакомил бы их со своими родителями, и они ничего не знали бы о его прошлом, а значит, он навсегда остался бы для них опасным чужаком. Может, они были бы правы, бог его знает, хотя, по крайней мере, он не был опасен физически. У Маркуса были недостатки, но он был мирным – трусоватым, правильнее сказать. А я же, с другой стороны, мирной не была.

Став матерью, я поняла, что способна причинить вред другому человеку, если этого потребуют интересы моей семьи. Когда девочки были маленькими, я превратилась в разъяренное существо. В такие моменты они говорили, что мне пересадили другую личность. До их рождения я отходила в сторонку, лишь бы избежать конфликтов, и никогда в жизни не дралась. Но став матерью, защищая сначала Рози, а затем и Эбби – хотя не то чтобы моя вторая дочь нуждалась в защите, – я поддалась инстинктам и стала непреодолимой силой, что затевала скандалы с администраторами больниц, медсестрами и хирургами, заверяя, что я знаю лучше. Порой я бесилась на Джима, если ему удавалось успокоить плачущую дочь, а мне нет. Я была словно львица с дурным характером.

Мой тигренок Эбби помогает мне готовиться к моему главному празднику, но она в мрачном настроении. Это должна была делать Рози, старшая, но теперь моя младшая дочь с заплаканными глазами входит в ванную с только что отглаженным платьем.

– Это было не по-настоящему. – Она таращится на меня, слегка наклонив голову, и наносит ванильные тени мне на веки.

– Что не по-настоящему? – рассеянно спрашиваю я, сжимая губы, чтобы она не задела помаду.

– Ты и Маркус. То, что было между вами. Это была ложь.

Я посмотрела дочери в глаза и увидела нечто, напоминающее презрение и ненависть. И этот взгляд заставил меня ощетиниться.

– Конечно, это было по-настоящему, Эбби, – мягко одергиваю я ее, не желая расстраивать, хотя сегодня должен быть мой день. – Мы были женаты три с половиной года.

Моя любовь к Маркусу была настоящей. В этом я не сомневаюсь. И поэтому я не могу и не буду сожалеть о нашем браке. Чем все закончилось – это другое дело. А вот любил ли меня Маркус так, как мне того хотелось? Наверное, нет. Даже в день нашего знакомства он ждал другую женщину, но оставил ее и ушел со мной, вот так просто. Счастливица, она еще легко отделалась.

Дух свободы заставлял Маркуса любить всех женщин, не только молодых, красивых или еще каких – он просто

Мои последние слова, сказанные Маркусу, о том, что зря я вообще вышла за него замуж и жалею, что его встретила, преследуют меня и по сей день. Но я на этом не остановилась. Я кидала ему в лицо, что Джим куда лучший мужчина, чем он. Называла его бабником и предателем. Я не могу забрать свои слова обратно, но, надеюсь, он знал, что я не имела их в виду. Они родились из ревности и злости. Неслыханные эмоции, которых я не испытывала в браке с Джимом.

– Я знаю, тебе трудно поверить, что такая пожилая женщина, как я, может разбудить любовь в двух мужчинах, но все так и есть. – Я строю гримасу, чтобы смягчить свои слова – не хочу обижать дочь. Потом я делаю глоток просекко, и пузырьки напоминают мне о моей босоногой свадьбе на пляже. За тысячи миль от того места я все еще слышу запах океана, чувствую золотые лучи восходящего солнца, скользящие по моему лицу, и ощущаю мягкий белый песок под ногами. Я помню, как глядела в самые синие на свете глаза, и от этой мысли меня захлестывает паника, я вздрагиваю, вспоминая о поглотившей Маркуса холодной приливной волне.

Конечно, сегодня я выхожу замуж за Джима, и мне надо думать о нем, а не о Маркусе.Это все Эбби виновата, несправедливо сетую я и решаю сменить тему.

– У вас с Рози все в порядке? – прощупываю я почву. – Вы обе с самого завтрака немного не в себе.

– Тебе на сегодня и так достаточно волнения, разве не так? – мрачно предупреждает Эбби, и у меня сводит живот.

– Значит, что-то случилось? – Страх меня не отпустит. Он облепил меня, как шелковое нижнее белье, которое я сегодня надела. – Надеюсь, все можно исправить?

Эбби отводит взгляд и начинает наносить мне макияж, не слишком нежно, кстати сказать. Я знаю, что если буду выпытывать, это ничего не даст, так что мне лучше всего поговорить с Рози. Зная ее, она выдаст все в первую же секунду. Не могла же я натворить ничего такого – успокаиваю я себя. Хотя они и сестры, к тому же очень разные, но они редко ссорятся. Рози – легкий человек и, как и я, избегает конфликтов. Поняв, что здесь что-то не так и копать дальше не следует, я все равно решаю все разузнать.

* * *

– Ты такая красивая, мам. – Рози делает первое на сегодня фото камерой мобильного телефона. Я стою, опершись о белый камин в гостиной, одна рука свисает вдоль тела, вторая – на бедре, окутанном полиэстером цвета слоновой кости. Богато украшенное зеркало отражает мой затылок с заломом на каре, который так никуда и не делся. Словно дурной знак какой-то.

Всегда бледная Рози сегодня еще бледнее, а ее обычно блестящие глаза будто что-то скрывают. До сих пор мне не удалось поговорить с ней наедине. Рядом всегда кто-то был. Особенно Джим, которого сегодня слишком много. Только я собираюсь открыть рот и спросить, что не так, как в комнату входит Джим.

– Тебе нельзя смотреть на мамино платье, – сетует Рози.

– Все в порядке, Рози. Честно. – Я пытаюсь развеять ее страхи и все же считаю, что с его стороны слишком смело врываться в комнату, зная, что я уже в платье. Что там говорят про жениха, который видит невесту до церкви? В нашем случае до регистрационного офиса.

– Это к неудаче, – ворчит Рози, и меня снова одолевает тяжелое чувство.Наш брак вообще не мог быть менее благословенным.

– У нас с твоим отцом нет секретов друг от друга, – настаиваю я, делая глубокий вдох, а сама думаю о том, что ничто не может быть настолько далеко от истины.Лгунишка, лгунишка, горящие штанишки.

Глава 37

Атмосфера по пути в регистрационный офис, куда мы едем на «Ауди» Эбби, ужасно напряженная. Младшая дочь поджимает губы и молчит, но всем понятно, что она в ярости, по тому, как она ведет машину – дергано и беспорядочно. Она сжимает руль с такой силой, что костяшки пальцев белеют, а ее плечи напряжены от едва сдерживаемой злости. Рози сидит тихо, как мышка, держась за дверную ручку так, словно это спасет нас от аварии.

Джим должен был ехать с Джошем, которого сделал своим неформальным шафером, но поскольку он уже видел меня в платье, то решил присоединиться к нам в машине. Как и у дочерей, его настроение с утра в корне изменилось, и Джим сам не свой. Он подпрыгивает и ерзает, вертит головой и болтает без умолку. В основном о всякой ерунде. Даже голос у него неестественно возбужденный. Мне хочется спросить у него, что случилось, потому что даже в день нашей первой свадьбы он так не нервничал. Может быть, он, как и я, подумывает отложить свадьбу до более благоприятного момента? Но, глядя на застывшие лица Эбби и Рози, он не решается об этом заговорить, чтобы не нагнетать обстановку.

И еще больше усугубляет происходящее то, что я так и не смогла поговорить с Рози наедине и узнать, что случилось. Еще дома рядом все время кто-то околачивался. В основном Джим. Но даже до него начинает доходить, что девочки не разговаривают друг с другом, но он лишь пожимает плечами и делает вид, что все будет тип-топ. Живя в доме, полном женщин, Джим уже понял, что не стоит встревать в их ссоры, ведь все – как я тоже ошибочно полагала – утрясется само собой. Слава богу, Джим не стал настраивать девочек против себя, как обычно списав трения между ними на «неудачные дни месяца». Для человека, которому положено чутко различать настроения близких ему женщин, Джим порой вообще глух к нашим чувствам, и меня удивляет, как я раньше этого не замечала.

Он сжимает мою руку как тисками, словно я могу сбежать в любую минуту или брошу его прямо в ЗАГСе.Неужели поэтому у него вспотели

Нервы у меня натянуты до предела. Вот бы Гейл была здесь. На моей первой свадьбе она была главной подружкой невесты и всеми помыкала весь день, включая и меня тоже. Будь она рядом, то налила бы мне большой бокал просекко, приказала бы не нервничать по пустякам и высмеяла бы все мои страхи. Мне не удалось узнать, придет ли она на свадьбу, потому что я так до нее и не дозвонилась. Чего и следовало ожидать. Она обещала появиться, но я даже не знаю, вернулась ли она в страну. Может, она до сих пор разгуливает по Греции или Албании в поисках мужчины, кости которого покоятся на дне моря…

Подумав об этом, я поворачиваюсь к окну, щурюсь от лучей низкого зимнего солнца и борюсь с подступающими слезами. Живот сводит от тошнотворного чувства вины, и, когда в сумочке начинает звонить телефон, я подпрыгиваю. Воспользовавшись моментом, я убираю руку из ладони Джима и роюсь в сумке.

– Наверняка это Гейл, – объясняю я, но Джим лишь закатывает глаза, прямо как это обычно делает Эбби, и поворачивается к окну.

Склонив голову, я перелистываю сообщения в поисках нового и вижу незнакомый номер. Волосы встают дыбом, и зубы непроизвольно сжимаются. Вместе со смыслом написанного ко мне приходит жуткое головокружение, и такое ощущение, будто меня только что лягнула лошадь. От прилива адреналина перед глазами стайкой мошкары мелькают черные пятна.

Джим, услышав, как я резко вздохнула, поворачивается ко мне. Он изучающе смотрит на меня, и я замечаю вздувшуюся пульсирующую вену у него на лбу. Но он не спрашивает, что случилось. Отвернувшись, он нервно ерзает на сиденье. Мне не хочется перечитывать написанное, но я должна убедиться, что слова реальны, а не придуманы мной, как и многое из того, что случилось.

«Что ты делаешь, Линди? Как ты могла так со мной поступить?»

Эти слова сжимают мне сердце, словно тиски, и тянут меня на дно, туда, где лежат останки моего покойного мужа. В голове водоворот вопросов, и от них сознание плывет, будто на волнах. Призрак Маркуса всей тяжестью наваливается мне на грудь, будто демон, о котором рассказывают люди после кошмарного сна. Я снова напоминаю себе, что Маркус мертв. Я видела, как он ушел под воду и утонул.Но ведь его тело так и не нашли.Даже если это написал Тони Фортин, а я знаю, что это невозможно, то как он мог узнать, что у меня сегодня свадьба? Этого не может быть он. Наверняка это дело рук Гейл. Это единственное разумное объяснение, которое я могу придумать. Она и раньше называла меня Линди, я прекрасно помню.

Она хочет меня напугать, чтобы я сорвалась и отменила свадьбу с Джимом, предоставив ей еще один шанс. Она всегда хотела его заполучить. Но неужели она действительно думает, что у нее все получится? В моей лучшей подруге сочетается много качеств, но тупость – не одно из них.

Решив, что не дам себя запугать, я удаляю сообщение и неосознанно тянусь к руке Джима. Я не позволю никому снова встать между мной и моей семьей. Если Гейл хочет войны, она ее получит, потому что мне осточертели ее игры. Джим ободряюще мне улыбается, и мое сердце успокаивается; я точно знаю, что не зря выхожу за него замуж. Такой мужчина, как он, который сделает все ради своей семьи, – один на миллион. Улыбнувшись ему в ответ, я выбрасываю все сомнения из головы.

Глава 38

Пока Эбби искала парковочное место, мы небольшой неорганизованной толпой вышли из машины и посмотрели вверх на венчающую холм Святой Марии в Стамфорде ратушу, в которой расположено Бюро регистрации брака. Внушительное, внесенное в список памятников архитектуры муниципальное здание, увенчанное гербом в золотую и голубую клетку. Вверх ко входу ведут крутые ступени, и я рада, что надела удобные туфли-лодочки.

Оденься я так на нашу свадьбу с Маркусом, он был бы разочарован. Он любил, когда я хожу на высоких каблуках, и говорил, что это выглядит сексуально, хотя на нашей свадьбе я была без обуви. Маркус утверждал, что от каблуков у него встает, а Джим ни за что не стал бы так при мне выражаться. Если Джим хочет секса, он попросит и не обидится, если получит отказ. В отличие от Маркуса, который сразу начинал дуться как ребенок. Раньше я бы злилась на Джима, обвиняла бы его в том, что он не проявляет ни романтичности, ни страсти. А вместо этого поворачивается на другой бок и тут же засыпает.

При мысли о том, что я сравниваю двух мужей в сексуальном плане в день своей свадьбы, у меня горят щеки. Украдкой посмотрев на будущего мужа, я с облегчением замечаю, что он наконец успокоился. Джош, приехавший раньше нас и приветствующий нас на тротуаре, оказал на Джима седативный эффект. Джим уже не ерзает и не болтает без умолку. Вместо этого он снова превратился в спокойного мужчину, к которому я так привыкла. Эбби присоединяется к нам, глаза ее прищурены, и она взирает на нас так, словно готова всех убить. Она взлетает вверх по ступеням, и мы разрозненной маленькой группкой следуем за ней.

* * *

Нас попросили подождать в коридоре, пока готовят зал для церемонии. Мы ждем и неловко молчим. Нам говорили, что зал рассчитан на пятьдесят человек, а нас всего пятеро. Шестеро, если считать Гейл, но от нее ни слуху ни духу, и я думаю, она не придет. Что хорошо после того сообщения, которое я от нее получила. Так что, если учесть, что девочки будут нашими свидетельницами, Джош – единственный наш гость.

Наконец усталая женщина с планшетом для бумаг в руке и натянутой улыбкой на лице машет нам, приглашая побыстрее войти в зал. Так, словно нам надо спешить, она быстро инструктирует Эбби, Рози и Джоша, куда им сесть, и просит меня и Джима…

– Пожалуйста, стойте. Регистратор придет через минуту.

Когда она удалилась, Джим нежно взял меня за руку и ободряюще мне улыбнулся, а я посмотрела сквозь него туда, где сидят Эбби и Рози. Мое сердце екнуло при виде все тех же сердитых лиц, благодаря которым сестры

– Всем добрый день. От имени Линды и Джима я хотела бы поприветствовать регистраторов Стамфордского регистрационного офиса.

Женщина, которая сейчас говорит, высокая, элегантная и очень привлекательная, с прокуренным голосом, который многие мужчины сочтут сексуальным. На ней платье необычного цвета авокадо, которое идет ее глазам, а кожа у нее ровного персикового цвета. Маркус не сводил бы с нее глаз. Я украдкой бросаю взгляд на Джима – кажется, он едва заметил ее присутствие. Старый добрый Джим. И при этом Гейл пыталась обвинить его в том, что он сам к ней пришел. Какая наглость!

– Меня зовут Элеонор Лейси, и я проведу церемонию, а это, – она указывает рукой в сторону стоящей подле нее женщины, более блеклой внешности, но с более радушной улыбкой, – Клэр Фрейзер, и она внесет ваши имена в список зарегистрированных пар, подтвердив официальную запись.

Мы с Джимом киваем так, словно знаем все о процедуре регистрации брака, хотя это совсем не так. Позади нас тишина. Ни покашливания, ни скрипа стульев. Интересно, регистраторы заметили, что мы представляем собой довольно унылое, странноватое сборище? Если так, то я с ней согласна.

– Церемония будет проходить в соответствии с законом государства. Это значит, что Джим и Линда изъявляют свободную волю вступить в брак друг с другом. Они принесут клятвы, в которых пообещают стать спутниками друг другу до конца своих дней, – добавляет Элеонор.

И вот оно. Тихий, едва слышный звук. Саркастическое покашливание Эбби. Это что, камень в мой огород за то, что я нарушила свои клятвы, принесенные их отцу много лет назад? Или это относится к тому, что происходит у них с Джошем?

– Эти клятвы являются формальным и публичным обещанием провести вместе всю жизнь. – Элеонор делает паузу и переводит взгляд красивых зеленых глаз на Эбби, Рози и Джоша, словно хочет, чтобы они подтвердили ее слова. Вряд ли они это сделают. Повернувшись, я вижу, что ничего не изменилось. У всех напряженные, хмурые выражения лиц, как и все утро, и мои щеки пылают от стыда.

Регистраторы явно смущены, но Элеонор, непревзойденный профессионал, не дает моей семье оскорбить себя своим поведением. Она переженила бессчетное число пар с разной судьбой и привыкла иметь дело с чем угодно.

– Тому месту, где мы сейчас находимся, законом дано право регистрировать браки, и сегодня мы собрались здесь, чтобы отпраздновать создание новой семьи и разделить с ними счастье. Сейчас я попрошу всех подняться.

Я слышу, как за моей спиной раздается шум. Скрип стульев и покашливание. Кто-то тяжело вздыхает, словно ему трудно встать. Наверное, это Эбби. Взглянув на Джима, я вижу, что его лоб покрыт капельками пота. Кажется, ему неудобно в рубашке и галстуке, и он тянет себя за воротничок так, словно узел затянут слишком сильно. Наверняка он опять разнервничался. Может, волнуется, что я передумаю в последний момент? Мы оба только и ждем, когда официальная часть наконец закончится.

– Если у кого-то есть возражения против этого брака, прошу заявить о них сейчас, – грозно произносит Элеонор.

Это заявление встречено зловещим, хотя и предсказуемым молчанием. Я уже и забыла, что регистраторы говорят нечто подобное. И послание, которое пришло мне по дороге: «Что ты делаешь, Линди? Как ты можешь так со мной поступать?» – работает словно жуткое напоминание о человеке, который против моего брака с Джимом. Я все еще думаю, что его отправила Гейл, но все равно задаюсь вопросами. Что, если Маркус чудесным образом выжил у ту ночь? И если это правда, то, выйдя за Джима, я получу двух мужей. Но тут до меня доходит, что брак с Маркусом/Тони Фортином не считается, потому что этот человек присвоил себе чужую личность. Если говорить о том, как все запутано…

Сжав зубы, я жду окончания церемонии.Почему они так долго? Они что, чего-то ждут?Словно регистраторы дожидаются еще кого-то. Мне хочется ее поторопить, но это будет ужасно грубо. Джим меня за это убьет. А если Джим затянет церемонию, его убью я. Но учитывая, что я – та невеста, которая уже убила одного из своих мужей, я успокаиваюсь и просто молюсь, чтобы Господь простил меня за подобные мысли.

И как только регистратор решает заговорить снова, дверь позади нас распахивается. Затаив дыхание, я цепляюсь за надежду, что кто-то забрел сюда по ошибке, но в проходе раздаются приглушенные шаги. Кровь стучит в ушах, и я думаю о том, что Маркус вернулся, чтобы мне отомстить, хотя знаю, что это лишь очередная игра моего воображения. Но ведь они не нашли его тела! Мне ужасно хочется обернуться через плечо, но я стою как вкопанная, боясь, что малейшее движение меня выдаст. Я смотрю на Джима и на регистраторов, которые следят глазами за вошедшим человеком, но сама не могу обернуться. Если я повернусь, то упаду в обморок. Кажется, мои ноги сейчас испарятся из-под моего тела. Я жду, когда тот человек появится в поле моего зрения. И, готовясь к неизбежному, я понимаю, что если это Маркус, то моя жизнь, какой я ее знаю, кончена.

Глава 39

Гейл тихонько садится рядом с Эбби, а я прижимаю руку к груди, чтобы утихомирить неистово бьющееся сердце. Оно колотится так быстро, словно вот-вот выскочит из груди. Регистраторы – единственные, кто поприветствовал Гейл хоть и слабой, но улыбкой. Но остальные, даже Рози и Эбби, делают вид, что ее нет. Я таращусь на Гейл, она смотрит в пол. Наверняка она не в силах встретиться со мной взглядом.

Несмотря на то, что она опоздала и при ее появлении у меня чуть инфаркт не случился, я не могу не отметить, какой загорелый и здоровый у нее вид, даже можно сказать, сексуальный – она в комбинезоне и в красных туфлях на удивительно высоком каблуке. Теперь, когда все внимание обращено на нее, а не на невесту, она наверняка удовлетворена в полной мере.

– Прежде чем мы продолжим церемонию,

– И прежде чем мы продолжим, могу я попросить ваши кольца? Они вам скоро понадобятся.

– Они у меня, – слишком громко для пустого зала и его эха произносит Джош, сжимая в руке маленькую красную коробочку. Когда второй регистратор забирает у него коробочку, он облегченно вздыхает, словно его наконец-то избавили от ответственности. Он снова занимает свое место позади нас с Джимом, а второй регистратор ставит коробочку на роскошный стол и, открыв крышку, достает оттуда парные кольца из золота и платины.

Я удивилась, узнав, что Джим из сентиментальных побуждений все четыре года разлуки хранил наши кольца. Я думала, что он их продал или отдал девочкам, хотя зачем им напоминание о нашем неудавшемся браке? Но я и представить не могла, что он хранил их все это время в родной фирменной коробочке «Н. Самуэль», словно хотел, чтобы мы снова когда-нибудь их надели. Поначалу я сомневалась, не сглазим ли мы самих себя, снова ими воспользовавшись, а потом подумала, что, наверное, надеть старые кольца будет даже лучше, ведь жизнь продолжается, объединяя прошлое, настоящее и будущее.

– Но сначала я спрошу вас: свободны ли вы от законных обязательств, препятствующих вступлению в брак? – спрашивает Эле-нор, повернувшись к Джиму. – Свободны ли вы, Джим, от законных обязательств, препятствующих браку с Линдой?

– Свободен. – Губы Джима растягиваются в широкую улыбку, и он обводит зал взглядом и останавливается на дочерях, от которых ждет подтверждения своим словам. Рози отвечает сдержанным кивком. Эбби все так же сидит с непроницаемым лицом, а Джош, словно копируя Гейл, уставился в пол.Какого черта здесь происходит?

– А вы, Линда, свободны ли от обязательств, препятствующих браку с Джимом?

Во лбу пульсирует вена, в ушах – кровь, и меня снова утягивает в прошлое, на пляж, где солнце ласкает кожу, под ногами хрустит песок, а группа на заднем фоне исполняет песню ABBA «I Do, I Do, I Do». Руки отчаянно трясутся, я чувствую, как Джим внимательно смотрит на меня. Мы встречаемся взглядами, и я вижу настоящий страх в его глазах и еще нечто большее, что меня удивляет и пугает одновременно, – он намерен получить то, что он хочет, любой ценой. Под его пристальным вниманием и с некоторым раздражением я прокашливаюсь.

– Свободна, – гаркаю я. Голос такой высокий, словно не мой. Даже Элеонор озадаченно смотрит на меня, видимо подумав, что меня притащили сюда силком, но, когда я киваю в дополнение своим словам, она наконец расслабляется и снова зачитывает по бумажке.

– Я прошу вас по очереди дать официальный ответ, что у вас нет никаких причин, мешающих совершению этого брака.

Боже. Да сколько можно! Черт ее дери. Зачем бесконечно задавать один и тот же вопрос? Я больше не выдержу. Обернувшись через плечо, я смотрю на дверь – мне хочется поскорее сбежать из этого душного зала. Мой взгляд случайно падает на Гейл, и я замираю. Никогда еще не видела ее такой самодовольной. По коже бегут мурашки. Если так пойдет и дальше, я упаду в обморок, прежде чем Джим наденет кольцо мне на палец. Гейл это понравится. Она явно дразнит меня, наслаждаясь моей реакцией.

– Джим Деламер, клянетесь ли вы, что у вас нет законных обязанностей, мешающих вступлению в брак с Линдой Бушар? – Голос Эле-нор выводит меня из задумчивости, и я перевожу взгляд на нее, не желая смотреть на Джима с его жутким выражением лица.

– Клянусь, – твердо рапортует Джим.

– Линда Сьюзен Бушар, клянетесь ли вы, что у вас нет законных обязательств, препятствующих браку с Джимом Деламером?

На сей раз я отвечаю незамедлительно.

– Клянусь, – заявляю я, и слова мои звучат резче, чем нужно, но, по крайней мере, Джим наконец немного расслабляется. Слава богу. А то у него было такое лицо, что я едва его узнавала. Элеонор слабо улыбается.

– И теперь, когда вы оба поклялись, что можете вступить в брак, мы можем перейти к церемонии, что свяжет вас как мужа и жену. Прошу, повторяйте за мной: «Я, Джим…»

– Я, Джим… – Он снова тянет узел галстука.

– Беру тебя, Линда… – Элеонор ободряюще улыбается.

– Беру тебя, Линда…

– В законные жены.

– В законные жены. – Джим бросает на меня взгляд и ухмыляется так, будто еще секунду назад не стоял тут с жутким мрачным выражением лица. – Снова, – добавляет он, и откуда-то сзади раздается смешок. Это Джош.

Щеки горят от стыда. Регистраторы в замешательстве смотрят на нас, заподозрив, что между нами все не так просто, как казалось на первый взгляд. Меня охватывает пламя ненависти, а голос звучит яростно.

– Я, Линда, – резко поворачиваюсь я к Элеонор.

Смутившись от того, что я заговорила вперед нее, она тут же взяла себя в руки.

– Беру тебя, Джим…

– Беру тебя, Джим… – Я в ярости. Он нарушил обещание, но сейчас не время выяснять отношения. Будет только хуже. Мы за несколько недель до этого договорились, что он не будет упоминать про наш первый брак, и он поддержал идею, чтобы о произошедшем знали только самые близкие. Джим знал, что меня это ранит, и все равно сделал.

– В законные мужья. – Элеонор ждет, чтобы я повторила за ней, но мой разум, способный делать что ему вздумается, уже мечется, как раненое животное. Кольца… Ради нашей первой свадьбы Джим потратил на мое кольцо месячный заработок. Свое он купил дешевле, похуже качеством, исполненное в золоте 585 пробы – хотя на вид оба кольца выглядят одинаково. Джим не знает, что бол́ ьшая часть выплаченных им при разводе денег ушла на покупку новых обручальных колец для меня и Маркуса.

И он не знает, что кольца, которые мы купили в Денпасаре, на Бали, куда как красивее, чем наши с ним. Я думаю о той ночи на пляже, как рука Маркуса взметнулась над водой, ладонь разжалась, а пальцы скрючились в безмолвной мольбе о помощи. В тот миг я заметила сияние золота, прежде чем кольцо исчезло в волнах.

– В законные мужья… – снова подсказывает Элеонор.

Вернувшись к реальности, я вздрагиваю

– Ты не можешь за него выйти. Ты уже замужем за мной.

Глава 40

Будто ничего не случилось, он идет прямиком ко мне; удивленный, озадаченный, очаровательный. Разве я не знала, что однажды он вернется, чтобы мне отомстить? Знала. Но все равно щипаю себя за руку, чтобы убедиться, что мне не кажется. Хотя, судя по обалдевшим выражениям лиц всех остальных, Маркус и правда очень даже жив; значит, я ничего не придумала.

Этоонмне писал, а не Гейл. Но я чувствую, что она все равно замешана. Она подгадала возвращение Маркуса аккурат к моей свадьбе. Это она виновата. Все в ужасе, а она сидит и смотрит на меня. С триумфом и самодовольством. Она явно не шокирована. Сучка.

Я стою, стиснув пальцы, и вся трясусь, не в силах ни говорить, ни шевелиться. Я смотрю на Маркуса до тех пор, пока к глазам не подступают слезы; отвернувшись, я перевожу взгляд на Джима. Он еще больше шокирован, чем я. Хотя куда уж больше – меня просто парализовало; я пытаюсь понять, что происходит, и какая-то часть меня чувствует, что вся моя жизнь подводила меня к этому моменту.

Все те месяцы, что я оплакивала Маркуса. Тогда я все бы отдала за то, чтобы вернуть его к жизни. Но теперь я все отдам за то, чтобы отправить его прямиком в ад, прежде чем он разрушит мой мир до основания. А он разрушит, иначе зачем бы ему возвращаться? Гейл в конце концов получит Джима, который узнает о том, что я сделала со стоящим перед нами призраком с пронзительно синими глазами.

Он все тот же. Может, волосы стали белее и в уголках глаз стало чуть больше морщинок, по которым я так любила с нежностью проводить пальцем. Присмотревшись, я замечаю, что его глаза, когда-то цвета Ионического моря, теперь блестят не так сильно. Наверное, так оно и бывает с теми, кто возвращается из мира мертвых.

– Простите, может, мне кто-нибудь объяснит, что тут происходит? – вздернув подбородок, вопрошает Элеонор.

– Полагаю, здесь происходит свадьба, – хихикает Маркус.

Услышав такой знакомый смех, я обессилела, и на глаза навернулись слезы. Я не должна, но очень хочу дотянуться до него, погладить по лицу, ощутить его губы на своих губах и упасть к нему в объятия.

– Я и не знал, что ты на такое способен, Джим. – Маркус игриво подмигивает и хлопает Джима по плечу так, словно они закадычные друзья. Он во всем своем великолепии. Ему всегда нравилось подтрунивать над Джимом и заставлять его ревновать. – Похоже, мое приглашение затерялось на почте, – хихикает он, переводя взгляд с меня на Джима и обратно.

Интересно, почему Джим молчит. Кажется, у него отнялся язык. Бедняга выглядит так, словно сейчас с ним случится сердечный приступ. Может, он думает, что теперь я за него не выйду и снова уйду с Маркусом? Ему есть о чем волноваться. Ведь, как и всегда, все зависит от того, чего хочет сам Маркус. Люди вокруг вечно делают все, что он хочет.

– Маркус, ты и правда здесь. Живой. Ты не… Но где ты был столько времени? Что с тобой случилось? В смысле, я знаю, что случилось… Я могу объяснить… – слезливо выдавливаю я, прижимая ладонь к сердцу. С одной стороны, я жалею, что он не умер, а с другой – мне стало легче от того, что я не убийца. Я пытаюсь выразить оба этих чувства, но правильные слова не находятся.

– Конечно можешь, милая. – Маркус снова смотрит на меня, и выражение его лица такое же странное, как молчание Джима. В нем нет злости. Хотя я пыталась его убить. И думала, что убила. При мысли о том, что я могу попасть за решетку за покушение на человека, по спине бегут мурашки. Как только Маркус закончит играть в свою игру, он расскажет всем о том, что я сделала. И никто его не остановит.

Я заглядываю за спину Маркуса в поисках Эбби и Рози. Хочу посмотреть на их перепуганные лица до того, как за мной приедет полиция, – наверняка Гейл уже все им рассказала. Они обе сидят, прижав ладони к губам, словно не верят в происходящее.Не вы одни, девочки.А Джошу невыносимо стыдно. Он тянется к руке Рози…

Стоп, этого не может быть. Он настолько шокирован, что перепутал сестер. Но Рози не отводит его руку. На секунду они обмениваются взглядами, и она отводит глаза. Я одна это заметила? Нет, Эбби, чьи глаза мечут молнии, тоже это видела. Сжав кулаки, она таращится на них обоих.

– Линди, моя Линди, – шепчет Маркус мне в ухо. Но стоит ему с нежностью потянуться пальцами к моей щеке, как я тут же отшатываюсь, устыдившись того, что я с ним сотворила.Да что я за монстр?Шокированный, он смотрит на меня.

– Мне нужны объяснения, – вмешивается Элеонор, глядя на меня и Джима. Я не знаю, с чего начать оправдываться, а Джим вообще ее не слушает.

– Он шокирован, – запинаясь, произношу я.

Маркус переводит взгляд на Джима.

– Вот как ты себя чувствуешь, Джим? Ты шокирован? Но уж точно не так сильно, как я, когда на меня напали и бросили в море.

– Я думала, он утонул по случайности, – встревает Эбби, встав рядом с отцом и в качестве жеста поддержки взяв его за руку. Она не может заставить себя посмотреть на Маркуса, но ее ненависть к нему видна невооруженным взглядом.

– Что значит напали, мам? – вопрошает Эбби, подозрительно сузив глаза, и я знаю, что уже ее потеряла.

– Маркус, мне так жаль. Я не хотела, чтобы так получилось.

– Ну наконец-то мы хоть к чему-то пришли. Правда всплывает на поверхность, – вещает Гейл из-за наших спин, неодобрительно глядя на сидящих подле нее Джоша и Рози.

– Не лезь не в свое дело, Гейл, – предупреждаю я. Как я могла когда-то ей доверять?

– Щас! Вот еще. – Она откидывается на спинку стула. – Я же сказала, что поехала в Грецию искать мужа, а ты мне не поверила.

Я беру Маркуса за руку так, словно это исправит мой поступок, заглядываю ему в глаза и молюсь, чтобы он увидел в них лишь искренность. От его запаха, такого знакомого, мое сердце тает, и я прикрываю глаза. И слова сами выплескиваются наружу.

– Я не хотела причинить тебе боль. И не стала бы.

– Ты о чем, мам? Что ты пыталась сделать..? – откровенно шокированная, Эбби начинает дрожать и не может произнести слово, повисшее у всех на языке.

Глава 41

– Пыталась меня убить. – Маркус снимает слова с языка Эбби так же, как снимает сливки с женских сердец. – Неужели ты думаешь, что твоя мать, которая и мухи не обидит, сделает нечто подобное? – Его лицо искажено злостью, и он поворачивается к Эбби, которая стоит, прикрыв рот ладонью. – Линда. – Маркус громко и настойчиво привлекает мое внимание. – Мне нужно многое тебе объяснить, о том, где я был и почему не пытался раньше с тобой связаться. Но у меня на то были веские причины. И одна из них в том, что я потерял память.

– Как удобно, – огрызается Эбби.

– Если бы не бесстрашная подруга твоей мамы, которая меня разыскала, я бы никогда ничего не вспомнил. – Маркус машет рукой в сторону Гейл.

– Она мне не подруга, – резко выдыхаю я. Маркус явно немного растерян.

– Да если бы не я, он бы так и жил как бродяга – в рыбацкой лодке в Албании и понятия бы не имел, что с ним случилось, – неприятным скрипучим голосом замечает Гейл. – Рыбак вытащил его из воды и вынес на берег. Я услышала эту историю от парня из Греции, но все думали, что это просто слухи. А я, зная, что тело Маркуса так и не нашли, взяла лодку и поплыла туда, чтобы убедиться, что это он, и помогла ему вернуть память. Так что считай, тебе повезло, что твой муж не утонул в ту ночь, иначе сидеть тебе за убийство.

– Тетя Гейл, прекрати! Не смей так разговаривать с мамой! Маркус тебе уже сказал, что мама на такое не способна. – Рози поразила меня до глубины души, да и Гейл, видимо, тоже. Это так на нее не похоже, что я готова аплодировать ей стоя.

– Ты не права! – плаксивым тоном настаивает Гейл. – Она сама мне призналась в том, что сделала с Маркусом. В ту ночь, когда напилась у меня на лодке. – Кошачий взгляд Гейл устремляется на меня, а потом, обвинительно, на Маркуса. – Я же тебе сказала, помнишь?

– Конечно, помню, ведь так и бывает, когда к тебе возвращается память. – С саркастичной улыбкой Маркус кивком головы отмахивается от доводов Гейл.

На лице Гейл написана крайняя растерянность. Да и я чувствую то же самое.Зачем Маркусу врать о том, что случилось в ту ночь, и пытаться меня прикрыть?Может, у него все еще есть ко мне чувства и он хочет меня защитить? Хотя я уверена, что попытка убийства отвернет от женщины любого мужчину. Нет, скорее всего, он ведет свою игру и просто забавляется со мной. Я этого не позволю. Так что мне пора рассказать правду.

– Но, Маркус, я столкнула тебя в воду. Я не хотела, но…

– Как я понял, память – сложная штука, и порой нам кажется, что мы сделали то, что на самом деле сотворил некто иной. Так и произошло в твоем случае, – заключил Маркус.

– Я тебя видела. Смотрела, как ты уходишь под воду, – настаиваю я, обкусывая заусенцы на больших пальцах.

– Ты и правда видела. Все верно. Но ты неверно истрактовала увиденное. Не удивительно, учитывая, сколько ты в ту ночь выпила. На пляже была драка. Ты это помнишь?

– Да, это я тебя толкнула, – настаиваю я, и слезы струятся по щекам и капают на платье, безнадежно его пятная.

– Кто-то другой меня толкнул, Линда. Но не ты. Ты к тому времени уже отрубилась на песке. Но, скорее всего, ты что-то все-таки видела, а потом начала осознавать. А утром, когда ты узнала, что я исчез и объявлен погибшим, ты вооружилась чувством вины, особенно после всего, что ты мне наговорила, сложила два и два и получила пять. Ты винила себя в моей смерти лишь потому, что видела, как я тону.

Это может быть правдой? Или Маркус лжет?Не знаю, кто такой мой муж на самом деле, да и зовут его не Маркус Бушар. Я ведь всегда сомневалась в том, что случилось в ту ночь, но, как заметил Маркус, было легко предположить, что на него напала я. Я же видела, как он тонет, разве нет? Ну даже если представить, что не я его толкнула, я все же видела, как он уходит под воду, – или мне так кажется – и ничего не сделала, чтобы ему помочь.

– Если это не мама пыталась тебя убить, тогда кто? – наконец спрашивает Эбби, и ответ на этот вопрос жаждут услышать все собравшиеся.

Глава 42

– Ради своей семьи я готов на что угодно. На все, – удивив нас всех, вдруг встревает Джим и подается вперед. Кажется, он вышел из ступора. Из его носа брызгают две струи, он прижимает руки к животу, и его рвет прямо на пол. Рыча, он распрямляется и смотрит прямо на меня, его губы движутся, но он не произносит ни звука.

– Что такое, Джим? Ты в порядке? – спрашиваю я, удивляясь, почему он не вытирает свисающие из носа две нитки сопли. Может, вызвать скорую? Шок может творить с людьми самые неприятные вещи.

– Я сделал это ради тебя, Линда. Все, что я когда-либо делал, было ради тебя и девочек.

По коже пробегают мурашки. Меня охватывает предчувствие, надвигается на меня, как длинная, мрачная, угрожающая тень. Я не могу дышать, поэтому медленно выдыхаю через рот, пытаясь одновременно осмыслить слова Джима. Эбби отодвигается от отца и встает ко мне поближе.

– Ты о чем вообще, Джим? Что ты такое говоришь? – выдавливаю я.

– Я не хотел никого убивать. Это вышло случайно, – выпаливает Джим, и с его губы летит слюна. Скорчив грустное лицо, он выставляет себя жертвой, просто сторонним невинным наблюдателем.

– Ты! – Не в силах поверить в его признание, я морщусь. – Но это не мог быть… – Хотя, судя по лицу Джима, мог. Он явно

– Нет, мам, это неправда. Не может быть, он не мог. Не мог же, пап? – отчаянно вмешивается Эбби, повиснув на моей руке так, словно боится рухнуть на пол.

– Как ты мог, Джим? Почему? – взмолилась я, ничего еще не поняв.

Джим опускает голову; он не может смотреть в глаза ни мне, ни девочкам. Но стоило Маркусу к нему подойти и ткнуть в грудь пальцем, как он вздергивает подбородок.

– Почему – как раз понятно, – с насмешкой замечает Маркус. – Чтобы тебя вернуть.

– Я просто хотел убедить тебя, что ты совершила ужасную ошибку, – восклицает Джим, отшатываясь от Маркуса и при этом глядя на меня. – Я хотел уговорить тебя вернуться домой не ради меня, а ради девочек. Ничего плохого не должно было случиться.

– Ты что, прилетел на Корфу, никому ничего не сказав? – выдыхаю я, потирая переносицу, в которой с силой пульсирует кровь.

– Когда он в ту ночь объявился на пляже, ты уже отрубилась, Линда, а вот я был бодр, пьян и готов к драке, – драматично заявляет Маркус, явно собой довольный. – Но все пошло не по моему плану, да, Джим?

Я моргаю, не в силах поверить в услышанное. Но даже сильнее, чем справедливость в деле Маркуса, меня беспокоит то, что Джим сотворилсо мной. Мысль о том, что он лгал мне все это время, делает мне так больно, что я сама удивляюсь силе этого чувства.

– Значит, ты мне врал и позволил думать, что я спятила, когда решила, что Маркус все еще жив. – И тут до меня доходит, со всей силой, что Джим виновен, и к глазам подступает новая волна злых слез. Стряхнув вцепившуюся мне в руку заплаканную, опухшую Эбби, я бросаюсь к Джиму. Маркус отходит в сторону, и я с силой тычу Джима в грудь.

– Так это ты создал страничку Маркуса на сайте знакомств, ты слал мне сообщения, притворившись им! Да ради всего святого, Джим, это ты вламывался в мою квартиру, зная, что пугаешь меня до усрачки, и это ты снял квартиру этажом ниже, чтобы за мной приглядывать. И не смей отрицать! – заявляю я, надеясь, что это неправда, но в глубине души уже зная, что это не так.

Между нами повисает долгая тишина. Джим прикрывает лицо ладонями.

– Я был готов на все, чтобы вернуть свою семью, – горестно всхлипывает он.

– Даже на убийство, – шиплю я. Я еще никогда так на него не злилась.

– Прости. Я не хотел, чтобы так получилось.

Джим произносит слова, которые я повторяла себе весь прошедший год, чтобы облегчить чувство вины перед Маркусом. И теперь, поняв, что он сделал со мной, с женщиной, которую должен был любить, я не чувствую в себе ни капли жалости.

– Это была случайность. Линда, ты должна мне поверить, – с мольбой произносит Джим. Звучит так, будто мы с ним поменялись ролями.

– Случайность, что ты втихую прилетел в Грецию и улетучился до того, как все поняли, что я пропал? – замечает Маркус. – Случайность, что, когда я начал тонуть, ты не сделал ничего, чтобы мне помочь? И даже не заявил о том, что видел?

– Ты никогда ее не заслуживал! – зло кричит Джим, слабо, но неожиданно толкнув Маркуса.

– Значит, нас тут таких двое. – Маркус ловко пригибается и внезапно хватает Джима за голову.

– Прекратите! – вопит Эбби. Джим и Маркус замирают, и мы молча поворачиваемся к ней. – Все мужики – лжецы и изменщики! – кричит она. – Я вас всех ненавижу!

Глава 43

Я слежу за постоянно перемещающимися синими пятнами за окном – офицеры полиции входят в зал и выходят на свежий воздух. Джима заковали в наручники, он послушно сидит в дальнем углу комнаты под охраной одного из полицейских.

Я наблюдаю за ним, еще не в силах поверить в произошедшее. Накричав на нас, Эбби выскочила вон и куда-то запропастилась, теперь ее все ищут, поскольку она считается пропавшим свидетелем по делу. Я хочу разузнать, ждет ли Джима суд, но не могу заставить себя расспросить о нем кого-нибудь из представителей власти. Мы выпили бесчисленное множество чашек сладкого чая, но они не помогли справиться с оцепенением и шоком. Я заметила, что Джиму никто не предложил чай, но напомнила себе, что после всего, что он сделал, он не заслуживает ни жалости, ни чая, по крайней мере от меня. Но людям трудно вот так просто взять и переключить чувства к другому человеку, даже если он сделал нечто плохое. Вот, например, Маркус. Я до сих пор не знаю, что к нему чувствую. Лишь ощущаю, как его вдруг стало много, и слышу его громогласный голос, разносящийся под сводами зала. Он общается с детективом, что ведет это дело.

Теперь я понимаю: никогда нельзя знать наверняка, что делается в голове у другого человека, и неважно, каким честным и надежным он кажется. Меня беспокоит,чтоозначает возвращение Маркуса для меня и моей семьи. Неужели после того, что с ним сделал Джим, я должна дать ему второй шанс? Он этого хочет? Нам придется это обсудить. Но больше всего меня беспокоит, что я не знаю, рада ли его возвращению. С одной стороны, мне приятно, что он жив и мне больше не надо нести ответственность за его исчезновение, но с другой – я даже не могу себе представить, как снова буду с ним жить. Что до Эбби и Рози, они и так через многое прошли, а их отец может отправиться за решетку, так что событий для них достаточно. В любом случае, что бы я об этом ни думала, я все еще замужем, и мне придется с этим разобраться.

Переведя взгляд на Рози, я замечаю, с какой заботой Джош держит ее за плечи, и, тут же вспомнив про Эбби, спрашиваю себя: а есть ли у меня семья или уже нет? Чума, что медленно охватывала наш дом с тех пор, как я предала своих близких, кажется, все разрушила. Я не зря подозревала, что с дочерями происходит нечто ужасное. Похоже, Джош влюбился в мою старшую, в обход младшей дочери. И теперь неясно, образуются ли их отношения со временем, при

Когда я чуть раньше говорила с Рози, чтобы проверить, в порядке ли она и понимает ли, что здесь произошло, я была поражена произошедшей в ней перемене. Она вдруг словно трансформировалась в старшего ребенка, какой и была по рождению. В ее глазах был вызов, а в походке – уверенность, какой я раньше не замечала. Интересно, как застенчивая, угодливая, эмпатичная Рози могла так поступить с сестрой, не моргнув глазом? Но, опять же, она ведь дочь Джима.

Маркус увлечен разговором с детективом Анжелой Росси, и, судя по тому, как та откидывает назад волосы и теребит золотую цепочку с подвеской в виде буквы «А», она находит его очаровательным. «Вот такой вот он, Маркус», – напоминаю я себе, и мне уже не больно. Их голоса, которые должны были быть приглушенными, все же разносятся по залу, и Элеонор вместе с коллегой ловят каждое слово. Они интересуются всем и постоянно выходят в туалет, чтобы там посплетничать и обсудить услышанное. Оставшиеся четыре пары развернули, и они, как и мы с Джимом, сегодня уже не поженятся.

Мои чувства к Джиму противоречивы. Я все еще зла, шокирована и ошарашена, но чем больше я размышляю над произошедшим, тем лучше понимаю его намерения. И впрямь, Джим всегда говорил, что сделает все ради своей семьи, но я и понятия не имела, как далеко он готов зайти, чтобы сберечь очаг. Поженись мы сегодня, я бы так никогда и не узнала, что это он слепил страничку Маркуса, писал мне послания и вламывался в квартиру. Я и не знала бы, что он способен на подобную хитрость. Он казался верным и преданным другом, готовым защитить меня от Тони Фортина. Но его целью все это время было заставить меня разлюбить Маркуса и вернуться к нему. Я верю Джиму, когда он говорит, что не планировал никого убивать, но произошедшее сыграло ему на руку.

И тут я с отвращением замечаю, что ко мне направляется Гейл, так громко клацая каблуками по полу, что все на нее оборачиваются. Не хочу говорить с ней. Единственный человек, которого я хочу видеть, как ни странно, это сдержанная и колкая Эбби; я чувствую, что ей поддержка нужна больше, чем кому бы то ни было в этом зале. Ее сестре, похоже, для утешения вполне хватает Джоша, а Маркус снова играет роль очаровательного чужого мужа, привлекая к себе внимание со всех сторон. Я спрашивала у инспектора, можно ли мне пойти поискать Эбби, но и Росси, и Маркус хором ответили «нет» так, словно уже отлично спелись.

– Ну что, ты довольна, Гейл? – спрашиваю я, глядя на нее снизу вверх; мне не нравится, что она нависла надо мной, но у меня нет сил даже подняться со стула. Еще недавно она выглядела такой самодовольной, а теперь шокирована так же, как и все мы, – а еще она выглядит виноватой и отчаянно жаждущей прощения. Словно она вдруг осознала, что наша дружба важнее всего на свете, раз уж Джим вышел из игры.

– Линда, я никогда бы так не поступила, если бы знала, что это Джим! Он в полной мере заслуживает наказания.

Она переводит взгляд еще недавно таких уверенных и сияющих, а теперь полуприкрытых усталых глаз на стоящий подле меня стул. Я отталкиваю стул ногой, и мне плевать, что это выглядит по-детски.

– Ты хотела засадить меня за решетку, – напоминаю я, глядя в окно, за которым маленький паучок, поджидающий на своей идеально сплетенной паутине, решил броситься на ничего не подозревающую муху. Я могу сколько угодно притворяться, что поступок Гейл не сделал мне больно, но это не так. Она паук. Я муха. Вот во что превратилась наша дружба.

– Нет, если бы ты была невиновна! Но ты же сама сказала, призналась в ту ночь на лодке, что убила Маркуса. И что мне было делать?

– Не принимать слова пьяной, горюющей, унылой вдовы на препаратах за правду? – язвительно замечаю я.

– Думаешь, я должна была держать убийство в тайне и притвориться, что ничего не было только потому, что ты моя подруга? – удивленно спрашивает Гейл.

– Но ведь ничего и не было, да, Гейл? – Я пожимаю плечами, и мой голос становится громче. – Я сохранила бы к тебе хоть каплю уважения, скажи ты мне, что чувствуешь и собираешься сделать. Мы бы даже могли вместе пойти в полицию, где я бы сама призналась. Но нет, ты устроила цирк, исчезнув, отправившись в удивительное путешествие, уверенная, что прижмешь мне хвост. Ты готова на все, чтобы заполучить Джима.

Смущенная, Гейл засовывает руки в карманы своего потрясающего комбинезона.

– Резонно. Но и твои намерения были явно не самыми благородными. Ты думала, что убила Маркуса и хранила тайну.

– А что я по-твоему должна была сделать? А ты что бы сделала на моем месте? А? Давай я тебе подскажу. Ты бы совершила ровно то же, что и я, и ушла бы от ответственности. Ни при каком раскладе ты не пожертвовала бы своей жизнью ради правды.

– Но ты уже пожертвовала своей жизнью, разве не так? Ты решила, что она тебя больше не устраивает. Бросила Джима, девочек и меня и даже не оглянулась. – Гейл переминается и оглядывается на случай, если нас кто-то может услышать. – У тебя было все, о чем может мечтать женщина. Отличный дом. Двое прекрасных детей. Преданный муж, который тебя обожает. Я бы за такое убила.

– И тебе было бы очень удобно, если бы я сделала то же самое, да? Потому что будь я убийцей, сидела бы сейчас за решеткой, открыв тебе путь к моему мужу и к моей семье.

– Никогда не понимала, как ты могла так эгоистично поступить с ними, – произносит Гейл, явно меня не слыша.

– Ты хотела заполучить Джима, – фыркаю я. – И поэтомутынастраивала меня, что я должна быть честной с собой, жить свою жизнь, о которой мечтала, потому что это значило бросить свою семью. Не смей этого отрицать.

– Что ж, получается, Джим не стоил таких усилий. – Гейл пожимает плечами так, словно ничего особенного не происходит, и мне становится смешно.

– Ответь мне на один вопрос, Гейл: ты пыталась переспать с Джимом, или он просто солгал мне в очередной раз?

– Он нас всех одурачил, Линда. – В глазах Гейл мелькает нечто вроде сожаления. – Но я с ним не спала, если ты об этом. Он пытался меня использовать, чтобы тебе досадить.

– Иначе ты бы ему позволила?

Гейл беззастенчиво

– Иначе позволила бы.

В знак благодарности я слегка киваю головой.

– Мы больше никогда не будем подругами, Гейл. После того, как ты предала меня, мою семью, пыталась упечь меня за решетку за то, чего я не делала. Но я признательна тебе за честность.

– Понято и принято. Живи счастливо, Линда, и постарайся не делать ничего, чего не сделала бы я. – Гейл пытается рассмеяться, но ее глаза наполняются слезами. Она отворачивается, стараясь смахнуть слезы так, чтобы я не заметила, и тут видит Маркуса, неподобающе смеющегося над словами инспектора Росси. Гейл прищуривается и переводит на меня взгляд.

– Может, было бы лучше, если бы он все-таки умер.

Глава 44

Всякий раз, когда я вижу, как Маркус входит в дверь или берет инструменты, чтобы что-нибудь починить, садится за руль фургона, который теперь считает своим, я напоминаю себе, что все эти вещи принадлежат Джиму. А Маркус без зазрения совести берет чужое. Интересно, считает ли он меня еще одной вещью, которую отобрал у Джима, пока тот отбывает восемь лет в тюрьме за попытку убийства? Хотя учитывая, что из-за Джима он потерял почти год жизни, я могу понять его действия, ведь ему эта победа досталась дорогой ценой.

Жить с Маркусом в Англии – совсем иное, чем путешествовать с ним по миру. Здесь Маркус ведет себя как еще больший пленник, чем Джим в тюрьме, и постоянно просит, чтобы мы снова сорвались с места. А я, наоборот, уже устала от приключений и больше всего хочу тихой жизни без лишних драм. Долгие перелеты и экзотические места потеряли для меня всякую привлекательность. Но разве меня можно винить? Маркус ворвался, словно граната с выдернутой чекой, в зал для бракосочетаний всего шесть месяцев назад, и я еще пытаюсь привыкнуть.

А это не просто. Маркус как толстолобый медведь, с ним трудно находиться рядом. Он то взрывается от ярости, то через пять минут вымаливает прощение, мало напоминая того спокойного, великодушного любовника, которого я знала. Он сводит с ума нас обоих и эмоционально меня опустошает. Я стараюсь не думать о том, что быть с Маркусом – все равно что жить рядом с капризным ребенком. Он даже хуже, чем мои девочки, когда были маленькими. И, хотя его память вернулась почти полностью, доктора говорят, что мозг был сильно травмирован и его поведение может остаться таким навсегда. Порой он путает слова, а потом ведет себя так, словно это мы все виноваты, что его не поняли. Я помню его прежним, и от этого теперь мне так сильно жаль его, что я готова разрыдаться. Но вся жалость проходит, когда он вдруг начинает обвинять меня в том, чего я не делала, критиковать и обижать.

На прошлой неделе, не говоря Маркусу, я ездила проведать Джима в тюрьме впервые за все это время. Он недалеко, в частной мужской тюрьме в Петерборо, так что я притворилась, будто поехала на день на шоппинг в Квинсгейт, понимая, что Маркус будет в ярости, если узнает правду, что необычно, ведь раньше он не был контролирующим, одержимым или ревнивым мужем. А теперь он бесится всякий раз, когда дело касается Джима.

Но Джим ясно дал понять, что Маркус ничего знать не должен, и я согласилась. Мое отношение к бывшему мужу со временем потеплело – я наконец нашла в себе силы простить его ради всех нас. Да и мне ли его судить? Я легко могла бы оказаться на его месте по ту сторону тюремной решетки.

Он выглядит изможденным и поседевшим, но явно рад, что я согласилась с ним повидаться. Увидев его, похожего на свою бледную тень, смиренного и сломленного, я разревелась, и это ему пришлось меня утешать, хотя все должно было быть иначе. Это ему нужны были дружба, любовь и поддержка. А не мне.

Жаждущий успокоить свою нечистую совесть, он хочет поступить правильно и всем угодить, так что задумал переписать на меня дом с условием, что я его продам, половину денег отдам Маркусу в качестве компенсации, а вторую половину – девочкам. Я чуть было не спросила, а как же я, но потом поняла, что это нехорошо. У меня нет никаких прав на его деньги. Он уже платил мне при разводе, и вот куда его это привело. К тому же он наотрез отказался слушать мои возражения.

Я не говорила об этом Маркусу и не собираюсь этого делать до тех пор, пока не пойму, сменил ли он имя с Тони Фортина на Маркуса Бушара официально. От этого многое зависит, потому что если личность Маркуса – подделка, то наш брак недействителен по закону, и я окажусь разведенной и вполне свободной женщиной. Но хочу ли я предавать Маркуса после всего, что с ним случилось? Разве я ему не обязана? Может, это и не я толкнула его в море, а Джим, но я тоже отчасти виновата. Вина, как цепной пес, недалеко уходит от своего хозяина.

Всякий раз, когда я пытаюсь поговорить с ним о смене имени, Маркус прикидывается, будто ничего не помнит. Но мне так многое надо понять, например,кто он такой на самом деле, прежде чем снова ему поверить. Меня пугает, что я ему не верю. Да и Рози с Эбби тоже. Будь на то их воля, они вышвырнули бы его из дома. Поначалу Джош пытался дать Маркусу карт-бланш. Но Маркус и его настроил против себя своим высокомерием и неконтролируемой яростью. Он винит в перепадах настроения и отвратительном характере потерю памяти, но я спрашиваю себя, а не был ли он таким и раньше? Может, ослепленная влюбленностью, я проглядела в нем естественную жестокость?

Каждый день я думаю о дочерях, и мое сердце разбивается снова и снова от невозможности им помочь. Эбби отказывается приходить домой, а я все так же привечаю у нас Рози и Джоша, потому что не могу отвернуться ни от одной из дочерей, особенно после всего, что они пережили. Что касается отца, Эбби делает вид, что папы у нее нет в принципе, и даже имени его не упоминает. Меня бросает в дрожь при мысли о том, что, будь я на его месте, Эбби с легкостью беспощадно отреклась бы от меня. Если бы это я столкнула Маркуса в воду в ту ночь, как я долго думала, я была бы для нее так же мертва, как сейчас мертв Джим. Эбби распрощалась с

Мне бы его ненавидеть. Но нет. Он готов загладить свою вину, и ему жаль, что он разбил Эбби сердце. В отличие от Рози. Он так похож на Джима, что меня это даже пугает, зато Рози волне его контролирует, настолько, насколько это не удавалось даже Эбби. Я совершенно перестала понимать свою старшую дочь, но она тверда, как камень. Принимаю я их пару с Джошем или нет – это мое дело. В любом случае они легко проживут и без меня. Они решили пожениться и завести детей, что еще больше добьет бедную Эбби. Кто бы мог подумать, что я буду называть Эбби «бедной». Не я уж точно. В отличие от сестры, Рози более прагматично распорядилась отношениями с отцом – она простила и забыла. Они с Джошем навещают его и говорят, что, когда он освободится, а это может случиться лет через пять при хорошем поведении, его дом будет там, где они.

Когда Эбби спросила меня, где именно поселились Рози и Джош, чтобы нанести им визит и в очередной раз высказать все, что она о них думает, я посетовала, что не знаю точного адреса – только помню, что это где-то в Грентхеме, рядом с домом, который они собрались купить. Проницательная Эбби меня раскусила и обвинила в том, что я встала на сторону ее сестры. Для Эбби шесть месяцев – небольшой срок для мести, все равно что шесть дней.

– Ты не можешь заставить меня выбирать между вами, – заявила ей я.

– Зато пять лет назад ты запросто выбрала себя, – отрезала Эбби.

И с тех пор ее слова звучат в моей голове. Возвращаясь мыслями к тому времени, я с трудом себя узнаю и все же понимаю, что обвинения Эбби справедливы. Я эгоистично бросила семью, хотя все, чего я хотела, было прямо здесь. Мой терапевт настаивает, что поступать правильно – это и есть самый легкий путь, и я лишь следовала за мечтой. А я думаю, что легче всего мне было бы остаться в несчастливом браке и забыть про приключения на пятую точку. Куда завела меня мечта? Ничего хорошего не вышло, уж это я могу заявить прямо.

А что с мечтой Маркуса? Интересно, как он отнесется ко мне, когда узнает, что никуда я с ним не поеду. Время покажет. Как оно показывает мне нового Маркуса. Совершенно чужого. Он снова вжился в роль очаровательного женатого мужчины, по крайней мере на людях, а за закрытыми дверями, когда мы остаемся наедине, он меняется к худшему. У него много лиц: одно – для соседей, второе – для заправщика на станции, третье – для владельца магазина за углом. И все они осыпают его обожанием и восхищением, которых он так отчаянно жаждет. Но тот лик, что он надевает со мной, мрачный, пустой и пугающий.

Порой я ловлю на себе его странный взгляд, будто он смотрит на врага – жутко, с отвращением. Вполне понятно, учитывая, что я чуть не вышла замуж за другого всего через несколько месяцев после его «смерти», так что я могу как-то оправдать его отвратительное поведение. Его уже невозможно любить, но и не любить невозможно, потому что порой я вдруг вижу того ранимого мужчину, в которого когда-то была влюблена без памяти. Но этот мужчина бол́ ьшую часть времени прячется от меня за жуткой маской.

Красные флаги, которые я игнорировала в начале отношений, вернулись, чтобы меня добить, как я и предсказывала. Я оглядываюсь в прошлое незамутненным взором и корю себя за то, что ничего не замечала. Во-первых, первоначальный этап наших отношений был слишком эмоциональным, мы слишком быстро сошлись, отчего я должна была бы наоборот бежать от Маркуса восвояси. Во-вторых, он вечно говорил, что все его бывшие – чокнутые, и наконец он нашел ту единственную, то есть меня. Глупая, я ему верила, решив, будто я особенная, а теперь я завидую его бывшим «спятившим» подружкам, которые от него сбежали, потому что были умнее меня. Если бы Гейл знала, она спросила бы, почему я от него не ушла. Простой вопрос, не правда ли? Не такой простой, как кажется. Всякая женщина, измученная нарциссом, ответит, что чем сильнее он ранит, тем крепче к нему привязываешься. В то время я не знала, что Маркус идеализировал меня во время медового месяца, а потом вдруг понял, что и у меня есть недостатки, и обесценил меня за это. Даже возненавидел. Он начал открыто флиртовать с другими женщинами, тратил мои деньги, лгал мне по пустякам и, когда я укоряла его, выставлял меня психичкой.

В саду кто-то громко чихает, и я, поставив паровой утюг, вдруг понимаю, что держала его на весу так долго, что он перегрелся и отключился сам. Я выглядываю в окно. Почти наступило лето, и саду нужен уход. Если бы Джим увидел, во что превратился его сад, у него бы разбилось сердце. Но Маркус не из садоводов. Мыть окна, выносить мусор, стричь траву и делать что-то по дому – для него настоящий ночной кошмар. И все же Маркус тут, пытается подстричь переросшую траву ржавыми садовыми ножницами. Его волосы слишком отрасли и падают на плечи. Он собирает их в хвост, что качается взад и вперед, когда он работает. Ему нравится говорить, что он никогда не постареет достойно, потому что носит обтягивающие джинсы, эспадрильи и выцветший свитер с логотипом колледжа.

Он не знает, что я наблюдаю за ним. И только я хочу постучать в окно и предложить ему выпить чашку чая, как он бросает ножницы на землю, достает из кармана мобильный телефон и прикладывает его к уху. Есть что-то странное в том, как он дергает плечом и поспешно исчезает за беседкой, скрывшись из виду, чтобы принять звонок, о котором никто – а именно я – ничего не должен знать.

И вдруг до меня доходит. Нахмурившись, я спешу на кухню. Тут, рядом с микроволновкой лежит его телефон.Как давно он завел второй?Взяв мобильный, о котором мне знать положено, я верчу его в руках. Маркус любит говорить, что, в отличие от Джима, у него нет от меня секретов и я могу

Глава 45

Небо набухло дождем, то и дело сквозь облака прорываются молнии и озаряют спальню сияющим желтым светом. Во время таких вот летних гроз Маркус впадает в странное настроение. Он начинает скучать по более теплому климату и средиземноморской кухне.

– Июнь на дворе, а за окном не больше двенадцати градусов, – сетует он и в недоумении мотает головой, как собака, которую заел ушной клещ.

Мне бы полежать в постели… По крайней мере, так я сказала Маркусу, заявив, что хочу спрятаться головой под подушку от ужасной бури. Он знает, что гром и молния меня пугают, так что у него нет причин подозревать меня во лжи. Но пару минут назад я прокралась на лестничную площадку второго этажа, чтобы понять, где именно внизу находится Маркус. Мне нужно порыться в его вещах так, чтобы он не заметил, поэтому придется вызнать, где он сейчас находится. Если он вдруг застанет меня за обшариванием его вещей, мои нервы не выдержат. Сидя в темноте гостиной, он раскатисто спорит с телевизором – в такое состояние его может ввергнуть только «Топ гир» Джереми Кларксона – и от этого звука я невольно начинаю дрожать.

Я уже разработала план действий. Больше нельзя терять времени, надо найти секретный телефон Маркуса – недавно я обнаружила, что с нашего с Джимом счета пропали деньги. Первое, что сделал Джим в ожидании суда, – это перевел свои сбережения на наш старый совместный счет на случай, если нам понадобится внести залог, но, исходя из серьезности обвинений, он так и остался в тюрьме до начала суда.

Джим, снова сделавшись моим старым, добрым, надежным бывшим мужем, решил, что я буду хранить наши деньги – вдруг они понадобятся мне или девочкам. И теперь из пятидесяти тысяч фунтов там осталось тридцать пять, при том что я не брала ни пенни. Куда бы ни делась столь внушительная сумма, уверена, Маркус приложил к этому руку. И еще я подозреваю, что он использует свой второй телефон – как я узнала из Google-поиска, он называется «шпионский», – для своих темных делишек. Как говорится, старые привычки трудно изжить, и я не удивлюсь, если он опять играет в азартные игры.

Я решила начать с прикроватной тумбочки со стороны Маркуса. Внутри лишь горсть иностранной валюты мелкого номинала, старый лотерейный билет, смятая пачка ибупрофена и пожеванная с одного конца ручка. В коридоре скрипит половица, я вскакиваю, ударившись лицом о стоящую на тумбочке лампу. При мысли о том, что Маркус стоит у меня за спиной, к горлу подкатывает тошнота ужаса. Но здесь никого нет – какое облегчение. Наверное, это тяжко вздыхает дом, сочувствуя моему убожеству и смятению души.

Вздохнув, я встаю и оправляю длинную ночную сорочку. И тут до меня доходит,что именноя творю. Меня воспитывали достойной девочкой, которой зазорно рыться в чужих вещах, но сейчас мне этонеобходимо. Обводя взглядом комнату, я подыскиваю новое место для поиска, и тут мой взгляд падает на засунутый наверх шкафа дорожный чемодан Маркуса. Бинго. Идеальное место для путешественника, где он может прятать свои тайны.

Я высокая, так что, когда встаю на цыпочки, мне не составляет труда дотянуться до чемодана, но он тяжелее, чем я ожидала. И прежде чем спустить его на пол, придется его как следует дернуть. Сердце замирает – чемодан падает мне на руки, ударяет по запястью и со стуком падает на пол. На лестнице звучат шаги Маркуса.

– Что случилось? Ты в порядке? – Озадаченный, он смотрит на меня, сжимающую запястье одной руки, стоящую возле шкафа над раскрытым чемоданом, из которого вывалились плавки, пляжные шлепанцы и какие-то предметы для ухода за собой.

– Я в темноте врезалась в шкаф, чемодан упал и повредил мне руку, – бубню я, пытаясь быстро сориентироваться. Глядя на него, я понимаю, что он едва ли в чем-то меня подозревает. Какое облегчение.

– Иди сюда, полечу тебя поцелуем.

Маркус заботливо обвивает рукой мою талию и кладет подбородок мне на плечо. Его глаза прикрыты. А его касания вызывают во мне неправильные чувства – страх, отвращение и стыд.

– Она же не сломана? – спрашивает он, осматривая мою руку и пытаясь не выдать свое волнение. Я отдергиваю запястье быстрее, чем должна, и выдавливаю натужный смешок.

– У тебя грубые пальцы. Ты сделаешь мне больно.

– Я никогда не сделаю тебе больно, Линда. Ты об этом знаешь. – Сжав губы так, будто его обидели,будто он не крал у Джима никаких денег, Маркус стягивает майку, открывая взору вечный, никогда не блекнущий загар. Затем он сбрасывает тапочки.

– Забегу в душ перед сном.

Я задела его чувства, и теперь он дуется. Ему больше нет дела до моего запястья. Как я уже уяснила, Маркус и личные границы – это разные вещи. Он ненавидит, когда я ограничиваю ему доступ к своему телу, словно воспринимает меня как вещь. Почему бы мне просто не спросить у него про второй телефон и про канувшие в Лету деньги? Нет, я прожила с ним шесть месяцев и уже поняла, что теперь он представляет опасность и для себя, и для окружающих. Он стал импульсивным, безрассудным, с каждым днем в нем все больше высокомерия и чувства собственной значимости, и я вся как на иголках, отчего моя тревожность с каждым днем набирает обороты.

Он протискивается мимо меня в сторону ванной; от него пахнет виски, и теперь, когда он без майки, я замечаю, что оба кармана его брюк оттопырены и в них лежит нечто, по форме напоминающее мобильники. При мысли о том, что он держит оба телефона при себе и добраться до второго будет не так просто, меня начинает подташнивать. Значит, надо сделать это, когда он спит. А спит он не слишком крепко. Что не удивительно. «Если один раз на твою жизнь уже кто-то покушался, потом всегда будешь спать чутко», – как-то заявил он.

Совершенно упав духом, я возвращаюсь в постель и, подложив подушки под спину, массирую поврежденное запястье, которое сильно болит. Утром на коже будет большой синяк; я тянусь к тумбочке, где как раз на такой случай лежит крем с арникой. Я уже собираюсь выдавить пару увесистых капель на руку, но вдруг меняю мнение. Пусть будет синяк. И

Маркус возвращается в спальню, голый и возбужденный, и мне настолько неудобно, что я, сделав вид, будто ничего не происходит, впериваюсь взглядом в птичий принт на обоях, который не нравится ни Джиму, ни Маркусу. Но, когда он ныряет в постель и прижимается ко мне, приподняв мне подбородок, я уже не могу его игнорировать.

– Прости, Маркус, я не в настроении.

– А ты вообще бываешь в настроении? – сетует он, так резко убирая пальцы, что чуть не царапает мне кожу.

– Когда в настроении – тогда в настроении. – Уголки губ кривятся в гримасу.

– И почему на тебе эта старческая распашонка? – вопрошает он, сжимая в кулаке плотное кружево.

– Потому что я пожилая женщина, – откликаюсь я, оправляя ночнушку.

– И тебе нормально? – ухмыляется он.

– Мне комфортно в собственном теле, Маркус. Ведь именно этому ты меня научил.

– Ты никогда не была такой.

– Какой?

– Фригидной. Ты изменилась, Линда. Ты теперь другая.

– Ты весьма успешно приложил к этому руку, – огрызаюсь я, выворачиваюсь и включаю лампу на своей прикроватной тумбочке. Если мы сейчас поругаемся, то я хочу видеть его лживое лицо. Его голова битком набита враньем. Повернувшись к нему, я понимаю, что попала в цель – он покраснел от злобы.

– Маркус, – я делаю глубокий вдох, – пожалуйста, сразу не ори на меня, но я хочу понять, вспомнил ли ты что-нибудь еще про своего лучшего друга? Ты хоть знаешь, сменил ли ты имя официально или нет? Ты вообще еще что-нибудь вспомнил?

– Я сто раз тебе говорил, что не могу вспомнить, – сердито огрызается он и встает с постели, пытаясь спрятать эрекцию под смятой майкой. Еще минуту назад он пытался показать мне, что он настоящий мужчина. Его глаза сияли от гордости, и мне казалось, он начнет бить себя в грудь, как истинный шимпанзе.

– А можно это как-то выяснить? – настаиваю я, в кои-то веки не отступив от задуманного.

Он вздыхает так, будто собирается со мной согласиться.

– Почему для тебя это так важно?

– Потому что я хочу знать, действительно ли я за тобой замужем, – улыбнувшись, чтобы смягчить сказанное, я вдруг понимаю, что допустила ошибку. Надо было сказать, что «мы женаты». А теперь он обидится.

– А что? Хочешь уйти и бросить меня, когда тебе вздумается?

– Брак не остановил меня, когда я ушла от Джима, – резонно замечаю я, забыв, что в таком состоянии Маркус никаких резонов не признает.

– Мы в любом случае супруги, как ни крути. – От злости он раздувает грудь. – Да что с тобой? Ты носишь старческую распашонку, и мы почти не занимаемся сексом. Замужем ты или нет, все что мое – твое, и так будет всегда, если ты об этом беспокоишься.

– Твоего здесь не так уж и много. – Я шокирована собственными словами, своей откровенностью и тоном, которым обычно разговаривала с испорченными детьми.

– Не могу поверить, что ты могла такое сказать. У меня есть деньги…

– Правда? – Я изображаю удивление. Он что, хочет сказать, что у него наши с Джимом деньги?

– Инвестиции, трастовые фонды, другой доход, который не так просто вывести со счетов, – уклончиво отвечает он, избегая встречаться со мной взглядом. – Тебе обязательно меня добивать, когда мне и так плохо?

Пристыженная, я опускаю взор. С моей стороны нечестно высказываться в таком духе, когда он и так сломлен, ломая его чувство собственного достоинства. Если бы я не была уверена, что это он украл деньги Джима, я бы промолчала, но теперь не могу.

– Ты озлобилась, Линда. Как грустно. И, честно говоря, я не хочу находиться рядом с тобой, когда ты такая токсичная.

– А что насчет тебя, Маркус? – Я взрываюсь и тоже выбираюсь из постели, чтобы встать с ним лицом к лицу. Да как он смеет проецировать на меня свою вину? – А ты разве никогда не добивал лежачего?

– Ты вообще о чем?

– Я о настоящем Маркусе Бушаре.

– А что насчет него?

Глядя в его полные страха глаза, я понимаю, что стоит немного надавить, и я услышу нечто, чего уже никогда не забуду. Нечто плохое. Даже ужасное. И, помоги мне Господи, я иду напролом.

– Мне всегда казалось странным, что вы оба, и ты, и твой лучший друг, ушли под воду, с той лишь разницей, что он утонул на самом деле, а ты выжил.

– Спасибо твоему мужу, который пытался меня утопить.

– Джим мне не муж, и ты это прекрасно знаешь. А ктотытакой, я не знаю, потому что Бушар даже не твоя настоящая фамилия.

– Я же сказал, что не помню. И я не виноват, что ты мне не веришь.

– Тогда объясни мне, почему ты решил назваться именем своего лучшего друга. Даже если ты сменил его официально, это вообще зачем? Что плохого в том, чтобы быть Тони Фортином?

– Да все в Тони Фортине плохо. – Я никогда не слышала, чтобы Маркус говорил таким тоном. Холодным, спокойным. Угрожающим.

Глава 46

Я никогда не видела Маркуса таким, он готов взорваться от ярости. Вены на шее напряжены, будто провода под током, а лицо такое же белое, как костяшки крепко сжатых кулаков. Он выглядит как боец, которому срочно нужно поколотить грушу, чтобы выпустить пар, и я, надеясь, что он не примется за меня, отступаю на пару шагов назад. Теперь мне жаль, что я так на него надавила.

– Хочешь узнать, что случилось с Маркусом Бушаром? – наконец бросает Маркус.

Он странно на меня смотрит, и я, отрицательно мотая головой, заглядываю ему через плечо, в сторону двери, куда при случае брошусь бежать.

– Для начала, у него было все, чего не было у меня. Хороший дом. Деньги. Родители, которые души в нем не чаяли. К тому же он был очень умен, и у него был шанс добиться чего-нибудь в жизни. В тот день на лодке он сказал мне, что его приняли в университет в Бристоле, куда он и хотел, а мне не хватало баллов даже на то, чтобы побираться на пляже среди отдыхающих.

Я вся обратилась в слух. Теперь я готова на все, лишь бы выслушать его историю до конца и понять, кто такой мой скрытный муж на самом деле.

– Что ты натворил, Маркус? – настороженно спрашиваю я.

– Мне было четыре года, когда отец ушел и оставил нас с матерью, инвалидкой, которая не могла работать. Мы жили на пособия. Я вырос в нищете, Линда. В самой настоящей нищете. Самое дорогое, что было в

– Ты никогда мне не рассказывал.

– А ты бы не поняла.

Я открываю рот в надежде с ним поспорить, но понимаю, что, возможно, он прав. Хоть я и выросла в пригороде, но дом был наш, а не арендованный, и у нас было все, что необходимо. В отличие от Маркуса, меня любили оба родителя, а их отношения были нерушимы, как скала.

– Какой была твоя мама? – спрашиваю я.

– Она так и не смирилась с уходом отца. Я был ее золотым мальчиком, единственным мужчиной в доме.

– Она еще жива?

– К сожалению, нет. Она умерла от горя через три года после того, как я уехал из Кловелли.

– Ты никогда ее не навещал? – выдыхаю я.

– В то время я работал крупье на круизном лайнере. Да даже если бы не это, я не мог вернуться в Кловелли, где меня воспринимали как нищеброда, чтобы навестить умирающую, недееспособную мать, которую я публично бросил.

– Даже не знаю, что сказать. – Эти слова слетают с губ прежде, чем я успеваю их остановить.

– Если тебя так легко шокировать, то готовься – остальное будет еще хуже, – презрительно усмехается Маркус.

Мне кажется, он втайне меня ненавидит. Даже не втайне, а в открытую.

– Значит, все, что ты мне говорил, было ложью. Ты никогда не жил в Британской Колумбии или в Южной Африке.

– Но я хотел однажды туда съездить, – мотает головой Маркус. – Я приложил столько усилий, чтобы выучить язык…

– Зачем тебе вообще понадобился африкаанс?

– Маркус начал меня учить. Сначала паре затейливых слов после школы, пока мы делали домашку. Его мама каждый день пекла пироги и любила подкармливать меня горячими обедами, так что я повадился ходить к ним в гости. Дом на скале стал для меня вторым домом.

– Я там была. И виделась с Тилли Бушар.

– Вот как? Я планировал однажды разбогатеть и выкупить его.

– Что еще из того, чем владел Маркус, ты хотел заполучить? Помимо его дома и его имени.

– Единственное, чего у него не было, в отличие от меня, это привлекательной внешности и обаяния, но я и их бы отдал ради его популярности в школе. Он был тощим, бледным и рыжим, но он нравился людям, а я нет. Думаю, он подружился со мной только потому, что его мать меня жалела. Она отдавала моей матери обноски сына, и я их донашивал. Унизительное дело.

Я знаю, как он ценит хорошие вещи, дизайнерскую одежду, обувь ручного пошива, отличные рестораны, дорогие сигары и вообще первоклассный образ жизни, и мне жаль, что ему было так тяжело взрослеть в такой обстановке. Но, пожалев его, я тут же вспоминаю, до чего он в итоге докатился, и жалость как рукой снимает.

– Что ты такого делал, что люди тебя не любили?

– Что я делал? – Маркус закатывает глаза. – Помимо того, что я нищенствовал и был в школе единственным, кому предоставляют бесплатное питание?

– Многие школьники получают дотации на питание. Это не проблема.

– Это ты так говоришь, – огрызается Маркус. – И, что забавно, моя мать бы с тобой согласилась. Она не видела ничего зазорного в том, чтобы жить на пособия, а я это просто ненавидел. Я ненавидел ее саму – это она была во всем виновата.

– Она сидела в инвалидном кресле, Маркус. Как она могла быть виновата?

– Я хотел жить иначе. Хотел нормальный дом. Вкусную еду, а не суп из консервов каждый божий день. Я хотел брать с собой ланч в школу, как все остальные. И отца, который вечером приходит домой с работы. Но больше всего я хотел получить достойное образование и здоровую маму, потому что я ненавидел ее в инвалидном кресле.

Сколько хотелок, как сказала бы моя мама. Но я лучше промолчу, потому что мои слова прозвучат глупо. Я устала и хочу вернуться в постель, но боюсь пошевелиться, чтобы не нарушить ту хрупкую атмосферу, которая дает Маркусу выговориться. Сначала я должна выяснить, что именно случилось между лучшими друзьями и почему один из них отправился на тот свет.

– Когда я был маленьким, она все время держала меня дома и не позволяла играть с другими детьми. Я до десяти лет даже в ближайшем парке не был. Стоило мне чуть чихнуть, как она не пускала меня в школу.

– Боже, Маркус, звучит жутко, – искренне сочувствую я.

– Так и было, – соглашается он. – Маркус все это знал, но все равно дружил со мной. Я был ему благодарен и восхищался им. Даже обожал.

– Ты хотел быть как он, – прерываю я в надежде понять суть. Теперь мне еще сильнее хочется узнать подробности.

– Он был для меня всем. И без него я был ничем. Так что, когда он сказал мне, что его приняли в Бристоль и он меня бросит одного доживать свою гнилую жизнь, во мне что-то надломилось, и я впал в неистовство.

– Что ты натворил, Маркус? – шепчу я в ужасе.

– Он не умел плавать. – Глаза Маркуса наполняются слезами сожаления. – Я держал его голову под водой, пока он не перестал брыкаться.

Маркус опускается на постель, его тело обмякает. Он тянется ко мне, берет меня за руку и прикладывает мою ладонь к своему сердцу, словно хочет, чтобы я его утешила. А мне кажется, что меня за руку держит призрак покойного Маркуса Бушара. И лишь поэтому я не одергиваю руку.

– А потом я стал им, – констатирует Маркус.

Глава 47

Я сижу за единственным свободным столиком на улице и макаю в присыпанный шоколадом капучино кусок кекса с малиновой начинкой. Начинка вытекает в кофе, будто кровь. Я еще ни разу не была в кофейне Cakes+Co на Чейни-лейн, заведении, крайне популярном среди преуспевающих жителей Стамфорда. Здесь тусуются высокие, светловолосые девушки, еще более худые, чем их джинсы skinny, они водят «Рендж Роверы» и одеваются в Barbour. Это те, которые открыто говорят об оргазмах и настаивают на неприкосновенности личных границ, потому что они высоко себя ценят. Они молоды и, естественно, самоуверенны, а еще забыли вкус кексов, что подают к кофе, и сидят, попивая некалорийный зеленый чай.

Я восхищаюсь тем, как они откидывают слегка завитые волосы назад и держат на коленях сумки кросс-боди фирмы Coast так, будто их ремешки – это наградные ленты почетного легиона. Я никогда не вписывалась в такие компании. Мы с Гейл в молодости втихаря подтрунивали над такими девицами, что было грубо с нашей стороны, но втайне мы все же хотели войти в их

Опустив голову так, чтобы меня вдруг не узнали случайные знакомые, я дрожащей рукой помешиваю кофе. Хотя едва ли у меня есть шанс кого-то здесь встретить – это заведение не для людей моего круга. Шоколад на поверхности пенки тает, превращаясь в липкий комок. Живот крутит. Я знаю, что не выпью всю чашку и едва ли доем кекс, только если откушу крохотный кусочек. Я слишком нервничаю, и, если поем, меня вырвет. Я взяла кофе и выпечку ради проформы. Также, как я для вида распрямила волосы плойкой, надела замшевые высокие сапоги Boden и повязала отмеченный фирменной вышивкой шарф Burgley House. Спектакль, да и только.

Мой муж, хладнокровный убийца, был прав, говоря, что в июне ужасно холодно. Большинство посетителей кутаются в куртки и сидят в сапогах, больше подходящих для середины зимы. А я трясусь в своем летнем, с цветочным принтом, платье и натягиваю жилет на молнии до самого подбородка. Хотя, мне кажется, после пьяного признания Маркуса несколько дней назад я уже никогда не смогу согреться. Я еще не переварила сказанное. У меня в голове не укладывается, что я вышла замуж за убийцу. И что я с ним живу. И сплю в одной постели.

Еще больше меня озадачивает тот факт, что он ведет себя так, будто ничего не случилось и между нами все в порядке, будто ничего такого он мне не рассказывал. И я спрашиваю себя, а не выдумал ли он все это? Но тут я вспоминаю, как он выглядел в тот вечер, те подробности, которые не могу выкинуть из головы, и понимаю, что он говорил правду. Судя по его странному и непоследовательному поведению, могу предположить, что его память все еще хромает и он вообще забыл про наш диалог, что для меня даже безопаснее, ведь он не будет видеть во мне угрозу. Но если он вдруг вспомнит, что рассказал мне, как убил лучшего друга и сделал вид, что произошел несчастный случай, я буду в опасности. Как сказала бы моя мама, один раз убив, остаешься убийцей на всю жизнь. И, судя по моим габаритам, Маркус может сломать мне шею одной рукой.

Как я так вляпалась? Вышла замуж. Развелась. Вышла замуж. Овдовела. Почти вышла замуж. Живу с убийцей.История, достойная очередной жены Генриха VIII. Интересно, я вообще выживу, будучи замужем за Маркусом?

Тяжело вздохнув, я оглядываю посетителей, лишь бы отвлечься от мыслей о том, что Маркус сотворил со своим бедным другом, и от собственного ахового положения. Заведение забито полностью, и через окна видна очередь из посетителей, вглядывающихся в каждого из нас в молчаливой просьбе поскорее свалить и освободить столик.

И тут я замечаю ярко-рыжие волосы и темный джинсовый жилет и вздыхаю, глядя в свою чашку. Я в сотый раз спрашиваю себя, правильно ли я поступаю. Но отступать поздно, Гейл уже фланирует между столиками, высматривая меня кошачьими глазами. Я приветственно поднимаю руку, словно обыкновенная женщина, что пришла встретиться со своей подругой. Прищурившись, Гейл приближается ко мне.

– Так, так, так, а вот и ты, – бросает она, ставя черный кофе на стол. Как и все остальные посетители женского пола, она не взяла выпечку. Гейл всегда следит за весом. Интересно, чем такими темпами зарабатывает это кафе?

Сердце колотится в груди; Гейл садится за столик, немного расстегивает жилет, проводит рукой по волосам и закидывает одну длинную ногу на другую.

– Ты как? – нервно интересуюсь я.

– О, да так себе… Без подруги, без племянниц… – Гейл помешивает кофе так, словно на него злится, хотя на самом деле злится она на себя, прежде всего за то, что променяла нашу дружбу на мужчину. На моего мужчину. Гейл наверняка думает, что я решила сделать первый шаг к прощению. Но она глубоко ошибается. О чем я ей не скажу. По крайней мере, сейчас.

– Ты не облегчаешь мне задачу.

Гейл ухмыляется и пожимает плечом.

– Точно, нет.

– Но я все равно рада тебя видеть, – замечаю я, пряча улыбку за чашкой поднесенного к губам кофе. Она лишь поднимает бровь. – Я серьезно. Я по тебе скучала. А разве могло быть иначе?

– Легко скучать, когда у тебя под рукой сексуальный, горячий, восставший из мертвых любовник, – грубо хихикает она. Поерзав на стуле, я оглядываюсь на случай, если кто-нибудь нас услышал.

– Как у тебя с Маркусом? – спрашивает Гейл, посерьезнев.

– Все у нас нормально, спасибо. – Похоже, ее удивил мой сдержанный ответ.

Я ожидала от нее подобного вопроса и заранее подготовила ответ, но, как и всегда, Гейл видит меня насквозь. Вот и теперь она сканирует меня взглядом, способным распознать любую ложь.

– Подозреваю, что вы еще на той стадии отношений, когда двое не могут насытиться друг другом, – тихо произносит она, приложив к губам увешанные кольцами пальцы.

– Я же сказала, все в порядке. – Я пытаюсь выдавить смешок и притворяюсь, будто смущена.

– В порядке? – озадаченно подняв брови, переспрашивает она.

– Я хочу поговорить отебе, –настаиваю я. – Просто хочу понять, чего ты добиваешься.

– Конечно, хочешь, – краснея, огрызается она.

– Что с тобой, Гейл? В смысле, что, помимо наших испорченных отношений, тебя расстраивает? Ты выглядишь раздосадованной.

– Все как обычно – проблемы с мужчинами, – морщится она. – Знаешь ли – хотя нет, не знаешь, у тебя же есть Маркус.

Я вздрагиваю, но если Гейл думает вывести меня на откровенность, то она ошибается. Я молчу, и она закусывает губу.

– Мне было очень тяжело от того, что тебя нет рядом. Я скучала по тебе, детка, очень, – наконец признается она и тянется к моей руке. Но я резко отдергиваю руку, и Гейл, нахмурившись, вопросительно смотрит на меня.

– Ты какая-то дерганая.

– Прости, я повредила запястье, вот и все. – Я поворачиваю руку ладонью вверх, чтобы показать ей мерзкий фиолетовый синяк, расплывшийся по запястью, как уродливый браслет.

– Ауч. – Гейл сочувственно поджимает губы. – Как ты умудрилась?

– Случайно, – выпаливаю я, заставляя себя сделать глоток кофе.

Гейл снова вперивается в меня взглядом, на сей раз с подозрением.

– А я и не говорила, что нарочно.

– Что бы там ни было, я рада, что ты согласилась со мной встретиться. Я сомневалась, что ты придешь.

– Шутишь? Я ждала твоего звонка все шесть месяцев.

– Правда?

Она кивает и зажмуривается – ее глаза полны слез.

– Не смей тут раскисать, Гейл Сомерсби! – предупреждаю я, и она открывает глаза. Кажется, моя ухмылка ее удивляет.

– Божечки. С годами я превращаюсь в маленькую плаксивую девочку. Я никогда не была такой эмоциональной.

– Ты обычный человек,

В порыве чувств Гейл снова тянется через стол и, наклонившись, кладет ладонь на мою здоровую руку.

– У тебя кожа холодная и грубая, такого раньше не было, – смеюсь я. – Кто ты такая, и что ты сделала с моей лучшей подругой?

– Я что, до сих пор твой лучшая подруга? Ты когда-нибудь простишь меня за то, что я сделала? – в сердцах вопрошает Гейл, печально опустив уголки губ.

– Ты всегда будешь моей лучшей подругой, несмотря ни на что, – лгу я так, чтобы она мне поверила, поскольку это часть моего плана. – Если уж я нашла в себе силы простить Джима, то тебя и подавно.

Гейл радостно вздыхает.

– Ты всегда была большим человеком, – замечает она.

– Ну спасибо, я-то думала, что похудела…

– Я не так выразилась, но ты поняла, о чем я, – отмахивается Гейл. Она откидывается на спинку стула и оценивающе смотрит на меня. – Ты выглядишь уставшей.

– Еще раз спасибо, – морщусь я. – А ты выглядишь потрясающе. Как всегда.

– Тебя портит синяк под глазом.

– Что? А, этот… – Я прикладываю пальцы к глазу, вдруг осознав, что моя попытка скрыть синяк консилером явно провалилась. Как я и планировала. – Ничего страшного, просто очередной…

– Несчастный случай.

Она с вызовом смотрит на меня, и меня охватывает дрожь. Кажется, будто ограды садика кафе сдвигаются вокруг меня так, что мне становится нечем дышать. Боясь потерять над собой контроль, я обхватываю голову руками и крепко зажмуриваюсь.

– Ты собираешься рассказать мне, что у вас на самом деле творится? – спрашивает Гейл не терпящим возражений деловитым тоном.

Глава 48

На подходе к дому подувший в спину ветер разметал мне волосы вокруг лица; пикапа на дорожке уже нет, и хорошо, что Маркус уехал, куда бы он там ни собрался, – у меня есть время снова поискать его второй телефон. Я не слишком надеюсь его найти, потому что уверена, он взял его с собой, но попробовать стоит. Гейл, конечно, согласилась мне помочь, но шанс разузнать что-нибудь самостоятельно я упустить не могу.

Стоило мне зайти в теплую, такую родную кухню, как в сумке завибрировал телефон. Я быстро прокручиваю сообщение, испугавшись, что Гейл передумала. Но нет, как раз наоборот: она точно в деле.

«Каков ублюдок. Убить бы его за то, что он с тобой сделал. А я могу. Короче, можешь на меня рассчитывать. XXХ».

«Спасибо, Гейл, – быстро печатаю я, не забыв добавить подходящее эмодзи. – Кто, как не ты, можешь мне помочь. Ты единственная, кто смог найти Маркуса. XX». – Не могу удержаться от сарказма. И от того, чтобы поставить на поцелуй меньше, чем она прислала мне.

«Худшая ошибка в моей жизни. Обещаю, я больше тебя не подведу. Не стоит благодарности. Это меньшее, что я могу сделать. Для этого и нужны друзья. XXХ».

«Точно», – печатаю я в ответ, попутно обдумывая слова Гейл о дружбе. Она уже однажды меня предала, и я не могу ей доверять. Возможно, с моей стороны было рискованно позволить ей играть в детектива и копать под моего лживого муженька, но теперь уже поздно. Хотя, если Маркус узнает, он будет в ярости. Мне приходит в голову, что мы обе можем оказаться в опасности. Но Гейл – мое секретное оружие. К тому же я ее не заставляла. Она сама вызвалась помочь. По ее собственному выражению, она готова сделать ради меня что угодно. Прямо как Джим, пытающийся загладить свою вину перед Маркусом. Идиот.

Мне пришлось притвориться, будто синяки под глазом и на запястье – дело рук Маркуса, но это придало моим словам больший вес, так что я ни о чем не жалею. Не будь у нее доказательств, Гейл едва ли так просто согласилась бы участвовать в моем плане. Да и теперь, когда я знаю, что Маркус сделал со своим лучшим другом, я уверена, что он способен причинить мне боль – не только эмоциональную, но и физическую – как бы вопиюще это ни звучало. И все равно меня одолевает чувство вины. Ложь она и есть ложь, как ни крути. А я лжецов ненавижу. Получается, я могу быть неплохой актрисой – в кафе я все время озиралась и вздрагивала, как запуганная, и Гейл раздула из мухи слона, обозвав Маркуса последними словами и пригрозив отрезать ему яйца.

– Мужики, ну-ну, – рявкнула она и пошла к стойке, где заказала себе самый большой кусок кекса и умяла его в три укуса.

Поставив сумку на кухонный стол, поверхность которого помнит прикосновения ладошек моих девочек с самого детства, я скидываю жилетку, вешаю ее на спинку стула и потираю руки в надежде хоть немного их отогреть. С возрастом я все больше мерзну, как меня и предупреждала мама. А я ей не верила. У матерей и дочек всегда непростые отношения, разве нет? Единственное, чего мне хочется, – это поставить чайник, заварить чашечку чая и похандрить немного, возможно, даже как следует проплакаться, но я заставляю себя приняться за дело.Где может быть этот долбанный телефон?

Обводя взглядом комнату, а потом и потолок, я пытаюсь представить, куда Маркус мог его задевать. Взгляд падает на стоящую на комоде умную станцию Amazon. Ее купил Джим, он обожает такие штуки. Чего не скажешь обо мне. Я ничего не смыслю в технологиях, да и Маркус не лучше. Наверное, Алексе одиноко без Джима. И мне, порой, тоже. Нам всем его не хватает. Кроме Эбби, которая и сама находится не в лучшем положении.

– Алекса, скажи, кто мой муж? – рявкаю я в сторону станции.

– Странно, что ты этого не знаешь, – удивляется Алекса.

– Алекса, где Маркус прячет свой телефон?

– Звоню на телефон Джима, – отвечает Алекса, восприняв только одно слово из всей моей фразы.

– Удачи, – бурчу я, борясь с желанием провести вечер с умной станцией, забрасывая ее странными вопросами типа: «мой муж мне изменяет?» и «мой муж на самом деле мой муж?». Скинув сапоги, я плетусь наверх, уверенная, что Маркус спрятал мобильный на втором этаже. Надо порыться в его вещах. Именно там я прятала чеки, если слишком много тратила на девочек или на себя саму. На дне обувной коробки, чтобы Джим точно их не нашел. Если телефона на втором этаже нет, я окажусь в тупике – вряд ли Маркус прячет его в гараже или в летнем домике, он ненавидит хозпостройки и не приближается к ним без особой надобности.

Я почти поднялась по лестнице, и тут до меня дошло. На дне

Я залезаю в смятую шуршащую бумагу внутри коробки и тут же нащупываю нечто твердое и гладкое. Зажмурившись, я восстанавливаю дыхание – просто не верится, что мне вот так сразу повезло. Пожалуйста, пусть так оно и будет! В руке лежит слегка устаревшая модель телефона на Android. Есть! Я победно вскидываю руки.

И тут до меня доходит: я найду там нечто, что меня расстроит и причинит боль. Но сколько бы я ни готовилась к правде, легче мне не станет, так что я нажимаю на кнопку, и экран загорается оранжевым и красным, цветами, напомнившими мне далекое солнце, что всходило над морем в день нашей свадьбы. Наверное, поэтому Маркус выбрал эту заставку.

Он заблокирован.Ничего удивительного, дурында. Маркус не дурак. Нет, он, конечно, ступил, оставив телефон дома, но он не настолько глуп, чтобы ставить паролем день нашей свадьбы – 0106… Бинго! Экран разблокирован.

Здесь куча приложений: «Не просто друзья», «Флирт и ничего больше», «В поисках секса», «Любой пол и кошелек», «Трахни подружку», «Порно-ассистент», «Свидания с продолжением». Я кликаю на все. Один за другим. И меня тошнит. Названия у приложений разные, но суть одна и та же: сплошные огромные сиськи и эрегированные пенисы, на одном из фото кто-то кончает на полное покорности женское лицо. Я еще та ханжа и в свои пятьдесят восемь едва могу произнести слово «член» вслух. И только мне показалось, что хуже уже не будет, как я перехожу в галерею и глаза вылезают из орбит. Сотни фото настоящих женщин. Не тех, что бывают на сайтах знакомств, а нормальных, чьи фото сделаны без их согласия.

Размытые снимки обтягивающих ягодицы джинс, оголившиеся трусики какой-то девушки, что поднимается по железной лестнице метрополитена Питерборо, крупный план глубокого декольте, снятый через плечо. Так вот чем Маркус занят вне дома – сталкерит обыкновенных, занятых своими делами женщин на улицах Стамфорда и Питерсборо.Господи Иисусе, я замужем за извращенцем. За хищником. За монстром. За убийцей.

Мне надо присесть, иначе я упаду замертво. Я бухаюсь на кровать, осторожно, чтобы случайно не лечь на половину Маркуса, – теперь от мысли об этом человеке я вся скукоживаюсь, как пожухлый лист. Ужас от того, что он делает, от того, на что он способен, заставляет меня задыхаться. Наружу рвется вопль: «Лжец!» А потом: «Изменщик!» Я помню тот вечер на пляже, когда он заигрывал с женщиной, которую я несправедливо окрестила Лило Лил, словно она дешевая шмара-перестарок. Я не напрасно расстроилась и разозлилась тогда, хотя он утверждал, что я делаю из мухи слона и такая же чокнутая, как все его бывшие. Теперь мне не больно от этих воспоминаний.Ублюдок.Все мое тело напрягается от праведного гнева. Кажется, мышцы не расслабятся уже никогда.

– Что ты делаешь, Линди? – раздается позади меня. Голос монстра, что взрезает тишину, словно острый нож.

Глава 49

– Не смей называть меня Линди, Маркус Бушар, или как там тебя, Тони Фортин? – огрызаюсь я, не подумав, и швыряю телефон ему в лицо; мобильный пролетает мимо, поверх его плеча, и, невредимый, падает на ковер. Ссутулив плечи и широко раскрыв глаза, вдруг все понявший Маркус даже не пытается поднять телефон с пола. Он знает, что самое плохое уже свершилось и я все видела. Меня охватывает ярость, губы искривляются и руки сжимаются в кулаки.

– Ты мне отвратителен! Как ты мог?!

Я жду потока невнятных оправданий или взрыва ярости от того, что я рылась в его вещах. Но ничего такого не происходит. На вид ему просто стыдно: он стоит красный, с выражением лица как у кролика, перепуганного фарами машины на трассе.

– Я могу объяснить, Линда. – Он подходит ближе и протягивает мне руки так, словно я должна упасть в его объятия. Но я отступаю и предостерегающе вытягиваю руку.

– Не смей ко мне приближаться, – по-змеиному шиплю я. – Мне даже смотреть на тебя тошно, уж тем более тебя касаться.

Он слегка склоняет голову на бок, зная, что обычно я нахожу этот жест очаровательным, но сейчас я только фыркаю в отвращении.

– Это не то, что ты думаешь, – запинаясь, произносит он наконец, глядя на носки своих ботинок, не в силах поднять взгляд на женщину, узнавшую его маленький мерзкий секретик.

– Скажи это тем несчастным, ничего не подозревающим женщинам. А еще тем, которые с сайтов по поиску сексуальных приключений! – ору я. – Сама не понимаю, как еще не выцарапала тебе глаза.

Меня бесит, что в ответ он лишь поднял брови, словно осудил мой выбор слов. Он резко вздыхает и молчит. А потом неожиданно разворачивается и уходит, оставив телефон лежать на полу.

– Ну, давай, вали, чертов трус! – Я бегу за ним в коридор, борясь с желанием как следует влепить ему по затылку. – Что, тебе больше не нужен твой драгоценный телефон? – саркастично кричу я.

Ничего не говоря, Маркус захлопывает дверь гостевой спальни у меня перед носом.

– Лучше бы ты никогда не возвращался, лежал бы там, на дне моря! – ору я. Видения, полные мести, затмевают мой разум. Но от них легче не становится.

Внезапно выдохнувшись, я, пошатываясь, плетусь в спальню, опираясь на стены, и, упав на постель, сворачиваюсь калачиком. Отшвыриваю его подушку через всю комнату. Не хочу даже ощущать его запах. Прижав обе руки ко рту, чтобы заглушить звук, я реву

Мне почти жаль, что он мне не влепил, потому что тогда я бы вызвала полицию, вышвырнула его из своего дома и, может, даже получила охранный ордер. В любом случае, завтра я потребую, чтобы он ушел. Будет непросто. Маркус вернулся из мертвых, чтобы быть со мной, и ему некуда идти, так что он будет противиться моему решению до последнего. Без меня он бездомный, безработный и сломленный. И, насколько я знаю, у него даже нет настоящих документов. Официальных, подтверждающих его личность. Интересно, как Гейл удалось посадить его на самолет без паспорта. Наверняка Маркус успел завести в Албании мутные связи. Я прокручиваю эту мысль снова и снова и понимаю, что пора менять тактику. Если я хочу избавиться от Маркуса навсегда, то мне нужно думать, как он, и быть на шаг впереди него. Моя мама любила старую английскую поговорку: «Освежевать кошку можно многими способами». Крысу – в случае Маркуса Бушара.

Глава 50

– Твою мать, детка, – недоуменно комментирует Гейл, машинально наполняя мой бокал очередной порцией красного вина. Мы уже слегка поддатые, и я не могу не вспомнить о той ночи на лодке, когда я, пьяная, выдала ей свои страхи о том, что убила собственного мужа. Теперь я почти жалею, что это оказалось неправдой. По сравнению с двумя днями после ссоры, когда Маркус хранил ледяное молчание и наотрез отказывался обсуждать случившееся, срок за решеткой кажется не таким уж и плохим вариантом.

Гейл чуть не наделала в штаны, по возвращении с работы обнаружив меня у своей лодки. В последний раз мы встречались в кофейне всего два дня назад, так что едва ли она ожидала увидеть меня так скоро. Но, будучи моим преданным другом, взглянув в мое заплаканное лицо, она препроводила меня внутрь; предложила остаться на ночь, да если, черт возьми, понадобится, хоть навсегда. Я побаловала ее рассказом о том, что случилось, и она выслушала меня с широко открытыми от удивления глазами.

Гейл выглядит лет на тридцать – на ней черный жилет из кожзама, в ушах огромные кольца, достающие до самых плеч, и жвачка во рту. А вот я вполне тяну на свой возраст: в мамских джинсах с эластичным поясом, полосатой кофточке и с невзрачными серьгами-гвоздиками. Незаметная, нелюбимая жена средних лет.

– Но если он забрал твой телефон и сумочку и запер тебя в доме, как ты выбралась? – на секунду Гейл перестает жевать резинку.

– Выскочила в окно, – лгу я, не моргнув глазом.

– Господи. В твоем возрасте это может плохо кончиться, – не к месту смеется Гейл и хлопает себя по губам, попутно пролив красное вино на кофту.

– Я дошла до стоянки такси и попросила Али меня подвести, он согласился, хотя у меня совсем не было денег.

– Святой человек, – одобрительно тянет Гейл и, вдруг задумавшись, надувает губы. – А что насчет грешника, который ждет тебя дома? Он узнает, что ты сбежала, и пойдет тебя искать.

Мотая головой, я снимаю с крючка кухонное полотенце и безуспешно пытаюсь промокнуть пятно на кофте Гейл, отчего оно становится только больше.

– Я оставила ему записку, где пригрозила, что обращусь в полицию, если он попытается меня найти.

– А почему ты этого не делаешь? – задумчиво спрашивает Гейл.

– Не делаю что?

– Не идешь в полицию.

– Гейл, – плаксиво начинаю я. – Ты же знаешь, что бывает с женщинами в таких случаях. Когда их мужья… – я сглатываю, пытаясь подобрать нужное слово, – ведут себя жестоко…

– Нет, – признается она, прикуривая очередную сигарету, хотя предыдущую загасила только что.

– Они встанут на его сторону. Никто не поверит в мою версию событий. Маркус умеет быть убедительным, когда ему это нужно. К тому же…

– Что? – Гейл вскакивает на ноги и смотрит на меня глазами разъяренной пираньи.

– Он угрожал, что расскажет свою версию событий. Говорит, что, если я его брошу или расскажу о том, что он сделал, он пойдет в полицию и заявит, что ошибся и Джим не виновен. Гейл, он собрался всем сказать, что это я пыталась его убить.

Гейл резко вздыхает и озадаченно смотрит на меня.

– Но они ему не поверят. Никто ему не поверит, тем более полиция. Где доказательства? Да и Джим не откажется от своих показаний.

– Маркус пообещал: его лечащий врач подтвердит, что память вернулась к нему только что. Они спишут предыдущие показания на травму и попросят предоставить новую версию событий, на сей раз правильную, в которой преступник – я, – мой голос срывается на отчаянный крик. – Чтобы упечь меня за решетку! И неважно, что скажет Джим, все подумают, что он просто меня выгораживает.

– Твою мать. – Гейл давится сигаретным дымом и в отчаянии проводит рукой по лицу, размазывая тушь под глазами.

– Я не знаю, что делать, Гейл. Я не могу бросить Маркуса, вдруг он выполнит обещанное и пойдет в полицию? Но как я с ним останусь? После всего, что он сделал. А сам он не уйдет, потому что после развода у него ничего не останется. Безвыходная ситуация. – Голос ломается, я откидываюсь на спинку дивана, притягивая Гейл к себе. Обхватив бокал, я разглядываю капающие в вино слезы.

– Вот урод. – Глаза Гейл загораются от гнева; она дает мне сигарету. Я глубоко затягиваюсь, и дым обжигает губы. Я отдаю сигарету обратно.

– Это парная игра. – Гейл снова встает, разбрасывая вокруг пепел. – Поняла, – вдруг восклицает она, – нам нужны доказательства.

– Доказательства чего? Его телефон с приложениями и фото бесследно исчез. Я же говорила, – тихо молвлю я, озадаченная ходом ее мысли.

– Доказательства измены.

– Какой измены? – спрашиваю я, борясь с внезапно нахлынувшей ревностью, которую не должна чувствовать.

– Со мной, – ехидно замечает Гейл. Это выражение лица ей идет.

– Ты о чем? – Я резко выпрямляюсь. – Ты уже пыталась зацапать моего первого мужа и решила сделать это со вторым?

– Не будь дурой. – Она морщится то ли от смеха, то ли от отвращения. – Мы заманим его в ловушку. Подставим его. У тебя будут все доказательства, чтобы развестись с ним в одностороннем порядке. И куда он потом пойдет? В полицию? Они решат, что он просто тебе мстит.

Слова Гейл проносятся в моем мозгу с невообразимой скоростью.

– Знаешь, а это может сработать. Но как? Что нам делать?

– Тебе ничего не

– И все поймут, что ты мерзавка и разлучница, – замечаю я, решив, что мои слова недалеки от истины. Она пробралась в мой дом, влезла в мою семью, как только у нее появился шанс.

– Да плевать мне, – пожимает она плечами так, словно ей и правда все равно. – Мы обе знаем, как много я тебе задолжала, и так я хотя бы попытаюсь загладить вину.

– Думаешь, он клюнет? – Я ужасно волнуюсь, и меня одолевают сомнения.

– А какой мужик не захочет кусочек вот такого вот пирога? – Гейл трясет задом.

– Мне нравятся твои моральные принципы, – замечаю я, извинительно улыбнувшись за то, что посмела сомневаться в ее прелестях. – Они такие…

– Аморальные, – хихикает она.

– Даже не знаю. В смысле, мы же нарушим закон, разве нет? К тому же это нечестно. Наверняка есть какой-то другой способ.

– Нет. Ты же сама сказала, помнишь? Он здорово тебя подставил, и, чтобы однажды от него избавиться, ты должна победить его в его же игре. Все равно ничего лучше он не заслуживает после того, что сделал с теми женщинами. Он кусок дерьма, Линда. Так что не жалей его. Только если…

– Если что? – Я поднимаю взгляд на Гейл.

– Только если у тебя нет к нему чувств.

Глава 51

При мысли о том, что Гейл права, у меня сводит живот. У меня и правда до сих пор есть чувства к Маркусу. Несмотря ни на что. И, думаю, я навсегда останусь к нему неравнодушна. Но я достаточно мудра, чтобы понимать, что одной любви недостаточно. Вернувшись домой, я включила сначала «Жителей Ист-Энда», а потом «Корри», но, как ни смешно, моя жизнь куда более драматична, чем обе мыльные оперы вместе взятые. Когда я еще только входила в дверь, Маркус, завидев мое состояние, тут же ретировался вверх по лестнице, наверняка испугавшись, что я затею ссору. Еще только десять, а ночь уже кажется бесконечно длинной. Я не усну, хотя и выпила три четверти бутылки вина. Я трезва как стеклышко, наверное потому, что в крови больше адреналина, чем алкоголя.

Я сварила кофе и добавила в него молока, как делала мама, когда была слишком взволнована и не могла уснуть, и заела его заварным кремом, чтобы разбавить алкоголь в желудке. Наверху скрипнула половица. Нажав паузу на пульте, я прислушалась. Раздался звук смыва, и снова скрипнула половица – Маркус сходил в туалет и вернулся в кабинет Джима, который с недавнего времени оккупировал без зазрения совести. Мне уже неинтересно, что там происходит на площади Альберта в сериале; я выключаю телевизор и, поджав ноги, потуже затягиваю пояс халата.

Гейл умоляла меня остаться на ночь, утверждая, будто мне небезопасно возвращаться к Маркусу.

– Ты хоть знаешь, что восемьдесят процентов жертв были убиты теми, с кем они близко знакомы? – заверяла она так, будто подписалась на Netﬂix. Я ее высмеяла, сказав, что она пересмотрела криминальных документалок; но и мне самой было трудно избавиться от неприятных мыслей, учитывая, что именно сделал Маркус со своим лучшим другом.

Я напомнила Гейл, что с Маркусом мне нужно вести себя как обычно, что бы это ни значило, и она сдалась, но вдруг вспомнила, что он отнял мой телефон, и спросила, как мы будем связываться. В итоге мы решили, что я воспользуюсь стационарным телефоном. Буду звонить ей время от времени на мобильный, чтобы она знала, что я в порядке. Было бы слишком рискованно говорить в присутствии Маркуса, так что мы договорились так: три гудка – все хорошо, два – помоги мне. Потом я настояла на том, что мне пора домой.

– Ты не знаешь, что он со мной сделает, если я не вернусь.

Бедняжка Гейл. У нее чуть глаза не выскочили из глазниц, когда я это сказала. Она всегда любила хорошую драму. Не могу поверить, что она так просто купилась: мне даже не пришлось ее уговаривать – она сама предложила подставить Маркуса. Я будто конфетку у ребенка отняла, вот так все было просто. Я не лукавила, сказав, что восхищаюсь низкими моральными качествами Гейл. На них-то я и рассчитывала. И хотя она была шокирована, узнав, что в телефоне Маркуса куча приложений для свиданий и секса и тайных сьемок несчастных женщин, подозреваю, она уверена, что такова суть любого мужчины на этом свете. Зато она была и правда в ужасе от того, что Маркус якобы удерживает меня взаперти и не отдает мне телефон. Вот это задело ее женские чувства и дух независимости.

Но все не совсем так. Телефон у меня в сумочке, на беззвучном режиме, и ключи от входной двери там же, так что я вольна уходить и приходить, когда мне вздумается. Единственная опасность, которая могла ждать меня по возвращении домой, это любовная атака со стороны Маркуса, который еще утром прервал свое ледяное молчание. Весь день он обещал мне несметные подарки, готовил трапезы, наливал ароматные ванны, массировал ноги, не настаивая на интимном продолжении. Было забавно. Но теперь, вернувшись, я тут же почувствовала кардинальную перемену – по его пустым, темным глазам. Я даже знаю, что будет потом – скоро он начнет меня обесценивать и унижать. Такие люди, как Маркус, которых я теперь раскусила, поскроллив ответы на сайте Quora, – это нарциссы, страдающие расстройством личности. Они предсказуемы, жестоки и садистичны по отношению к другим.

Я не могу сказать Гейл, что эта форма манипулятивного абьюза куда как хуже, чем физическая жестокость. Она не поймет, что он травмировал меня настолько, что я сама стала болью; он притягивает и отталкивает меня в надежде удержать надо мной контроль, окатывает меня ледяным молчанием, а затем вопрошает, в здравом ли я уме, поскольку он же меня газлайтит и проецирует свою вину на меня. Он довел меня до того, что я сомневаюсь в трезвости своего рассудка, и провоцирует во мне тревожность. Я наплела Гейл, что заперта в собственном доме, но на самом деле я заперта в своем теле. Может, Маркус и не забирал у меня телефон и не ставил мне синяк под глазом, но мог бы – во время одной из своих вспышек ярости, так что я была недалека от правды.

Эбби не зря говорила, что все

И еще кое-что: жизнь может измениться в считаные секунды. Даже в одно мгновение. Хороший человек может стать плохим, но может ли плохой человек стать хорошим? Я думала, что я хороший человек. Но так ли это? Я бросила мужа, предала дочерей, и все ради того, чтобы начать новую жизнь вдали от них. Чтобы путешествовать. Чтобы обрести свободу. А в итоге я в тюрьме, созданной своими же руками. С таким же успехом я могла сидеть за решеткой в соседней с Джимом камере.

Меня не оставляет один вопрос, к ответу на который я не приблизилась ни на шаг: а что с деньгами Джима? А Маркус – может, он просто прикалывается, сидя на сайте Fuckbuddy.com? Эбби и Рози настолько отдалились друг от друга, что уже никогда не помирятся. И той семьи, что я помню, больше нет. Зато ложь все та же – ложь жизни с человеком, который, как выяснилось, никогда меня не любил, потому что нарциссы на любовь не способны. Одно радует: план мести, придуманный Гейл, может подарить мне свободу от мужа. И я уже вся в нетерпении.

Глава 52

Наконец-то день выдался теплым; Маркус в шортах и рубашке с коротким рукавом стрижет лужайку возле дома. В кои-то веки он не подвязал волосы, и они лежат на его плечах, как грива льва-альбиноса. «Ему идет», – неохотно подмечаю я и тут же сокрушаюсь, что отрезала свои локоны. Развешивая белье, я глубоко вдыхаю запах свежескошенной травы, и он уносит меня в детство, к летним барбекю и надувным бассейнам, к маминому картофельному салату и папиным отменным бургерам.

Забавно – человек изобрел философию, психиатрию, науку, он строит роботов, что выглядят как мы, но совершенно бессилен против собственных воспоминаний. Стоит им нахлынуть, и они утягивают нас за собой, порой сбивая с ног. Глаза наполняются слезами – я до сих пор скучаю по тем бесценным дням, когда родители были живы.

– Ты в порядке? – спрашивает Маркус, остановив газонокосилку, чтобы опустошить контейнер для сбора травы.

Он заметил, что я плачу, и притворился, что ему не все равно. А я не прячу слезы. И не отвечаю. Лишь поджимаю губы и отвожу взгляд.

– Ты долго еще будешь так себя вести, Линда? – Вздохнув, он проводит рукой по своей гриве.

Мне хочется подколоть его, ответив, что я буду так себя вести до тех пор, пока он не перестанет воровать деньги Джима. Еще утром я обнаружила, что со счета пропали очередные пять тысяч фунтов. Боюсь даже представить, что скажет Джим, когда узнает. Но если он думает, что я продам дом и отдам Маркусу половину суммы, то он глубоко заблуждается. Через мой труп. Джим не знает, что я даже не связалась с риелтором и уж тем более не выставляла дом на продажу.

Закатив глаза в ответ, как сделала бы это Эбби, я злобно прижимаю его трусы к бельевой веревке прищепкой, и он, разочарованно пожав плечами, снова включает газонокосилку. Звук мотора заполняет висящую между нами тишину.

Будь Гейл здесь, она спросила бы, почему я до сих пор стираю его одежду. Я задаюсь тем же вопросом, и мне кажется, все это потому, что я была женой дольше, чем ею не была. Будто героиня фильма «Степфордские жены», я затаскиваю пустую бельевую корзинку обратно в дом, достаю вторую партию постиранных вещей Маркуса и спешу на кухню, чтобы проверить, как поживает в духовке любимый Маркусом рыбный пирог. Он еще недостаточно подрумянился, пусть постоит минут десять. Я включаю таймер.

Убедившись, что косилка снаружи еще работает, а Маркус находится в пределах видимости, я снимаю трубку стационарного телефона и набираю знакомые цифры.

– Как дела? – Гейл отвечает после четвертого гудка.

– Все так же, – подавленно отвечаю я. – Он стрижет лужайку.

– Почему ты не повесила трубку после третьего гудка? Кстати, я все решила.

– Что ты решила? – нахмурившись, я пытаюсь понять, о чем она говорит.

– Я купила тебе запасной телефон.

– Ого! Спасибо, Гейл. – Я тронута.

– Как тебе его передать?

– Хм-м-м… Может, положишь его в пластиковую коробку, куда почтальон обычно складывает посылки? В ту, что под крыльцом. Маркус туда никогда не заглядывает.

– Давай. Дождусь темноты, когда шторы на первом этаже будут задернуты, и сделаю. Ну как тебе план?

– Ага, звучит отлично. А ты уже думала про наш второй план?

– Ты все еще хочешь его реализовать?

Мне боязно, что Гейл начала сомневаться. Вчера она много выпила, расхрабрилась, а сегодня, протрезвев, она может взглянуть на вещи иначе.

– А ты? В смысле, я пойму, если ты передумаешь и не захочешь мне помогать. Я не могу просить тебя…

– Конечно, не передумаю! – защищается Гейл, как я и рассчитывала. – Я же сказала. К тому же ты меня и не просила, я сама вызвалась. Я решила, что этотыпередумала, вот и все.

Я не верю Гейл, но это не важно. Главное, что она все еще в деле. И хорошо, что она полагает, будто сама проявляет инициативу.

– Когда ты это сделаешь? – спрашиваю я, намеренно избегая слова «мы».

– Когда скажешь, детка. Я на низком старте.

И вдруг мне представляется, как Гейл действует в одиночку. Случиться может что угодно. Маркус может ее заподозрить; тогда он откажется пить и спать с ней. Я даже не знаю, находит ли он Гейл привлекательной. Что до Гейл, она может струхнуть, или сама напиться, или забыть сделать фото. Когда ему нужно, Маркус – отличный любовник, и, зная Гейл, она может просто насладиться сексом и плюнуть на мои интересы.

– Знаешь, Гейл, я волнуюсь, что что-то может пойти не так. Я не смогу жить дальше, если он тебя раскроет и причинит тебе боль.

– Причинит мне боль? Да брось ты, – фыркает она. – Я могу о себе позаботиться, так что не волнуйся.

– Ты никогда не видела его в приступе ярости. Он может тебя избить или еще что похуже. – Я замолкаю в ожидании, когда до Гейл дойдет.

– Ты имеешь

– Не знаю, Гейл, просто… В смысле… Это не в первый раз.

– Боже, вот ублюдок. Кто? Когда? Как?

– Он убил настоящего Маркуса Бушара. Я не хотела тебе говорить на случай… Не хотела тебя пугать…

– Твою мать, Линда. Он сам тебе сказал, или ты выяснила?

– Он сам сказал. – Кивнув, я крепко зажмуриваюсь. Меня до сих пор трясет от пьяного признания Маркуса. – Потом расскажу подробнее. Если честно, меня тошнит при одной этой мысли.

– Ты замужем за убийцей.

– Если он убил однажды, то может сделать это снова, – предупреждаю я, стараясь не обращать внимания на благоговейный трепет, мелькнувший в голосе Гейл. – Вот почему я не могу оставить тебя с ним наедине. Я никогда себе не прощу, если с тобой что-нибудь случится.

– Но а как иначе?

– Может, я спрячусь у тебя на лодке?

– Слишком опасно, – тут же выпаливает Гейл. – К тому же он не разрешает тебе выходить из дома.

– Ладно. – Я сглатываю. Мне трудно быстро придумывать очередную ложь. Да и вообще в моих россказнях навалом нестыковок. – Может, ты позвонишь мне на запасной телефон прямо перед его приездом, и я буду на связи, подслушивать на всякий случай? И смогу прийти к тебе на помощь, если понадобится.

– Неплохая идея, – соглашается Гейл, – но почему бы просто не заснять все происходящее?

– Секс-видео? – Я морщусь от отвращения.

– Тогда у тебя будут все возможные доказательства.

– Но он может использовать запись против тебя и скажет, что ты его подставила.

– Об этом я не подумала, – признает Гейл.

– По-моему, лучший вариант – это запостить фото в соцсети. Ты молодец, что придумала.

– Но видеозапись можно использовать в качестве подстраховки. Для нашей безопасности.

– Точно, – соглашаюсь я и, стараясь звучать как можно спокойнее, добавляю: – Жаль, что у нас нет человека, который поставил бы камеру в твоей спальне так, чтобы я могла видеть происходящее на запасном телефоне прямо из дома. Я могла бы за тобой присматривать на всякий случай.

– Присматривать за моими прелестями, – смеется Гейл, и при мысли о том, как она снимает свое красивое красное кружевное белье перед мои мужем, у меня по коже бегут мурашки.

– Боже! – восторженно вопит Гейл так, словно ей явилось нечто удивительное.

– Что?

– Тебе повезло, детка.

Судя по развязности в ее голосе, она что-то придумала.

– С чего вдруг?

– С того, что я знаю, кто нам поможет. И будет держать рот на замке.

– Кто? – спрашиваю я.

– Рей из бара «Кози»!

– Рей? – повторяю я так, будто этот ответ не был очевиден с самого начала и Гейл сама сообразила, что к чему.

– Надо будет сделать ему минет, но это не сложно, он обрезанный.

– Ты чертов гений! – хвалю я Гейл, поглядывая на своего ухмыляющегося мужа, который остановил косилку и теперь стоит у забора, забалтывая молодую, недавно ставшую матерью соседку, муж которой уехал на несколько дней по работе.

– Знаю. Я еще тот сыщик, скажи? – чирикает Гейл голосом назойливого волнистого попугайчика.

Духовка пищит; неужели прошло целых десять минут? Я узнала все, что хотела, пора заканчивать разговор.

– Мне нужно идти, Гейл. Он возвращается в дом, – с деланной паникой произношу я и бросаю трубку.

Надев варежки для горячего, я достаю пирог из духовки – он идеально подрумянился. И я делаю с пирогом то, чего не делает ни одна приличная женщина: достав из кармана два пакетика слабительного, я обильно посыпаю им картофельную верхушку.

Глава 53

– Мне нужно отойти, – коротко информирует Маркус, не зная, куда девать взгляд, лишь бы не на меня. Он расстарался сильнее, чем я ожидала, и, должна признать, это больно. Свежемытые волосы аккуратно затянуты черной вельветовой резинкой, от него пахнет Eau Sauvage, восхитительным миксом дерева и цитруса, от которого у меня до сих пор бабочки в животе. На нем льняная рубашка и брюки, которые я вчера гладила. Он не идет, он шествует и все время ловит свое отражение во всех отражающих поверхностях. И вот теперь, общаясь со мной, он глядится в большое, в белой раме, зеркало от Laura Ashley.

– Собрался развлечься? – спрашиваю я, делая вид, будто читаю книгу. Я точно знаю, куда он собрался, но мне интересно, что он придумает.

– Удивлен, что тебе не все равно, – бормочет он, беспокойно засовывая руки в карманы. Я молчу, и он кашляет в руку – впервые вижу у него такой виноватый жест. – Карты, должен признать. Буду поздно.

– Что ж, я ждать не буду, – раздраженно отвечаю я.

– Не будешь.

Мой пристальный взгляд застает его врасплох, и он тут же смущается. Словно никогда прежде я так на него не смотрела. Я сбиваю его с толку. Он думает, что знает меня. Что мне нечем его удивить. Но скоро он узнает, как сильно ошибается.

До него дойдет, что предыдущие два дня, когда он промучился, подстроила именно я, подсыпая слабительное ему в еду, чтобы он не вздумал выйти из дома. Он решил, что подхватил кишечный вирус, и сидел дома, не отходя далеко от туалета на случай, если его опять прихватит. Он был на унитазе, со спущенными штанами и с аэрозолем наготове, когда к нам постучалась та самая соседка, молодая мамочка; она представилась Бекки и поинтересовалась, где Маркус, и почему он не приходит помочь ей перетащить тяжелую мебель. Я честно рассказала ей, что у него диарея. И, глядя на ее упругую грудь, заметную под тонким слоем ткани топа, добавила, что он случайно наделал в штаны. «Так бывает у пожилых людей», – добавила я так, словно старость нечто вроде болезни, передающейся половым путем. Она в отвращении наморщила покрытый веснушками нос и, как я думаю, теперь вряд ли будет липнуть к моему мужу.

Входная дверь хлопает, и, прокравшись к окну, я выглядываю наружу. Маркус как раз садится на переднее сиденье такси. Он и раньше так делал, так что я понимаю, чего он добивается. Хочет произвести впечатление на таксиста, типа он не из тех клиентов, что садятся сзади и за всю поездку не проронят ни слова. О нет, он будет болтать без умолку, сделает вид, будто ему ужасно интересно, как водитель провел день, что нового в тарифах на поездки и все такое, когда на самом деле ему глубоко плевать. Это шоу. Жаль, что ему до сих пор нужно одобрение посторонних людей. Да пошли они – но это я, новая Линда, теперь так считаю.

Мысль о том, куда он едет, причиняет мне боль. На

Я вынимаю запасной телефон, который Гейл оставила под крыльцом пару дней назад, и дважды клацаю на единственное приложение на экране, ввожу пароль GailPLAN@69. Почти сразу на экране появляется расплывчатое изображение. Я жду, пока кружок покажет полную загрузку и, повернув телефон на бок, нажимаю на полноэкранный режим. Вот она, смятая постель, накрытая лоскутным покрывалом винного цвета, по которому я безошибочно могу узнать спальню Гейл.

– Привет, Гейл. Ты тут? Маркус уже едет, – нарочито певуче произношу я, потому что если она почувствует, что я нервничаю, то разнервничается тоже. А мне это совершенно не нужно.

– Я тут.

Гейл заходит в кадр и садится на край постели. Кажется, будто она так близко. Только руку протяни.

– Качество отличное. Лучше, чем я ожидала.

– Кто бы знал, что мы купим шпионскую камеру, которая выглядит как электронные часы, в интернете меньше чем за пятьдесят фунтов.

– Маркус ни за что не догадается, что его снимают.

– Он давно уехал? – спрашивает Гейл, быстро проводя рукой по волосам.

Она нервничает, но я не буду на это указывать, она только встанет в позу, поэтому я меняю тему.

– Минуты три назад. У тебя еще пятнадцать минут.

– Черт. Неужели свершится? Не могу поверить, что он клюнул.

– Надеюсь, ты сказала ему, что хочешь обсудить мои проблемы с психикой?

Гейл с готовностью кивает.

– Ага, сначала да, а потом пофлиртовала немного, как ты и велела.

– И что он написал в последнем сообщении перед тем, как выехать?

Гейл достает телефон и зачитывает вслух:

– «Как насчет бутылки красного и того сексуального комплекта белья, о котором ты говорила?»

– Ты должна была быть сдержаннее, Гейл, – застонала я, обхватив голову руками.

– Для меня это вполне сдержанно. В любом случае, не парься. Сработало же.

– Ты подготовила все, о чем мы говорили? – вздыхаю я, стараясь скрыть раздражение в голосе. – Ты купила его любимый виски?

– Конечно. – Гейл победно подносит к камере бутылку Macallan. – У Маркуса отличный вкус.

– А что насчет таблеток? Ты их спрятала?

Гейл подносит к камере небольшой конверт с таблетками внутри.

– Отлично. Но помни, что я сказала. Они безобидны, только если принимать их внутрь. Но если препарат попадет на кожу, у тебя может быть на них реакция.

И снова Гейл подносит что-то к камере, на сей раз это пара хирургических перчаток.

– Ты уверена насчет таблеток? В смысле, вдруг он уснет прямо на мне?

– Не уснет. Это антидепрессанты, а не снотворное. Я все время их принимаю, и они безвредные. Он просто расслабится и успокоится.

– А если он их заметит в стакане?

– Не заметит. Я проверяла. У них нет ни вкуса, ни взвеси.

Вздохнув, Гейл опускает плечи так, словно я сняла с нее груз сомнений. И она улыбается мне, впервые за весь наш разговор, и я понимаю, какая она хорошенькая. И чувствую знакомый укол зависти, от которого так трудно отделаться. У Гейл прекрасное тело. Ни единой растяжки. Ее грудь, хоть и небольшая, но упругая, а задница у нее как у двадцатилетней. Я уверена, что под джинсы в обтяжку и сатиновую блузку она надела красное кружевное белье, о котором говорила Маркусу. Но я не в силах ее об этом спросить.

– Ты уверена, детка? Знаю, он подонок и урод, который не заслуживает ни капли жалости, но он все-таки твой муж.

Она так спрашивает, как будто читает мои мысли, и я с трудом сглатываю, на секунду отводя взгляд. Ее зеленые глаза смотрят на меня так обеспокоенно, что это уж слишком, и я чувствую подступающие слезы.

– Знаешь, когда все закончится, я буду с тобой. – Гейл посылает мне воздушный поцелуй. – Мы можем поехать куда-нибудь вместе, только ты и я. Как в старые добрые времена.

– Только ты и я, – эхом откликаюсь я, думая о том, что Гейл ведет себя как ребенок, и на секунду мне становится ее жаль, но потом я напоминаю себе, что, когда ей надо, она становится бессердечной и жестокой. Я не позволю эмоциям взять над собой верх.Не смей раскисать, Линда.Я должна выбраться из этого брака. Как правильно сказала Гейл, Маркус не заслуживает ни капли жалости, как и она сама. Не после того, что она сделала. Она все эти годы притворялась моей подругой, а сама настраивала меня на то, чтобы я все бросила в погоне за мечтой и дала ей доступ к Джиму. Она и с Маркусом меня обставила. Сука. Она смотрела бы, как меня бросают в тюрьму, не моргнув глазом. Нет. Она думает, что я ее прощу, но она ошибается. Никогда.

– Я подумала, может, поедем в Нью-Йорк или в Лас-Вегас. Подцепим там пару богатеньких ковбоев…

Гейл размечталась, предлагая поехать туда, куда мне никогда даже не хотелось. Пора завязывать.

– Уверена, Гейл, – прерываю я ее, – насчет Маркуса. Он не тот мужчина, за которого я вышла замуж. Не знаю, то ли это травма так на нем сказалась, то ли он всегда был таким. Я только знаю, что этот мужчина не мой муж.

Глава 54

Как только раздался стук в дверь, Гейл допила остатки вина и выдала трехэтажный мат. Я же, произнеся одними губами «Я рядом», провела ребром ладони по горлу, показывая, что отключила микрофон, так что теперь ни она, ни Маркус меня не услышат. Гейл, поправив грудь, чтобы произвести максимальный эффект, сделала несколько глубоких вдохов и непристойно мне подмигнула прежде, чем выйти из кадра.

Это было час назад. Я могу только представить, что именно происходит в ее гостиной, и тихонько ругаю Рея на чем свет стоит за то, что он не поставил камеру и там. Я молюсь всем богам в надежде, что Гейл успела дать Маркусу таблетки. Он флиртовал с ней, и это хороший знак, значит, она ему нравится, но захочет ли он затащить ее в постель? Одно дело переписываться с женщинами в приложении, а другое – изменить жене с ее лучшей подругой. Он знает, чья рука его кормит и насколько он зависим от меня во всем, включая финансы. Станет ли он рисковать?

Мои обгрызанные ногти стали похожи на обрубки. Напряжение растет. Нервы

Гейл входит в спальню за ним следом, и ее ярко накрашенные глаза устремляются прямиком к камере, но, чтобы не вызвать подозрений, она быстро отводит взгляд. Клянусь, с тех пор, как я видела ее в последний раз, на ней стало еще больше расстегнутых пуговиц.

Маркус ставит полный стакан на прикроватный столик, возле камеры, и его лицо мелькает в метре от моего. Мне страшно: глаза его темны и пусты, будто у вампира. Я отшатываюсь и, не подумав, прикрываю рот рукой, телефон падает возле камина и с треском приземляется на пол. Напомнив себе, что я слышу их, а они меня нет, я наклоняюсь, чтобы его поднять. Телефон цел и невредим. Руки и колени трясутся, отчего картинка на экране раскачивается, будто лодка Гейл пустилась в свободное плавание по реке.

Маркус оглядывает комнату, обратив особое внимание на кровать, и со стоном исчезает в маленьком сортире. Я слышу, как он, еще не закрыв за собой дверь, расстегивает ширинку. Кажется, будто он тормозит, но это из-за алкоголя, смешанного с препаратами.Надеюсь, я права и она скормила ему таблетки.Словно прочтя мои мысли, Гейл прилижается к камере и поднимает большой палец вверх. Повернувшись ко мне спиной, она показывает конверт, давая знать, что дала ему таблетки. И впервые за ночь я выдыхаю свободно, не боясь задохнуться. Она прячет конверт в выдвижной ящик для белья, и я благодарю Бога за то, что у меня есть Гейл. Она настоящая умница.

Из туалета доносится приглушенный стук, и Гейл, вздернув брови и округлив глаза, настораживается и ждет, когда Маркус наконец выйдет.

– Ты в порядке, детка? – медовым тоном окликает она.

Но Маркус молчит, и через несколько мгновений странноватой тишины, во время которой мы с Гейл замираем на месте, уверенные, что что-то сучилось, он наконец выходит в спальню. Сразу ясно, что он сильно изменился за то время, что пробыл в уборной. Глаза у него стеклянные, взгляд расфокусирован, а по лбу текут капли пота. Он выглядит так, будто сейчас отключится. Добравшись до постели, он падает, широко раскинув руки.

– Мне нравится твой стиль. Ты не любишь тянуть резинку. Молодец, – соблазнительно произносит Гейл ему в ухо, обвиваясь вокруг него, как змея вокруг своей жертвы.

Благодаря быстродействующим препаратам, Маркус уже под кайфом. Движения его медленные и расслабленные, и ему явно сложно понять, что происходит. Теперь, когда Гейл уложила его в постель, она готова позабавиться. Но он из последних сил сопротивляется, не давая ей стянуть с себя поло.

– Что ты со мной сделала? – бормочет Маркус, обхватывая голову руками.

– Важно то, что ясобираюсьсделать, – сексуально лопочет Гейл, убирая его руки от головы.

Она наконец снимает с него майку; его когда-то подтянутый загорелый живот теперь выглядит дряблым. Порозовевшая от восторга, она набрасывается на его пояс и, даже без его помощи, стягивает с него брюки. На нем его любимые темно-синие боксеры, и мне снова становится больно. Я могу прекратить его унижения, но ничего не делаю, лишь вспоминаю, через какие боль и страдания он заставил меня пройти и что он сделал со своим лучшим другом.

Игнорируя его едва сопротивляющиеся руки и неразборчивые стоны, Гейл седлает Маркуса и стягивает блузку, оголяя красное рождественское бра. Маркус отворачивается, но она берет его за подбородок и заставляет посмотреть ей в глаза.

– Я думала, ты этого хотел. Иначе зачем ты просил прислать фото в красном кружевном белье?

Уставившись на свои колени, я пытаюсь унять чувство, что меня предали. Не пойму, что именно меня удивило, ведь Гейл уже сказала, что он знает про белье. Но я все равно не могу принять его поведение. Сердце мое становится ледяным, и, снова глядя на экран, я пытаюсь представить, что смотрю порно с людьми, которых не знаю. Так будет легче. Или нет. Не совсем. Есть нечто жуткое в том, чтобы наблюдать, что мужчина, которого я люблю или любила, делает с другой женщиной, которая была моей лучшей подругой. Хотя, если быть честной, в случае Маркуса он едва ли принимает в этом активное участие. Оно и к лучшему, не придется потом бороться с воспоминаниями о том, как он лапает Гейл.

Гейл с силой заложила руки Маркуса ему за голову. И он не сопротивляется даже тогда, когда она начинает целовать его в живот. Достав телефон из кармана джинс, она, надув губки, делает селфи. Типичная Гейл! Когда она слезает с Маркуса, он уже лежит без сознания. Гейл, едва ли замечая его состояние, вытягивается на постели возле него и, перекинув одну ногу через его пах, снимает их вместе. Она двигает тело Маркуса как ей вздумается, словно он кукла, лежащая в забавных позах, а я вспоминаю, когда мы с ним в последний раз вот так лежали рядом.

Почти шесть недель назад мы с Маркусом занимались любовью. Может, поэтому он и скачал приложения для свиданий и фотографировал части тел незнакомых женщин? Это я виновата? И стоит этому вопросу прокрутиться в моей голове, как я тут же на него отвечаю – нет. Только лжецы ответственны за свои действия и их последствия. И никто другой. Я подозреваю, что Маркус перетрахал кучу женщин. И от этого меня тошнит, как тошнило Эбби, когда она узнала, что Джош спит с ее сестрой.

– Я выложу их в соцсети. Если ты не против, детка, – хихикает Гейл, водя пальцем по экрану. А потом: «Детка… ДЕТКА!» Она вдруг повышает голос и опускает взгляд на Маркуса. Что бы там ни было, она напугана. Гейл выглядит так, словно перед ней покойник.

– Что там? – рявкаю я, забыв, что она меня не слышит.

Скатившись с постели, она падает на колени и, в ужасе открыв рот, смотрит на Маркуса.

– Маркус. Маркус. Очнись. Ты меня слышишь? – Гейл трясет его, поднимает его безжизненную руку и та безвольно падает. Она переводит взгляд широко раскрытых перепуганных глаз на камеру, и у нее отвисает челюсть.

– Это не смешно, – истерично всхлипывает она, поморщившись.

Я дотрагиваюсь до ее изображения на экране.

– Проверь, дышит ли он! – приказываю я, но моя фраза

Гейл снова поворачивается к Маркусу и сердито тычет кулаком ему в бок. Он не реагирует, и она с силой бьет его по щекам, дважды, но он все так и лежит. Обхватив голову руками, не понимая, что делать дальше, она наконец догадывается проверить его дыхание и прикладывает ухо к его груди. Она замирает, кажется, на целую вечность, и я в ужасе замираю вместе с ней. Подняв голову, она отрицательно мотает головой, и волосы у меня на затылке встают дыбом. Гейл сворачивается калачиком на другой стороне кровати, подальше от Маркуса, и обхватывает голову ладонями. А я, затаив дыхание, увеличиваю изображение лица своего мужа.

Маркус, обычно такой здоровый на вид, с сияющей кожей, теперь цвета пепла и с мраморной синей веной на лбу. Его глаза, цвета океана, теперь черные, как булавочные головки. И я понимаю, что мой муж во второй раз, кажется, наконец умер.

Глава 55

Я приехала час назад, предварительно убедившсь, что замела следы: запарковала пикап Джима в полутора километрах от лодки и дошла до нее пешком. За этот час эмоциональное состояние Гейл совершенно расшаталось. Я так и думала. Ее настроение словно ходило кругами, от ярости до плаксивости, от истерического смеха до жалости к себе. Она отчаянно надеется, что я ее спасу, и я это сделаю, но пусть она сначала помучается. Время пожинать камни.

– Как ты можешь оставаться такой спокойной? – клокочет Гейл, опрокидывая очередную порцию виски.

– Кто-то из нас должен, – коротко отрезаю я, наливая себе стаканчик Macallan.

– Боже. – Гейл вскакивает на ноги; ее руки и ноги шатаются так же, как ее нервы. По бледным щекам текут струйки туши. – Я проснусь, и окажется, что все это просто кошмарный сон.

Я знаю, что кошмарный сон еще впереди, но стоит ли ей об этом говорить? Лучше присмотреть за ней. Она хватает с дивана одну из подушечек с мопсом и крепко ее обнимает, словно мопс может ее утешить. Нет, не может. Особенно когда тело моего мужа лежит прямо тут, за дверью. Распростертое на кровати в позе, в которой лежат на столе в морге.

– Линда, я не знаю, что делать. Я не могу загреметь за это в тюрьму. Я не виновата.

Как же хочется напомнить этой сучке, что она, не моргнув глазом, готова была засадить меня за решетку и наложить свои загребущие лапы на Джима, но… для нее все тоже обернулось несладко.Когда она наконец поумнеет?

– Ты сказала кое-что интересное в тот день, когда Маркус пришел на нашу с Джимом свадьбу. Помнишь?

Она мотает головой так, словно у нее нет времени вспоминать такие мелочи.

– Ты сказала, что лучше бы Маркус оставался мертвым.

Гейл явно удивлена.

– Твою мать, ты решила меня добить? Я не то имела в виду.

– Знаю. Но полиция подумает иначе, когда узнает, что Маркус умер у тебя на лодке.

– Полиция? – Ошарашенная, Гейл плюхается на диван. – Кто говорил про полицию? – Она прикрывает лицо руками так, будто это ей поможет. Бедняжка Гейл.

– Мы не можем долго откладывать звонок в полицию, – твердо заявляю я.

– Черт, Линда. – Глаза Гейл наполняются ужасом.

Я ободряюще кладу руку ей на плечо.

– К тому же они найдут сообщения.

Она смотрит мне в лицо так внимательно, словно пытается прочитать мои мысли, а значит, мне надо держать себя в руках, иначе она заподозрит, что мои намерения не совсем правдивы. Я не собираюсь расплачиваться за то, что случилось. У меня две дочери. Жизнь впереди. А у Гейл ничего.

– Какие сообщения? – морщится она.

– Те, что ты отправляла мне и писала, что хочешь убить Маркуса.

– Ты их сохранила? – не веря своим ушам, огрызается она.

– Конечно нет, – лгу я. – Я их удалила, как мы и условились, но полиция их все равно найдет. Ничто не исчезает бесследно, правда же? – робко добавляю я, решив, что эта фраза вполне подошла бы моему мужу. – Они наверняка передадут расследование убийства полиции города.

– Убийства? – У нее падает челюсть. – Но это несчастный случай!

– Мы с тобой это знаем, но они нам не поверят, когда выяснят, что ты его накачала.

Гейл таращится на меня.

– Ты говорила, они безобидные. Если кто и виноват, так это ты. – Она уже не в силах сдержать гнев.

А я все думала, сколько времени пройдет, прежде чем она свалит всю вину на меня. Меньше, чем я надеялась. Мне хочется запрокинуть голову и сардонически расхохотаться, но, естественно, я не буду этого делать.

– Обычно они безвредные. Я принимаю их много месяцев, и никогда никаких побочек. Наверное, у него на них аллергия, мы не могли этого предусмотреть.

– А надо было! И мы не должны были давать их ему. Если бы ты меня не заставила, ничего бы из этого не случилось.

Вот тварь! Но я лучше помолчу. Сейчас не время ссориться.

– Уже не важно. Что сделано, то сделано. Важнее быстро что-нибудь придумать.

Но вместо того чтобы соображать, Гейл делает нечто противоположное – разражается истерическим плачем.

– Ты уверена, что он умер? – Она жалко всхлипывает и говорит голосом, призванным вызвать во мне жалость.

Я скрещиваю руки и поджимаю губы.

– Конечно, твою мать, он умер.

Когда я пришла к лодке, перепуганная до полусмерти, я тут же пошла в спальню одна, оставив Гейл со стаканом виски в другой комнате. Я наклонилась над телом Маркуса, чтобы проверить, дышит он или нет, и, если честно, мне казалось, что сейчас он вскочит, схватит меня за горло и обвинит в том, что я его прикончила. Что я виновата в его смерти. Но трупное окоченение уже наступило, и его лицо выглядело так, будто он скривился от отвращения. Он был мертв – никаких сомнений.

Его кожа была холодной и липкой, а изо рта стекала струйка слюны. Уголки губ опустились вниз, словно Маркус был чем-то расстроен. Но больше всего меня поразили его глаза. Сколько бы я ни убеждала себя, что Маркус давно мертв душой, теперь, глядя в его глаза, я увидела настоящую смерть, и мне захотелось свернуться колачиком и зарыдать, как Гейл в соседней комнате. Но я уже слишком много горевала об этом мужчине: сначала – когда он пропал в море, потом – когда он вернулся и я поняла, что Маркуса, которого я знала, больше нет. Сколько же можно! Мысль о том, что мне никогда больше не придется пугаться, услышав его жестокий, издевательский тон, и не нужно будет мириться с его

– Они заподозрят нас обеих, Гейл. Но именно тебя обвинят в убийстве.

– Почему меня? – хмурится она.

Тон у нее такой плаксивый и эгоистичный, что я начинаю терять терпение. Я делаю глубокий вдох, лишь бы не взорваться. Все, о чем она беспокоится, – это ее собственная шкура.

– Потому что восемьдесят процентов жертв убиты теми, кого они знают и кого видят последними, – выдаю я неутешительную статистику. – Он умер на твоей лодке, после того как ты его заманила ложными посулами, опоила таблетками, чтобы все выглядело так, будто он занимался с тобой сексом. Боже, Гейл, ты выкладывала с ним селфи, когда он был без сознания. Может, он уже был мертв. И полиция найдет фото, даже если ты их удалишь. Ты об этом подумала?

Трясясь и широко распахнув глаза, Гейл выскакивает через дверь прямиком на палубу, и ее громко рвет. Она возвращается, вытирая рот тыльной стороной ладони. Кожа у нее трупного цвета, как у лежащего в соседней комнате Маркуса. Плюхнувшись на диван, она бьет кулаком по столу.

– Значит, этояоблажалась!

Она настороженно вглядывается в мое лицо, как загнанный в ловушку дикий зверь, и меня охватывает чувство вины. Мы обе попали в одну ловушку, которую сами же и расставили.

– Мы можем сделать лишь одно.

– Что? – саркастично спрашивает Гейл. Она уже сдалась, впрочем, как обычно.

– Бросить его в воду.

Повисла долгая тишина. Слышно лишь, как мы обе дышим и мерно тикают часы, возвещая, что, несмотря на наши беды, жизнь продолжается. Я проглатываю остатки своего виски и перевожу взгляд на еще более нахмуренную Гейл.

– Ты прикалываешься?

– А что, похоже? – шиплю я, не моргая глазом.

– Это безумие. Ты спятила. – Она вскакивает на ноги и начинает мерить шагами комнату, обеими руками оправляет волосы и проводит ладонями по лицу.

– Подумай сама, Гейл. Технически Маркуса не существует. У него поддельная личность, а это значит, что его следы найти невозможно. Он даже сертификат о смерти аннулировать не мог, потому что настоящий Маркус Бушар умер сорок лет назад. А людей, которые знают, что Маркус вернулся, по пальцам пересчитать. Ты, я, Джим, девочки, Джош.

– Ты забыла про детектива, которая работала над делом Джима, и про сотрудников регистрационного офиса, и… – одергивает меня Гейл.

– Если полиция или еще кто-нибудь примутся его искать, я скажу им, что застукала вас вместе, устроила скандал, он собрался и ушел восвояси, – прерываю я прежде, чем она начнет рушить мой стройный план. – У нас есть фотодоказательства. Скажем, что он смылся с какой-нибудь состоятельной вдовой, оставив нас обеих с носом.

Плечи Гейл немного расслабляются, и она перестает кусать губы.

– Только мы с тобой знаем, что случилось. И мне кажется, так оно и будет. – Я стараюсь говорить так, будто делаю ей одолжение.

– Ты сделаешь это ради меня? – глаза Гейл наполняются слезами, и прежде, чем меня захлестнут эмоции, я отвожу взгляд. Если я совершенно измотаюсь, лучше не станет. Мне уже и так кажется, что я вот-вот рухну и усну.

– Чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что может сработать. После того как мы… – я специально делаю паузу, чтобы мои слова не звучали холодно и жестоко, – избавимся от тела и от всего, что связывает Маркуса с тобой и этой лодкой.

– Что бы я без тебя делала, – Гейл обнимает меня, и меня окутывает легкий аромат ее парфюма и сигарет. И еще я чувствую едва заметный запах крема после бритья Маркуса, отчего мое сердце делает в груди кульбит.

Стряхнув ее прочь, я указываю в сторону стоящей на столе бутылки виски.

– Я заберу ее и конверт с таблетками.

– Если бы не ты, я бы сошла с ума, – признает Гейл и в кои-то веки на самом деле мне признательна. Но потом внезапно она снова возвращается в свое нормальное эгоистичное состояние.

– Я никогда не смогу спать на этой кровати и уж тем более заниматься на ней сексом. Фу, мерзость.

Глава 56

– Линди… Как ты могла так со мной поступить, Линди? – при звуке его голоса, громкого и отчаянного, во мне разрастается чувство утраты. Моя грудь поднимается и опускается в темноте, наполненной скользящими по комнате тенями. Мне хочется вопить, рвать глотку, но тут я понимаю, что мне просто приснился очередной кошмар. Как и почти каждую ночь. Не знаю, прекратятся ли они, пока я живу под этой крышей, сплю в этой постели, что мы когда-то делили с ним.

В своих снах я плыву в грязной, коричневой речной воде и ищу тело Маркуса. Мне холодно, я истощена, но я продолжаю, ведь иначе он пропадет для меня навсегда. Лодки Гейл нигде нет. Я одна. Я плыву к другому берегу, где собираюсь немного отдохнуть. Вдыхаю полные легкие холодного зимнего воздуха и вдруг замечаю руку Маркуса, поднявшуюся над водой, ладонь раскрыта, пальцы скрючены. Мне страшно до одури.Надо ли спасать того, кого нельзя спасти?И тут я замечаю блеск золотого обручального кольца, и часть меня умирает. Его голова появляется над поверхностью всего лишь раз, глаза выпучены, плотная мокрая прядь падает на один глаз, он делает судорожный вдох и давится, выплевывая воду. «Я не отступлюсь. Я приду за тобой», – предупреждает он и скрывается под водой снова, его лицо искажено яростью, словно он хочет утянуть меня за собой.

Я вскакиваю на постели, простыни мокрые от пота, а я сама холодна, как лед. Такое случается с тех пор, как Маркус… ушел. Я не позволяю себе произносить слово на букву «у». Его больше нет в моем словаре. Чтобы окружающие поверили в мою историю, я должна сама в нее поверить. Насколько я знаю, Маркус вольготно живет в солнечной Испании с богатой вдовой, которую зовут Лилиан и которая носит топики с открытыми плечами. Эбби и Рози приняли новость о внезапном отъезде Маркуса так, как я и ожидала. Им стало легче, хотя, щадя мои чувства, они не сказали мне этого в лицо. Для них Маркус был ничем, полным неудачником. Эбби, насколько я знаю, не могла понять, что я в нем нашла. И я порой спрашиваю себя о том же, но все же стараюсь не думать о нем плохо. Он заплатил за то, что сделал, и наконец обрел покой. Чего не скажешь обо мне, ведь его образ преследует меня день и ночь.

Проведя рукой по волосам, я тяжело вздыхаю и

Последний раз мы говорили три месяца назад, и диалог был не из приятных. Она теряла самообладание, и мне пришлось пригрозить ей, чтобы она держала язык за зубами. И еще я была вынуждена раскрыть несколько секретов, которые собиралась хранить вечно. Она твердила, что пойдет в полицию, даже после того, как мы условились молчать. К тому времени тело давно разложилось на дне реки, а глаза наверняка были высосаны из глазниц придонными рыбами.

– Я объясню полиции, что случилось и почему мы это сделали, в смысле, почему Маркус – убийца, и что он тебя бил и держал взаперти в собственном доме. Это сыграет нам на руку. И потом, если мы поможем полиции отыскать его труп, вкрытие покажет, что в его крови простые антидепрессанты, на которые у него случилась побочка, вроде сердечного приступа. Когда у них будут факты на руках, они поймут, что мы говорим правду.

– Вот только ты не знаешь всей правды, Гейл, – огрызаюсь я, раздраженная тем, что она провела такое большое исследование, ничего мне не сказав.

– Ты о чем? – Я слышу, как она напряглась.

– Ты когда-нибудь слышала про серую смерть?

– Звучит как название рок-группы. – Меня всегда забавляло умение Гейл шутить в любой неподходящей ситуации.

– От этого можно умереть в течение нескольких минут.

Она молчит.

– Ты зачем мне об этом говоришь? – наконец спрашивает она.

– Ты же не дура, Гейл. Сама догадайся.

– О боже. Скажи мне, что ты этого не делала. Что не стала бы.

– Я не делала. Ты сделала.

– Нихрена я не дала бы ему таблетки, если бы знала, что это.

– Докажи.

– Я скажу им, что это ты. – Шокированная, она замолкает. – Не могу поверить, что ты убила своего мужа.

– Почему нет? В первый раз ты поверила.

– Это другое. Теперь все иначе. Ты еще и меня втянула!

– Значит, тебя не сильно удивит, что ты вляпалась больше, чем расчитывала, потому что я использовала твою почту и твое имя, когда заказывала таблетки в даркнете.

– Сука! Как ты могла так со мной поступить! Мы же подруги.

– Подруги не ошиваются около дома в надежде наложить лапы на чужого мужа, – колко напоминаю я, – и не пытаются бросить друга в тюрьму за что-то, чего друг не совершал.

Гейл просто вне себя, она то всхлипывает, то орет. Будь она здесь, то избила бы меня до полусмерти и выдрала бы мне все волосы. Я могу ее понять.

– Как я и сказала, Гейл, друзья не пытаются отправить товарища в тюрьму. Ты должна сказать мне спасибо, что я спасла твою жопу.

– Ты меня использовала. Ты все время лгала мне. Ты даже не хотела наладить со мной отношения?

– Наконец до тебя доперло. – Я наслаждалась собой, но я так долго этого ждала, что разрешаю себе эту небольшую вольность.

– Подумать только, Линда, я тебя жалела. Но то, что ты вытерпела от Маркуса, хоть немного меня радует. Ты такая же, как он. Еще хуже.

Я молчу, и до нее доходит.

– Или ты лгала насчет того, что он тебя бьет? Пожалуйста, скажи мне, что ты это не выдумала.

– Будь счастлива, Гейл, и постарайся не сесть за решетку. – Я вешаю трубку.

Единственное, чего я не сказала Гейл, – это как именно умер настоящий Маркус Бушар. С тех пор, как Маркус описал мне те события, я не могла успокоиться. Как мать, я была потрясена. Если бы не его признание, возможно, я никогда бы не решилась его убить, но… он был монстром.

Чем больше страдания миссис Бушар прокручивались в моей голове, тем сильнее мне хотелось наказать Маркуса. Мне было больно думать о тех нескончаемых, пустых годах, которые она провела без своего единственного ребенка. Если бы кто-то отнял жизнь одной из моих дочерей, я пожелала бы ему смерти. Эту тайну я унесу с собой в могилу, потому что не скажу бедной матери, как Тони Фортин держал голову ее сына под водой, пока тот кричал, плакал, задыхался и барахтался. А потом перестал. Ему было всего восемнадцать, у него вся жизнь была впереди. Светлое будущее. Он мог бы стать врачом, пилотом, адвокатом, прожить чудесную жизнь, подарив миру своих детей, а ей – внуков. А Тони забрал все это у них, забрал из одной лишь зависти.

Но и этого ему оказалось мало. Он отнял у Маркуса его личность. Он захотел стать им. Все лучше, чем прозябать как выросший в нищете Тони Фортин. Он пережил эмоциональное насилие и детскую травму, поэтому не удивительно, что у него случилось расстройство личности, которое так и осталось с ним навсегда. Если что, я оказала ему услугу, избавив от жалкого существования, которое он влачил. Я не позволила ему разрушать очередные жизни. В том числе и мою.

Глава 57

Задрав голову и приложив ладонь к глазам, чтобы прикрыть их от яркого солнца, я слежу за белым брюхом и воздушным следом, оставленным самолетом в облаках. Могу представить себе всех этих пассажиров: одни в восторге от путешествия, другие поедают безвкусное бортовое питание, третьи пьют алкоголь, а четвертые без остановки смотрят кино и сокрушаются, что скоро вернутся домой. На борту непременно найдется пара человек, охваченных полетной паникой, которые только и думают о том, что борт вот-вот рухнет.

Когда-то и я была среди последних, но потом видела вещи куда как хуже страха высоты и выжила, убив в себе любой страх. Теперь, подойдя к шестидесяти годам, я стала более уверенной в себе и нашла наконец настоящего друга, который никогда меня не предаст, – себя саму. Я всегда буду себя защищать и прослежу за тем, чтобы прожить самую лучшую жизнь из возможных. Ни секунду своей жизни я не намерена тратить впустую. Пройденный мной путь сделал меня сильнее и устойчивее, чем я ожидала, и теперь я с восторгом смотрю в будущее, ведь что бы оно мне ни готовило, я выдержу испытания с достоинством.

На собственном горьком опыте я убедилась, что даже спустя два года моей жизни в одиночестве нет ни конца ни края. И в этом нет ничего страшного – все больше людей тянутся ко мне, чтобы просто

Эти современные молодые парни находят привлекательными любых женщин, не только молодых, худых или красивых. Для них важен любой опыт. Многие скажут, что в моем возрасте в пору стыдиться, что я сплю с мальчиками, годящимися мне в сыновья, но мне все равно. Никому и дела нет, когда происходит наоборот. Мы постоянно видим пожилых мужчин с молодыми девушками. К тому же парни сами ко мне подкатывают. А мне удобно, ведь я точно знаю, что не влюблюсь ни в одного из двадцатипятилетних, каким бы симпатичным он ни был. Они не стесняются завести со мной беседу. И это происходит довольно часто. Если честно, мне кажется, большинство дам среднего возраста, которые состоят в браке столько, сколько себя помнят, были бы шокированы, но и приятно удивлены, если бы узнали, что так можно было.

Многие крепкие пары, с которыми я порой сталкиваюсь, поначалу меня жалеют – я одинокая, престарелая путешественница, но я чувствую, что женщины в таких союзах втайне мне завидуют. Они смотрят на своих невнимательных, обрюзгших, седых мужей и мечтают пойти по моим стопам. Я улыбаюсь про себя и желаю им однажды испить хоть немного свободы и неомраченной радости. Мы – матери, жены – редко ставим себя на первое место, но, когда нам это удается, жизнь начинает играть новыми красками. Прошу заметить, я не стала ненавидеть своих ровесников. Отнюдь. Мне нравится проводить с ними время исключительно ради хорошей беседы, но никак не ради секса.

Я повсюду ношу свой ноутбук, и это частенько становится поводом со мной заговорить. Люди интересуются, пишу ли я книгу, но правда куда более прозаична. Я учусь на онлайн-курсах по юриспруденции. Не знаю, куда меня это заведет, скорее всего, никуда, но я хочу доказать себе, что даже в своем возрасте способна к обучению. И мои высшие баллы – отличное тому подтверждение. И жажда познавать новое во мне ничуть не утихла. Я сделала то, на что, казалось бы, не была способна: прыгнула с парашютом со скалы, научилась серфить, забралась на гору на рассвете и набила имена Эбби и Рози на обоих предплечьях. Я перестала себя ограничивать и обрела свободу, к которой так стремилась.

Прежде чем поселиться на Шри-Ланке, я объездила Вьетнам, Индию, Египет и Тайланд, избегая тех стран, где мы когда-то были с Маркусом. Особенно Корфу! Хорошо путешествовать, когда у тебя есть деньги. Начинаешь иначе видеть мир. К счастью, мне есть за что благодарить старого, доброго, надежного Джима. Когда я сказала ему, что Маркус сбежал со всеми нашими сбережениями и снова меня бросил, Джим настоял на том, чтобы я забрала половину денег, вырученных за продажу дома, которые он изначально намеревался передать Маркусу. Оказалось, что продавать семейное гнездышко не так уж и больно. Да и девочки не особенно расстроились. Учитывая, сколько всего плохого мы пережили под его крышей, пришла пора с ним попрощаться.

Сказав Джиму, что Маркус украл отложенные им на нашем счету деньги, я была не совсем честна. Как и во всем остальном. Маркус успел потратить часть, но не все. Но я знала, что, если я собираюсь путешествовать, мне понадобятся деньги, и я научилась говорить полуправду. Эти средства Джиму в тюрьме не понадобятся, а девочки и так получили внушительные суммы от продажи отцовской половины дома, так что я прикарманила себе тридцать тысяч фунтов стерлингов наличными. Вместе со средствами от половины дома я стала на четверть миллиона фунтов богаче. Я не буду тратить их все, ведь, когда Джим выйдет из тюрьмы, ему понадобится какой-никакой капитал. Он задолжал мне, а я задолжала ему. Все по-честному. Теперь мы с ним на равных.

Я решила остаться на Шри-Ланке, пока не закончится виза; сняла домик на дереве в Ахугалле, в южной провинции острова, ближе к Галле, где в 2004 году цунами унесло жизни нескольких тысяч человек и разрушило большинство домов. Когда я на арендованном тук-туке приехала в эту деревеньку, то увидела грустное зрелище: ряды домов тут и там зияли пустотами, похожими на выбитые зубы. Но несмотря на очевидную бедность, на острове рады туристам. Местные делают все, чтобы привлечь мое внимание, особенно молодые – те, что говорят на английском. Со временем я близко познакомилась со многими из них, и, игнорируя мои просьбы называть меня Линдой, они обращаются ко мне не иначе, как миссис Линда.

Дом на дереве протекает во время дождей, и в каждой из двух комнат стоит по простому железному ведру для сбора воды. Домик маленький, но я не жалуюсь, ведь по сравнению с остальными ланкийцами мои апартаменты – просто люкс. Хозяин на Airbnb описывал его как бутик-апартамент в джунглях возле океана, а потом, узнав, что я англичанка и желая мне польстить, написал, что домик оформлен в колониальном стиле. Я знала, что слишком быстро согласилась на его предложение, ведь за такое жилье с меня точно содрали с несколько тысяч лишних рупий.

У домика есть свой уединенный кусочек пляжа, заводь, в которой я плаваю каждый день. В отличие от буйного океана, окружающего остров, где осмеливаются плавать лишь бравые местные мальчишки, моя заводь вполне спокойная. Но самое любимое в этом домике – это плетеный подвесной кокон, постель, подвешенная между деревьями, с великолепным видом на Индийский океан. Здесь я читаю книги и рефлексирую.

К домику прилагается большой тропический сад, но, слава богу, за ним ухаживает сын хозяина. Мы договорились с ним, как будем делить урожай, когда тот поспеет. Я готовлю овощи карри, рис на кокосовом молоке, и все это на открытой уличной жаровне, а потом поедаю блюда руками, как местная. Спасибо им, что научили меня готовить блюда правильно, – мой желудок со временем стал крепче, так что теперь я могу есть острую пищу. Мои западные пристрастия в еде канули в Лету.

Мне нравятся жители Шри-Ланки и их образ жизни. Каждый день я благодарю свою счастливую звезду за то, что меня здесь приняли и я

И тут я вспомниаю про Эбби. Она приедет ко мне через неделю и останется на целый месяц. Не знаю, что она подумает про домик на дереве и про то, какой я стала – вечно босоногой, с длинными, выгоревшими на солнце волосами, ниспадающими волнами, но я надеюсь, что она оценит эту жизнь так, как ценю ее я. Однажды мы с ней должны воссоединиться как мать и дочь. Больше всего на свете я хочу смеяться с ней вместе, шутить со своей серьезной девочкой, к которой только недавно вернулось чувство юмора. Бедная, милая Эбби. Я так сильно ее люблю, но как никто другой знаю, что только она сама может починить свое разбитое сердце. Она должна провести работу над собой и простить сестру и Джоша. Иначе она не сможет двигаться дальше.

Кстати, я не задаюсь вопросом, простила ли я тех, кто причинял мне боль. Что касается того, простила ли я себя, то я приняла тот факт, что это невозможно. Как я могу простить убийство? Хладнокровное, преднамеренное убийство! И прибавьте к этому ложь насчет денег, которые я украла у тех, кто меня любит, – по мне ад плачет. Но до тех пор я буду любить себя. И гордиться собой, а не тем, что я натворила.

Я сильная женщина, недооцененная теми, кто считал меня слабой. Я умею выживать. Как сказал бы Джим, я сделаю все для своей семьи, и я ни за что не позволила бы Маркусу отобрать наследство у девочек и изолировать меня от них, что он и собирался сделать и однажды, сложись все иначе, непременно бы преуспел. Мне кажется, Тони Фортину повезло получить второй шанс в жизни, после того что он сотворил со своим другом, но как он им распорядился? Он уничтожал других людей. И сколько еще шансов должна была дать ему судьба?

Я проживаю свои лучшие годы – и это результат моего выбора. Я ничего не оставила на волю случая. А значит, я сама отвечаю за свою судьбу. Быть на Шри-Ланке – все равно что вернуться домой. И я не слукавлю, если скажу, что люблю эту страну даже больше, чем любила Маркуса, даже в наш медовый месяц, когда ради него я была готова на все. Но, как я повторяла себе множество раз, любви не всегда бывает достаточно. И я не забросила идею однажды найти свою вторую половинку – мне повезло, я нашла того, для кого я единственная. Но он не такой, как вы подумали.

Мы встретились шесть недель назад на рынке в Негомбо. Наша первая встреча была далека от романтики: вокруг жутко воняло, а пол был забрызган кровью и завален рыбными костями. Но сквозь шум и суету вокруг, когда небо лишь озаряли первые лучи солнца, разбавляя фиолетовые краски уходящей ночи, наши взгляды встретились. Это была любовь с первого взгляда. И с тех пор мы неразлучны, словно два близнеца. Ему плевать на мои морщины, на обвисшую кожу рук и дряблые бедра. Для него я совершенство.

А вот и он, ищет меня, как делает это обычно, но не потому, что хочет контролировать. Он за меня волнуется, вот и все, и это взаимно. Я не могу даже думать о том, что с ним может что-то случиться. Он мой мир, а я – его. Он идет ко мне, с обожанием смотрит в глаза, снова и снова доказывая, что он никогда не оставит и не предаст. Меня уже обманывали раньше, но я искренне верю, чтоонне причинит мне боль. У него нет перепадов настроения, он на меня не злится. Но он отдаст свою жизнь, если понадобится, чтобы меня защитить. Он сделает для меня что угодно. И когда я вернусь в Англию, он поедет со мной.

Самое приметное в нем – это отсутствующий левый глаз и торчащие вокруг глазницы лоскуты кожи. Я бы зашила его куда как лучше, если бы делала это сама, о чем постоянно ему напоминаю, но он в ответ лишь радостно виляет хвостом. Да и хвост у него сломанный и кривой и загибается в совершенно неожиданных местах, отчего его так просто узнать среди миллионов таких же бродячих собак, живущих на острове. Их называют полудикими сингальскими гончими, и они славятся своим добродушным нравом. На них натыкаешься повсюду, на каждой улице, на каждом углу. Но, когда он пошел за мной, а потом побежал за моим тук-туком, я отвезла его к местному ветеринару, который не нашел ничего страшного, кроме старых травм от сбившей его машины. В общем и целом он в добром здравии. К счастью, у него нет ужасной часотки, от которой страдает большинство здешних собак. Мне сказали, что ему пара лет от роду, так что он вполне может прожить еще лет пятнадцать.

Шерсть у него цвета оранжевого песка, на морде она чуть темнее, а на лапах – белые носочки, прямо как у Джима, который вечно носил носки, даже с сандалиями. Он почти девяносто сантиметров в холке, больше, чем другие особи его вида, и длиннее, а стоячие уши делают его похожим на динго, отчего местные его слегка побаиваются. Но несмотря на то, что чужим он часто показывает свой жуткий оскал, со мной он так не поступал ни разу.

– Пошли, Мэтч. – Я кладу два пальца – большой и указательный – в рот и громко присвистываю. Этому научил меня один из парней, австралиец с фигурой серфера, соломенными волосами и ненасытным сексуальным аппетитом. Всякий раз, вспоминая о нем, я улыбаюсь, а вот имени его припомнить не могу.

Зашагав рядом, как верный солдат, Мэтч не выпускает меня из виду. Мы идем в уютном молчании вдоль пляжа, прямиком к дому. Мэтч нюхает водоросли и ракушки и мочит лапы в набегающей волне, тогда как я держусь от волны подальше, хотя, глядя на нее, уже давно не вспоминаю Маркуса. Белый след самолета давно исчез в небе, и оно снова стало голубым и чистым, как сапфир, добычей которых славится Шри-Ланка; один из местных камней носила на безымянном пальце в свадебном кольце принцесса Диана. Белый горячий песок собирается вокруг

Мы проходим мимо навязчивого рыбака, что возит туристов на своей лодке, но туристы его старательно избегают – к их же благу, ей-богу. Он машет нам рукой и дает мне воздушное пять. Однажды он сказал мне, что принадлежит к низшей ланкийской касте батгама, но я горжусь тем, что с ним знакома. А вот Мэтч не желает иметь с ним дела и трусит к сидящей на пляже леди, что продает сари туристам ближайших отелей. Он приветственно лижет ей руку. Кишини весь день проводит на пляже, продавая товары. Ей нельзя заходить на территорию гостиницы, и она зазывает богатых женщин, идущих мимо нее по пляжу. Это сложная работа, ведь температура воздуха днем редко опускается ниже тридцати градусов.

Мэтч настораживает уши и утробно рычит – он заметил впереди свору бродячих собак, играющих на песке. Но мне не страшно, ведь я знаю, что Мэтч всегда рядом, несмотря ни на что. Он никуда не уйдет. Почему я так уверена? Потому что из миллиона созданий на этом острове – местных, туристов и прочих – он выбрал меня. Я его вторая половинка.

Джесси Гарсиа

Деловая поездка

Jessie Garcia

The Business Trip

* * *

Посвящается моей маме, подарившей мне любовь к печатному слову

Глава 1. Жасмин

День полета

Двигаться приходилось тихо и аккуратно, брать лишь то, что легко нащупать в темноте, – чтобы не разбудить Гленна. Вот он всхрапнул и перевернулся на бок – и я застыла с протянутой к сумке рукой, готовая, если придется, все бросить и нырнуть обратно под одеяло. Гленну всегда можно соврать – сказать, что вставала в туалет. И надеяться, что он не заметит на мне джинсы.

Гленн снова всхрапнул, по-дурацки приоткрыв рот. Нет, похоже, спит крепким сном. Отчасти за это стоит благодарить амбиен, его снотворное. Сегодня Гленн принял его не по собственному желанию. Это я растолкла таблетку и всыпала порошок в банку с пивом. Лекарство Гленн держит в шкафчике в ванной. Покупает у одного парня на черном рынке. Сам мне как-то говорил: реально мощная штука, рецепт на такую хрен получишь. С одной таблетки вырубает, как битой по голове.

Но, хоть Гленн и спит, ящики открывать нельзя – слишком рискованно. Старый деревянный комод скрипит при любом движении. Нельзя допустить, чтобы скрипнула дверца или звякнули вешалки – придется выбирать из того, что валяется на полу или лежит в корзине для стирки. Треники, легинсы, несколько трусов и лифчиков из корзины, пара моих блузок и рубашка Гленна – теплая фланелевая красная рубашка, которая всегда мне нравилась. В конце концов, на улице январь, я в Висконсине, и до Денвера путь неблизкий. А Гленн мне задолжал гораздо больше, чем рубашку.

Бросила наугад в чемодан несколько носков, не заботясь, подходят ли они друг к другу. В новом городе и носки куплю новые. То же с зубной щеткой и прочими мелочами. Однако духи-пачули я хотела взять с собой: осторожно нащупала наверху комода флакончик-пробник из универмага, аккуратно капнула на запястья жидкостью, чей нежный аромат напоминал о бабушке, и крепко завернула крышку, чтобы в сумке духи не протекли.

Медленно и осторожно, не сводя глаз с Гленна, сунула ноги в теннисные туфли. Ему что-то снилось, глаза быстро двигались под закрытыми веками – и, казалось, с той же скоростью несется вскачь мое сердце. Обычно Гленн не просыпается раньше одиннадцати – а это только через шесть часов. Я тщательно рассчитала время, чтобы сбежать через два часа после того, как он уснет.

Гленн ни за что не догадается искать меня в аэропорту. Если что-то заподозрит, возможно, отправится на автовокзал в центре Мэдисона, может быть, на железнодорожный вокзал в соседнем Коламбусе. Но скорее всего, решит, что я у какой-нибудь подруги, – и, кипя от ярости, бросится меня разыскивать, как уже случалось в прошлом. Что я решила улететь на самолете, ему точно не придет в голову! Откуда у меня деньги на билет?

А деньги есть. Больше года я копила чаевые в баре. Порой – когда видела, что Гленн не заметит, – вытаскивала десятку или двадцатку у него из кошелька. Дни его получек или выигрышей в казино становились для меня днями удачной охоты.

Я встала, и навстречу мне поднялось смутное отражение в зеркале над комодом, наполовину освещенном луной. Длинные светлые волосы, круглые очки без диоптрий из «Гудвилла»[44], всегда напоминавшие мне Джона Леннона. Очки фальшивые, с пластмассовыми линзами; но они мне идут, так что иногда их надеваю. И горжусь тем, что в сорок четыре года обхожусь без настоящих очков.

Закатывая рукава рубашки, я поморщилась и бросила взгляд на свежие синяки. Отпечатки пальцев на предплечье – их оставил Гленн пару дней назад, во время нашей последней ссоры. Тогда-то я и решила: с меня хватит. Он орал, что я вешаюсь на мужиков в баре, обзывал «гребаной шлюхой», потом повалил на постель и начал трахать. Я отвернулась и зажмурилась. Закончив свое дело, он схватил меня за руку – эту самую – и стиснул так, что она онемела.…

– Что не так? Не нравится? Думаешь о ком-то из тех парней? Говори, сука! Не смей мне врать!

Стискивал мне руку, пока я не взмолилась: «Пожалуйста, отпусти!» – и только тогда оттолкнул меня и направился в душ. После секса Гленн всегда сразу идет мыться. Как будто я грязная. Он моется – а я лежу, свернувшись клубочком, тихо плачу, грызу ногти и обдумываю побег.

Уже дважды я пыталась от него уйти. Заканчивалось это одинаково: он меня разыскивал, тащил за волосы к себе в пикап и привозил обратно в трейлер. Собственную машину он мне не разрешает. Сам отвозит меня на работу, забирает после смены – и частенько проводит в баре большую часть ночи: вроде бы играет в бильярд или в дартс, но я-то вижу, что глаз с меня не сводит. Особенно когда я обслуживаю других мужчин.

Как у нас до такого дошло? Познакомилась я с Гленном в этом самом баре. До того сменила

Гленн бросился мне в глаза в первый же вечер. Он здоровенный, широкоплечий, длинные волосы завязывает в хвост, всюду, куда входит, сразу привлекает к себе внимание. Сама не понимаю, как это вышло, – но и оглянуться не успела, как уже знала, что он пьет «Миллер Хай-Лайф», и всякий раз, как приносила ему пиво, он отчаянно со мной заигрывал. А я отвечала.

Поначалу Гленн казался таким милым! Предложил проводить меня до машины после смены, «на всякий случай». Вежливо попросил телефон. На первом свидании настоял, чтобы я не вылезала из пикапа, пока он сам не выйдет и не откроет мне дверь. Я даже рассмеялась такой старомодной любезности.

Вначале я не думала, что у нас с ним что-то выйдет. Гленну нет еще и сорока – рядом с ним я чувствовала себя гораздо старше. Но оказалось, что мы оба любим живую музыку; мы начали ходить на концерты и шоу, танцевали вместе, во время танца в первый раз поцеловались – а закончился тот вечер ночью у него в трейлере.

Несколько месяцев все было просто сказочно. Серьезно, я уже решила, что встретила прекрасного принца! Мы веселились допоздна, спали вместе, занимались любовью до завтрака, а иногда и после, а по выходным гоняли по проселкам на его «Харлее». Очень скоро я переехала к нему; изначальный план пожить одной и прочно встать на ноги померк в сиянии новой любви.

Первый тревожный звоночек раздался, когда у меня сломалась машина. Гленн настоял на том, чтобы продать эту развалюху на металлолом: он, мол, и сам меня отвезет всюду, куда понадобится. Мысль остаться без машины совсем меня не радовала. Мы со «старушкой Мейв» – так я ее прозвала – не разлучались уже почти десять лет, и меня тревожило, что без нее я окажусь в зависимости от Гленна. Но он уверял, что это самое разумное решение: ведь рабочий день у него ненормированный (Гленн работает на стройке), может приезжать и уезжать когда пожелает. На складе металлолома мы выручили за мою милую Мейв шестьсот долларов. Гленн объявил, что они пойдут на «домашние расходы», – и сунул к себе в карман.

Потом начал ревновать. Стоило мне обменяться парой слов с продавцом в магазине, Гленн принимался допытываться: «Он тебе понравился? Признавайся, хочешь его?» Начал указывать, что мне надевать на работу: «Что это за топик, у тебя из него сиськи вываливаются» или «Этот цвет тебе не идет – выглядишь совсем старухой».

Нервничал, когда я куда-нибудь уходила одна, даже просто прогуляться в выходной. «Зачем тебе оставаться без меня? – спрашивал он. – Мы же любим друг друга!» А когда мы куда-то шли вместе, непременно крепко меня обнимал. Поначалу я тоже видела в этом знак любви, но постепенно становилось ясно: это не любовь, а собственничество.

Дальше начался грубый секс. Как-то раз Гленн захотел привязать меня к кровати. Я ответила: ну уж нет! Отказа он не принял, заявил, что я должна его ублажать, что пробовать мы будем все, что он пожелает, – а дальше просто повалил меня на кровать, силой привязал за руки к кроватным столбикам и сделал все, что считал нужным. После этого он имел меня когда хотел и как хотел – и плевать ему было на то, что после смены я еле ползаю и засыпаю на ходу.

Но хуже всего было то, что он сотворил однажды посреди ночи. Я спала – и вдруг ощутила, что что-то давит мне на голову и я не могу дышать. С ужасающей ясностью поняла, что на лице у меня подушка. Услышала над собой смех Гленна. Я забилась, тщетно пытаясь закричать, – а в следующую секунду он отнял подушку от лица и, содрогаясь от хохота, откатился на другую сторону кровати.

Я хватала воздухом ртом, кашляла, из глаз брызнули слезы. Наконец мне удалось набрать столько воздуху, чтобы завопить:

– Какого хрена?!

– Боже ты мой, Жасмин! Ты бы себя видела, когда я убрал подушку! Ну и физиономия! Мать честная, какие у тебя были глаза!

Он оглушительно ржал, держась за бока, от смеха не мог сидеть и повалился на спину. Я бросилась на него, начала колотить кулаками по груди, надсадно кашляя и крича:

– Гленн, твою мать, это не смешно!

– Да ладно тебе, крошка, я же просто пошутил! – И он привлек меня к себе, начал целовать голову и лицо.

Тогда-то я и решила каждую ночь откладывать чаевые и прятать в коробке для тампонов, что лежат у меня в сумочке с бахромой. Большую часть чаевых Гленн у меня отбирал на загадочные «расходы по хозяйству», однако мне удалось немного откладывать так, чтобы он не замечал. Наличные я потихоньку перекладывала в фотоальбом, что хранился в картонной коробке в чулане. Туда Гленн никогда не заглядывал. Ни мои детские фото, ни сувениры его не интересовали. Когда он поймет, что я не вернусь, думала я, скорее всего, выбросит всю коробку или сожжет.

Стопка наличных все росла. Чтобы освободить место в альбоме, я достала фотографии из рамок и вытащила пластмассовые держатели круглых металлических фотоуголков. Теперь между страницами фотоальбома можно было спрятать кругленькую сумму. Держатели сожгла, пока Гленн был на работе. От запаха горелой пластмассы щипало в носу и слезились глаза – но для меня это был запах свободы.

Так продолжалось больше года: рядом с Гленном я делала вид, что все нормально, а сама потихоньку готовила побег. С ним я превратилась в робота, в пустую оболочку прежней, живой и веселой Жасмин.

Жасмин Вероника – так меня зовут. Не знаю уж, о чем думала моя мать. Я вообще никогда ее не понимала.

У мамы трое детей от трех разных мужчин, и во мне она почему-то едва ли не с рождения видела черную овцу. Мне было лет восемь или девять, когда я подслушала ее разговор с подругой: мама говорила, что ей ни за что не следовало рожать в третий раз, что мой отец – худший

Я была пятью годами младше сестры и семью годами младше брата. Росла гадким утенком. Тощая, неуклюжая, несколько лет носила скобки на зубах – а у брата и сестры зубы были почти идеальные. Мама вечно стенала из-за того, сколько денег уходит на эти скобки. Старшим школа давалась легко, а у меня не ладилось с математикой и химией. Перебивалась с двойки на тройку, один раз едва не осталась на второй год. Мама не преминула поведать подруге – на этот раз прямо при мне, – как ей за меня стыдно.

Все, что я делала, все, чего хотела, страшно ее утруждало. Даже самые базовые потребности: поесть-попить. «Опятьхочешь есть?!» – спрашивала она, тяжело вздыхая и мученически заводя глаза, хотя было время обеда или ужина. Называла меня «хрюшкой» и, видя, что я шарю в холодильнике в поисках чего-нибудь съестного, громко объявляла: «О, наша хрюшка опять у кормушки!» От брата и сестры никакой помощи не было. Их я только раздражала: пыталась с ними поиграть или поговорить по душам – а в ответ слышала одно: «Отстань!»

Да, в старших классах у меня несколько раз были неприятности с полицией. Что ж, со многими подростками такое случается. В восемнадцать забеременела и сделала аборт; платить пришлось маме. А что, лучше было привести в этот безумный мир никому не нужного ребенка? В отличие от брата и сестры, я так и не окончила колледж. Поступила в школу визажистов – мне всегда нравилось краситься на разные лады; но после аборта мама сказала, что больше за меня платить не будет, и учебу пришлось бросить.

На самом деле она просто никогда меня не любила. Какая ирония судьбы: мама работает сиделкой в доме престарелых, заботливо ухаживает за чужими стариками – но для собственной дочери у нее не нашлось ни грана нежности.

После аборта и истории со школой визажистов мы с мамой почти перестали общаться. Несколько лет обменивались открытками на Рождество, все более сухими и формальными, словно предназначались они какой-нибудь дальней знакомой, а не самому родному человеку.

В последней открытке мама написала просто: «Веселого Рождества!» Даже без обращения. А подписалась не «с любовью, мама», а «твоя мать». Невольно я сравнила это с тем, что она, должно быть, писала моим брату и сестре, – и решила больше не слать ей открыток, да и не звонить. Переехав на новое место, не сообщила ей адрес. С тех пор мы не общались. Последнее, что я слышала о брате, – он живет в Чикаго, а сестра – где-то на севере штата Нью-Йорк. Он компьютерщик, она деловая женщина, представительница какой-то фармацевтической фирмы. Из тех, что, наверное, только и делают, что летают по стране на всякие важные встречи. Им я тоже свой адрес не сообщала. Разойдясь с мамой, разошлась и с ними. Мне так проще – делать вид, что семьи нет и никогда не было.

О маме, брате и сестре я стараюсь не вспоминать. Что толку? Только злюсь и расстраиваюсь. По большей части без них мне вполне комфортно; но иногда все-таки жаль, что я совсем одна. Бывают времена, когда хочется на кого-то опереться – вот как сейчас. Но чего нет, того нет, и полагаться придется лишь на собственную сообразительность. Пусть я плохо училась и не слишком много читала, но мозги-то у меня работают – в этом никогда не сомневалась.

Вот и настало время их применить.

Город Денвер… звучит притягательно. Бог знает почему – я никогда там не была, никого оттуда не знала. Но там есть горы, и народ веселый и компанейский. Почему бы не начать новую жизнь там? Доберусь до Денвера, первое время поживу на свои сбережения, потом найду работу… Дальше мои планы не шли. Для начала надо сбежать от Гленна. Сейчас он спит крепким сном, а у меня с собой телефон, толстая пачка наличных, кое-какая одежда – и план сегодня улететь на самолете.

Большая проблема – добраться от нашего трейлера до аэропорта без машины. «Убером»[45] я никогда раньше не пользовалась, так что попросила Анну, школьную подругу, устроившую меня на работу в бар, помочь установить приложение. Занимались мы этим вчера в женском туалете, после того, как закрыли заведение и прибрались перед уходом. Анна здорово шарит во всякой технике. Еще в школе обожала технические новинки: тогда это были компьютерные программы, теперь – разные приблуды для айфона, картинки от нейросетей и беседы обо всем на свете с чатом GPT.

Теперь, в темном трейлере, я нервно нащупала в сумке телефон, вытащила и включила, прикрыв ладонью экран, чтобы яркий свет не разбудил Гленна. Нужно было вызвать такси в дальний конец проезда, где Гленн припарковал свой трейлер. Если бы с «Убером» не вышло, не знаю, что я стала бы делать. Может, пришлось бы отложить побег на день или на неделю – сперва поговорить с Анной и понять, что я сделала не так… Однако приложение сработало отлично. Я задала поиск ближайших машин; «Убер» обозначил точкой на экране мое местонахождение и сообщил, что водитель по имени Карлос будет здесь через пятнадцать минут.

Пятнадцать минут! «Дыши, Жасмин, дыши. Вдох-выдох…» Подтвердив вызов, я бросила взгляд на Гленна. Он лежал голым (всегда так спал), небрежно укрывшись тонкой простыней. Я вечно мерзла, спала в теплой пижаме, а порой – особенно в Висконсине в январские морозы – укрывалась двумя одеялами. «Ну что ты как старая карга!» – ворчал Гленн. Пытался и меня заставить спать нагишом, но я, если пробовала, всю ночь тряслась от холода.

Наклонившись, я сунула пачку наличных в дорожную сумку-тележку и начала осторожно застегивать молнию. Самый опасный момент – не считая того, когда мне предстоит тихонько выскользнуть из дома. Я осторожно потянула молнию на сантиметр и замерла, ожидая, не пошевелится ли Гленн. Еще сантиметр – и еще подождала. И еще… тут Гленн заворочался, перевернулся на спину, закинув руку за голову, и мне пришлось ждать, пока он снова не уснет крепким сном.

Я покосилась на свою половину кровати. Вдруг мелькнула мысль: а что, если теперь мне схватить подушку и прижать к его лицу? Только не отпускать. Задушить его и свалить –

Нет, лучше всего просто сбежать… И я вернулась к своей сумке. На то, чтобы застегнуть ее до конца, ушло больше пяти минут. Подняв сумку, чтобы не грохотать колесиками по полу, не сводя глаз с Гленна, я, словно вор, прокралась вон из спальни.

Следующее препятствие – входная дверь. Тяжелая, да еще и с москитной сеткой перед ней, которая страшно скрипит. Но с этой сеткой я несколько дней назад сыграла хитрую штуку. Пока Гленн был на работе, нашла у него в ящике с инструментами садовый нож и прорезала дыру в самой середине, а ему сказала: должно быть, ветер распахнул дверь и порвал сетку недавно, когда была метель. Так что Гленну пришлось отвезти ее в Монону, в починку к своему приятелю из магазина «Мир дверей». А без москитной сетки с дверью не будет никаких проблем!

Что, скажете, я дура? Я еще покажу, как у меня работают мозги, – и Гленну, и своим родным, и всем на свете!..

Тут я вспомнила о такси и подумала, что лучше поспешить. Что, если водитель, не найдя меня на месте вовремя, решит посигналить? Сердце забилось еще быстрее, руки вспотели, и я едва не выронила сумку. Но быстро ее перехватила, вытерла о джинсы сперва одну ладонь, потом другую.

Из спальни доносилось размеренное дыхание Гленна: вдох-выдох. Как он всегда шумно дышит! Переложив сумку в левую руку, правой я взялась за дверную ручку. Повернула ее очень медленно и осторожно, так, чтобы не раздался щелчок.

На дереве неподалеку заухала сова; в первый миг этот звук меня напугал, но затем успокоил. Свобода уже совсем рядом! Я распахнула дверь и вышла наружу, полной грудью вдыхая морозный зимний воздух. Быстро, но осторожно прикрыла дверь за собой, чтобы холод, ворвавшийся внутрь, не разбудил Гленна.

На улице стоял мороз: изо рта у меня вырывались облачка пара. Ни снега, ни ветра – для перелета погода вполне подходящая. Метель могла бы нарушить мои планы. Чтобы не оплошать, я целую неделю слушала все прогнозы погоды по местному каналу Си-би-эс. Очень классный у них метеоролог, симпатичный и с юмором. «Ты что, к этому чуваку неровно дышишь?» – как-то спросил Гленн. Разумеется, я ответила «нет».

Вдалеке послышался автомобильный мотор и мелькнули фары. Гленн не любит обычные трейлерные городки – говорит, там слишком много народу: поэтому купил клочок земли и свой трейлер поставил там. У нас есть соседи, до которых можно дойти пешком, но под боком – никого.

Наклонив голову, я прислушивалась, не донесется ли из трейлера какой-нибудь шум. Но там все было тихо – и меня охватило облегчение. Подхватив сумку-тележку обеими руками, я выпрямилась и зашагала к такси так уверенно, как только могла. Нельзя выглядеть напуганной, нельзя давать понять, что я в бегах. Пусть думает, что у меня все под контролем. Глубоко дыша и изобразив на лице сияющую улыбку, я подошла к машине.

Если таксист спросит, скажу, что лечу в командировку. При этом я подумала о своей сестре, которую не видела уже много лет. У нее, должно быть, полный шкаф брендовых шмоток, дорогие туфли и любая косметика, какую только можно пожелать. Буду вести себя, как она, – как будто правда лечу на деловую встречу, где меня ждет номер в шикарном отеле и ужин с партнерами в первоклассном ресторане… Может быть, еще не поздно в самом деле начать такую жизнь? Что, если в Денвере походить на какие-нибудь бизнес-курсы, потом найти подходящую работу… Я начинаю жить заново: что меня остановит?

Карлос, плотный мужичок, взъерошенный, словно его вытащили из постели, оказался разговорчив и засыпал меня вопросами. Так я начала врать. Куда лечу? «В командировку». Чем занимаюсь? Вспомнив сестру: «Работаю в фармацевтической компании». А куда мне надо? Называть Денвер я не хотела – вдруг до этого таксиста как-нибудь доберется Гленн? – так что и пункт назначения позаимствовала у сестры: «В Нью-Йорк». В Нью-Йорке наверняка проходит масса всяких конференций и деловых встреч.

Потом ловко перевела разговор на него самого, и Карлос принялся болтать о своих детях и их школьных успехах. Вот и отлично. Я смотрела в окно, кивала, в нужных местах говорила «гм» и «угу» – и думала о своем.

Мы подъехали к выходу «дельта». Когда Карлос доставал из багажника мою сумку, меня вдруг охватил страх. Что, если в аэропорту попадется какой-нибудь знакомый? Официантка из моего бара или кто-то с предыдущих мест работы – в мотеле или на бензоколонке? На этот случай у меня тоже был план, хотя и не слишком надежный.

В сумочке лежала сувенирная голубая бейсболка с надписью «Лос-Анджелес Доджерс». Вместе с фальшивыми круглыми очками, думала я, она отчасти меня замаскирует. Кроме того, можно сесть в самый дальний и темный угол или даже спрятаться в уборной и не выходить, пока не объявят посадку.

Я торопливо натянула бейсболку, как могла, заправила под нее волосы и, не поднимая глаз, подошла к билетной стойке. Здесь со мной поздоровалась бойкая девица с безупречным бобом и густыми тенями на веках.

– Доброе утро! Сегодня улетаете?

Откуда у нее такая бодрость в половине шестого утра?

– Да, хочу купить билет. У вас ведь можно наличными?

– Разумеется, – ответила кассирша, но мне показалось, что она внимательно меня разглядывает. Среди ночи подходит женщина в бейсболке и хочет заплатить наличными: как-то подозрительно… – И куда же летим?

– В Денвер, – ответила я. И добавила, лучась фальшивым энтузиазмом: – На девичник. Подруга замуж выходит, представляете?

– Здорово! – откликнулась она, взяв мое водительское удостоверение и вбивая данные в компьютер, пока я извлекала из сумочки часть своей наличности. Осторожно, чтобы не показывать ей, сколько там денег. Главное – не возбуждать подозрений. Выложив купюры на стойку, я добавила: – Скопила на этот полет с чаевых. Не могу дождаться, когда поднимусь в воздух!

– Обратный билет будете брать? – спросила кассирша.

Такого вопроса я не ожидала. Пришлось импровизировать на ходу.

– Э-э… нет, в понедельник поеду домой вместе с подругой, у нее своя машина.

Кассирша кивнула, пересчитала деньги, нажала несколько кнопок, и аппарат начал печатать билет. Его электрический стрекот звучал у меня в ушах сладкой музыкой. Свобода все ближе!

– Как-то вы очень уж рано приехали, – склонив голову набок, заметила кассирша. – Рейс у вас только после обеда.

Я снова напряглась. Надо показать, что это пустяк, не стоящий внимания.

– Ну, мне надо сегодня кое-что сделать, и я подумала, почему бы

Кассирша протянула мне посадочный талон.

– Замечательно. Желаю вам хорошо повеселиться!

– Спасибо!

Я улыбнулась и покатила в зону досмотра свою тележку, полную непарных носков и грязных шмоток. Представила себе Гленна. Сейчас он еще крепко спит – но что будет, когда проснется? Я снова занервничала – и, как всегда в такие минуты, принялась обкусывать ноготь. Сообщит ли он, что я пропала? Скорее всего, нет: не захочет привлекать внимание полиции. Им ничего не стоит выяснить, что зарплату он получает в основном наличными, а налоги вообще никогда в жизни не платил. Вряд ли понравится федералам и «травка», которую он выращивает на подоконнике в ванной. Марихуана в Висконсине по-прежнему вне закона. Станет ли Гленн рисковать, чтобы меня найти? Или скажет: «Смылась, и черт с ней!» – и начнет искать себе другую? Скорее второе.

И даже если Гленн решит меня разыскивать, не меньше недели пройдет, прежде чем он примется за дело всерьез. А до того – будет мне звонить, писать, искать по городу, угрожать и требовать, чтобы я немедленно вернулась. Пройдет неделя, я не вернусь, и ему придется решать. Заявит в полицию – или сочтет, что это слишком рискованно? Так и этак вертя в голове эти возможности, я прошла через досмотр в зал ожидания, опустилась в черное виниловое кресло и принялась за следующий ноготь.

Крепко зажмурившись, я вспоминала бабушку – единственную, кто меня по-настоящему любил. Бабуля умерла перед тем, как я перешла в старшую школу. Мама потом не раз повторяла: должно быть, она в гробу переворачивается, если видит, что из меня выросло. Но этому я не верю. Бабуля, которую я помню, приносила мне подарки, угощала конфетами, сажала меня маленькую к себе на колени и позволяла сидеть, сколько захочу, и аромат ее духов-пачулей окутывал меня и успокаивал. Бабуля говорила, что я умница и красавица – «именно в таком порядке, не перепутай»! В школе я перебивалась с двойки на тройку, и мне было очень важно это услышать.

И теперь я всей душой желала, чтобы бабуля взглянула на меня с небес и направила на верный путь. В силу молитв я не слишком-то верю, но сейчас, закрыв глаза, мысленно обратилась к бабушке: «Пожалуйста, помоги мне начать новую жизнь!»

Глава 2. Стефани

Вечер перед полетом

Терпеть не могу собираться в дорогу. Забавно, учитывая, что я постоянно в разъездах! Разумеется, у меня всегда наготове несессер с туалетными принадлежностями: мини-флакон шампуня моего любимого бренда, брусок увлажняющего мыла в розовом пластмассовом контейнере, образец любимых духов (легкий цветочный аромат); но по-настоящему бесит необходимость укладывать одежду. Однако уже половина одиннадцатого вечера, и дольше тянуть нельзя.

Я обещала своим ребятам, что в первой половине дня, до отъезда на конференцию, загляну на работу. Так сказать, задам подчиненным правильный настрой. Путь предстоит неблизкий: из Мэдисона в Денвер, а оттуда в Сан-Диего, где утром в четверг начнется Форум новостников.

Около сотни руководителей телевизионных новостных студий, не знакомых друг с другом, съедутся, чтобы обменяться мнениями и послушать доклады специалистов. Телеканалы по всей стране сталкиваются с одной и той же проблемой: падением интереса к местным новостям. Рейтинги ясно показывают, что телезрители хотят от нас чего-то другого – и все мы пытаемся понять, чего же именно.

Открыв гардероб, я окинула обреченным взглядом одежду на вешалках. В глаза бросилась темно-зеленая шелковая блузка. Вместе со светло-коричневыми брюками, пожалуй, недурной ансамбль для первого дня.

Теперь подберем костюм номер два… Я пробежалась взглядом по рядам деловой одежды. Гардероб у меня разделен пополам, слева одежда для работы, справа – для всего остального. На «отдел досуга» страшно смотреть: толстовки, свитера, штаны для йоги – все вперемешку, джинсы валяются на полу. Но в «рабочем отделе» я поддерживаю безупречный порядок. Даже распределяю одежду по цветам. Зеленому цвету я отдала должное; как насчет других ярких красок? Я сняла с вешалки розовый блейзер, подобрала под него черную блузку и брюки. К этому ансамблю подойдут черные лодочки. Над костюмом номер три я ненадолго задумалась, а затем выбрала синий свитер, твидовые брюки и туфли, напоминающие сникерсы на каблуках.

Основные ансамбли готовы, осталось подобрать дополнения. Длинное платье в цветочек и еще одно, черное, покороче, пижама, спортивные шорты, кроссовки, несколько любимых пар трусов, несколько лифчиков – от практичного до кружевного. Колготки разного цвета и плотности, россыпь носков.

Добавив к этому амбиен – снотворное, прописанное мне врачом, плойку и щипцы для волос на всякий случай, я уложила в дорожную шкатулку две пары серег и несколько ожерелий. Наконец, около четверти двенадцатого неприятное дело было закончено. Тяжело вздохнув – меня уже одолевала усталость, – я застегнула дорожную сумку. Тут подошел Фред и принялся с громким мурлыканьем тереться о мою ногу.

– Привет, малыш Фредди! – Нагнувшись, я взяла его на руки и покачала, словно младенца. Фред замурлыкал громче и радостнее, а я принялась чесать ему животик. – Да, мама уезжает, но скоро вернется! А пока меня нет, тебя будет кормить Роберт.

Слишком часто маме приходилось уезжать. Дейв, мой начальник, всегда просил меня представлять нашу студию на всевозможных конференциях, форумах, семинарах, а также на ежеквартальных совещаниях в Кливленде, в головном офисе нашего телеканала. Считал, что я готова сорваться с места по первому требованию. Отчасти так и было. Разведенная женщина, сын уже взрослый, из домочадцев только кот – кого и посылать в командировки, как не меня? Но эта беготня сильно утомляла. Давно уже я никуда не ездила ради удовольствия – только по работе, в такие места, где нельзя расслабляться, надо «производить впечатление» и общаться с незнакомцами на деловые темы. И сейчас мне предстояла уже четвертая командировка за полгода.

Я чмокнула Фреда в макушку и спустила на пол. Он обнюхал сумку, потерся об нее головой, затем вспрыгнул на кровать и принялся ходить там кругами, подыскивая себе местечко для сна.

Переодевшись во фланелевую пижаму и натянув шерстяные носки, без которых в Висконсине зимой не обойтись, я отправилась на кухню, достала несколько банок влажного кошачьего корма и пакет сухого, поставила их на стол и нацарапала записку для Роберта:

Привет, сосед! Еще раз спасибо, что согласился присмотреть за Ф. Непременно привезу тебе сувенир из Калифорнии. Удачи на свидании! Да, еще я заказала тот световой будильник, о котором ты рассказывал. Его привезут

Роберту я очень благодарна. Мы с ним стали друзьями сразу же, как он въехал во вторую квартиру нашего дома – было это два с половиной года назад. Познакомились летним днем, когда Роберт распаковывал вещи. Окна у нас обоих были открыты, и из его половины дома доносился саундтрек «Скрипача на крыше»[46]. В старших классах я обожала мюзиклы, так что, улыбнувшись, начала подпевать. Позже в тот же день, когда вышла полить цветы на своей половине двора, Роберт показался из квартиры с целой стопкой сложенных картонных коробок под мышкой.

– Добрый день! Вы, должно быть, моя соседка? – приветливо поздоровался он.

Я окинула его взглядом. Седые волосы, очки с черной оправой, немного застенчивая улыбка. И футболка с надписью: «Гей с большим опытом».

– Да, здравствуйте. Меня зовут Стефани, – ответила я самым добрососедским тоном. – Стефани Монро. Добро пожаловать.

Я протянула руку, и он, опустив на землю коробки, ее пожал – твердо, уверенно, при этом весело блеснув глазами.

– Благодарю вас. Очень рад здесь поселиться. Я Роберт Тайберн – и, вы, разумеется, уже поняли, что я живу у вас за стеной и очень люблю музыку. Надеюсь, не возражаете? Въехав на новое место, первым делом подключаю блютус. Просто не могу распаковывать вещи, если при этом не пританцовываю.

– Нет-нет, совсем не возражаю. Я сама обожаю «Скрипача»! – ответила я и в подтверждение своих слов пропела вполголоса: – «Лехаим! Лехаим! Выпьем за жизнь!»

– Боже ты мой! Вы знаете слова! – Он запрокинул голову и расхохотался.

– Мы ставили «Скрипача» в школе, – улыбнулась я. – Правда, я пела в хоре – но все номера выучила наизусть.

– Должно быть, я умер и попал в рай для добрых соседей! – воскликнул Роберт.

С тех пор мы и начали общаться. Поскольку оба страстно любили мюзиклы, Роберт предложил устраивать «Бродвейские вечера»: мы встречались то у него, то у меня, пили шампанское, закусывали нарезкой и вместе подпевали любимым артистам. У Роберта тоже была кошка – и скоро оказалось, что Эвите и Фреду тоже не скучно вдвоем.

Роберт никогда не был женат. Он рассказывал мне о своих свиданиях, о новых знакомствах и уговаривал не пренебрегать личной жизнью. Я отвечала, что все мое время поглощает работа. Телевизионными новостями невозможно заниматься вполсилы. Сам Роберт из новостей смотрит лишь прогноз погоды, и только в дни, когда ожидается метель. По его мнению, все остальные новости по телевизору либо слишком мрачные, либо бессмысленно-слащавые. Не раз он шутливо упрекал меня за мою работу. Однако со временем я начала с ним откровенничать. Роберт понятия не имеет, кто из наших ведущих и репортеров чем знаменит, его это и не интересует, к тому же он хороший слушатель – так что с ним легко делиться тем, что происходит у меня на работе.

– Хочешь сказать, эта твоя коллега ведет себя точь-в-точь как злая мачеха из «Золушки»? – отвечал он. – А ты что? Действуй, сестренка, преврати ее в тыкву! Не тушуйся, ты же там главная!

Сочувственно выслушивал он и мои жалобы на то, что среди теленовостников даже в наше время преобладают мужчины. На банкетах и других событиях, где собираются руководители студий новостей, я порой бываю едва ли не единственной женщиной – и чувствую себя, словно в старозаветном мужском клубе.

– А ты понимаешь, что они тебе завидуют? – говорил на это Роберт. – Рядом с тобой им тоже неуютно, потому что ты их превосходишь!

Что ж, я действительно была хорошим работником. Дейв относился ко мне с неизменным уважением, и Роберт его за это одобрял.

– Только не вздумай признаваться Дейву, что не смотришь местные новости! – со смехом предупредила я как-то раз во время очередного «Бродвейского вечера». – Это как раз та проблема, которую все телестанции тщетно пытаются решить!

– Не беспокойся, я отменно умею врать! – ответил он с лукавой улыбкой. – Если мне придется общаться с твоими коллегами, никто не усомнится, что я фанат Третьего канала!

С Робертом мне легко и спокойно, как с братом. Он работает из дома на местную IT-компанию и никогда не отказывается присмотреть за Фредом – а я без всяких сомнений доверяю ему ключи от своей половины дома.

Написав записку Роберту и поднявшись наверх, я почистила зубы, вымыла лицо с абрикосовым скрабом, протерла отшелушивающей губкой, смоченной в тонике с гамамелисом, наложила ночной крем для век и увлажняющий крем для лица, пожалуй, дороговатый, чудесные свойства которого расписывала в «Инстаграме»[47] Гвинет Пэлтроу. Купила я его в минуту слабости, вообразив, что в свои сорок пять выгляжу ближе к пятидесяти, чем к сорока. Пахнет розами, но других достоинств я пока не заметила.

Сбрызнув подушку лавандовым усыпляющим спреем (тоже приятно пахнет, но не особенно усыпляет), я легла в постель рядом с Фредом и потянулась к телефону на прикроватной тумбочке. Да, знаю, что синий свет вреден для сна, лучше бы почитать книгу, – но слишком сильно искушение в последний раз перед сном заглянуть в интернет.

Телефон я всегда проверяла в одном и том же порядке: личные сообщения, сообщения в «Тимс»[48], рабочая почта, личная почта, «Фейсбук», «Твиттер» (отказываюсь называть его «Х»!), «Инстаграм», «Тредс», «ТикТок», новостное приложение. Как директор студии новостей, я должна постоянно быть в курсе всего, что происходит и в Мэдисоне, и по всей стране.

Сообщений, по счастью, не было. Никогда не знаешь, когда и чем тебя нагрузят, если присматриваешь за целым отделом молодых журналистов. У людей вечно возникают вопросы то ко мне, то к моей помощнице, и пишут они в любое время дня и ночи: особенно это касается ночной смены, которая заступает на работу в десять вечера и готовит утреннее шоу. Все они только что вышли из колледжа и очень боятся напортачить, так что проверяют и перепроверяют каждый свой шаг.

Но похоже, сегодняшняя ночь в Мэдисоне будет тихой. Одна из причин, по которой мне нравится заниматься новостями вдали от больших городов. Перестрелок у нас почти не случается. Крупнейшие события связаны с университетом или с государственной политикой. Даже сейчас мы освещаем открытие шоу автофургонов, бейсбольный турнир Малой лиги и прочее в таком роде – и эти новости собирают тысячи просмотров.

С жизнью в большом городе я давно распрощалась. Училась в Университете Де Поля, затем работала в Чикаго, взбираясь по карьерной лестнице от интерна до выпускающего редактора. Но долгая дорога из пригорода в офис Эн-би-си в центре Чикаго – полтора часа в одну сторону, и то если повезет – меня просто убивала; так что, когда в Мэдисоне открылась вакансия помощника руководителя

Эван только что окончил колледж и получил первую серьезную работу – занимается продвижением футбольной команды из Миннеаполиса. После того, как он выпорхнул из гнезда и уехал в колледж, мы с Джейсоном и года не продержались вдвоем. Оказалось, что без суеты вокруг общего ребенка нам попросту не о чем говорить друг с другом. Мы продолжали жить вместе, но все меньше общались: смотрели в разных комнатах разные телепередачи, находили предлоги подольше задержаться на работе. Занимались фитнесом, ходили по магазинам, обедали и ужинали в разное время, поодиночке.

Украдкой поглядывая на Джейсона, я старалась увидеть в нем того молодого человека, с которым познакомилась в университете, но, казалось, он исчез без следа. И не в том дело, что постарел, – разумеется, я тоже не молодею. Просто от того веселого и обаятельного парня совсем ничего не осталось. Теперь меня все в нем раздражало: то, что он никогда не ополаскивает кофейную чашку, а просто ставит в раковину, и темная гуща на дне твердеет и застывает; его увлечение футболом и то, как он раскачивается на стуле перед телевизором, словно сам бегает за мячом; склонность дремать днем на диване и при этом храпеть; то, что покупки и сдачу белья в прачечную он всегда оставляет на меня, хотя я работаю дольше… Когда мы выходили куда-нибудь, то шли с разной скоростью. У Джейсона шаг намного шире; раньше он старался ходить медленнее, чтобы я от него не отставала, – теперь стараться перестал. Даже обычная прогулка напоминала о том, что мы стали друг другу чужими. Эван родился у нас очень рано, и Джейсон был хорошим отцом; но теперь, когда мы остались вдвоем, с ним оказалось скучно и тяжело – чем дальше, тем больше.

Однажды вечером, наконец набравшись смелости, я спросила: как он считает, стоит нам дальше жить вместе? Джейсон (он лежал на диване) сел, добрых полминуты смотрел на меня молча, а потом сказал: «Кажется, мы с тобой чувствуем одно и то же, так?» У меня упало сердце. А когда он добавил: «Да, пожалуй, стоит пожить раздельно» – я ощутила в равной мере облегчение, обиду от того, что не сама это предложила, и скорбь о том, что многолетний союз, подаривший нам чудесного сына, подошел к концу. К семейным психологам мы не обращались. Развод прошел быстро и по-дружески. По счастью, Джейсон сразу сказал, что на Фреда не претендует. За малыша Фредди я боролась бы не на жизнь, а на смерть!

Новой женой Джейсон обзавелся быстрее, чем я ожидала. Разглядывая свадебные фотографии – бывший муж, его новая жена, падчерицы и Эван в щегольском костюме с галстуком, – я ощутила укол зависти, хоть и радовалась за Джейсона. Просто хотела того же и для себя. Собственная жизнь меня в целом устраивает, но чего-то в ней недостает – пожалуй, легкой, веселой дружбы, как с Робертом, но только с тем, для кого я буду привлекательна и как женщина. Может, в эти выходные повезет кого-нибудь встретить? Мне представился загадочный смуглый красавец. Да, новый роман – вот что нужно, чтобы взбодриться! Как мне не хватает отпуска, перемен, приключений… и, возможно, любви. Слишком долго всего этого не было в моей жизни. Даже отпуска. Когда я сказала Дейву, что на эту конференцию можно отправить моего помощника Брюса, тот ответил: Брюсу сложно уезжать из дома, у него ведь двое детей. Я предложила еще нескольких своих подчиненных, заметив, что каждый из них будет только рад, но Дейв их всех отверг. У всех есть семьи, а у кого нет, тот еще слишком молод и неопытен, чтобы представлять наш канал на конференции. Остаюсь я. Какое-то бесконечное, бессмысленное движение: как белка в колесе – и уже не сойдешь.

Чужой человек, глядя на мою жизнь со стороны, пожалуй, был бы впечатлен. У меня есть все: деньги, карьера, здоровый взрослый сын. Я никогда серьезно не болела, и сейчас, хоть и замечаю первые признаки старения – особенно беспокоит меня слегка обвисшая кожа под мышками, – в сущности, держусь в очень приличной форме. У меня густые каштановые волосы, от природы слегка вьющиеся. В них уже прокрадывается седина, но каждые два месяца я подкрашиваю их в салоне и сохраняю деловую короткую стрижку – ниже ушей, но выше плеч. Дважды в год подравниваю брови, каждые три недели обновляю маникюр и педикюр. В этом месяце ногти у меня нежно-розовые. В доме есть «спортивная комната», а в ней велотренажер (правда, в последнее время я его забросила), беговая дорожка, коврики для йоги, мячи для пилатеса, кубики, валики и набор гантелей. Одежду мне привозят в коробках из «Ститч Фикс», еду – из «Хелло Фреш», все прочее доставляют за двадцать четыре часа с «Амазона». Порой кажется, что вся моя жизнь умещается в этих коробках из доставки. Роберт шутя называет меня «коробочницей». Сам-то он предпочитает ходить за покупками в магазин.

Пожалуй, я живу обычной жизнью американской деловой женщины. Но порой эта жизнь кажется довольно-таки унылой. Каждый день одно и то же – и не с кем пообщаться, кроме Роберта. Даже отношения с Эваном в последнее время куда-то ускользают. Он недоволен нашим разводом, по неясным для меня причинам винит меня, а не Джейсона, – и, когда ему ни позвоню, всякий раз занят и не может разговаривать. Прежде мы болтали по телефону не меньше раза в неделю – теперь раз в две недели, а то и еще реже. И на Рождество, и на День благодарения в прошлом году он ездил к Джейсону: говорит, там, со сводными сестрами, веселее. Мне пришлось буквально умолять, чтобы он заехал со мной пообедать на следующий день после Рождества.

По ночам, лежа без сна и глядя в потолок, я думаю: быть может, начало охлаждению между нами положили все те школьные мероприятия, которые я пропускала, работая в ночную смену или засиживаясь в студии новостей? Джейсон работает, как все, с десяти до шести; он всегда был рядом. Что, если у Эвана осталась обида за все эти пропущенные концерты и футбольные матчи? Или за то, что во время ужина, стоило позвонить кому-нибудь из стажеров, я выскакивала из-за стола, торопливо говоря: сейчас вернусь, только отвечу, это срочно? Эван никогда не жаловался, но все же эта мысль меня

Порой я думала: быть может, Эвану стоит испугаться меня потерять. Ничего трагического, конечно – но… что, если бы, например, мне поставили серьезный диагноз? Не смертельный, но достаточно серьезный. Потом я выздоровею – но сперва пусть он перепугается, возможно, пожалеет меня и вернется на мою сторону. Или, скажем, заблудиться в лесу и мужественно выйти из чащи через несколько дней – может быть, тогда Эван снова начнет меня уважать? И бросится мне в объятия, как делал маленьким? Да, возможно, такой благотворный пинок ему и нужен. Я, черт возьми, была хорошей матерью, дала ему все, что только можно дать для взрослой жизни, а теперь он меня знать не хочет! Однажды вечером я пожаловалась на сына Роберту, и он рассмеялся в ответ.

– Хочешь сказать, мечтаешь, чтобы тебя похитили?

– Ну… может быть. Только так, чтобы при этом не пострадать.

– Ясно, тебе требуется благородный похититель, – подытожил он. – Пожалуй, размещу объявление на «Индид»[49].

Я ответила шутливым тычком в плечо.

Откровенно говоря, тосковала я не только из-за Эвана. Мне не хватало былой себя – бунтарки из колледжа. Студенткой я всегда была готова прогулять лекцию или купить спиртное по чужим документам. Увлеченно разыгрывала однокурсниц, передразнивала преподавателей… Кажется, все это было словно в другой жизни. Теперь я – деловая женщина, живущая по правилам. Но втайне так хочется послать к чертям все правила и просто повеселиться!

Что ж, в Сан-Диего мне предстояла встреча с новой знакомой, Дианой. У нас с ней нашлось много общего. Познакомились мы совсем недавно, но, похоже, она тоже была готова к приключениям. Хоть Диана и не работала на телевидении, в эти выходные я надеялась с ее помощью славно развлечься!

Давно уже я мечтала просто сбежать от всех и начать жизнь сначала. Бросить суетный мир новостей, уехать куда-нибудь в Мексику. Нежиться на берегу океана, пить вино и читать хорошие книги. Может, тогда Эван приедет ко мне в гости – просто чтобы пожить в хижине на берегу моря, полюбоваться девушками на пляже? В последнее время эта фантазия об эмиграции приходила мне все чаще и чаще. Глядя по телевизору «Искателей недвижимости», я мысленно составляла список мест в Мексике, куда могла бы переехать, – где тепло и недалеко от границы. В сущности, что держит меня в этих холодных краях, кроме Роберта? Сосед он отличный, не спорю, – но нельзя же строить жизнь вокруг соседа!

Я со вздохом отложила телефон обратно на тумбочку. Без четверти двенадцать – не самое подходящее время для размышлений об отдаленном будущем. Сейчас надо поспать. Я выключила свет, закрыла глаза и начала глубоко дышать, чтобы замедлить сердцебиение. Вдох на четыре счета – задержка дыхания на семь – выдох на восемь. От подушки плывет запах лаванды, окутывает мягким облаком…

Только это не работает.

Я лежала, укрывшись пуховым одеялом в цветочек, с Фредом в ногах, и спать мне совсем не хотелось. Утомление, испытанное сорок пять минут назад, рассеялось без следа. Кажется, я пропустила «окно», когда могла уснуть. Над сонливостью взяло верх беспокойство из-за предстоящей поездки.

Приоткрыв один глаз и взглянув на часы, я обнаружила, что уже почти половина первого. Меньше чем через восемь часов надо быть на работе – в студии новостей станции Си-би-эс. Встать придется в половине седьмого… Да чтоб тебя! «А ну засыпай немедленно!» – приказала я себе.

Но мозг не желал подчиняться.

Без четверти час я сдалась. Вылезла из-под одеяла, к негодованию Фреда (он поднял голову и громко мяукнул), открыла сумку, порывшись там в темноте, нашла флакон амбиена, открутила крышку и проглотила одну таблетку целиком, запив водой из стакана на тумбочке. Доктор предупреждал, что после приема амбиена в течение восьми часов нельзя садиться за руль, а выехать мне придется сразу после семи – но что же делать? Надо поспать. Извините, док.

Я ненавидела такие ночи – а в последнее время они случались все чаще. Даже ночью ум одолевали разнообразные заботы: личные проблемы, письма телезрителей (одни нами возмущаются, другие признаются в любви дикторам и корреспондентам – и любовные письма порой вызывают больше тревоги, чем гневные), падающие рейтинги, проколы наших сотрудников в социальных сетях… Список можно продолжать до бесконечности.

Я снова заползла под цветастое одеяло, нащупала телефон и набрала в поиске «АСМР». Эти ролики показала мне несколько лет назад подруга на нашем ежегодном девичнике: с тех пор я обращаюсь к ним, когда действительно хочу заснуть. Таких видео тысячи: по большей части их снимают женщины, но иногда и мужчины. Это нечто вроде ролевой игры: автор видео изображает доктора, к которому ты пришел на прием, или косметолога, делающего тебе чистку лица. Тихим, шепчущим голосом говорит что-то успокаивающее – и этот голос вызывает у тебя автономную сенсорную меридиональную реакцию (АСМР), или, попросту говоря, ощущение мурашек и приятного тепла. Это мое секретное средство расслабления. Сегодня я выбрала старый проверенный ролик: женщина, дающая консультацию в тату-салоне. Убаюкивающий шепот вместе со снотворным сделали свое дело: около четверти второго я наконец уснула. Уже уплывая в сон, думала: быть может, перемена места – именно то, что мне нужно. В самом деле, пора вырваться из рутины и немного повеселиться. Возможно, завести роман. Что, если на этой неделе произойдет нечто… неожиданное? И моя жизнь уже не станет прежней?

Глава 3. Жасмин

День полета

Ожидание в аэропорту тянулось бесконечно. На завтрак я перехватила сандвич с кофе, а потом попробовала подремать в кресле, но кофеин вместе с адреналином не давали уснуть. Снова и снова я проверяла телефон, ожидая первого послания от Гленна. Как и ожидала, сообщение пришло вскоре после одиннадцати.

Ты где, черт возьми?

Желудок сжался до размеров и плотности мяча для гольфа. Однако на такой случай у меня уже был план. Рассчитывая выиграть немного времени, я написала в ответ:

Пошла в магазин. У нас нет молока и еще кое-чего.

Гленну и невдомек, что молоко я сама накануне вылила в раковину – на случай, если он захочет заглянуть в холодильник и проверить.

До магазина хрен знает сколько пилить! И холод собачий. Ты же знаешь, я не люблю, когда ты ходишь одна. Давай за тобой заеду.

* * *

Не надо, мне стоит размяться. Помнишь, сам

* * *

Средней прожарки. И картошку не забудь.

Вранье, что я в магазине, даст мне нужное время – в сущности, даст целый день, прежде чем Гленн вернется с работы и обнаружит, что меня нет.

Я представила, как он, отбросив простыню, встает с постели, зевает во весь рот (возможно, еще рыгает или пукает) и нагишом плетется в ванную, как сам говорит, «чтобы отлить с утра». Содрогнувшись от этой картины, поспешно переключилась на разглядывание других пассажиров. Какие разные люди вокруг – и многие, похоже, вполне довольны жизнью. Разве справедливо, что у них впереди беззаботное путешествие, а у меня все внутри дрожит и в мыслях прочно обосновался мужик, от которого я бегу?

«Дыши, Жасмин, – приказала я себе, – дыши спокойно. Не показывай, что нервничаешь». Машинально подняла руку к бейсболке. Сейчас она успокаивала, но я уже решила: поднимаясь по трапу, бейсболку сниму. На борт самолета взойдет уже не прежняя зашуганная Жасмин, а новая – та, что никого не боится. Перед миром я предстану бодрой, уверенной в себе женщиной, путешествующей ради удовольствия. С улыбкой и с блеском в глазах. Женщиной, которая прекрасно знает себя и свое место в мире, – а не той, что бежит от проклятого прошлого, начавшегося еще в глубоком детстве.

Вместо тяжелых воспоминаний я погрузилась в фантазии. Что придумать о себе? Допустим, лечу на девичник, но, может быть, и в командировку – зависит от того, с кем буду разговаривать. Врать легко: мне уже удалось одурачить и таксиста, и густо накрашенную кассиршу за билетной стойкой.

Но, сколько я ни пыталась накачать себя самоуверенностью, сомнения не желали уходить. В конце концов, кто я такая? Самая глупая из троих детей в семье. Тупая официантка, неспособная прожить без мужчины. Баба за сорок, ничегошеньки в своей жизни не сделавшая, продувшая все шансы стать по-настоящему свободной, выбраться из Мэдисона, ощутить вкус настоящей жизни – яркой, волнующей, полной приключений…

Восторг от того, что все-таки удалось сбежать, сменялся страхом перед неизвестностью и унынием от того, как бездарно я растратила свои годы. Руки замерзли, и я сунула их в карманы джинсов. Ноги в теннисных туфлях тоже совсем заледенели.

Решив, что стоит пройтись, заглянула в сувенирную лавку, схватила там готовый сандвич из холодильника, бросила рассеянный взгляд на кружки, кепки и свитера с логотипом Мэдисона – и пообещала себе, что никогда, никогда больше сюда не вернусь.

Гленн больше не писал. Сейчас он, должно быть, на работе – снимает ковры и двигает мебель для какой-то крупной корпорации, переезжающей в новый офис. Проработает не меньше пяти часов, а потом вернется домой, надеясь на стейк, который я ему пообещала.

В баре у меня сейчас выходные. Это я тоже продумала заранее – сбежать сегодня, чтобы еще два дня на работе меня никто не хватился. В пятницу, когда не появлюсь, там спросят, где я, быть может, забеспокоятся – но тут надеюсь на Анну: ей я скоро все объясню, и она поможет мне выиграть еще немного времени. Анна – единственная в городе, кому я доверяю. Черт, она даже одолжила мне денег, когда я поняла, что собственных накоплений на побег не хватит! Обещала никому не говорить, где я, а я в ответ пообещала, что пять сотен непременно верну. Вчера, когда я попросила помочь мне с «Убером», Анна сочувственно улыбнулась и похлопала меня по руке.

– Ты же знаешь, – сказала она, – если нужно где-то перекантоваться пару дней, спальное место у меня всегда найдется. – И добавила шепотом: – Скоро уезжаешь?

– Пока не знаю, – соврала я.

О главном я не могла рассказать даже Анне. Полет, Денвер – все это нужно держать в секрете. Все подробности потом, когда устроюсь на новом месте, найду работу и смогу отдать долг. Пока ей достаточно знать, что где-то в неопределенном будущем я намерена сбежать от Гленна.

О мерзком нраве Гленна в баре знали все. Он постоянно ввязывался в драки, а предыдущая девушка его бросила, когда он в ссоре толкнул ее на свой пикап с такой силой, что сломал ребро. Несколько месяцев спустя ему по суду запретили к ней приближаться. Разумеется, когда я начала здесь работать, никто не потрудился меня предупредить. Возможно, потому, что было у Гленна и обаяние – то, на что я купилась в первый же вечер, когда он предложил проводить меня до машины. Над его шуточками смеялся весь бар, с ним было легко и весело. Случалось мне видеть, как он разнимал дерущихся. Человек-загадка: как добрая половина в нем уживается со злой и разрушительной? Но именно «злая половина», ее непредсказуемые появления в конце концов меня довели.

По громкоговорителю объявили посадку. Всего несколько шагов отделяют меня от полной свободы! Сунув руку в сумочку с бахромой, я нащупала толстую пачку наличных, перехваченную резинкой. Много двадцаток, несколько десяток и пятерок. Крупных купюр нет. Целый год я копила эти деньги! Мой билет в новую, счастливую жизнь. Даже после покупки билета на самолет осталось почти две тысячи. Крепко сжав в одной руке рукоять тележки, в другой – посадочный талон, локтем я прижала к себе бахромчатую сумочку. Очередь медленно двигалась вперед.

– Добро пожаловать! – сказала сотрудница аэропорта, когда я протянула посадочный талон. Знала бы она, каким бальзамом пролились мне на душу ее слова!

Шагнув на первую ступеньку трапа, я ощутила прилив восторга. Сделав еще пару шагов, сорвала бейсболку, сунула в сумочку и тряхнула головой, чтобы длинные светлые волосы рассыпались по плечам. Смотрите все – новая Жасмин идет навстречу своей новой жизни!

Глава 4. Стефани

День полета

Просыпаться после амбиена всегда нелегко. Я застонала и снова зажмурилась. Снотворное тянуло назад, в сон. Собрав всю силу воли, чтобы стряхнуть дремоту, я нащупала на тумбочке телефон.

Каждое утро, едва открыв глаза, первым делом я проверяла, не написал ли кто-нибудь, что заболел и не придет на работу. Такое случается почти ежедневно. Волна за волной ковида, обычные простуда и грипп, дни отдыха, сомнительные «болезни», которыми, как я подозреваю, сотрудники прикрывают желание побездельничать… словом, по утрам мы в студии новостей всякий раз кого-нибудь недосчитываемся. Что делать, все мы выбрали нелегкую профессию. Работа на телевидении – постоянный стресс, и от соперничества с другими каналами, и от необходимости дважды и трижды проверять любую информацию.

Я заглянула в «Тимс», а затем открыла рабочую почту. Каждый день новостники получают

Мочевой пузырь настойчиво звал в туалет, так что я отложила телефон и встала. Сделав свои дела, приняла душ, подобрала костюм, подходящий и для работы, и в дорогу: облегающие штаны для йоги, которые вполне сойдут за деловые брюки, удобные невысокие ботинки, мешковатый, но вполне приличный с виду свитер с высоким горлом.

Теперь рабочий макияж. Пока самый скромный; парадную раскраску нанесу завтра утром. Голову вымыла позавчера – и мне нравится, как примялись волосы после ночи сна. В уши вдела искусственный жемчуг, который подходит ко всему. На «Амазоне» большой выбор такой бижутерии.

Наскоро готовя себе завтрак, я остановилась у кухонной стойки и включила телевизор, чтобы посмотреть новости. Двое наших утренних ведущих в жизни терпеть друг друга не могут. В эфире им обычно удается это скрывать, но иногда – вот как сейчас – я замечаю, что один исподтишка косится на другого или даже на мгновение закатывает глаза. Мысленно сделала себе заметку: на следующей неделе поговорить с каждым в отдельности и, если понадобится, вправить им мозги. Придется жестко им напомнить, что телезрители хотят видеть на экране приятные, дружелюбные лица – особенно по утрам.

Выпив кофе, я сполоснула чашку и поставила ее в посудомойку. Осталось покормить Фреда – и на работу выеду в восемь, как и собиралась. Утреннее совещание менеджеров начинается в восемь тридцать. К счастью, живу я в десяти минутах езды от офиса. Остановившись у термостата, подкрутила его до шестнадцати градусов, чтобы сэкономить на отоплении, сняла с крюка голубую сумочку от Кейт Спейд… и тут на лестнице показался Фред.

– Фредди, любимый мой зверик! – Я присела и подхватила его на руки. – Будешь по мне скучать? Я точно буду! Ничего, скоро увидимся!

Я чмокнула кота в пушистую макушку, опустила возле миски и вышла из дома через гаражную дверь.

День был морозный, но солнечный, отличный для полета. Пробок в Мэдисоне не бывает; я ехала на полной скорости мимо одноэтажных коттеджей, раскидистых дубов и торговых центров, почти в каждом из которых имелись «Старбакс» и «Панера»[50].

По дороге на работу я всегда слушала Эн-пи-ар и местную радиостанцию, чтобы не пропустить ни одну важную новость. Сегодня по радио рассказывали о землетрясении в Египте и забастовке в местной строительной компании. Мысленно напомнив себе отправить репортера на освещение забастовки, я поставила машину на нашей офисной парковке.

Заглушая мотор, я чувствовала, что еще не совсем проснулась. Снотворные действуют непредсказуемо: иногда просыпаюсь бодрая, с ясной головой, а иногда еще долго двигаюсь как будто в замедленной съемке или плыву под водой. Сейчас состояние было среднее между этими двумя. Я энергично потрясла головой и вышла из машины, пообещав себе немедленно выпить вторую чашку кофе. А потом поспать в самолете. Свежесть и бодрость мне позже очень понадобятся.

Выйдя из машины, я окинула взглядом свое давнишнее место работы. Что-то в этих спутниковых тарелках и в огромном логотипе Си-би-эс на стене здания до сих пор меня заводило. Один из моих былых начальников говаривал: телевидение – самый громкий из всех громкоговорителей. Думаю, он прав. У нас есть власть над умами: но где власть, там и ответственность – и все мы понимаем, что это не шутки. Телевидение я полюбила еще в детстве, когда вместе с папой смотрела вечерние новости. Имена ведущих из тех времен – Диана Сойер, Барбара Уолтерс, Питер Дженнингс – и сейчас звучат для меня сладкой музыкой.

– Доброе утро, Стеф! – поздоровалась секретарша на ресепшене, когда я вошла в главный холл. Берни работает здесь уже двадцать пять лет – и день за днем с неизменной улыбкой приветствует каждого из нас.

– Доброе утро, Берни! Как дела? – ответила я, прикладывая ключ-карту ко второй двери, ведущей в новостную студию.

– Отлично! Слышала, вы летите куда-то в теплые края? Удачного полета!

– Спасибо, Би!

Сан-Диего… да, в самом деле «теплые края». Для того, кто весь век сидит дома, должно быть, звучит заманчиво. Но я этими командировками была сыта по горло – и могла сказать совершенно точно: ничего заманчивого в них нет. Однообразные тоскливые мероприятия. Смена часовых поясов, из-за которой сбивается сон. А по возвращении нужно будет представить Дейву, моему шефу, полный отчет. Впрочем, на этот счет у меня есть план…

В новостной студии в этот ранний час было тихо и не слишком людно. Двое ведущих, которых я видела в утреннем шоу, как обычно, разошлись по противоположным углам, болтали и смеялись там с разными людьми. Иногда мне кажется, у них идет негласное соревнование в том, кто сильнее рассмешит коллег.

Выпускающие из ночной смены либо уже ушли, либо собирались уходить. Я помахала на прощание двоим. Менеджер по подбору материала только что пришел и наливал себе кофе в большую кружку. Мой помощник сегодня отпросился к дантисту, появится через час, не раньше, – так что утреннюю смену мне придется встретить самой.

У меня имелся отдельный кабинет. Небольшой и без окон, но я постаралась обставить его как можно уютнее: коврик на полу, матовая настольная лампа вместо холодного флуоресцентного светильника над головой, фотографии в рамках на стенах, несколько безделушек на книжной полке.

Я сбросила пальто и села за компьютер. Пока ехала на работу, на почту пришло еще с десяток писем. Быстро просмотрев все, я отправилась в буфетную за новой порцией кофеина. Кажется, все-таки потихоньку просыпаюсь! Зайдя в конференц-зал, куда уже подтягивались на утреннее совещание другие новостники, я поставила на стол ноутбук.

– Доброе утро, всем удачной среды! Что ж, начнем. – В нашу команду входят: выпускающий редактор дневной смены, менеджер по подбору материала, глава цифрового отдела, продюсер спецпроектов и главный фотограф. – Сразу напомню: сегодня после обеда я улетаю, однако скоро вернется от дантиста Брюс и меня заменит…

Три часа спустя все репортеры занимались своими сюжетами, Брюс был снова в седле, а мне настало время ехать в аэропорт. Перед уходом я обошла всех своих менеджеров, проверила, как идут их проекты, назначила несколько встреч после возвращения. Когда вышла из кабинета, студия новостей встретила меня громкими возгласами:

– Удачной поездки, Стефани!

– Везет тебе! Завидую!

– Ты ведь не останешься в солнечной Калифорнии?

– Кто знает, кто знает! – ответила я. – Хотя нет – так просто вы от меня не отделаетесь!

От этих восторгов

На парковке в аэропорту, когда доставала сумку из багажника, в кармане пискнул телефон. Достав его, я обнаружила сообщение от сестры Рене. Она осталась в Индианаполисе, недалеко от нашего родного дома, работает там школьной учительницей. Должно быть, сейчас у нее большая перемена.

Привет, Младшенькая! Удачного тебе полета!

Она всегда меня называет «младшенькой» – ведь я на пять лет моложе. И получилась у мамы с папой случайно. Меня тронуло, что Рене нашла минутку мне написать, так что я быстро набила в ответ:

Спасибо, Старшенькая! Вылет по расписанию. Напишу, когда приземлюсь.

И добавила смайлик-сердечко. Мама скончалась от рака груди, когда я училась в колледже, и с тех пор Рене заменила мне мать. Папа делал все что мог, но прожил недолго: вскоре после того, как мы с Джейсоном и Эваном переехали в Мэдисон, его унес сердечный приступ. Много лет прошло, но смерть родителей осталась для меня незаживающей раной. Что ж, по крайней мере, у меня есть Рене!

Чемодан на колесиках грохотал по асфальту в тишине парковки. Я взглянула на часы: успеваю вовремя, если только на досмотр не будет большой очереди. Но очереди в Мэдисоне – дело невиданное, так что я не сомневалась: все пройдет гладко. Так и вышло. Я быстро прошла досмотр и оказалась у выхода на посадку за сорок пять минут до взлета.

Обедать в аэропорту, разумеется, безумно дорого, да и начинающей вегетарианке трудно что-то здесь подобрать по своему вкусу. С тех пор, как Роберт, убежденный веган, заставил меня посмотреть документальный фильм о бойне, я тоже стараюсь не есть мяса. В одном киоске купила на обед овощной салат – и решила перехватить еще что-нибудь в Денвере, во время пересадки. Так или иначе, пока мне есть не хотелось.

Пассажиры, толпящиеся вокруг, были самые обычные люди. Трудяги, уткнувшиеся в свои ноутбуки; две или три пожилые пары – должно быть, путешествуют после выхода на пенсию; парень со сноубордом, который он пытался не сдавать в багаж; женщина в низко надвинутой бейсбольной кепке, скрывающей лицо; группа шумных школьников, за которыми присматривали учителя, стараясь их унять; усталые мамы и папы, нагруженные подгузниками и детскими колясками. «Боже, избавь меня от вопящих младенцев!» – подумала я. Самый лучший полет – полет без всяких происшествий.

Глава 5. Анна

День после полета

Просыпаюсь с утра и вижу в телефоне три голосовых, все от Гленна.

Еще лежа в постели, включила первое. Как же он орет – ни дать ни взять тревожная сирена!

– Анна, быстро выкладывай, где Жасмин? Я сыт по горло этими ее фокусами! Скажи, где она, и я эту тварь за шкирку домой приволоку!

Тот еще из него будильник! Я протерла глаза. Неужели, стоило показать Жасмин, как вызывать «Убер», она просто снялась с места и удрала? Ну как так-то? Я думала, она меня предупредит. Может, даже завалится ко мне на пару дней.

Другие два сообщения я даже слушать не стала. Вместо этого написала Жасмин:

У тебя все нормально? Гленн тебя ищет.

Нет ответа.

Я откинула два одеяла, натянула теплые носки и встала. Золотистый ретривер Рокки спрыгнул с кровати, нетерпеливо ожидая, когда я выпущу его во двор. Я открыла заднюю дверь и стояла там, дрожа от холода, пока он делал свои дела. Размышляла, как быть с Гленном.

Ни за что ему не признаюсь, что помогла Жасмин, это уж точно! И навру что угодно, лишь бы защитить подругу. Мне до сих пор совестно, что в свое время, когда они только начали встречаться, не предупредила ее, что за тип этот Гленн. Тогда думалось: может, он наконец-то повзрослел и стал мужчиной, способным позаботиться о женщине? Но не прошло и нескольких недель, как он начал сверлить Жасмин глазами, когда она обслуживала других клиентов, и разговаривать с ней приказным тоном. А потом она призналась, что он ей указывает, как одеваться на работу, – и при этом чуть не плакала. Ее я пожалела, а себя от души поздравила с тем, что давно уже не связываюсь с мужиками. И все же было совестно, так что я даже одолжила Жасмин пять сотен на побег.

Впустив Рокки в дом и тщательно заперев дверь, я снова взглянула на телефон. Жасмин молчит. Интересно, где она? Может быть, придет вечером и попросится переночевать.

Жасмин, бедняге, в жизни нелегко пришлось. Положим, мне тоже – но все-таки ей выпал жребий потяжелее. Познакомились мы в седьмом классе, когда мама привезла нас, детей, в Мэдисон. С отцом она развелась и вместе со мной и двумя моими младшими братьями поселилась в крохотном домишке с текущими кранами и вечно барахлящим отоплением, по соседству с семьей Жасмин. Мы скоро сошлись, и я не могла не заметить, как обращается с Жасмин родная мать. Однажды Жасмин позвала меня к себе: мы болтали и слушали музыку у нее в комнате, а потом пошли на кухню перекусить. Ее мама была там, мыла посуду. Поворачивается к нам и говорит:

– Ну и ну, у нас в хлеву уже две прожорливые хрюшки! Кого это ты привела, Жасмин, и кто будет платить за ваш обед?

Жасмин побагровела как свекла; мы схватили мятый полупустой пакетик картофельных чипсов и сбежали. А час спустя, когда сидели у нее в комнате, вдруг отворяется дверь, входит ее мама и выдает:

– Знаешь, в младших классах Жасмин носила хвостики. Такие тоненькие поросячьи хвостики. И не случайно, верно, Жасмин?

Больше я старалась к ней домой не приходить.

В первый год в старших классах мы с Жасмин подружились с Рейвен, еще одной девчонкой, у которой в карманах ветер свистел, но она умела и без денег доставать все, что хотела. Часто тусовались втроем в «нашем тайном месте» – за школой, в укромном уголке возле теннисных кортов. Сидели там и часами жаловались друг дружке на школу, на родителей, на то, что у других девчонок денег куры не клюют, а нам приходится считать каждый грош. Делились плитками шоколада и сигаретами, которые Рейвен таскала у своей мамы или из магазинчика на углу. Мы считали себя бандой и даже решили придумать название по первым буквам имен. Сперва попробовали

На следующий год Жасмин и Рейвен поругались. Случилось это перед вечеринкой на Хеллоуин у Дрейка. Меня в те выходные не было в городе – мама заставила поехать в Милуоки на день рождения бабушки, – так что о ссоре я только потом узнала от них обеих. Но о вечеринке у Дрейка говорил весь город. Во всех новостях кричали, что Дрейк изнасиловал и задушил свою девушку прямо у себя во дворе. И Жасмин там была. Правда, никогда не рассказывала о том, что произошло. Да мы и не лезли с расспросами. Вся школа была в шоке: всех этот ужас как-то надолго придавил. Дрейк и его подружка Эллисон были из школьной элиты – богатые, успешные, суперпопулярные. Эта компания себя называла «Веселые ребята». После трагедии с Эллисон, должно быть, они об этом прозвище старались не вспоминать.

К большому моему облегчению, Жасмин и Рейвен помирились, и мы по-прежнему тусовались вместе – все так же в самом низу негласной школьной иерархии. Занимались всякими глупостями: воровали по мелочи в магазинах, увлекались «зацеперством» – зимой цеплялись за бампер чьей-нибудь машины и катались с ней по обледенелым улицам. Много раз нас ловили с выпивкой; а однажды мы разрисовали стены и побили окна в соседней школе, но попались, и нас заставили все отмывать, а потом еще и улицы мести.

И после школы мы старались не теряться. Рейвен встретила парня с Юга и дальше жила то в Мэдисоне, то в Атланте. Мы с Жасмин никуда из Мэдисона не уезжали. Жасмин поступила в школу визажистов, но долго там не продержалась. Я совсем не фанатка учебы, да и не хотела влезать в долги, так что даже не пробовала пойти по этой дорожке – сразу после школы начала работать. Время от времени мы с Жасмин встречались, выпивали по рюмочке, болтали о том о сем. Чем ей только не приходилось зарабатывать на жизнь! Да и мне тоже. Но вместе нам работать не случалось, пока однажды она не сказала, что свалила от своего парня и теперь ей нужен заработок. Нет ли у нас в баре свободных мест? А свободное место как раз было: от нас только что ушла официантка. Жасмин нам подошла как нельзя лучше. Симпатичная, подтянутая, еще и длинноволосая блондинка – все наши клиенты с нее глаз не спускали! Вот уж не знаю, почему из них всех она прибилась к Гленну, на мой вкус, мерзкому типу и снаружи, и внутри.

Я взялась за телефон. Надо ответить Гленну, чтобы меня не доставал:

Получила твои голосовые. Понятия не имею. Она мне ничего не говорила. Давно ее нет?

* * *

Вчера писала мне, что готовит ужин, но, когда я пришел, ее не было. И вещей ее тоже. Мою фланелевую рубаху сперла.

* * *

Гленн, ее не было только одну ночь. Подожди немного, погуляет и вернется.

* * *

Я ей пишу, звоню – ни хрена. Она точно ничего тебе не говорила?

* * *

Ничего. Мы работали вместе, но и все.

* * *

Если что-то узнаешь, не молчи – тебе же хуже будет!

Вот ублюдок! Еще и запугивает. Но, чтобы он не висел у меня на хвосте, лучше со всем соглашаться.

Да, само собой.

Затем я снова написала Жасмин:

Гленн тут с ума сходит. Дай знать, если тебе что-то нужно. Или хоть напиши, что у тебя все норм.

Ответа по-прежнему не было.

Глава 6. Гленн

День после полета

Куда же, мать ее, смылась эта зараза?

Что-то не так: это я понял вчера, едва свернул к дому. Целый день снимал паркетные полы, проголодался зверски – и не мог дождаться, когда же закину в себя обещанный стейк, запью несколькими банками пива, потрахаюсь, если будет настроение, и лягу спать.

Но в трейлере не горел свет. Бросив машину посреди парковки, я помчался в дом. Темно, холодно, тихо – и с первого взгляда ясно, что никакого стейка. Озираясь в спальне, я заметил, что не хватает сумки на колесиках, да и бабских шмоток стало заметно меньше. А еще нет моей красной фланелевой рубахи. Утром мне не пришло в голову посмотреть, все ли на месте, – я поверил ее сообщениям. Надо же было оказаться таким идиотом! А теперь – ни сообщения, ни звонка, ни записки. Ничего.

Ладно. Далеко эта сучка не уйдет. У нее же ни гроша. Если бы не я, не было бы даже крыши над головой. Я плачу за еду, за газ, отопление, воду, электричество – за все. Она мне отдает деньги на домашние расходы, но в баре много ли заработаешь? К тому же у нее нет машины. Нет, ей далеко не уйти!

Для начала я ей позвонил. Трубку не брала, так что оставил голосовое. Должно быть, подумал я, все еще злится из-за того, как я схватил ее за руку прошлым вечером; если так, поговорю с ней поласковее, попрошу прощения. Только пусть поскорее вернется и пожарит этот чертов стейк! В общем, наболтал всякой сладкой фигни: люблю-не-могу, прости, погорячился, больше никогда… Иногда я всерьез думаю, что и правда пора с этим заканчивать. Несколько раз пробовал сдерживаться, но надолго меня не хватает: стоит Жасмин чем-нибудь меня разозлить, и бес внутри тут же показывает рожки. Что же я могу с собой поделать? Она сама виновата: знает, что нрав у меня горячий, и все равно выводит из себя!

На первое голосовое она не ответила. Я посылал новые. Пришлось разогреть замороженную пиццу – не на такой ужин я рассчитывал! Бес внутри рвался наружу, все сильнее с каждой минутой. Я выпил водки, выкурил пару косяков, отправил еще штук пять сообщений – каждое злее предыдущего – и наконец вырубился прямо на диване.

Проснулся с трещащей башкой и вдвое злее, чем вчера. Не бывает такого, чтобы человек просто исчез. Наверняка ей помогла Анна! Это единственное объяснение. Жасмин с Анной дружат много лет. Кажется, вместе в школу ходили – хотя понятия не имею, в какую школу. Кого интересует эта древняя история?

Так что я начал посылать голосовые и Анне. В конце концов она ответила: мол, знать не знает, где Жасмин. Ну, может,

Мое внимание привлекла винтовка. Старый добрый ствол, достался мне от отца, а тому – от деда; и сейчас меня словно что-то потянуло к нему. Хрустя ботинками по стеклу, я подошел к стене, снял винтовку, подул на нее, сдувая пыль. До чего же мощный, тяжелый ствол! Я приложил ее к плечу и начал поворачиваться вокруг своей оси, глядя на все вокруг в прицел, наслаждаясь ощущением силы, власти, могущества. То, что чувствую всякий раз, подстрелив оленя или фазана.

Снова вспомнились Жасмин и Анна, две лживые стервы. Ну я им покажу! Пусть не воображают, что меня одурачили, – это ни одной бабе не под силу! Кроме винтовки, под сиденьем пикапа у меня есть револьвер. Жасмин о нем не знает. Я ей не говорил. Кое-что лучше держать в секрете. Что ж, может, пора ей об этом узнать? Посмотрим, что будет дальше: но, возможно, и Жасмин, и Анна очень близко познакомятся с обоими моими стволами!

Глава 7. Роберт

Два дня после полета

Утро пятницы выдалось холодным и пасмурным, типичным для висконсинской зимы. Стеф улетела два дня назад, и сейчас меня ждал Фред. Так что прежде, чем принять душ, я натянул на немытую голову красно-белую кепку с логотипом команды «Висконсин Доджерс», достал из ящика стола ключ от квартиры Стеф и двинулся через двор на ее половину дома. У дверей уже стояла большая коробка – будильник, заказанный на «Амазоне», о котором Стеф меня предупреждала.

Я позвал Фреда, он вышел, и мы совершили обычный утренний ритуал. Пока он радостно хрустел кормом, я пошел проверить цветы на подоконнике. У моей соседки множество достоинств, но талант к садоводству среди них определенно не числится. Я со вздохом заметил, что цветам явно недостает воды, что многие из них необходимо подрезать, а одно растение пересадить. Этот бедолага рос в терракотовом горшке, для него слишком маленьком, – и горшок уже трещал по швам.

– Прости, дружок, – прошептал я цветку. – Завтра вернется твоя мама, и мы обязательно тебе поможем!

Набрав воды в банку, которую Стеф держала под раковиной, я полил цветы, подрезал сухие стебли – словом, сделал все, что мог, а затем огляделся вокруг, прикидывая, не нужно ли сделать что-то еще.

Обстановка у нее, на мой вкус, слишком отдает магазинами «Поттери Барн». Сам я предпочитаю эклектику: мой дом – пестрая смесь постеров из мюзиклов, разноцветных мексиканских ваз, ковров из Иордании и африканских масок, воспоминаний о путешествиях былых времен. Путешествовал я, разумеется, не один – но сейчас постарался изгнать из памяти бойфрендов и сосредоточиться на сувенирах. Каждый из них напоминал о каком-нибудь экзотическом месте, где мне случилось побывать (спасибо хорошей зарплате и тому, что тратить деньги на семью и детей мне не приходится). Раз или два в год я обязательно отправляюсь в турпоездку, а Стеф в эти дни вознаграждает меня за доброту к Фреду, присматривая за Эвитой.

Право, лучшей соседки не найти! Я так рад, что с ней познакомился. Переезжать по работе в Мэдисон, на незнакомое место, было страшновато, хоть в пятьдесят лет к переездам пора привыкнуть. Но никогда не знаешь, как люди отнесутся к тому, что ты гей. Впрочем, я слышал, что Мэдисон прогрессивный город – и решил сразу это проверить, надев футболку «Гей с большим опытом», подаренную мне на день рождения бывшим бойфрендом.

Стеф это не только не отпугнуло – она искренне рассмеялась, и я почувствовал, что сразу стал ей симпатичен. Тогда-то и понял, что у меня появился настоящий друг.

Хоть женщины никогда меня не привлекали, не могу взять в толк, почему Стеф остается одна. По-моему, лучшей спутницы жизни и желать нельзя! Симпатичная, успешная, умная, веселая. Но она одинока – и, к сожалению, ее начальство на телевидении бессовестно этим пользуется: Стеф постоянно отправляют в командировки. Другие не спешат по первому требованию лететь через полстраны, чтобы представлять телеканал на каком-нибудь мероприятии, а она человек безотказный. Что ж, может быть, в очередном путешествии она встретит подходящего мужчину? Должен же кто-то ее разглядеть! Если это случится, буду за нее очень рад – хотя, пожалуй, вздохну о том, что закончатся наши «Бродвейские вечера».

Фред вспрыгнул на стул со мной рядом, свернулся пушистым клубком и принялся вылизывать лапу. Выглядел он так мило, что я тут же его сфотографировал и отправил Стеф с таким сообщением:

Привет, мама, я по тебе скучаю. Завтра увидимся. С любовью, Фредди (и твой любимый кошачий нянь)!

В Мэдисоне сейчас восемь утра, а значит, в Сан-Диего всего шесть; однако я послал сообщение, решив, что Стеф ему порадуется, когда проснется. Она уже запостила в «Фейсбук» фото с конференции – открытую дверь в зал и табличку с надписью: «Добро пожаловать на Форум новостников!» Мне это понравилось, и я написал ей коммент, пожелал удачного путешествия. Очень надеюсь, что она найдет время насладиться солнцем и хорошей погодой. Пусть хоть кто-то из нас порадуется теплу!

Открыв ящик, в котором, как я знал, у Стеф лежали ножницы, я вскрыл коробку и извлек оттуда световой будильник – огромный шар на массивной деревянной подставке. У него была масса кнопок: установка времени, уровень яркости, синхронизация со смартфоном. Повертев его в руках, чтобы рассмотреть со всех сторон, я снова взял телефон и написал:

Открыл твою посылку. Она больше, чем я думал. И сколько разных режимов и настроек! Думаю, тебе понравится. С такой штукой и засыпать будет приятнее. Отнести ее в спальню?

Присев, чтобы еще раз погладить Фреда и насладиться его рокочущим мурлыканьем, я пообещал ему, что загляну вечером, и вышел, заперев за собой дверь.

Идя к себе, гадал, что привезет мне Стеф из Калифорнии. Обычно она отовсюду привозит глуповатые безделушки – подозреваю, покупает их в магазинах сувениров в аэропортах. Но я держу в памяти старую поговорку: важен не подарок, а намерение. В шкафу у меня пылятся уже четыре кружки с названиями городов, бар украшают аляповатые стаканы с надписью

Не хочу обижать Стеф, поэтому никогда ей не скажу, что сам бы ничего подобного не купил. И незачем ей трудиться – ведь я не за подарки кормлю Фреда. Я и без подарков готов сделать все, о чем она попросит.

Вернувшись к себе, я сварил «Неспрессо» и покормил Эвиту. Она устроилась на своем любимом месте, в поролоновом домике у окна, а я включил компьютер и сел за работу. Пока просматривал почту, звякнул телефон – пришло сообщение. Я взглянул на экран и улыбнулся, увидев, что пишет Стеф.

Спасибо за фотку! Такая милая! Слушай, понимаю, что это очень неожиданно, но я тут на конференции встретила классного парня и сейчас лечу к нему. Сможешь присмотреть за Фредом чуть подольше? Буду на связи, когда соберусь домой, дам знать. Конечно, посылку отнеси в спальню. Хотя теперь, когда я встретила мужчину, может, она мне и не понадобится, ха-ха!

– Какого?.. – Я едва не уронил телефон. Встретила мужчину – и уже летит к нему, хотя познакомились они никак не раньше среды? И что это она пишет про будильник? Почему он теперь не понадобится? Она собирается проспать весь остаток жизни? Или переедет к этому парню и будет пользоваться его будильником?

Так или иначе, новость потрясающая. Даже не верится! Я торопливо написал в ответ:

Дорогая, немедленно перезвони! Хочу знать все подробности!

В молчании проползли пять минут. Десять. Я написал еще раз:

Не смей отмалчиваться, когда у тебя такие новости!

Прошло еще пятнадцать минут. О работе уже не было и речи. Я вскочил и начал ходить по комнате, снова схватился за телефон и набрал ее номер. Звонок сразу переключился на автоответчик. Остановиться я не мог – и набрал новое сообщение:

Слушай, нельзя же вывалить на меня такое известие, а потом исчезнуть, так нечестно! Кто этот парень? Тоже новостник? Красивый? Задница что надо? По крайней мере, напиши, как его зовут и где живет!

Ответила она уже после полудня – и после двух моих безрезультатных звонков.

Привет! Извини, что долго не отвечала. Очень занята на конференции. Он потрясающий. Зовут Трент Маккарти, из Атланты. Мы с ним сразу сошлись, и теперь мне надо к этому привыкнуть. Дай мне неделю, ладно? Я полечу с ним в Атланту. Обязательно пришлю фотки!

Неделю? Неделю развлекаться в Атланте с этим Трентом?! Я просто завис, пытаясь переварить эту новую информацию. За Фредом, разумеется, присмотрю – хотя никогда еще Стеф не уезжала от него так надолго. Наверное, он будет скучать… и я сразу задумался, как перестроить свое расписание так, чтобы заглядывать к нему и в обед. Но куда важнее другое: моя милая подруга Стеф познакомилась на конференции с каким-то парнем и летит к нему домой!! Я написал в ответ:

Ты у меня просто Королева Нила! Конечно, присмотрю за Фредом. Развлекись как следует – и позвони мне, когда этого Трента не будет рядом! Очень хочу с тобой поговорить! И узнать все, абсолютно все подробности!

Глава 8. Анна

Два дня после полета

В пятницу, когда я приехала на ночную смену, на парковке меня уже поджидал Гленн. Стоял, прислонившись к своему пикапу, с сигаретой в зубах, и прямо-таки сочился яростью. Посмотреть бы на него сейчас через инфракрасные очки – наверняка весь был бы багровым с оранжевыми сполохами. Встретившись со мной взглядом, он выплюнул сигарету на асфальт, придавил носком ботинка и быстро зашагал ко мне. Тяжело вздохнув, я чуть-чуть опустила оконное стекло.

– Что еще, Гленн? Я ведь тебе сказала: ничего не знаю.

– Анна, она не могла просто взять и исчезнуть. У нее ни машины, ни денег. Значит, кто-то что-то знает. Может, помогает ей. Куда эта сука подевалась?

– В последний раз я ее видела вечером во вторник. Вне работы мы не общаемся. Попустись, Гленн. Я ее у себя не прячу. Спроси кого-нибудь еще.

– Да я уже всех обошел!.. Вот что: дай мне свой телефон, я ей напишу, как бы от тебя. Может, она ответит.

– Гленн, я не даю свой телефон другим людям. И к твоему сведению, уже ей писала – она не ответила. Ничего я о ней не знаю. Займись своими делами, а меня работа ждет.

Я закрыла окно, толкнула дверцу и вышла из машины.

– Анна, Богом клянусь, если ты врешь…

– И что ты сделаешь, Гленн? Я не вру.

Я прошла мимо него в бар, стараясь держаться спокойно и уверенно, хоть по спине у меня мурашки бежали. Меня пугал его взгляд. Гленн легко взрывается и в гневе непредсказуем – опасное сочетание! Зайдя в туалет переодеться, я несколько раз глубоко вздохнула. «Спокойно, Анна, спокойно!»

Было у меня предчувствие, что в ближайшее время Жасмин в Мэдисон не вернется. Думая об этом, я и грустила о том, что нам больше не придется работать вместе, и гадала, куда она могла отправиться, и злилась от того, что Жасмин исчезла без предупреждения и оставила меня отбиваться от своего бойфренда. Однако двадцать лет работы в баре снабдили меня богатым и разнообразным опытом, и я не сомневалась, что с Гленном справлюсь. Просто буду все отрицать, пока он не отвяжется. А если Жасмин вдруг появится у меня на пороге… что ж, тогда и буду решать, как быть.

В уборной я переоделась в рабочее, повязала передник, достала из сумочки телефон. Мать честная!

Сообщение от Жасмин.

Привет, Анна! У меня все отлично. Познакомилась с крутым парнем по имени Трент Маккарти. Он меня обожает и готов защищать. Когда смогу, расскажу подробности.

Это сообщение я перечитала дважды со смешанными чувствами. К облегчению примешивалась нотка зависти (повезло же ей так быстро найти себе парня!) и раздражение из-за того, что я теперь должна за нее отдуваться. Однако я сказала себе, что подругу надо поддержать, и написала:

Боже, Жасмин, это же классно! Я так за тебя рада!

Едва отправив это сообщение, стерла всю переписку. На всякий случай – если Гленну все же как-то удастся добраться до моего телефона и заглянуть внутрь. Незачем ему это видеть.

Когда я вышла в зал, Гленн сидел у стойки, в дальнем конце. Меня встретил свирепым взглядом. Я взглянула в ответ так твердо, как только могла, – но сердце у меня колотилось.

Он поднял правую руку, ткнул в меня указательным пальцем,

– Пиф-паф! – громко сказал он. Пара клиентов рядом заржали.

Меня будто ледяной водой обдало. Но я сделала вид, что ничего не заметила, взяла тряпку и принялась протирать столы.

Большую часть смены мне удавалось отвлечься, но, придя домой, я никак не могла уснуть. Ворочалась в постели, и перед глазами стоял Гленн, целящийся в меня из воображаемого ружья. Не сомневаюсь, он охотник, и дома у него найдется настоящий ствол – может быть, и не один. Я дважды проверила, заперлась ли на все замки, и думала даже не спать до рассвета. Но я слишком устала. Все же заползла под одеяло, и Рокки в конце концов помог мне успокоиться. Я обняла пса, прижалась к нему, погладила по пушистой рыжей шкуре, заставила себя не думать о Гленне – и наконец провалилась в беспокойный сон.

Обычно после ночной смены я встаю поздно, но на этот раз проснулась без четверти восемь. Протерла глаза. Отдернула штору на окне возле кровати, чтобы узнать сегодняшнюю погоду, – и едва не завопила от ужаса, но прикрыла рот ладонью, чтобы не напугать Рокки. За окном стоял грузовичок Гленна.

У меня на глазах Гленн завел мотор и медленно уехал прочь.

Сердце у меня билось, словно метроном на стероидах.

Глава 9. Роберт

Выходные после полета

Всю субботу я бомбардировал Стеф сообщениями. Хотел выяснить все подробности об этом ее прекрасном принце! Три умоляющих послания спустя она наконец ответила:

Конференция окончена, еду в аэропорт. Летим с Трентом в Атланту!

В тот же вечер, после новых приставаний с моей стороны, она написала:

Сели, едем к нему.

После этого я оставил ее в покое, решив, что сейчас ей не до меня. Но конечно, не мог не думать о том, где этот парень живет. Что за жилище подходит директору студии теленовостей в большом городе? Мне представился, возможно, дизайнерский, но довольно унылый интерьер: много серебристого и черного, какие-нибудь утонченные, но невыразительные картины на стенах и ничего личного, ничего располагающего к себе. Совсем непохоже на мою квартирку! Мысли перешли к кровати, на которой слились в объятиях двое… но тут я поставил заслон своей фантазии. В конце концов, ниоткуда не следует, что они лягут в постель в первую же ночь!

На следующее утро я подождал до одиннадцати (в Атланте полдень – достаточно времени, чтобы проснуться и неторопливо позавтракать) и снова взялся за телефон.

Клуб любознательных спешит поинтересоваться: как прошла первая ночь с Трентом? Умоляю, ничего не скрывай!

И добавил вопросительный смайлик. На этот раз ответ пришел быстро.

Пока все хорошо. Трент хочет провести со мной весь день, чтобы лучше узнать друг друга.

На это я отправил несколько смайликов-сердечек и написал:

Гип-гип-ура!

К Фреду я в воскресенье заходил три раза и даже, к большому его удовольствию, расчесал ему шерсть. Не мог дождаться, когда же Стеф расскажет все подробности о Тренте, но уговаривал себя потерпеть.

Понедельник – день рабочий, но тут-то Стеф и разговорилась. Присылала мне сообщения с раннего утра и до вечера.

В первом был адрес и фотография частного дома с белыми стенами, на вид очень приличного.

Вот здесь живет Трент! Посмотри на «Зиллоу»[51]. Внутри тоже классно!

Местность выглядела очень респектабельно: вокруг дома деревья и аккуратно подстриженные кусты. Я открыл ноутбук и сделал, как сказала Стеф, – мне не терпелось увидеть дом изнутри. Однако ничего «классного» в нем не оказалось. Все примерно как я и представлял: голые серые стены, кухня из темного дерева, трековое освещение. Обстановка нарочито мужественная, как бы сообщающая: «Здесь живет крутой парень!»

Так что я ответил ничего не значащей шуточкой:

О, любовное гнездышко! Красота!

Через несколько часов Стеф прислала еще одно фото – пару кружек латте на столике в кофейне. Обе кружки весело раскрашены, на стенках нарисованы большие персики – такие сразу бросаются в глаза.

Трент мне показывает, что тут есть по соседству. Район называется «Пичтри-Виллидж». Жизнь здесь просто кипит!

Это сообщение напомнило мне «Скрипача на крыше», и я написал в ответ:

«Лехаим, лехаим – выпьем за жизнь!»

Думал, эта цитата ее порадует; но она промолчала.

После обеда Стеф прислала еще три фото. На одном она любовалась Олимпийским парком, и перед ней плясали в воздухе струи фонтанов. Стеф была снята со спины, видны только голова и плечи. Из-под кремовой шляпки – ее любимой – выбивались каштановые волосы.

Трент показывает мне город. Он такой классный гид!

Не успел я ответить, как пришло еще одно фото. На этот раз здание телеканала: спутниковые тарелки, за оградой ряд передвижных телестудий, на стене здания всем известный логотип – павлин и огромные буквы «Эн-би-си». Теперь фото сопровождал не текст, а голосовое сообщение. Я поспешно его включил: не терпелось услышать ее голос.

– И последняя остановка: работа Трента! Он здесь большой начальник. И мной тоже командует: говорит, куда пойдем, чем будем заниматься, а я просто делаю, как он говорит. Скоро созвонимся!

Шуточки у меня закончились, и я написал просто:

Очень рад услышать твой голос! Развлекайся! У Фреда все хорошо.

Я не понимал, что обо всем этом думать. Если Стеф, моя дорогая подруга, нашла свою любовь, разве не стоит за нее порадоваться? Но ведь это значит – конец нашим «Бродвейским вечерам». Должно быть, она переедет в Атланту… При мысли о расставании со Стеф и появлении нового соседа я вздрогнул. Что, если мы с ним не поладим? А если это окажется гомофоб?

Двадцать минут спустя пришло еще одно фото. Белая кружка с ярким желтым солнышком и очертаниями небоскребов, и поперек небоскребов надпись курсивом: «Привет из жаркой Атланты!»

А это твой подарок!

То, что даже в тумане влюбленности Стеф не забыла меня порадовать, очень меня тронуло – но, откровенно говоря, кружка была просто уродливая. Я сразу решил, что поставлю ее в буфете в задний ряд. Однако, чтобы не обижать Стеф, написал в ответ:

Какая красота! Спасибо.

И наконец заставил себя сесть за работу. Нельзя же с утра до вечера переживать за подругу, у которой роман!

Глава 10. Гленн

Выходные после полета

Жасмин не появлялась со среды. В баре уже начали об этом

Я вынес во двор несколько пивных банок, расставил их на пнях. Взял винтовку и револьвер и начал стрелять, чередуя оружие, с разного расстояния, под разными углами. Стреляю я неплохо – и каждый раз, когда очередная банка с громким хлопком взрывалась, ярость во мне на секунду сменялась торжеством. Но лишь на секунду.

В субботу я почти весь день стрелял по банкам, а в воскресенье придумал кое-что поинтереснее. Заглянул в чулан, где Жасмин держала в коробке свое барахло. Фотоальбомы оказались на месте, хотя вид у них был довольно странный. Все снимки вынуты и сложены кучей, а держатели для фоток куда-то исчезли. Хотя, может, всегда так было? Понятия не имею – я же не смотрел ее альбомы, на кой они мне? Но теперь перебрал фотки и отложил несколько штук, с самой Жасмин крупным планом.

Было здесь и несколько старых открыток в конвертах. Я взял одну, прочел. «Веселого Рождества!» – и подпись: «Твоя мать». Никогда с ней не встречался. Жасмин о своей семье вообще почти не рассказывала. Взял следующую – от какой-то бабы по имени Рейвен, из Атланты:

С днем рождения, Джаззи! Как я рада, что училась вместе с тобой и с Анной! Банда РЕЙДЖ – втроем против всего мира, помнишь? Что ж, похоже, нам и сейчас есть за что ненавидеть этот мир. То, что ты мне рассказала об этом парне, Гленне, с которым живешь, – просто кошмар. Вот ублюдок! Если могу тебе чем-то помочь, дай знать. Связи у меня есть, если понимаешь, о чем я. Целую!

Над этой открыткой я застыл. Потом взглянул на конверт – узнать, когда она отправлена. Пять месяцев назад – в ее последний день рождения.

– Ах вы гниды! – прорычал я вслух, снова перечитывая открытку. Бес внутри разжег в груди целый костер и продолжал подбрасывать дровишки. Жасмин жаловалась на меня своим подружкам? Называла ублюдком? После всего, что я для нее сделал?! И кто такая эта гребаная Рейвен из Атланты? Пишет, они с Жасмин и Анной вместе в школу ходили – наверняка и план побега разработали втроем, иначе и быть не может! Вот, сама же говорит: «Если могу тебе чем-то помочь, дай знать…»

Схватив открытку и пачку фотоснимков, я вылетел обратно в трейлер, нашел ножницы и принялся резать на мелкие кусочки все фото, кроме тех, на которых была Жасмин. Эти я наклеил на пивные банки. Отлично! Еще одна причина не промахнуться. Было здесь фото трех девушек – Жасмин, Анны и еще одной, должно быть, этой Рейвен: все на вид еще школьницы. Его я разрезал натрое и каждой отвел отдельную банку. Уничтожение чужих фотографий меня не смущало. Чего еще ждала эта сука, когда все бросила и сбежала от меня?

Некоторое время я стрелял и отлично себя чувствовал, но вдруг сообразил: этого мало. Хотелось ощутить власть над теми, в кого целюсь. Схватив телефон, я набрал сообщение Анне:

Передай Жасмин: я ее найду. Меня ничто не остановит. И тебе лучше не врать и ей не помогать. Кстати, все выходные я развлекался стрельбой по мишеням.

К этому посланию я приложил два фото: на одном банка с лицом Жасмин, на другом – с лицом Анны. Жасмин со скобками на зубах, волосы стянуты в два куцых хвостика, какие девчонки называют «поросячьими». Анна, тоже еще совсем мелкая, стоит с сигаретой в руке, на заднем плане теннисный корт. Представив себе, как пускаю пули в лоб им обеим и пробиваю банки насквозь, я ухмыльнулся и отправил Анне еще одно сообщение. Только одно слово. Чтобы до нее лучше дошло:

Пиф-паф!

Глава 11. Анна

Понедельник после полета

На работе я теперь нервничала: Гленн с меня глаз не сводил. После смены каждый раз просила кого-нибудь из поваров меня проводить. В сущности, нервничала все время, не только на работе.

Ночью почти не спала: вздрагивала от каждого шороха, по несколько раз за ночь вставала проверить, заперты ли двери и окна. Оружия у меня нет, но теперь я клала с собой в постель старую бейсбольную биту. Правда, Гленн намного меня сильнее – да и чем поможет бита против ружья? Сообщения о стрельбе и фото с мишенями стали для меня последней каплей. Все, с этим пора кончать!

Но к кому пойти за помощью? Мысленно я прокрутила в уме список родных и друзей. Жасмин писать бессмысленно – она теперь бог весть где с этим своим новым парнем. К маме тоже идти не стоит: ничем не поможет, будет только охать и ахать, и мне придется еще и ее утешать. На младших братьев надежда плохая: оба ребята тихие, миролюбивые и с парнем вроде Гленна не справятся. Ребята из бара? Прочие друзья в городе? У всех своя жизнь, и никто не захочет впутываться в чужую опасную историю. На ум пришел лишь один человек: Рейвен.

Вот кто может справиться с чем угодно! Ни разу я не видела, чтобы она перед кем-то или чем-то спасовала. И у нее повсюду связи. Даже если в тюрьму попадешь, Рейвен передаст тебе туда и запрещенную еду, и выпивку, и наркоту, и презервативы, и выкидной нож – что угодно. Подкупит охрану или как-то еще, но своего добьется. Так что я взяла телефон и позвонила Рейвен.

– Анна! – радостно воскликнула она.

– Рейвен, как я рада тебя слышать!

И я рассказала ей о своей беде: как Жасмин сбежала, как Гленн теперь мне угрожает, а я не знаю, что делать. Выпалила все единым духом, не останавливаясь. Рейвен выслушала, не перебивая, а потом сказала:

– Да, несколько месяцев назад Жасмин мне жаловалась на этого Гленна. Он и вправду суперкозел. Ладно, подруга, я тебя прикрою. Скинь его адрес, и с ним разберутся.

– Что значит «разберутся»? – переспросила я. Мне вдруг стало не по себе. Только не хватало оказаться замешанной в уголовщине!

– Не беспокойся, Анна. Он просто никогда больше тебя не потревожит. У меня в Мэдисоне много друзей. Сама бы прилетела, но сейчас не могу,

– Сколько я буду тебе должна? – спросила я. Вспомнилось, что пятьсот долларов я одолжила Жасмин и сбережений осталось не так уж много – а когда получу эти пять сотен назад и получу ли вообще, неизвестно.

– Нисколько, – ответила она. – Есть тут ребята, которые у меня в долгу, – вот к ним и обращусь. Просто пришли адрес этого козла.

Горячо ее поблагодарив, я повесила трубку. Адреса Гленна наизусть не знала, но вспомнила, что меньше месяца назад Жасмин прислала мне открытку на Рождество. Открытки я храню в коробке из-под сигар. Нашла нужный конверт – отлично, вот и обратный адрес! На секунду я заколебалась. Может, не стоит связываться с Рейвен и ее «ребятами»? Вдруг потом пожалею? Но нет, она же сказала, что на все готова ради друзей. И что подставляться не станет. Так что бояться нечего.

Я написала Жасмин:

Гленн совсем с цепи сорвался, но Рейвен пообещала помочь.

На этот раз она ответила сразу:

Правда? Мне она тоже сейчас кое с чем помогает.

Вот это странно! Рейвен ничего об этом не говорила.

С чем?

Жасмин промолчала.

Глава 12. Брюс

Понедельник после полета

Сегодня Стеф должна была вернуться на работу. Я ждал этого с нетерпением: когда ее нет, на меня, ее помощника, сваливается много дополнительных обязанностей. Приходится принимать решения по самым разным вопросам, от юридических (можно ли использовать такое-то изображение или такой-то музыкальный отрывок?) до фактологических (объективно ли мы излагаем ситуацию, отдаем ли должное позициям обеих сторон?). Не говоря уж о проблемах с подчиненными: у одного кто-то умер и он просит несколько дней отгула, у другого операция, еще двое жалуются друг на друга, а мне приходится их мирить – и тому подобное.

Жизнь у меня и без того суетливая. Дома двое детей-школьников: мы с женой только и делаем, что возим их то в школу, то в кружки, то на репетиции. Но когда Стеф уезжает в командировку – а уезжает она, на мой взгляд, слишком часто, – на работе тоже начинается кавардак.

Я рассчитывал встретиться с ней в половине девятого, на ежедневном утреннем совещании, и ввести в курс наших дел. Все как всегда: одна корреспондентка жалуется на холод и не хочет вести эфиры на открытом воздухе в такие морозы. Наш главный метеоролог, очень популярный у публики, опять накосячил – перепостил политическое заявление, которое репостить не стоило. Впереди местные выборы, надо составить план их освещения; на следующей неделе начинается Месячник истории афроамериканцев, а у нас еще не готовы тематические сюжеты. Но все это обычная текучка. Серьезных проблем нет. Никто не врывался ко мне в кабинет с криком: «Я увольняюсь!», не говорил, что в таких-то и таких-то условиях работать отказывается. В целом неделя прошла гладко.

Я попрощался с женой Эллен и сыном Уиллом, но дочь Клэр вместе с ее огромной виолончелью и собаку посадил с собой в машину. Высадил Клэр у школы; вытаскивая из заднего отделения минивэна виолончель, едва ее не уронил.

– Ну па-а-ап! – недовольно протянула Клэр, подхватила виолончель своими тоненькими ручками и побежала в школу, даже «пока» не сказав.

Дальше – дневная собачья передержка. На мой взгляд, лишние расходы; но Эллен настаивает, что, пока мы на работе, а дети в школе, Баркли не должен скучать дома один. И Баркли тоже ушел, даже хвостом не повиляв на прощание.

Последняя остановка перед работой – в «МакАвто». Кофе здесь, на мой вкус, лучше, чем в «Старбаксе», да и дешевле. Захватив большой стакан кофе с собой в офис, я поздоровался с Берни на ресепшене и прошел в студию новостей, где уже начиналась утренняя суета.

На часах 8:23. Совещание через семь минут. Дверь в кабинет Стеф была закрыта, свет не горел. Обычно в это время она уже здесь – но, может, задержалась в дороге. Я просматривал почту, одновременно оценивая сочетания репортеров с операторами и выбор сюжетов на сегодняшний день.

8:29 – у Стеф по-прежнему закрыто. Другие менеджеры уже собирались в конференц-зале напротив нашей студии. Я ощутил укол раздражения. Если уж опаздывает, кто мешал меня предупредить? Я проверил телефон на случай, если что-то пропустил, – там ничего не было, – и написал ей сообщение:

Ты опаздываешь? Начинать без тебя?

Нет ответа. На часах было уже 8:30: я вздохнул, взял под мышку ноутбук и вошел в конференц-зал. Прочие менеджеры обратили ко мне удивленные взгляды.

– А где Стефани? – спросила Люси, редактор нашего сайта. – Разве еще не вернулась?

– Не уверен. Давайте пока начнем, а она, когда появится, к нам присоединится, – ответил я.

Вести совещание – вообще нелегкая задача. Что уж говорить о совещании, которое свалилось на тебя как снег на голову! Я был выбит из колеи – даже начал опрашивать людей не в том порядке, хотя делал это уже много раз.

Без десяти девять, как только совещание закончилось, я снова проверил телефон. Ничего. На смену раздражению пришло беспокойство. Это совсем не похоже на Стеф. Может, что-то случилось? По дороге сюда попала в аварию? Да нет, невозможно. Когда работаешь в теленовостях, вся информация о происшествиях в округе – любых происшествиях, будь то стрельба, поножовщина, сердечный приступ, пожар, сошедший с рельс поезд – поступает к тебе немедленно. Полицейские системы оповещения работают круглые сутки, а наши сотрудники, которые их мониторят, тут же оповещают нас обо всем мало-мальски значимом.

Нора, выпускающий редактор дневной смены, должно быть, ощутила мое беспокойство; она задержалась в конференц-зале, когда все разошлись.

– А что со Стеф? – спросила она шепотом. – Разве она не должна была сегодня вернуться?

– Да, мне тоже казалось, что сегодня она будет. Хотя, может быть, я пропустил какое-то извещение… – С этими словами я подошел к своему рабочему месту, оглядел стол в поисках записок, еще раз проверил почту. Нет, ничего не пропустил. Последнее сообщение от Стефани – «хорошо» в ответ на назначенное мною совещание по поводу освещения выборов. Пришло в среду в шесть часов вечера. Должно быть, отправлено из Денвера, где у Стефани была пересадка.

Я взял телефон и позвонил ей. Телефон сразу переключился на автоответчик. Тогда я снова написал:

У тебя все хорошо? Мы немного беспокоимся. О тебе спрашивают. Разве ты не должна была сегодня вернуться

Молчание.

Что ж, мне оставалось только взяться за работу. Отправлять на задания репортеров и операторов, обсуждать с продюсерами содержание их шоу. Приближалось девятичасовое общее совещание новостников.

Я приказал себе не думать о том, что со Стефани могла случиться какая-то беда, и занялся делом.

Провел совещание – как мог, учитывая, что совершенно к этому не готовился, да и голова была занята другим. Команде сказал, что Стеф подойдет позже; незачем еще и им тревожиться. Репортеров я отправил на задания и уже раздумывал, сообщить ли о ситуации нашему директору, как вдруг у меня звякнул телефон.

Сообщение от Стеф!

Я нажал на иконку, спеша узнать, почему она не на работе. Никакие достойные объяснения в голову не приходили – разве только напишет, что попала в больницу с аппендицитом.

Привет, извини, что не написала сразу. На конференции произошло нечто очень неожиданное, и мне пришлось лететь в Атланту. Меня не будет всю неделю, может быть, и больше. Буду держать тебя в курсе. Заранее спасибо.

Это сообщение мне пришлось перечитать трижды. Она в Атланте и останется там на всю неделю? А может быть, и дольше? И вываливает это на меня только сейчас?! Должно быть, потрясение отразилось у меня на лице; ко мне подбежала Нора.

– Ты что-то узнал? С ней все хорошо?

– Она в Атланте, – ответил я вполголоса, чтобы никто больше не услышал. – На неделю… или дольше. – Я передал Норе телефон, и она тоже пробежала глазами по строчкам.

– Какого черта? – воскликнула она. – Как ты думаешь, что могло случиться там, на конференции?

– Понятия не имею. – Я вдруг заметил, что приглаживаю волосы – всегда так делаю, когда нервничаю, хоть эта привычка и раздражает Эллен. В голове теснились мысли о следующей неделе. Что у нас в планах? Совещание по поводу выборов – Стефани сама предложила его провести и согласилась с датой; собеседование с кандидатом в репортеры; а в четверг и пятницу я собирался взять отгул… М-да, какие уж теперь отгулы!

– Ответь ей, может, она все-таки что-то объяснит? – прошептала Нора. Оба мы старались не привлекать внимания. Остальные в студии занимались своими делами, на нас никто не смотрел. Я взял телефон и быстро напечатал:

Стефани, это очень неожиданное известие. Может быть, ты объяснишь, что случилось? Я смогу руководить работой, но на этой неделе у нас много мероприятий, а в четверг и пятницу, если помнишь, меня не будет. Что делать с совещанием по поводу выборов? Перенести?

На экране тут же появились мигающие точки – Стефани печатала ответ:

Не беспокойся, со мной все хорошо. Знаю, что неожиданно, но иногда так бывает. Совещание, пожалуйста, перенеси.

Сделав глубокий вдох, я написал ответ:

Хорошо. У тебя найдется секунда, чтобы со мной поговорить? Если тебя не будет всю неделю, нам стоит обсудить неотложные дела.

На этот раз Стеф молчала добрых двадцать минут. И ответ пришел не текстом, а голосовым сообщением. Я нажал «воспроизведение», и голос Стефани произнес:

– Нет, не смогу, совсем нет времени. И пожалуйста, до следующей недели меня не дергай. Я буду очень занята.

Теперь я вскипел от гнева. С какой стати она так со мной разговаривает?! Даже непонятно, как на такое отвечать.

Рука зависла над телефоном, сознание напряженно искало достойный ответ. Так ничего и не придумав – все варианты казались либо слишком грубыми, либо подобострастными, – я просто отправил эмодзи с поднятым большим пальцем. Для более содержательного ответа требовалось собраться с мыслями.

Я передал телефон Норе, чтобы она прочитала окончание нашего диалога и прослушала сообщение.

– Да что она вытворяет?! – воскликнула Нора. – Надеюсь, у нее для такого есть чертовски веская причина!

– Согласен, – ответил я. – Просто не понимаю, чем это объяснить!

Единственное, что пришло мне в голову: может быть, Стеф ищет новую работу? Допустим, кто-то на конференции переманил ее в Атланту, она полетела туда на собеседование… Да, в этом есть хоть какой-то смысл. Вот только я никогда не слышал о собеседованиях, длящихся целую неделю.

Ясно одно: директору отделения Эн-би-си в Мэдисоне пора узнать, что руководителя студии новостей нет на месте. Я написал ему в личку «Тимс» с просьбой о встрече, и он пригласил меня зайти прямо сейчас.

В кабинете директора я бываю не часто. Обычно к нему ходит с докладами Стеф, а все важное потом передает мне. Входя, я немного нервничал, но понимал, что поступаю правильно. Происходит что-то странное, и директор должен об этом знать. Если Стеф ищет новую работу, то я не обязан ее покрывать – тем более она об этом и не просила. Но я обязан сообщить, что руководитель новостной студии как минимум на неделю покинул свой пост.

Кабинет у Дейва просторный, с окнами во всю стену, выходящими на подъезд к парковке. Сам Дейв, когда я показался на пороге, сидел в кожаном офисном кресле и просматривал бумаги. Он не повернул головы, но, должно быть, заметил меня краем глаза, поскольку сказал:

– Входите, Брюс. О чем хотите поговорить?

Я снова пригладил волосы и шагнул вперед.

– Здравствуйте, Дейв. Извините, что вас побеспокоил… – Я присел на краешек стула напротив. – Просто… просто, думаю, вам стоит знать, что я получил сообщение от Стефани. Похоже, она не намерена возвращаться на работу на этой неделе. Возможно, вы уже в курсе, тогда мои извинения, но если нет…

Перед тем, как заговорить, Дейв всегда поглаживал усы. То же он сделал и сейчас.

– Стефани не будет на этой неделе? Нет, я ничего не знаю. На прошлой неделе она была в Сан-Диего, а сейчас что? Она объяснила, в чем дело? И где она?

– М-м… видите ли, сэр… – Я поколебался. – Может быть, вы просто прочтете нашу переписку? – Так проще, чем пытаться что-то объяснить. Пусть сам решает, что все это значит.

Я выложил телефон на широкую столешницу из темного дуба и пододвинул к нему. Дейв начал читать, и его кустистые брови взлетели вверх.

– Хм… совсем не похоже на Стефани. Не припомню, чтобы она хоть однажды не пришла в офис, не предупредив об этом заранее. Что ж, я сам попробую до нее дозвониться. На мои звонки она всегда отвечает.

Достав из ящика стола свой телефон, он нажал одну кнопку и приложил аппарат к уху. Послышался неразборчивый голос – автоответчик. Дейв нахмурился.

– Стефани, это Дейв Дженсен. Удели мне минуту, будь добра. Я хочу понять, что происходит.

Нажав «отбой», он сказал:

– Уверен, она сразу перезвонит. Я поговорю с ней и

Я кивнул и вернулся в студию новостей, уверенный, что загадка скоро разрешится. Уж от Дейва Стефани прятаться не будет – и, разумеется, ни за что не станет врать шефу.

День шел своим чередом. Полуденное шоу, требовавшее внимания, затем обед, в два часа совещание по подготовке вечернего и ночного эфира, четырехчасовое шоу и все последующие – все проходило по расписанию. Была половина пятого, и я вычитывал последние скрипты от репортеров, когда Дейв прислал мне сообщение в «Тимс» с просьбой зайти к нему. Меня охватило облегчение пополам с любопытством. По крайней мере, теперь что-то прояснится!

– Брюс, Стефани весь день не отвечает. Я оставил ей три сообщения. Я очень ею недоволен. Если от нее будут какие-то новости, пусть даже просто сообщение, – дайте мне знать. И вот еще, Брюс: не стоит пока вовлекать в это других. Пусть все остается между нами.

– Будет сделано, сэр, – ответил я. Меня снова охватил гнев, вытеснив все другие чувства. Игнорировать Дейва… что она о себе вообразила?

По дороге назад в студию мне пришла неожиданная мысль: Дейв просил никому не говорить – но ведь я уже рассказал Норе! Теперь придется попросить ее помалкивать.

Однако эта мысль тут же сменилась другой, куда более приятной. Что, если Стеф уволят, а на ее место возьмут меня? Откровенно сказать, я давно уже об этом мечтал, хоть и понимал, что на нашем канале это вряд ли возможно. Нет, Стеф очень милая женщина, до сих пор с ней было приятно работать; но если она сама решила вырыть себе могилу, почему бы не воспользоваться случаем? При мысли о повышении и большой прибавке к зарплате глаза у меня заблестели. Не знаю, сколько получает Стеф, но уж точно тысяч на двадцать больше моего! А дети растут, им скоро в колледж – столько расходов… Стоит почаще попадаться на глаза Дейву и дать ему понять, что я вполне способен заменить Стеф. На всякий случай.

В студии Нора о чем-то разговаривала с продюсером. Я поймал ее взгляд и указал глазами на соседний конференц-зал, сейчас пустой.

– Узнал что-нибудь о Стеф? – спросила она шепотом.

– Нет, – ответил я. – Только хотел попросить тебя никому об этом не рассказывать. Пусть пока останется между нами. Не стоит давать повод для слухов, пока не выясним, что происходит.

Нора побледнела и опустила взгляд.

– Извини, – пробормотала она. – Но меня уже несколько человек спросили, где Стеф, и я рассказала об этих сообщениях. Не знала, что это секрет…

Вот черт! Мысленно я обругал себя за то, что вообще начал с ней откровенничать.

– Если это поможет, – добавила она, робко подняв взгляд, – я знаю, что Люси писала Стеф, и та ей ответила.

Глава 13. Дейв

Понедельник после полета

– Какого черта здесь происходит? – громко спросил я самого себя, закрывая портфель и защелкивая металлический замок, прежде чем идти домой.

В кабинете я был один. Студия новостей располагается гораздо дальше по коридору – услышать меня было некому. Но я был так зол и расстроен, что молчать не мог. Моя подчиненная сбежала с работы и не отвечает на звонки. И кто же? Стефани! Надежная компетентная сотрудница, с которой я проработал десять лет! Как она могла так со мной обойтись?

Свое недоумение и досаду я выместил, громко хлопнув дверью и сердито топая в раннем январском сумраке по направлению к парковке.

Пусть только попробует не перезвонить завтра! Уж я ей тогда… Хотя, сказать откровенно, я не знал, что с ней делать. Уволить? Видимо, придется. Но ведь много лет на Стефани не было никаких нареканий! Я ей полностью доверял. Брюс – вполне надежный человек, да и журналист неплохой; но, когда он заменяет Стефани, у меня всегда сердце не на месте, и я как бы невзначай чаще обычного заглядываю в новостную студию.

Если Стефани уйдет или я ее уволю, взять ли на ее место Брюса? В любом случае нужно будет рассмотреть и кандидатов со стороны – таковы требования Комиссии по равенству возможностей при найме. Может быть, кто-то подойдет больше… ладно, там будет видно.

Дистанционно открыв дверцу и включив зажигание у своего БМВ, я швырнул портфель на пассажирское сиденье, сам сел за руль, хлопнул дверью, включил местную музыкальную радиостанцию и покатил домой, барабаня пальцами по рулю в такт музыке. На полпути к дому успокоился настолько, чтобы выключить радио и связаться с женой.

– Позвони Лизе.

– Набираю номер Лизы… – послышался в ответ нежный женский голос.

– Дейв? – Другой женский голос, еще более любезный моему слуху, – голос жены. После стольких лет брака я все еще влюблен в нее, как мальчишка.

– Лиз! – выдохнул я. Не успел сказать больше ни слова – по моему тону она почувствовала: что-то неладно.

– Что случилось?

Жена меня видит насквозь, в этом сомневаться не приходится.

– Ты не поверишь! Стефани сегодня не вышла на работу. Брюсу написала, что ее не будет всю неделю, на мои звонки просто не отвечала.

– Что значит «не вышла»? Заболела? – Лиз всегда симпатизировала Стефани. Они прекрасно ладили.

– Вряд ли, – ответил я, включив поворотник и сворачивая на Белтлайн-Хайвей. – Похоже, прямо с конференции в Сан-Диего она полетела в Атланту. По крайней мере, так сообщила Брюсу. Объяснять ничего не стала: «что-то случилось» – и все. Представляешь, Лиз, весь сегодняшний день я пытался ей дозвониться – а она не брала трубку и не перезванивала. Это так на нее не похоже!

– Даже письма не прислала?

– Не-а. Вообще ни слова. Раз десять, не меньше, проверял и папку «входящие», и спам. Просто исчезла без объяснений!

– Не знаю, что и сказать, – пробормотала Лиза. – А Эвану ты звонил?

– Ее сыну?

– Да, может быть, он что-то знает.

До чего же у меня сообразительная жена! Мне самому и в голову не пришло. Разумеется, надо позвонить Эвану. Его контакты должны быть в нашей компьютерной системе – там хранятся данные о ближайших родственниках сотрудников, с которыми следует связываться в экстренных случаях.

– Отличная мысль. Попробую с ним поговорить, когда доберусь до дома.

Сорок пять минут спустя, переодевшись в домашние брюки и старую толстовку с эмблемой колледжа, плеснув себе скотча со льдом, я устроился у себя в берлоге с ноутбуком и разыскал в нашем списке ближайших родственников Стефани.

Разумеется, она указала сына. Стефани часто о нем рассказывала: я знал, что он живет в Миннеаполисе и работает на какую-то спортивную команду. Я даже с ним встречался: он несколько раз приходил на работу к матери, когда

А если нет?.. Пугать его известием, что мать сбежала неизвестно куда и почему, тоже не хочется. Я замер с телефоном в руках, задумавшись о том, как построить этот разговор.

«Здравствуйте, Эван. Это Дейв, начальник вашей мамы. Вы не знаете, почему она вдруг улетела в Атланту?» Нет, так не пойдет. Может быть, просто: «Вам мама в последнее время ничего не сообщала?» Гм… так еще хуже. Что можно ответить на такой вопрос? И что подумает молодой человек, когда его услышит?

Снова обратившись к списку контактов, я заметил, что Стефани внесла туда еще двоих. Ее сестра – живет в Индианаполисе, я ее никогда не встречал – и некий Роберт, адрес которого отличался от адреса Стефани всего двумя цифрами. Поначалу я не мог сообразить, кто это, но, когда поднял глаза к потолку, меня осенило.

Прошлым летом четвертого июля Стефани пригласила коллег на барбекю у себя во дворе – отметить День независимости. Зашел к нам и Роберт, ее сосед, с бутылкой крафтового пива в руках. Седые волосы, очки, застенчивая улыбка. Сказал, что очень любит Третий канал, что смотрит его каждый день. Такие комплименты всегда меня безмерно радуют. Мы поболтали с минуту, он еще упомянул, что присматривает за котом Стеф, когда она уезжает. Потом Лиза отозвала меня с кем-то поздороваться – на том разговор и закончился.

Да, теперь понимаю, кто такой Роберт. И если он присматривает за котом, пока ее нет, – вполне может что-то знать. Взглянув на часы, я обнаружил, что еще нет и семи – для звонка совсем не поздно. Я взялся за телефон и набрал номер Роберта.

Глава 14. Роберт

Понедельник после полета

Холод в квартире стоял зверский. Я уже включил термостат на двадцать один градус – на два градуса теплее обычного. Электрический камин больше вид делал, чем грел, но я включил и его, и даже разыскал в стенном шкафу в прихожей перчатки без пальцев. Включив чайник, заварил себе чашку ромашкового чая, согревающего и успокаивающего. Очень его люблю, особенно с медом и лимоном.

У Стеф сейчас, должно быть, еще холоднее. Уезжая, она всегда ради экономии ставит термостат на минимум. Бедный Фред! Сегодня я заходил к нему трижды – и вполне готов был зайти еще раз. Показалось ли мне или, когда я кормил его ужином, у него в самом деле был несчастный вид? И двигался он вяло, и мяукал как-то жалобно…

Устроившись на диване под любимым мексиканским пледом, купленным на улице в Тихуане, я уже хотел включить телевизор и начать бездумно переключать каналы, когда зазвонил телефон.

Стефани? Нет, номер незнакомый. Но, судя по первым цифрам, звонят из Мэдисона.

– Алло!

– Здравствуйте, это Роберт? Сосед Стефани Монро?

– Да. – Я сел прямее, высунув ногу из-под одеяла. – А кто это говорит?

– Дейв Дженсен, директор Третьего канала. Простите, что беспокою вас вечером. Мы с вами встречались на барбекю у Стефани в прошлом году четвертого июля.

– Да-да, конечно, помню! Что-то случилось, Дейв?

– М-да, у нас тут странная ситуация… Видите ли, Роберт, Стефани сегодня не появилась на работе и прислала несколько сообщений, которые, откровенно говоря, несколько не в ее характере. Вот я и подумал: раз вы присматриваете за ее котом, может быть, вам она сообщила больше?

– А что она вам написала? – спросил я, взяв пульт и выключив звук у телевизора.

– Мне, собственно говоря, ничего. Писала она Брюсу, своему помощнику. Сообщила, что произошло нечто непредвиденное и что ей нужно уехать в Атланту по меньшей мере на неделю. Объяснять ничего не стала. Даже не предупредила заранее – все это мы узнали уже в разгар рабочего дня. Может быть, вам случайно известно что-нибудь еще? Просто хотелось бы убедиться, что у нее все в порядке.

В мыслях у меня замелькали Трент и его белоснежный домик в окружении безупречных деревьев, две кружки латте на столе, прогулки рука об руку по местным достопримечательностям. Все, вплоть до воображаемой кровати, где двое сплетаются на простынях в любовной игре. До первого сообщения Стефани, в котором она, задыхаясь от восторга, со множеством восклицательных знаков писала, что встретила свою любовь.

Стоит ли рассказывать обо всем этом ее шефу? Очевидно, Стефани не хотела, чтобы об этом знали коллеги, – иначе написала бы им сама. Однако они беспокоятся, это тоже было ясно. Я сделал глубокий вдох, размышляя, как ответить.

– Дейв, я… м-м… да, я знаю кое-что еще. Не скажу, что намного больше… – Тут я снова запнулся. До чего же неловкий разговор! Все равно что открывать дверь автомобиля мизинцем: в принципе возможно, но очень неудобно, да еще и больно.

– Продолжайте, – попросил Дейв. Я сделал глубокий вдох.

– Я думаю… думаю, она кого-то встретила в Сан-Диего. Это все, чем она со мной поделилась. Ничего больше я не знаю: ни имени, ни рода занятий, ни адреса… – Ну зачем я это сказал? Зачем Дейву род занятий или адрес этого парня? Похоже, у меня началось словесное недержание: пора заткнуться.

Несколько мгновений Дейв молчал, затем тихо присвистнул.

– Хотите сказать, в Сан-Диего она познакомилась с мужчиной?

– Да… она ведь уже три года как разведена, – добавил я, словно это должно было ее оправдать.

– Знаю, но все равно… это очень неожиданно. – Теперь в голосе Дейва звучало откровенное раздражение. – Поверить не могу, что она просто наплевала на свои рабочие обязанности. И на звонки не отвечает. Роберт, я ведь три раза ей звонил!

– Простите, Дейв, не знаю, что вам ответить. Я только присматриваю за котом.

От моих слов Дейв, как видно, опомнился и вернулся к прежнему деловому тону.

– Да, разумеется. Вы очень мне помогли, я это ценю. А ее сын в курсе?

В этот миг я сообразил, что понятия не имею. И вовсе не горю желанием его просвещать. Какому сыну приятно будет узнать, что его мать потеряла голову и, забыв обо всем на свете, сбежала с незнакомцем?

Глава 15. Люси

Понедельник после полета

Моя работа – представлять наш телеканал в интернете. Я подбираю увлекательный контент как местного, так и национального значения и делюсь им со зрителями на нашем сайте, а также в наших аккаунтах в «ТикТоке», «Твиттере» («Х»), «Инстаграме», «Фейсбуке» и на «Ютубе». Особенно нравится мне находить какие-нибудь забавные мелочи – скажем, выставку ленивцев в зоопарке – и так адаптировать для «ТикТока», чтобы люди их репостили. Один из моих недавних роликов перепостил сам зоопарк, и

Весь день я провожу на сайтах и в социальных сетях – и, найдя что-нибудь интересное, обязательно делюсь и с коллегами. Еще я известна как мастер – золотые руки. Любой, у кого барахлит телефон или компьютер, прежде чем идти к корпоративному айтишнику, обращается за помощью ко мне.

Стеф, такая спокойная и естественная, всегда была для меня кем-то вроде наставницы. С любыми вопросами я шла к ней. Она хорошая начальница: дарит нам небольшие подарки на Рождество, не стесняется хвалить за хорошую работу. Ни разу я не слышала, чтобы она на кого-нибудь повышала голос.

Хотя Стеф на пятнадцать лет меня старше, у нас с ней много общего. Обе мы левши, обе любим кофе, и актеры нам нравятся одни и те же – особенно уроженец Висконсина Марк Руффало.

Эта история началась на одном совещании редакторов, где кто-то предложил сделать сюжет о знаменитых уроженцах нашего штата. Имя Руффало всплыло одним из первых. Этот актер родился в Кеноше, в сорока пяти минутах езды на юг от Милуоки; все мы согласились, что это очень круто.

– Он горячий парень, хоть и староват, – заметила я, а Стефани со смехом ответила:

– Соглашусь и с тем, что он хорош собой, и с тем, что по возрасту больше подходит мне!

С тех пор это стало у нас привычной хохмой. Если я говорила, что иду на свидание, Стеф спрашивала: «Его инициалы случайно не М. Р.?» А если она куда-нибудь уезжала, я могла сказать: «Встретишь Марка Р., передавай ему привет!»

Так что, когда Стеф не появилась на работе и наш дневной выпускающий редактор Нора за чашкой кофе отвела меня в сторонку и рассказала о ее странных сообщениях, я сразу подумала: попробую достучаться до нее через наши шутки! Вернувшись за стол, я взяла телефон и набрала такое сообщение:

Слышала, на этой неделе тебя не будет. Мне перенести встречу с Марком Р.? Он будет очень разочарован, но, уверена, как-нибудь переживет.

Больше часа после этого я рассеянно работала над сюжетами для нашего сайта. Наконец пришел ответ:

Да, пожалуйста, перенеси встречу с Марком Р.

Я нахмурилась. Почему такой сухой ответ? Попробуем еще раз:

Марк Р. просит перезвонить, как только сможешь. Скучает без тебя!

В ответ молчание. Я сделала еще одну попытку:

Ты что, послала Марка Р.? Имей в виду, он может превратиться в Халка!

Намек на одну из самых известных его ролей – это-то уж точно заставит Стеф улыбнуться!

Ответ пришел вечером. Я уже была дома, занималась йогой в гостиной под видео из «Ютуба», когда пискнул телефон. Я поставила видео на паузу и, перегнувшись из позы лотоса, взяла смартфон, на экране которого высветилось имя Стефани и текст:

На этой неделе я очень занята. Встречу перенеси, как я и просила. Вернусь на следующей неделе.

Если бы в этот миг кто-нибудь на меня смотрел, наверняка заметил бы, что у меня буквально отвисла челюсть.

Я не понимала, что сказать, как вообще на это реагировать, поэтому не стала отвечать совсем. Снова запустила видео и приняла позу «собака мордой вниз». Но тревога не уходила. Что-то было не так – очень сильно не так. Я пообещала себе завтра отвести в сторонку Брюса и выяснить, что он обо всем этом думает.

Глава 16. Брюс

Вторник после полета

После вчерашних сообщений о том, что она не появится целую неделю, от Стеф не было ни слуху ни духу. Я покорился судьбе и принялся руководить студией новостей.

Отчасти меня радовало, что Стеф нет и я остался здесь полным хозяином. На случай, если захочу стать руководителем новостников, можно будет сказать, что у меня есть практический опыт. Но с другой стороны, я остро ощущал груз ответственности. Все, что мы выпускали в эфир, теперь проходило через меня. Я больше не мог переложить решение на плечи вышестоящего. Более высокое начальство обычно интересуется продажей рекламы, а за тем, что выходит в эфир, не следит – да у начальников и нет квалификации выпускающих редакторов, так что они предпочитают держаться подальше от нашей повседневной суеты.

На совещании менеджеров все прошло как обычно. Каждый по очереди рассказал, что происходит в его отделе: события за день, идеи для сюжетов, новые интернет-тренды, ход работы над специальными проектами. На мне лежала гораздо более серьезная ноша. В отличие от вчерашнего дня, теперь к проведению совещания я подготовился заранее. «У тебя все получится!» – твердил я себе. Рядом стоял верный старый друг, стаканчик кофе из «МакАвто»: само его присутствие ободряло и успокаивало.

Совещание закончилось быстро; до девяти утра – официального начала работы дневной смены – оставалось еще около десяти минут. Я задержался в конференц-зале, проверяя неостановимый поток электронных писем. Все остальные выходили, и только Люси, редактор нашего сайта и соцсетей, нерешительно мялась в дверях. Когда все разошлись, она тихо прикрыла дверь и с озабоченным видом повернулась ко мне.

– Брюс, можно с тобой поговорить?

– Конечно! – Мне вспомнилось, что она переписывалась со Стеф. Может быть, у нее есть новости? Но как уговорить ее не делиться ими ни с Дейвом, ни с кем-либо еще? Мне нельзя разочаровывать Дейва. Только не сейчас, когда я могу стать руководителем студии новостей! Вспомнив, что уже подвел директора, не выполнив его просьбу, я судорожно сглотнул.

– Это касается Стеф, – пояснила Люси. Она села и начала нервно покачивать ногой.

– Вот как?

Я не раз видел их вместе. Должно быть, они хорошо ладили. Часто вместе смеялись над какими-то шутками – по моему разумению, настолько женскими, что мужчинам в них разбираться бессмысленно.

– Ты ведь знаешь, что мы со Стеф постоянно обмениваемся шуточками о Марке Руффало?

Я не знал, но на всякий случай кивнул.

– Ну вот, вчера Нора мне рассказала, что Стефани, похоже, совсем слетела с катушек, и я решила достучаться до нее через юмор. Написала ей веселое сообщение: мол, у нее свидание с Марком Руффало, как теперь ему объяснить… ну, в таком роде.

– Угу.

– А она, – продолжала Люси, – ответила мне так, словно Марк Руффало – обычный человек, сидящий с нами в одной комнате. Велела перенести встречу, а дальше начала откровенно отшивать. Понимаю, звучит безумно. Но, Брюс, это и было какое-то безумие! Как будто в шоу «Время и место» что-то пошло не так.

– «Время и место»? – повторил я, не вполне понимая, о чем она.

– Ну да, – нетерпеливо ответила она. –

Я наклонил голову, раздумывая над ее словами.

– Люси, можно мне взглянуть на эти сообщения?

Она передала мне свой телефон. Я дважды перечитал всю переписку, а затем протянул телефон обратно.

– Честно говоря, Люси, я здесь ничего такого не вижу. По-моему, она сама над тобой подшучивает. Кажется, это называется «обратный сарказм». Или, может быть, просто не хочет подхватывать шутку. Как кто-то мог завладеть ее телефоном? И даже если завладел, с какой стати ему переписываться с нами о встречах и прочем? Бессмыслица какая-то. На той неделе она выложила в «Фейсбук» фото с конференции. А вчера прислала голосовое сообщение.

Люси оперлась о стол, наклонилась ко мне, прищурившись, и прошептала:

– Брюс, у меня очень нехорошее предчувствие! А мой тренер по рейки говорит, что предчувствиям стоит верить. Мы можем как-нибудь выяснить?..

– Послушай, – заговорил я самым убедительным отцовским тоном, – если ее… если с ней случилось что-то нехорошее, зачем тому, кто это сделал, красть ее телефон? Ясно же, что по телефону его можно отследить. Полиция способна найти телефон за несколько минут.

От дверей конференц-зала послышался шум. Подняв глаза, мы увидели, что сюда входят и рассаживаются участники следующего собрания.

– Брюс, я бы попробовала выяснить, – торопливо прошептала Люси. – Убедиться, что это действительно она. Пошлю ей фейковую информацию и посмотрю, как она отреагирует.

– Ну… гм… что ж… – Что на это ответить, я не знал, – но зал стремительно заполнялся людьми, и нельзя было промолчать. – Ладно, – прошептал я наконец. – Держи меня в курсе.

– Обязательно! – решительно ответила она.

Глава 17. Анна

Вторник после полета

Прошлой ночью Гленн в бар не приходил. Пошли слухи, что кто-то залез к нему в трейлер и жестоко избил: Гленна привезли в больницу со сломанной рукой. Одна официантка рассказывала, что грабители выбили ему зубы и угрожали, хотя неизвестно, по какому поводу.

Я не поднимала глаз и рот держала на замке, но втайне испытывала безмерное облегчение. Гленн в больнице – значит, долго не появится и я наконец смогу спать спокойно!

Сегодня за час до работы, когда я доставала посуду из посудомойки, вдруг пискнул телефон. Взглянув через плечо (телефон лежал на кухонной стойке), я увидела сообщение от Жасмин. Тарелки были еще теплые и слегка влажные после мытья; мне пришлось сначала вытереть руки, а потом уже открыть сообщение:

Этот Трент – просто секс-машина, но характер у него еще тот! Впрочем, не волнуйся, я умею за себя постоять. Ничего не говори Гленну.

Я быстро набрала ответ.

У нас тут черт знает что творится. Гленн попал в больницу!

* * *

Гленн в больнице?! Скоро вышлю тебе деньги, обещаю. Спасибо за все.

* * *

Да, к нему залезли в трейлер. Какие-то грабители, если понимаешь, о чем я. Поколотили как следует. Но ты-то как? Тебе ничего не нужно?

* * *

Со мной все в полном порядке.

Глава 18. Люси

Вторник после полета

Дел на работе сегодня хватало, но мои мысли были заняты вовсе не работой. Получив «зеленый свет» от Брюса, я принялась сочинять текст-ловушку. Какое безобидное на вид слово или фраза может заманить человека в капкан? Если Стефани жива и здорова, просто почему-то необычно себя ведет, потом мы вместе над этим посмеемся. Но если нет…

За обедом в комнате отдыха я встретила Нору. Мне требовался «сообщник», так что я отвела ее в сторонку и вкратце рассказала обо всем.

– Помоги придумать, как ее поймать! – попросила я шепотом.

– Можно вымышленными именами, – предложила Нора. – Напиши, например: звонили Сьюзан и Фрэнк, хотели с ней поговорить, а ты не знала, что им сказать. Что-нибудь в таком роде.

– Отличная мысль, – сказала я. – Давай попробуем.

Все, что продиктовала Нора, я вбила в телефон, отправила Стеф и стала ждать ответа. Больше часа телефон молчал; но, когда я шла через студию, чтобы поговорить с менеджером подбора сюжетов, пришел ответ:

Скажи им, что меня нет в городе.

Чувство было такое, словно вся кровь разом вытекла из моих жил и образовала лужу на полу. Чтобы не упасть, мне пришлось схватиться за спинку соседнего стула. На миг показалось: сейчас потеряю сознание. Нора подбежала ко мне.

– Что-то пришло? – спросила она тревожным шепотом.

Дрожащей рукой я протянула ей телефон. Глаза у Норы расширились, она схватила меня за плечо.

– Пошли покажем Брюсу. А потом идем к Дейву!

Мы жестами зазвали Брюса в конференц-зал, здесь рассказали о своей хитрости и показали переписку. Брюс побелел.

– Тут есть еще одна проблема, – сказал он. – Дейв велел мне никому об этом не рассказывать – а я к тому времени уже рассказал. Если он решит, что теперь это обсуждает вся студия новостей, нам придется худо.

– Вся студия это не обсуждает, – ответила я. – Только мы трое. И об этой переписке я не говорила и дальше не скажу никому, кроме вас двоих. Мне ли не знать, как стремительно на телестудии разносятся слухи!

– Брюс, если понадобится, я возьму вину на себя, – добавила Нора. – Но Дейв не станет на нас злиться. Ведь он искал информацию – и вот она!

Глава 19. Дейв

Вторник после полета

Утром я еще раз позвонил Стеф – на всякий случай, вдруг у нее появилось настроение пообщаться – и снова наткнулся на автоответчик. Неужели в самом деле развлекается с каким-то парнем в Атланте, наплевав на работу и на свои обязанности? Я размышлял о том, что теперь делать (может быть, позвонить эйчару?), когда в кабинет ко мне ворвались Брюс, Люси и Нора. Люси заговорила первой.

– Дейв, мы страшно извиняемся за то, что вам надоедаем, – затараторила она, – но у нас есть основания думать, что со Стефани случилось что-то скверное. Не знаю, кто переписывается со мной по телефону, но это точно не она! – И она положила передо мной телефон. Все трое смотрели на меня, а я пытался переварить эту новую информацию.

Обведя взором всех троих, я остановил суровый взгляд на Брюсе, который, очевидно, нарушил мой приказ держать происходящее в тайне. Брюс понял, о чем я думаю, и смущенно опустил глаза. На выручку ему кинулась Нора.

– Дейв, это я виновата! Я все рассказала Люси. Но мы просто стараемся помочь. Пожалуйста, взгляните на переписку!

– А вам, Нора, кто рассказал? – Как бы там ни было, мне хотелось разобраться и

Брюс сглотнул, но сделал шаг вперед и ответил:

– Сэр, я упомянул об этом в разговоре с Норой, когда все только началось. Тогда я еще не знал, что мы решим держать это в секрете.

– Болтать о подобных вещах вообще не стоит! – упрекнул я их всех. – Существуют щекотливые ситуации, о которых вовсе не должна знать вся студия. Ладно, Брюс, об этом поговорим позже. Так на что я должен взглянуть?

– Вот это сообщение, о Сьюзан и Фрэнке, – ответила Люси, ткнув пальцем в экран.

– Кто такие Сьюзан и Фрэнк? – поинтересовался я, машинально поглаживая усы.

– Так зовут моих родителей, – объяснила Нора. – Но Стеф об этом не знает. Мы просто вставили в текст случайные имена, чтобы попробовать ее поймать – то есть не ее, а кого-то другого, кто может писать с ее телефона.

– Что, прошу прощения? – переспросил я. – Писать с ее телефона? Хотите сказать, кто-то выдает себя за нее?

– Ну да! – почти в унисон ответили Люси и Нора. Брюс помалкивал.

– Давайте-ка успокоимся, – сказал я таким тоном, каким обычно обращаюсь к своему трехлетнему внуку. – Присядьте, и спокойно все обсудим.

Все трое нервно присели на краешки стульев, выжидательно глядя на меня.

– Будем рассуждать рационально, – начал я. – Возможно, Стефани знает Сьюзан и Фрэнка, которых не знаем мы, так что это сообщение для нее имеет смысл. На конференции она, очевидно, была. Вы думаете, после этого с ней что-то случилось?

– Да, так я и думаю! – подтвердила Люси.

– Хм-м… – Я напряженно размышлял. Мог ли в самом деле кто-то завладеть ее телефоном? Однако не следует показывать мое беспокойство Брюсу, Норе и Люси. Надо предложить что-то конструктивное. – Если вы в самом деле считаете, что ее телефон в чужих руках, нам нужно больше доказательств.

– Подождите-ка, у меня идея! – воскликнула Люси. – У нее из родственников только сестра, верно? Давайте напишем что-нибудь о ее брате и посмотрим, что она ответит!

Секунду или две все мы молча переглядывались. Затем Брюс слегка кивнул. Нора – тоже, и с большим энтузиазмом. И все повернулись ко мне.

Теперь мне предстояло принять серьезное решение. Я знал больше, чем они, – из разговора с Робертом мне было известно, что она сбежала с каким-то парнем. Может быть, она не хочет сейчас разговаривать ни с кем из «прошлой жизни»? Или любовник пишет за нее, пока она спит или принимает душ? Но что, если этот парень ее похитил? Где-то запер и отобрал телефон, чтобы она не могла позвать на помощь? От этой мысли я сглотнул. Как бы там ни было, это Стеф, моя давняя и надежная сотрудница. Ее судьба мне совсем не безразлична.

– Ну что ж, – ответил я наконец. – Давайте попробуем и посмотрим, что выйдет.

Люси схватила телефон и начала печатать. Закончив, прочитала сообщение вслух:

Заезжал твой брат, хотел с тобой пообедать. Поскольку тебя не было, он сказал, что позвонит и договорится о встрече.

– Ну как, по-вашему? Нормально звучит? Если на том конце Стеф, она ответит: «О чем ты, у меня нет никакого брата!»

– Отлично, отправляйте, – сказал я.

Люси глубоко вздохнула, палец ее на миг завис над телефоном. Сообщение отправилось. Все мы инстинктивно потянулись к телефону, чтобы лучше видеть экран, и напряженно ждали.

– Пока ничего, – сказала Люси. Она тоже не сводила глаз с экрана. – Может быть, ответят не сразу.

Я вздохнул. Возможно, это ни к чему не приведет. Долго ли нам придется сидеть здесь втроем – и как скоро на это обратят внимание другие сотрудники? Я уже готов был выпроводить всех из кабинета, как вдруг Люси вскочила.

– Есть! Пишет ответ! – вскричала она.

Все мы сидели затаив дыхание. Тишину нарушал лишь мотор проезжавшего под окнами автомобиля. У Люси начала заметно дрожать рука.

– Как-то долго отвечает… – громко прошептала она.

Нора наклонилась к ней и тоже уставилась в экран. У меня пересохло в горле.

Вдруг Люси и Нора сделали одинаковые гримасы, значения которых я не понял, и Нора издала какой-то горловой звук.

– Что там, Люси? – спросил я.

– Ответили просто: «Хорошо, спасибо», – проговорила она дрожащим голосом.

Брюс скорчился на стуле и запустил обе руки в волосы. На глазах у Норы выступили слезы. У меня мурашки побежали по позвоночнику.

Люси начала печатать что-то в ответ, а затем отправила сообщение. Все мы были слишком потрясены, чтобы ее остановить.

– Что вы написали? – спросил я.

Она протянула мне телефон, и я прочитал вслух:

Я помню, что у тебя двое братьев. Это был младший. Но я забыла, как его зовут, – напомни, пожалуйста.

– Интересно, что ответит, учитывая, что братьев у нее ноль целых, ноль десятых, – сказала Люси. – Сообщение она точно увидела – оно доставлено и прочитано.

Мы прождали полных пять минут, но ответа не было.

– Попробуем еще раз, – сказала Люси, быстро что-то напечатала и прочла вслух:

Имя начинается на А, верно? Вылетело из головы.

– Настоящая Стеф к этому моменту решит, что у меня шарики за ролики заехали, и напишет что-нибудь резкое. Это сообщение она тоже прочитала. Почему же не отвечает? – добавила Люси.

Прошло еще несколько минут. Все мы обменивались тревожными взглядами.

– Точно что-то не так, – сказала наконец Люси. – Пора спросить начистоту.

Стеф, у тебя все хорошо?

Слегка дрожащим голосом Люси зачитала этот вопрос, а затем отправила и его. Я почувствовал, как дергается большой палец на правой руке: такое у меня бывает, когда нервничаю. Все мы молча смотрели друг на друга.

Телефон молчал. Мы не знали, что именно это значит, но каждый понимал: происходит нечто очень, очень скверное.

Глава 20. Роберт

Вторник после полета

Когда я проснулся, за окном шел снег пополам с дождем. Гадость какая. Теперь жди сплошной слякоти!

А к ночи обещали похолодание, так что все это еще и замерзнет… Придется посыпать солью дорожку перед подъездом, чтобы она не превратилась в каток. Пожалуй, то же самое сделаю с дорожкой, ведущей к дверям Стеф.

Вспомнив о ней, я вздохнул. Ведет себя как школьница с ветром в голове! И даже непонятно, как к этому относиться: я, конечно, рад за соседку, но все-таки не ожидал такой… такой пошлости? Взяв с тумбочки очки и телефон, я обнаружил новое сообщение от Стеф. Открыл, ожидая очередных любовных излияний, – но вместо этого прочитал:

Пишу, пока Трент спит. Возможно, вернусь домой раньше, чем ожидала. Помнишь, я писала, что он любит командовать? Теперь он начал на меня орать. Даже непонятно почему – и

На миг у меня буквально остановилось сердце. Перехватило дыхание. Я начал торопливо писать:

Боже мой! Ты в порядке? Что происходит? Помощь нужна?

Я ждал появления символа, означающего, что сообщение прочитано, – но видел только: «Доставлено». Написал еще раз:

Стеф, пожалуйста, ответь!

И еще:

Если не ответишь в ближайшее время, позвоню 911.

Десять минут спустя, когда я уже всерьез собирался звонить, наконец пришел ответ:

Я в порядке. Сейчас все хорошо. Похоже, он успокоился. Но я заказываю билет на самолет. Буду на связи.

В шоке и панике я начал писать:

Возвращайся домой немедленно!!

Можно мне позвонить? Можно с тобой поговорить?

* * *

Нет, не сейчас. Мне пора. Он идет.

Не так уж часто мне случалось испытывать первобытный ужас; но, поверьте, это чувство ни с чем не спутаешь. Страх сжал меня, словно в тисках. Эти последние слова: «Он идет» – будто из фильма ужасов. Вскочив с постели, я начал ходить взад-вперед по спальне. Стефани от меня за полторы тысячи километров. Если рассуждать реалистично, что я могу сделать?

Я не мог есть, не мог ни на чем сосредоточиться – все утро думал только о Стеф и об этом жутком типе. Но сколько ни слонялся по дому, так ничего и не придумал – и решил пойти покормить Фреда, а заодно послоняться и там.

Проходя в десятый раз мимо растений на подоконнике, я вдруг подумал: почему бы не присмотреться повнимательнее к тому, как живет Стефани? Зачем или что это должно дать, я не очень понимал. Она сейчас в Атланте с каким-то чокнутым: чем поможет, если я начну рыться в ее вещах в Мэдисоне? Но мне казалось, это может что-то дать… хоть и непонятно, что именно.

На первом этаже все чисто, прибрано, все на своих местах. Смотреть особо не на что. На кухне я открыл несколько дверец, но за ними увидел только тарелки, чашки и миски. На холодильнике несколько магнитов с логотипом ее телеканала, в остальном ничего примечательного. Еда, которую Стеф оставила для Фреда, уже заканчивалась, и я сделал мысленную заметку принести ему что-нибудь из запасов Эвиты.

Поднявшись по лестнице на второй этаж, я начал с гостевой спальни. Самая простая кровать и тумбочка, в стенном шкафу запас простыней и полотенец. Между гостевой и хозяйской спальней ванная: здесь я открыл медицинский шкафчик, но увидел самые обычные вещи – влажные салфетки, ватные палочки, аспирин. Наткнувшись на тюбик вагиcила[52], поспешно закрыл шкафчик.

Затем отправился к ней в спальню. Постель была заправлена второпях, несколько ящиков комода наполовину выдвинуты. Я задержался, чтобы их все закрыть.

В стенном шкафу на одной половине свалены кучей свитера и джинсы, повсюду разбросаны носки, на ручке двери повис спортивный лифчик. С другой стороны аккуратно висит деловая одежда, рассортированная по цветам. Я протянул руку, коснулся голубой блузки, которая очень ей шла. В этот миг в кармане у меня завибрировал телефон.

Взглянув на экран, я увидел новое сообщение от Стеф:

Роберт! Он меня ударил, и сильно! Я боюсь! По-моему, он хочет меня убить.

Никогда еще я не бегал с такой скоростью!

Едва не вывихнул ногу, мчась вниз по лестнице, и уронил телефон – так дрожали руки. Телефон с грохотом упал на деревянный пол; на одно ужасное мгновение я вообразил, что он разбился. Домашнего телефона ни у меня, ни у Стеф не было – что же делать, если выйдет из строя мобильный? Как позвонить в службу спасения?

Трясущимися руками я поднял телефон. Слава богу! Треснул пластмассовый корпус – но сам он, кажется, был невредим.

На лбу выступили крупные капли пота. В горле пересохло: я даже испугался, что, набрав девять-один-один, не смогу произнести ни слова. Но, заставив себя шевелить пальцами, набрал эти страшные три цифры, которыми никто и никогда не пользуется по доброй воле, и прижал телефон к уху. Отчаянно колотилось сердце, и кровь стучала в ушах, почти заглушая все остальные звуки.

– Девять один один, что у вас произошло?

– Моя подруга в беде. Она прислала сообщение, что ее хочет убить мужчина. Человек, с которым она встречается. Его зовут Трент…

– Сэр, успокойтесь. Каково ее последнее известное местонахождение?

– Она в Атланте. – Язык у меня заплетался, словно у пьяного. – Полетела в командировку, познакомилась с этим парнем и…

– Сэр, знаете ли вы, где именно в Атланте она находится?

– Нет… я… – И вдруг я сообразил, что знаю! Что там она писала про «Зиллоу»? – Подождите… да, она присылала мне адрес! Секундочку…

Переключившись на громкую связь, отчаянно дрожащими руками я вывел на экран переписку со Стеф. От последнего сообщения со словами «он хочет меня убить» снова похолодел, но заставил себя дышать, бормоча сквозь зубы:

– Где же, Роберт? Ну где оно?

Я отмотал сообщения назад. Вот и фотография дома – а вот адрес:

– Сорок два сорок по Хорайзон-лейн, – произнес я вслух. – Название квартала она тоже писала. Что-то связанное с персиками… погодите… ах да, «Пичтри»![53]

– Сэр, мы свяжемся с полицией Атланты и немедленно отправим туда наряд. Как вас зовут?

– Спасибо, ох, спасибо вам! Только быстрее, пожалуйста, быстрее!

Мы повесили трубки; из глаз у меня брызнули слезы. Я опустился на нижнюю ступеньку лестницы, хватая ртом воздух и стараясь успокоить дыхание.

Вытирая глаза, я вдруг сообразил, что не ответил Стеф. Все мысли были заняты звонком в службу спасения, а ее саму я так и не поддержал. Вместо того, чтобы писать, я набрал ее номер. Услышал автоответчик. Набрал еще раз и еще.

– О нет, Стеф, только не это! – простонал я, а затем торопливо написал:

Вызвал полицию. Они уже едут. ПОЗВОНИ МНЕ.

Ответа не было. В ужасе и смятении я бросился назад, к себе.

– Какого дьявола?! – закричал я.

Хотелось швырнуть телефон в стену; но, понимая, что это будет не слишком разумно, вместо этого я схватил с дивана пару подушек и с воплями запустил в стену их. Перепуганная Эвита выскочила из своего домика и стрелой помчалась на второй этаж, должно быть, прятаться в шкафу. Ничего, помирюсь с ней позже.

Приступ ярости длился несколько минут. Наконец гнев сменился отчаянием; я рухнул на диван и разревелся. Ребячество? Глупо? Ну и пусть, плевать!

Зазвонил телефон. Я вскочил и бросился к нему, надеясь, что

– Дейв! – крикнул я в трубку, не тратя времени на приветствия.

– Роберт, у вас все в порядке?

– Не знаю. Я ничего уже не понимаю. Стеф мне написала, я позвонил в службу спасения, а теперь она мне не отвечает!

– В службу спасения? А что она вам написала? – Теперь в голосе Дейва слышалось беспокойство.

– Что этот новый парень, Трент, хочет ее убить. Что она его боится. Я не знал, что делать. Набрал девять один один, а они уже связались с Атлантой и отправили туда полицейских.

– Роберт, думаю, нам стоит сличить информацию. Я тоже выяснил кое-что новое. Можете приехать в офис Третьего канала и встретиться со мной на рабочем месте?

– М-м… да, наверное… конечно, смогу… а что вы выяснили?

– Роберт, присядьте, пожалуйста. Вы сидите?

– Сижу, – соврал я.

– Хорошо. Видите ли, Роберт, у нас есть основания полагать, что сообщения с телефона Стефани пишет другой человек. Скажите, вы разговаривали с ней голосом с тех пор, как она улетела в Атланту?

Теперь я невольно сел – точнее сказать, рухнул на диван.

– О чем вы говорите? Разумеется, это она! Она прислала мне массу сообщений, записала голосовое. Отправила фото. На фото она сама в Атланте, любуется достопримечательностями.

– И где она сфотографировалась? – поинтересовался Дейв.

– В Олимпийском парке. Вы считаете, кто-то выдает себя за нее? Да нет, быть такого не может! Она прислала мне фото сувенира, который для меня купила… Нет, это точно она!

– Не знаю, Роберт. Пожалуйста, приезжайте поскорее к нам в офис. Нужно поговорить и сравнить то, что нам известно.

– Уже бегу! – ответил я.

И действительно, схватив пальто, через десять секунд вылетел за дверь.

Глава 21. Люси

Вторник после полета

После разговора у него в кабинете Дейв отправил нас всех на рабочие места. Но можно ли послетакогокак ни в чем не бывало вернуться к работе?

Я, сидя за столом, гуглила известные преступления с использованием украденных телефонов и посылала ссылки Брюсу и Норе. Мои рабочие обязанности – выкладывать на сайт видео и подсчитывать лайки – совершенно отошли на задний план; если кто-то из Мэдисона, штат Висконсин, в этот день заходил к нам на сайт в поисках милых и забавных видюшек, его ждало горькое разочарование.

Вскоре Дейв пригласил нас троих к себе в кабинет. Мы бросились туда. Напротив Дейва сидел странный с виду человек; на мгновение я подумала, что это частный сыщик, однако на сыщика он совсем не походил. Волосы у него были всклокочены, глаза покраснели, одет был в свитер и джинсы.

– Коллеги, это Роберт, сосед Стеф, – объяснил Дейв и жестом пригласил нас всех садиться.

Я ощутила холодок ужаса. Что, если этот сосед принес дурные вести? Покосилась на Нору – она, как видно, чувствовала то же самое. Мы расселись, глядя на Роберта с опаской.

– Итак, – сказал Дейв, – пора сопоставить то, что нам известно. Роберт приехал сюда, чтобы поделиться тем, что знает он, и послушать, что знаем мы.

Роберт достал свой телефон и пустил его по кругу, одновременно рассказывая, как Стеф сообщила ему, что встретила потрясающего мужчину, как прислала фото и голосовое сообщение из Атланты и как затем события приняли зловещий оборот. Он обратился в службу спасения; уже по дороге к нам в офис ему перезвонили оттуда и сообщили, что по названному адресу ничего подозрительного не обнаружено. Припарковав машину, он снова написал Стеф, но ответа пока не получил.

Брюс, тоже достав телефон, поведал, как Стеф написала только то, что ей нужна свободная неделя, и попросила перенести все встречи и совещания. Ему она тоже отправила голосовое, которое мы все теперь прослушали. Затем я извлекла свой телефон, объяснила шутки про Марка Руффало, рассказала, как расставила «Стефани» ловушки, сперва со Сьюзан и Фрэнком, потом с несуществующим братом – и как она в них попалась.

– Что же дальше? – спросила Нора. – Что нам теперь предпринять?

– Думаю, завтра первым же доступным рейсом полечу в Атланту, – сказал Роберт. – Здесь я с ума схожу от того, что ничего не могу сделать. А там хотя бы взгляну своими глазами на этот дом, послежу за ним – и, может быть, пойму, что там происходит.

– А я вечером позвоню ее сестре и сыну, – добавил Дейв. – Им стоит узнать то, что знаем мы. А может быть, они расскажут нам что-то новое.

Все мы угрюмо кивнули, поглощенные собственными мыслями. Я невольно восхищалась Робертом, готовым сорваться и лететь в Атланту. Вдруг ему и вправду удастся что-то разузнать на месте? Брюс смотрел в пол, Дейв поглаживал усы и смотрел в потолок, Нора кусала ногти, я качала ногой, Роберт сплетал и расплетал пальцы. Кажется, прошло добрых две минуты, прежде чем Дейв наконец сказал:

– Ладно, теперь можно расходиться. Будем на связи.

И мы, как зомби, разбрелись кто куда.

Глава 22. Роберт

Неделя после полета

Я купил билет на рейс в шесть тридцать, побросал вещи в хипповскую дорожную сумку, купленную на базаре в Эквадоре. В аэропорт выехал за четыре часа до посадки – просто не мог больше ждать. О том, чтобы поспать, и речи не было.

Лиза, жена Дейва, предложила присмотреть за Фредом и Эвитой, так что я разыскал Фреда на его половине дома и вместе с его любимой лежанкой перенес на свою половину. Пусть они хотя бы будут вместе. Это помогает мне надеяться, что и мы со Стефани встретимся снова – и будем, как прежде, сидеть рядышком на диване, угощаться шампанским и во весь голос подпевать «Моей прекрасной леди».

В аэропорту я расхаживал туда-сюда, бродил вокруг закрытой кофейни, которая открылась только в пять. Вдруг пришло в голову, что уже сутки я ничего не ел. Но сейчас вряд ли смог бы прожевать что-то плотнее пирожного. К пирожному я добавил чашку кофе, однако после двух глотков и трех укусов выбросил то и другое в мусорное ведро.

Уже объявили посадку, когда я услышал, что женский голос зовет меня по имени, и обернулся.

Ко мне торопливо шла Люси, коллега Стеф.

– Роберт, я решила лететь с вами! В три часа ночи купила билет.

– О, Люси! Спасибо вам большое! – Я ощутил огромное облегчение и симпатию к этой незнакомке, как видно, не меньше меня жаждавшей найти Стефани и выяснить, что произошло.

– От сестры Стефани мы узнали кое-что новое. Давайте присядем. – Она махнула рукой в сторону ряда кресел. – Дейв написал мне сообщение:

– О господи! – воскликнул я, схватившись за сердце.

– Из аэропорта сразу поедем туда, – продолжала Люси. – В самолете постараемся сесть рядом. Я хочу составить хронологию событий и записать все по порядку. Так нам будет проще думать. У вас есть какие-нибудь новости?

– Никаких, – ответил я. – На десять тысяч сообщений – никакого ответа. И это пугает. Если она у него дома, почему не отвечает? И полиция ничего не нашла. Если только… если он не запер ее где-нибудь в другом месте… – При мысли о том, что еще этот тип мог с ней сделать, я содрогнулся.

– Если она в доме или где-то рядом, мы найдем ее и освободим, – заверила меня Люси. Меня восхищал ее оптимизм. – Но для начала выйдем из самолета и осмотримся.

В салоне мы с Люси сумели убедить какого-то хипстера поменяться со мной местами и сели рядом. Когда самолет набрал высоту, она откинула столик и поставила на него ноутбук.

Люси решила распределить всю известную нам информацию по дням, прошедшим с отъезда Стеф. Она печатала и одновременно читала вслух:

–Четверг: Стефани публикует в «Фейсбуке» фотографию с Форума новостников.

–Пятница: Роберт отправляет ей фото Фреда на кресле, лижущего лапу. В ответ Стефани сообщает, что познакомилась с мужчиной и летит с ним в Атланту.

–Суббота: Стефани пишет Роберту, что она в аэропорту.

–Воскресенье: Стефани пишет: этот мужчина хочет провести с ней весь день дома, чтобы получше узнать друг друга.

–Понедельник: Брюс принимается разыскивать Стефани, в ответных сообщениях она просит отменить все мероприятия на этой неделе, а затем начинает отвечать грубо. Также она присылает Брюсу голосовое сообщение.

–Понедельник: Стефани присылает Роберту голосовое сообщение и фотографии: дом Трента, две кружки латте, Олимпийский парк, офис телеканала Трента и сувенирную кружку.

–Понедельник: Стефани просит Люси отменить встречу с «Марком Р.», не понимает шутку, раздражается.

–Понедельник, вечер: в сообщении Роберту Стефани в первый раз говорит, что боится Трента.

–Вторник: отвечает на сообщения о брате, которого у нее нет. Немного погодя пишет Роберту, что Трент хочет ее убить. Дальше молчание. Роберт набирает 911, однако полицейская проверка дома Трента не показывает ничего подозрительного.

–Среда: телефон Стефани запеленгован по адресу Трента.

Все вместе выглядит совершенно непонятно – и чертовски пугающе. Однако, пока мы молча перечитывали этот список, мне вдруг пришла новая мысль.

Я вспомнил, как мы со Стеф сидели как-то вечером и она жаловалась на своего сына. «Хотела бы я, – говорила она, – заболеть или на несколько дней потеряться в лесу. Или пусть меня похитят, только не причиняя вреда. Может быть, тогда Эван вспомнит, что у него есть мать?» Я тогда ответил: все ясно, тебе нужен похититель с добрым сердцем! А что, если все это один большой розыгрыш? Если Трент и есть «похититель с добрым сердцем»? Могла ОНА все это подстроить, чтобы заставить Эвана поволноваться, а потом вернуться победительницей?

Покосившись на Люси, я спросил себя, не стоит ли поделиться этой мыслью с ней, – и решил: нет, не стоит. Это слишком личное: вряд ли Стеф хотела бы, чтобы о ее проблемах с сыном знали подчиненные. Люси еще так молода, к тому же Стеф ее начальница. Ее это шокирует. И все же, глядя в иллюминатор, за которым простирались бесконечные облака, я впервые задумался: а что, если меня попросту водят за нос?

Глава 23. Роберт

Неделя после полета

Мы вышли из самолета и направились к автобусу. Я открыл «Убер» и вбил роковой адрес: Хорайзон-Лейн, 4240. Дом оказался в двадцати минутах езды от аэропорта. Такси мы дожидались в терминале.

Люси взглянула на свой телефон и отошла, чтобы принять звонок. Переговорив с кем-то, вернулась ко мне, попыталась заговорить, но не смогла издать ни звука. По спине у меня побежали мурашки.

– Что, Люси? Что такое?

Все еще не говоря ни слова, она жестом попросила меня сесть. Я присел, не сводя глаз с ее лица.

– Роберт… – с трудом выговорила она наконец. – Звонил Дейв. С ним связался знакомый, руководитель телеканала из Атланты. В новостном сообществе ходят разговоры о том, что новостник из Атланты по имени Трент попал в тюрьму. За что-то ужасное. И знакомый Дейва слышал, что в этом замешан еще один человек из этой же сферы – женщина.

Глаза у Люси были полны слез. Я почувствовал, что и сам вот-вот разревусь. Попал в тюрьму? Звучит серьезно: это точно не про фальшивое похищение.

Я сглотнул и уставился в пол. Вокруг шумел многолюдный аэропорт. Слышался гул голосов, где-то плакал ребенок, громко радовалась встрече влюбленная пара, беспрерывно кружились с механическим урчанием багажные ленты, и механический женский голос из динамиков направлял прилетевших последним рейсом к конвейеру направо.

– Что ж, Роберт, – сказала наконец Люси. – Надо выяснить все до конца. Я все равно не поверю, пока не получу доказательств. И потом, друг Дейва не знает, как звали жертву. Так что едем на Хорайзон-Лейн.

Словно в каком-то трансе, я встал и пошел за ней следом. До приезда такси оставалось еще две минуты, так что мы вышли на тротуар и молча ждали. По счастью, водитель был молчалив, серьезен и не включал музыку. Вот и хорошо. Полное молчание – то, что нам сейчас нужно. Уже подъезжая, водитель все же заговорил:

– Тут полно копов – ни проехать, ни пройти. Я остановлюсь, не доезжая пары домов.

– Хорошо, – ответила Люси. Она взяла на себя руководство нашим путешествием, и я был этому только рад. Сам я после выхода из аэропорта не произнес ни слова.

Выйдя, мы обнаружили, что улица перегорожена двумя полицейскими машинами, а рядом стоит, переговариваясь вполголоса, кучка соседей. Мы поставили сумки на землю и остановились, пытаясь оценить то, что предстало нашим глазам.

В глубине квартала было сложно что-то разглядеть, однако я вытянул шею – и, кажется, увидел крышу аккуратного белого домика, очень похожего на тот, о котором писала мне Стеф. В этом квартале явно обитали люди состоятельные: много современных зданий, просторных и светлых, вдоль тротуара припаркованы дорогие внедорожники. Кусты аккуратно подстрижены, на некоторых лужайках перед домами разбиты клумбы. Рядом с нами стояли три женщины, на вид лет семидесяти; я услышал их разговор.

– Говорят, он какая-то большая шишка на местном телевидении, – громким шепотом сообщила одна.

– А знаете, что я слышала? – вступила третья. – То ли они там вдвоем обкололись и она умерла от передоза, то ли он стал ее в шутку душить в постели и случайно до смерти придушил. Вся улица об этом говорит!

«Вся улица»? А эти божьи одуванчики и рады повторять! Я с усилием оторвал взгляд от старух, напомнив себе, что сворачивать их морщинистые шеи вовсе не обязательно. Они ничего не знают о Стеф. Откуда им знать, что она никогда не стала бы принимать наркотики или играть в сексуальные игры с человеком, которого едва знает?

Или… а что, если стала бы? Строго говоря, что мы знаем о своих соседях?.. Нет, нет, это невозможно! Только не моя Стеф!

К нам подошел мужчина с пуделем на руках, с ног до головы одетый в пурпурное, как будто косплеил Принца.

– Ка-ароче, – заговорил он, по-южному растягивая слова, – через полчаса тут будет пресс-конференция. Проведут ее перед домом, и зрителям разрешат снимать на телефоны. Мы с Пу-Пу обязательно все застримим, верно, Пу-Пу?

Он чмокнул пуделя в макушку и помахал в сторону «зрителей» его лапой. Собака возлежала у него на руках с тупым и высокомерным видом. «Принц» повернулся к нам, бросил взгляд на наши сумки.

– А вы не местные?

– Нет, только что прилетели, – ответила Люси.

– И сразу сюда? Господи, детка, неужто поинтереснее достопримечательностей не нашли? Съездите хоть в Олимпийский парк, посмотрите, сколько народных денег вбухали в это убожество!

Мне наконец удалось заговорить.

– Мы просто хотим узнать, что здесь произошло, – объяснил я, и парень с пуделем вздернул брови.

– А кто же не хочет, сладенький? Все мы этого хотим! У нас тут, знаете ли, не каждый день случаются убийства. Я присматриваю за тем, что творится в нашем квартале, и фотографирую посторонних. У меня есть приятель в по-по – это полиция, не путайте с моей девочкой Пу-Пу… – И он погладил собаку по курчавой макушке. – …и знаете, что он мне сказал? Тела пока не нашли, но обнаружили кучу улик, указывающих на то, что здесь кто-то умер. Ну, знаете, волосы, кровь, биологические следы. А кроме этого, вроде бы телефон и еще какое-то барахло на заднем дворе. Так что хозяин дома теперь в глубокой жо-жо, верно, Пу-Пу?

Он помахал нам рукой и повернулся, живописно взмахнув полами пурпурного дождевика.

– Ладно, мы с Пу-Пу пошли домой, будем смотреть пресс-конференцию оттуда. Всем хорошего дня!

«Хорошего»? В этот миг я не сомневался, что ни единого хорошего дня в моей жизни больше не будет.

– Идемте сядем где-нибудь и посмотрим пресс-конференцию, – предложила Люси. – Найдем какую-нибудь кофейню.

Одна из старух-сплетниц, услышав, вклинилась в наш разговор:

– Кофейня здесь совсем недалеко, вниз по улице и направо! Называется «Персики и сливки». Там подают отличный латте. А видели бы вы, какие у них фирменные кружки!

Тут меня словно ударило. Да ведь это та самая кофейня, где Стеф была с Трентом, откуда прислала мне фото пары кружек латте!

– Да, идемте, – сказал я и схватил Люси за руку, сжав так крепко, что она даже вздрогнула. Побывать там, где была Стеф, увидеть то, что видела она, посмотреть на Атланту ее глазами… Быстрым шагом мы удалились от места происшествия.

Едва войдя, увидев темно-коричневые столы и цветастые кружки, разрисованные персиками, я понял: да, это то самое место! Стеф сфотографировала столик у окна: вот этот столик, и он не занят. Мне казалось, что она сама позвала меня сюда.

– Сюда, – показал я. – Давайте сядем здесь.

Я опустился на стул, где, должно быть, сидела она, когда снимала кружки; Люси заняла место Трента. Я несколько раз провел ладонями по столешнице, просто чтобы почувствовать то же, что чувствовала Стеф.

Люси снова взяла инициативу на себя – подошла к стойке и заказала два черных кофе. Достав из дорожной сумки ноутбук, нашла в интернете один из местных телеканалов, чтобы посмотреть стрим с пресс-конференции.

Пока трансляция не началась, мы пили кофе и ждали, молча уставившись в экран. Я отчаянно надеялся, что выйдет шеф полиции Атланты и скажет: произошла чудовищная ошибка, на самом деле ничего страшного не случилось, просим прощения, расходитесь по домам. Или пусть хотя бы скажет, что жертва преступления – совсем другой, незнакомый человек! Если я услышу с экрана имя Стеф, то, наверное, упаду и умру прямо здесь, в кофейне.

Я наклонился вперед и словно приклеился взглядом к ноутбуку. На импровизированную трибуну, уставленную микрофонами, поднялся мускулистый чернокожий в очках и шляпе начальника полиции. Прочистил горло.

– Добрый день, я шеф Ньюман, руководитель полиции города Атланта. Я поделюсь с вами всем, чем смогу, но предупрежу сразу: идет расследование, и отвечать на вопросы я не стану. Вчера вечером полицейский патруль был направлен в здание у меня за спиной после звонка на 911: звонивший утверждал, что человеку, находящемуся в этом доме, угрожает опасность. Полиция вошла в дом. Было найдено достаточно улик, позволяющих отправить Трента Дж. Маккарти, пятидесяти двух лет, сотрудника телеканала Эн-би-си-шесть, под арест по подозрению в двух убийствах. Имена жертв мы пока не оглашаем. Еще раз повторю: идет расследование, и мы будем делиться с вами новой информацией.

Он хотел сойти с трибуны, но репортеры начали выкрикивать вопросы:

– Шеф, шеф, что еще вам известно?

– Шеф Ньюман, Трент Маккарти женат?

– Шеф, вы нашли тела?

Шеф полиции обернулся на ходу и нахмурился.

– Я же сказал: никаких вопросов! Пресс-конференция окончена.

Люси медленно закрыла ноутбук и повернулась ко мне. Оба мы не сказали ни слова – да и что тут говорить? Имена жертв полиция не оглашала, но одно имя было нам уже известно. Нам обоим. Я уронил голову на руки. Даже если изначально Стеф хотела разыграть с помощью этого Трента фальшивое похищение – как видно, дальше что-то пошло не так. Страшно не так.

Глава 24. Брюс

Неделя после полета

После пресс-конференции шефа полиции Атланты работать никто из нас уже не мог. Черт, жизнь просто остановилась! Однако я по-прежнему отвечал за все, что происходит в студии, – так что, стиснув зубы, велел остальным вернуться к работе, хотя бы на самом базовом уровне. Из происходящего в Мэдисоне мы сегодня освещали только самое важное. Пробелы забивали национальными новостями – их всегда хватает. Однако самой громкой из национальных новостей стал арест директора новостной студии в Атланте по обвинению в двойном убийстве.

Да еще и Люси взяла отгул. Берни из приемной рассказывала всем, кто желал слушать: мол, она уверена, что Люси

В шесть вечера по восточному времени полиция Атланты собрала еще одну пресс-конференцию. По нашему времени было пять – начало пятичасовых новостей, так что ведущим, режиссеру и продюсеру пришлось занять свои места; но все остальные собрались вокруг компьютера Норы, нетерпеливо желая узнать последние новости из Атланты. Не сомневаюсь, что режиссер и продюсер – а возможно, и ведущие – украдкой поглядывали на экраны своих телефонов в надежде на обновления.

– Добрый вечер, это снова шеф Ньюман из полиции Атланты, – заговорил человек в очках и полицейской шляпе. Значок его ярко блестел в подсветке для телекамер. – Хочу сообщить вам последние новости о злосчастной трагедии, разыгравшейся в здании у меня за спиной. Трент Маккарти остается под стражей. Сейчас мы готовы подтвердить имена двух возможных жертв. Правда, личность только одной из них подтверждена при помощи анализа ДНК.

Он прочистил горло и взглянул на лежащий перед ним лист бумаги.

– Итак, первая жертва – Жасмин В. Литтлтон. Вторая возможная жертва – Стефани Х. Монро. Вещи обеих женщин были зарыты во дворе дома. Нам известно, что Маккарти и по меньшей мере одна из жертв на прошлой неделе вместе присутствовали на конференции в Ла-Джолле, штат Калифорния. Расследование продолжается, и мы просим всех, у кого есть какая-либо информация, обратиться к нам. Ответов на вопросы не будет. На этот раз серьезно: НИКАКИХ ВОПРОСОВ!

Он повернулся на каблуках и пошел прочь.

Казалось, мир вокруг потемнел. Кто-то рядом ахнул, Нора издала громкий стон. В голове билась одна мысль: этого не может быть. Просто не может быть.

Глава 25. Анна

Неделя после полета

В почтовом ящике я нашла толстый конверт, адресованный мне, без обратного адреса. Судя по почтовой марке, пришел из Атланты. В конверте, к огромному моему удивлению, лежали пятьсот баксов наличными. Я сразу поняла: это от Жасмин. У нее все получилось! Не представляю, откуда она взяла столько денег, но сдержала слово и вернула мне долг. Я сунула деньги в ящик стола, чтобы потом отнести в банк, а ей написала: «Спасибо!» Она не ответила.

Сегодня у меня был выходной, так что я просто валялась на диване и смотрела ролики в «ТикТоке», когда подал голос сотовый телефон. Звонил Эд, менеджер бара.

Я уже протянула руку к телефону, но решила не отвечать. Не хочу сегодня никого подменять. Неделя была тяжелая, и я совершенно вымоталась – не только из-за Гленна, но и потому, что Жасмин сбежала и мне пришлось работать за двоих.

Несколько минут спустя Эд позвонил снова. И на этот раз я отвечать не стала, вместо этого выключила звук и положила телефон экраном вниз. Даже объясняться с ним не хочу. Я измотана до предела и заслужила отдых.

От телефона пришлось отказаться, так что я включила «Нетфликс» и принялась смотреть все подряд. Покончив с первой серией нового сериала, встала, чтобы пожарить себе попкорн и смотреть дальше; пока кукуруза жарилась в микроволновке, я вернулась на диван и наконец взглянула на экран смартфона.

Там были десять звонков и двенадцать сообщений, все от разных людей из бара. Я напряглась. Что, черт возьми, там стряслось?

Торопливо открыла первое послание от Эда:

Ты новости смотришь? С Жасмин что-то случилось. И где бы ты думала? В Атланте! Где тебя черти носят? Перезвони.

Новости? О чем это он? Я быстро просмотрела другие сообщения: все от ребят из бара, и все об одном и том же. Взглянув на часы, поняла, что все они пришли между шестичасовыми и десятичасовыми новостями. Да что такое случилось?! Я перезвонила Эду.

– Господи, Анна, где ты пропадала? Послушай, с Жасмин случилась беда. Настоящая беда. Лучше присядь. Ты сидишь?

– Нет.

– Сядь, говорю тебе!

– Эд, что случилось? Не тяни, просто скажи, что с Жасмин!

– Анна… – Он шумно вздохнул. – Полиция в Атланте только что провела пресс-конференцию. Прости, что сообщаю тебе такую новость, но Жасмин… ее больше нет. Ее убил какой-то парень, с которым она там познакомилась.

Я заметила, что Рокки спрыгнул с дивана и инстинктивно подбежал ко мне, но больше не замечала почти ничего. И ничего не понимала.

– Эд, что ты такое говоришь?!

Он, как мог, рассказал мне все, что знал, – впрочем, знал он очень немного, – и добавил, что сегодня закрыл бар раньше обычного и приглашает всех сотрудников собраться и помянуть Жасмин.

Дав отбой, я плюхнулась на пол, обняла Рокки и зарылась лицом в его мягкую шерсть. Он начал лизать мне руки, а я разрыдалась.

«Жасмин, Жасмин, ну как же так?» В памяти у меня всплывали ее сообщения: от первого, где она писала, что познакомилась с крутым парнем, что он обожает ее и готов защищать, и до последнего: «секс-машина, но с тем еще характером». Однако Жасмин уверяла, что у нее все хорошо и ничего не нужно. Было это всего два дня назад. А дальше… дальше он ее убил?! К горлу подкатила тошнота, и я зарыдала еще сильнее.

«Нет, Жасмин, нет! Как же так? Это нечестно! Всю жизнь тебе не везло с людьми: сначала твоя мамаша, потом Гленн, а теперь это…» Как же несправедливо!

Немного позже в голову мне пришло, что стоит пойти в полицию, рассказать все, что знаю: вдруг это им поможет? Но переписку с Жасмин я стерла. Не знаю, смогут ли в полиции ее восстановить? Хотя, наверное, смогут. Наверняка где-нибудь на жестком диске в телефоне все сохранилось…

Дрожащей рукой я уже потянулась к телефону, чтобы посмотреть номер полиции Мэдисона, – но вдруг отдернула руку. Нет, к копам соваться не стоит! Что такого важного они узнают из нашей переписки? А если начнут копать глубже, вдруг обнаружат, что я замешана в избиении Гленна? Нет, мне лучше поберечь себя и Рокки. Сделаю в память о Жасмин все, что смогу, не подвергая себя опасности: приду на похороны, поучаствую, если будем скидываться на памятник. Буду о ней помнить. Если журналисты попросят рассказать о Жасмин, потому что мы с ней вместе работали, – обязательно расскажу. Но рисковать собой не стану.

Я крепче обняла Рокки и зажмурилась, страстно желая, чтобы все это оказалось дурным сном. Что за чудовище этот Трент? Познакомился с Жасмин, привез ее к

Но мысли мои снова и снова возвращались к последним минутам Жасмин. Каким стал ее конец? О чем она думала в последние секунды? Что этот Трент с ней сделал?!

Надеюсь, этот мерзавец сгорит в аду!

Глава 26. Трент

Первый день конференции

Беговые дорожки стояли перед окнами во всю стену, но вид из спортзала открывался не особо вдохновляющий. Больничная парковка и шоссе, да еще несколько пальм.

На часах была половина седьмого. Я вытащил себя из постели, чтобы немного позаниматься в спортзале перед тем, как начнется Форум новостников. Доктор предупредил, что у меня растет давление, и посоветовал худеть. Так что под Новый год я дал себе слово сбросить несколько фунтов. Правда, сейчас только третья неделя января, но тянуть с этим не собираюсь. И никакие конференции не встанут у меня на пути!

Под энергичные звуки Pearl Jam я бежал по дорожке, чувствуя, как выступают на лбу капли пота. Долгий вчерашний перелет из Атланты сильно меня вымотал, однако в отель я приехал еще до ужина и даже успел отдать должное здешнему шведскому столу: съел две двойные порции жареной картошки и десерт, а потом угостился в баре несколькими коктейлями. Познакомился с коллегами – несколькими руководителями новостных телестудий из разных городов, как и я, прилетевшими на конференцию. Поболтали, обменялись свежими анекдотами. Меня переполняла энергия, не терпелось познакомиться и с остальными. Новостники, как правило, люди замкнутые: у себя дома мы не особо общаемся с коллегами с других каналов, прежде всего потому, что боимся случайно выдать ценную информацию. В нашем деле, как говорится, человек человеку волк, и у каждого свои секреты. Поэтому мы так любим конференции, куда съезжаются новостники с разных концов страны и можно потусоваться и развлечься, ничего не опасаясь. А поскольку я теперь свободен как ветер, то могу и с кем-нибудь переспать. Когда же увижу телочек? Давненько у меня не было хорошего секса!

Под грохот музыки я увеличил наклон дорожки, а мысли перескочили к тому, что сказала мне Катрина, прежде чем уйти: «Мое обручальное кольцо отнеси на телеканал – ведь ты женат на своей работе!» Как же эта стерва меня взбесила!

Это правда, на работе я пропадал с утра до вечера – но ведь все ради семьи! Работай я меньше, где бы Катрина взяла деньги на частную школу для детей, на выходные с педикюром и шопингом для себя? Впрочем, ей и теперь живется совсем недурно. Получила в собственность дом, да еще и тянет из меня алименты на Британи и Брета!

Я сжал кулаки и увеличил скорость, думая о том, что Катрина наверняка уже завела нового хахаля – а живет-то по-прежнему на мои денежки! Да, у нас в семье не все было гладко. Ну, допустим, я ходил налево раз или два… или больше. Но все так живут! Кто станет всю жизнь хранить верность одной-единственной женщине, когда вокруг столько соблазнительных возможностей? И в конце концов, кто сказал, что и она мне не изменяла?

Да, мы с ней ругались. Верно, доходило до криков и швыряния вещами. Но я, что ли, виноват, что она такая несдержанная? Да, случалось, я ее толкал. И что с того? Подумаешь, трагедия! Она раздула из этого невесть что, даже угрожала мне охранным ордером, но, к счастью, раздумала. Это могло бы погубить мою карьеру. Должно быть, Катрина сообразила, что алиментов ей тогда тоже не видать, – поэтому не стала подавать в суд, а просто со мной развелась.

Дети приезжают ко мне на выходные всего раз в месяц – по моему выбору. С ними столько хлопот! «Папа, я хочу сока, папа, я устал, папа, я есть хочу, папа, я коленку разбил…» В конце концов, дети – женское дело; пусть Катрина ими и занимается. Я даже сократил время общения с детьми: забираю их в субботу после обеда, а привожу домой в воскресенье сразу после завтрака. Даже сутки в роли отца-одиночки – для меня многовато.

Откровенно говоря, я очень доволен тем, что почти вернул себе свободу. Могу встречаться с кем хочу, спать с кем хочу, пить сколько хочу – и никто наутро не считает банки пива в мусорном ведре… Ладно, к черту Катрину! Ни этой тупой стервы, ни надоедливых мелких спиногрызов в моей жизни больше нет, и можно подумать о чем-нибудь более приятном.

Я выровнял наклон дорожки и взглянул на часы на стене. Пора собираться на конференцию. Сбросив скорость и перейдя на быстрый шаг, включил в плеере Coldplay, чтобы охладиться, а мысли мои обратились к тому, что в этом отеле подают на завтрак. Секретарша вчера сказала: это же Калифорния – наверняка там будут тосты с авокадо. Нет уж, спасибо! Такого не ем. Мне, пожалуйста, яичницу, картофельные оладьи и бекон. Я не для того сажусь за стол, чтобы вставать из-за него голодным!

Взяв из стопки у дверей жесткое, пахнущее хлоркой полотенце, я вытер пот со лба и взглянул на себя в одно из настенных зеркал. Постарался втянуть живот. В последние пять лет он что-то начал расти. Мне ведь пятьдесят два. Лицо по-прежнему мальчишеское, так мне говорят, – но сам-то чувствую, что я уже не мальчик. Вот и после беговой дорожки наверняка будут болеть ноги. Может, стоило сперва сделать растяжку, но я подумал: вот еще, время тратить на такую ерунду! Я же не балерина! Просто помахал руками туда-сюда, пару раз повернулся в разные стороны и решил, что этого хватит. Бросив полотенце в корзину для стирки, я вышел в холл, к лифтам и вернулся к себе в номер.

В душевой имелся тропический душ и боковые смесители, на полочках – гель для душа, два вида шампуня и кондиционер. Из ванной я вышел, благоухая эвкалиптовым маслом. Остановившись голым перед массивным зеркалом, сказал себе, что выгляжу очень недурно: правда, животик портит впечатление, но я над этим работаю. Но руки и плечи

Потянувшись за кремом для бритья, я тщательно побрился, выдернул несколько волосков из ноздрей и подровнял баки маленькими ножничками, которые всегда вожу с собой. Подумал, не написать ли моему помощнику, спросить, как дела в АТЛ (так я обычно называю Атланту) – но решил: нет, на фиг. Здесь я все равно что в отпуске. С какой стати забивать себе голову тревогами о том, что творится в студии новостей? «Женат на своей работе»? Ну уж нет! Я даже не стал смотреть утренний выпуск новостей Сан-Диего – вместо них переключился на И-эс-пи-эн[54].

Вся моя одежда, спасибо секретарше, лежала в чемоданах, тщательно отглаженная, – надевай и иди. В первый день я решил появиться в пиджаке со своей монограммой (у меня на всей деловой одежде вышиты мои инициалы). К этому пиджаку подойдет футболка с V-образным вырезом от Ральфа Лорена, брюки со стрелками и ботинки от «Хьюго Босс». Застегнув на запястье массивные серебряные часы, смочив волосы гелем и тщательно зачесав, я подхватил кожаную почтальонскую сумку через плечо, купленную на одной из лучших кожевенных фабрик Рима, и отправился завтракать.

Яичница оказалась малость пережарена, но тосты, оладьи и бекон такие, как надо. Все это я запил двумя чашками черного кофе, без молока и без сахара (сахар для девчонок, так всегда говорил мой отец), – и, полный сил и энергии, направился в зал, где проходила конференция. Слева у дверей стоял стол, а на нем лежали горкой бейджи с фамилиями.

– Доброе утро, позвольте, я помогу вам найти ваше имя? – обратилась ко мне коротко стриженная девица, видимо, стажерка. Грудь у нее была что надо, но в остальном смотреть не на что. Терпеть не могу женщин с кольцами в носу. Однако я ответил своим самым раскатистым «начальственным» баритоном:

– Да, само собой. Трент Маккарти, прибыл в ваше распоряжение!

– Маккарти… м-м… – Она зависла над горкой бейджиков. – Ах да, вот вы где! Как видите, здесь указан ваш стол. Распишитесь, пожалуйста, вот здесь…

Она указала на разграфленный лист бумаги. Я поставил свою обычную размашистую подпись, с высоченной Т и совсем уж гигантской М: она не поместилась в отведенную мне графу и просочилась в соседние.

– Место 10–4… ясно. Благодарю, вы мне очень помогли… – Я взглянул на ее бейджик. Точнее, нашел удачный предлог отвести взгляд от окольцованного носа к более соблазнительной части тела. – Уиллоу. Считайте, что вам сегодня повезло, Уиллоу! Если встречу вашего шефа, непременно скажу ему – или ей, – что вы заслужили прибавку к зарплате.

На слове «ей» я улыбнулся и подмигнул, чтобы показать, что я не сексист.

– Мой шеф не относит себя к определенному гендеру и предпочитает местоимение «они», но все равно спасибо, – ответила Уиллоу. И кажется, ухмыльнулась.

Я быстро развернулся, пробормотав себе под нос:

– Да вы издеваетесь!

Либерасты чертовы! Пытаются отменить законы природы! Где старые добрые времена, когда мальчики были мальчиками, а девочки девочками? Ни за что на свете я не стану называть человека «они»! И в один туалет не пойду с тем, кто не может решить, какого он пола… Черт бы побрал эту Уиллоу и все ее поколение!

Зал был уже полон людьми и гудел множеством голосов; все рассаживались и знакомились. Со всех сторон пожимали друг другу руки, отовсюду слышалось «очень приятно», «очень рад». Одеты все по-деловому: женщины по большей части в строгих брючных костюмах, мужчины в пиджаках или рубашках, застегнутых на все пуговицы. Ни одного человека в джинсах. Да и цветовая гамма небогатая: в основном приглушенные серые, коричневые, темно-зеленые и темно-синие тона. Так что я не прогадал с костюмом – мой наряд отлично вписывался. В комнате витал запах афтершейва, духов и кофе. Многие держали в руках одноразовые стаканчики из «Старбакса», что располагался в холле отеля.

Взглянув на свой бейджик, я направил стопы к столу номер четыре. Вокруг него полукругом, лицом к сцене, стояли четыре стула. Однако сидел здесь пока только один человек – высокая негритянка в темно-синем брючном костюме и с маленькими золотыми сережками. Я протянул ей руку.

– Трент Маккарти, Эн-би-си-шесть, Атланта. А вы? – Я бросил взгляд на ее бейджик. На этот раз именно на бейджик: даме было лет шестьдесят, не меньше, так что ее грудь меня не заинтересовала.

– Дороти Робинсон, из Бостона, – ответила она на удивление низким голосом. – В прошлом занималась журналистскими расследованиями. Более тридцати лет работаю в Эй-би-си, более восьми лет занимаю пост руководителя службы новостей.

– Очень мило, – ответил я.

Мы обменялись еще парой ничего не значащих реплик. Кажется, Дороти ждала, что, услышав о ее послужном списке, я преисполнюсь уважения – но я ничем таким не преисполнился и нетерпеливо ждал, когда подойдет кто-нибудь еще. Следующим у нашего стола остановился мужчина, невысокий, щуплый, курчавый и в очках.

– Здравствуйте, меня зовут Алан Козински. Дабл-ю-эн-джей-ти, отделение в Каламазоо.

Все ясно, подумал я. Провинциальный задрот, должно быть, всю жизнь проторчал в этом своем Каламазоо. С таким парнем я бы никогда не сошелся. В студенческие годы состоял в «Сигма Тау», и таких лузеров мы к своему обществу на выстрел не подпускали! Но следовало проявить вежливость, так что я сделал то же, что и всегда при знакомстве с мужчиной: похлопал его по спине и заговорил о спорте.

– О, вы из Мичигана? И как думаете, прорвутся ваши в Большую заварушку?

– Простите, кто куда прорвется?

– На баскетбольный турнир Национальной ассоциации! – Ну и дебил: не знает, что такое Большая заварушка! – У Мичигана, Ал, в этом году очень недурные перспективы!

– А, вы о баскетболе… ну да, – ответил он. – Только Мичиганский университет находится в Анн-Арборе. Это другой конец штата.

– Серьезно? – Учился я в Иллинойсе – выбрал тамошний университет, потому что там была отличная компания и зажигательные вечеринки. Несколько раз ездил в Чикаго. Но этим мои познания в географии Среднего Запада и ограничивались. – Что ж, поверьте на слово, дружище Ал, у Мичигана в этом году все шансы попасть на турнир! Так что вы за своей командой приглядывайте. Центровой у вас – настоящий исполин, вылитый Карим Абдул-Джаббар! – Чтобы показать, что имею в виду, я изобразил проход с мячом и удар правой. – Ну, Карима-то вы знаете?

Он кивнул, но отвернулся и заговорил с Дороти. Что еще сказать, я не знал.

Оглядевшись вокруг, заметил, что к нам направляется женщина – и на ней остановил взгляд, надеясь, что она и станет в нашей

– Вы, должно быть, ищете стол номер четыре? – поинтересовался я самым гостеприимным тоном. – Это здесь! Присаживайтесь, четвертой будете!

Она повесила на спинку стула голубую сумочку. В воздухе поплыл цветочный аромат духов.

– Да, – ответила она. – Меня зовут Стефани Монро.

Я тут же решил, что на этой конференции приударю за ней. Никого привлекательнее в этом зале не вижу.

– Трент Маккарти, Эн-би-си-шесть, Атланта. Чрезвычайно рад с вами познакомиться, Стефани! – ответил я, окидывая ее с ног до головы долгим откровенным взглядом. С женщинами это всегда работает: им нравится чувствовать, что их хотят.

После того, как все представились друг другу и мы со Стефани, Аланом и Дороти заняли свои места, на сцену поднялась ведущая и постучала вилкой по бокалу, призывая к тишине.

– Добро пожаловать, дорогие друзья! – громогласно объявила она. – Мы очень рады видеть всех вас на Форуме новостников! Надеюсь, путешествие в наш прекрасный Сан-Диего было для всех вас приятным. Впереди несколько весьма насыщенных дней, поэтому давайте сразу приступим к делу!

Следующие два часа мы слушали ораторов, жаждущих поделиться с нами всевозможными данными и продемонстрировать презентации. Дороти и Алан старательно все записывали. Я ничего не писал, Стефани тоже. Скоро мне стало скучно: несколько раз я вытаскивал телефон, стараясь не показывать, что смотрю соцсети. Стефани тоже пару раз бралась за телефон, но тут же снова убирала его в сумочку.

Не зная, чем еще заняться, я теребил свои часы и думал о том о сем. То, что говорили выступающие, по большей части совершенно меня не занимало. К чему вообще это выслушивать? Мне нравится, как идут дела у нас в студии, и никакие результаты опросов не смогут меня переубедить.

Перед самым перерывом на обед лекции наконец сменились чем-то поинтереснее. Нам предложили обменяться мнениями с соседями по столу – пусть, мол, каждый расскажет, как строит работу у себя в студии. Я откашлялся, решив, что, разумеется, заговорю первым. За нашим столом я лидер, это же очевидно!

– Дороти… Алан… Стефани! – после имени каждого я делал паузу и окидывал его пристальным взглядом. – У себя в Атланте я установил железную дисциплину. Долгие годы работы на руководящих должностях заставили меня понять: уступишь подчиненным палец – они тебе руку откусят. Для босса важны решительность и упорство; так что именно я выбираю, какие темы мы освещаем день за днем, и строго придерживаюсь плана. Первоочередное внимание мы уделяем громким уголовным делам. Сейчас время разгула преступности: именно это интересует людей, именно ради этого они включают новости – и мы стремимся отвечать их ожиданиям. Как говорится, чем больше крови, тем выше рейтинги. Согласны со мной, Ал? Теперь расскажите, как вы руководите новостной студией у себя там, в этом вашем Калама-зоопарке?

И я расплылся в улыбке, гордый тем, какое остроумное прозвище изобрел для родного города Алана.

Алан поправил очки и ответил мне долгим взглядом.

– Ну, откровенно говоря, – начал он неуверенным тенорком, – в своей работе мы придерживаемся подхода, прямо противоположного вашему. Состав новостных выпусков мы обсуждаем с коллегами и стараемся выслушать все мнения. На мой взгляд, это создает наилучшую рабочую атмосферу. В студии нужна демократия, а не диктатура.

Я постарался не морщиться. Неудивительно, что Алан застрял в этой своей дыре! С таким подходом он никогда не выберется на широкую дорогу. Следующей подала голос Дороти.

– Мы в Бостоне стремимся к созданию качественной журналистики, посвященной локальным темам. Наши репортеры прикреплены к определенным районам города: они постоянно там бывают, многие в этих районах и живут. Мы освещаем события в масштабе района или даже квартала, делаем сюжеты о местных ресторанах, о необычных людях – в дополнение к текущим новостям, политике и… да, криминальной хронике. Но криминал для нас стоит не на первом месте. На мой взгляд, люди не хотят, чтобы их бомбардировали проблемами, – они хотят слышать о решениях проблем. Так что мы не бежим сломя голову на место любого громкого происшествия. Да, преступления случаются, и освещать их легко – но это не значит, что они должны автоматически занимать первое место.

«Еще один канал для слюнтяев!» – подумал я и повернулся к Стефани. Старался не пялиться слишком откровенно, но в вырезе ее платья виднелась ложбинка меж грудей и… черт, кажется, там мелькнул краешек кружевного лифчика! А у меня уже давно не было секса. Очень давно. Полгода, если быть точным. Да и что это за секс – несколько часов с проституткой в гостиничном номере в Вегасе!

– А вы что скажете, Стеф? Как вы у себя там, в Мёде-и-соли, ведете дела?

– М-м… – начала она. – Ну… мы, наверное, сочетаем все, о чем вы здесь говорили. Просто стараемся работать как можно лучше, каждый день сообщать людям интересные новости.

– Ага, – сказал я. – И все же, каков ваш стиль? – Будь я проклят, если позволю ей отделаться таким ответом! Я ведь журналист, в конце концов. Мое дело – докапываться до истины.

– Мой стиль?

– Да, стиль руководства студией, – ответил я, отпив из стакана воды и смерив ее долгим взглядом. Я выжму из нее приличный ответ, даже если придется прождать весь день! – Вы из тех, кто любит… гм… наказывать? Или предпочитаете… ну, знаете… бархатные коготки?

Я подмигнул, рассчитывая, что она поймет мои тонкие намеки – и, возможно, даже ответит на флирт. В конце концов, она же видит, что привлекательнее меня никого в этом зале не найти!

– Я… м-м-м… – Она заерзала на стуле. – Ну, мой стиль в том, чтобы быть со всеми милой, но, когда нужно, я умею и настоять на своем. Да, я могу… м-м… ну, все могу!

Теперь, пожалуй, смотрели на нее все трое. М-да, красноречием Стефани не блещет. Зато какая красотка! В зале, полном мужиков, старух и толстух, где из молодежи только Уиллоу, Стефани Монро – как глоток свежего воздуха! – Прошу прощения, – торопливо проговорила она, – мне нужно в туалет.

Схватила свою голубую сумочку и быстрым шагом вышла за дверь. Я проводил ее взглядом. Длинные ноги, упругая задница. Просто конфетка! Еще бы помочь ей немного раскрепоститься… Ну, может, за обедом?

Глава 27. Трент

После обеда

Полтора часа спустя мы снова собрались в зале.

Участники начали рассаживаться,

Усаживаясь на свое место, я заглянул в программку конференции. Час от часу не легче! Еще четыре часа пустой болтовни ни о чем. Да еще и целая панель, посвященная – вы только послушайте – психологической безопасности сотрудников! «Психологическая безопасность»! Не выношу этот левацкий птичий язык. Столько напридумывали всякой чуши! Бывает хорошее настроение, бывает плохое, но работать надо в любом настроении – вот вам и вся психология. Что тут еще обсуждать?

Нет, до конца дня тут все мухи сдохнут! Я стал обдумывать побег. Что, если уйти пораньше, доехать на такси до какого-нибудь ресторана и отдать должное коктейлям? Стефани уговорю сбежать со мной… Кстати о Стефани: где она? Я огляделся – но розового блейзера нигде не было.

Вместо нее к столу приближались Дороти и Алан. Они, как видно, подружились и мило о чем-то болтали: Дороти оживленно жестикулировала, Алан кивал. За обедом они тоже сидели вместе. По счастью, мне удалось избежать их общества и даже сесть со Стефани. На место рядом с ней уже нацелилась какая-то старая мымра, но я оттер ее плечом и приземлился туда первым. Забавно вышло, вроде как игра в «горячий стул». И кажется, Стеф это оценила! За обедом отвечала на мои вопросы: в каком колледже училась (в Университете Де Поля), откуда она (из Индианы), есть ли дети (сын по имени Эван). О муже или бойфренде спрашивать не стал. Впрочем, кольца у нее на руке нет – значит, я в своем праве.

Она в ответ тоже кое о чем спросила. Я рассказал о своем разводе и о том, как бывшая тянет из меня деньги. А когда все пошли делать групповое фото, я встал рядом и прижался к ней сзади, просто чтобы намекнуть, как весело нам будет вдвоем. Уверен, ей понравилось! Отличное начало. Остается влить в нее пару коктейлей – и дальше… дальше поглядим!

– Привет, Трент! Понравился вам обед? Что взяли? – спросила Дороти, подходя и занимая свое место. Алан молча сел рядом.

– Мы со Стефани ели курицу – пальчики оближешь! – ответил я, а затем из вежливости задал им тот же вопрос. Откровенно говоря, плевать мне было, что они ели, просто решил соблюсти этикет.

– Мы оба выбрали рыбу. Она божественна – прямо из океана, – ответила Дороти, а затем добавила: – Послеобеденная сессия обещает быть очень интересной, верно? Особенно лекции психотерапевтов о психологической безопасности. Очень важная тема для любой студии новостей. Пожалуй, даже ключевая.

Я промычал что-то в ответ и снова оглянулся в поисках Стефани. Когда все двинулись обратно в зал, она задержалась во дворе. Может быть, хотела созвониться со своим помощником или еще что-нибудь. Но теперь почему-то не появлялась – а между тем ведущая уже поднялась на сцену и поприветствовала нас всех на послеобеденной сессии первого дня форума.

Семьдесят пять минут невыносимо скучной болтовни о том, как лучше освещать криминальные сюжеты… и никаких следов Стефани! Какого черта? Докладчика я вовсе не слушал, а гадал, куда подевалась Стеф. Может, попросила пересадить ее за другой стол? Да как она могла?! Но снова и снова я вертел головой, пытаясь найти ее в зале, – и не находил.

Может быть, плохо себя почувствовала? Но ели мы одно и то же, и я ничего плохого не ощущал, так что вряд ли она могла отравиться. И потом, расстройство желудка не случается сразу после еды. Может, позвонила помощнику и узнала, что в Мэдисоне что-то стряслось? Или… эта мысль и завела меня, и взбесила… возможно, ей тоже стало скучно и она решила прогулять сессию?

Если так… будь я проклят! Просто пар из ушей пошел при мысли, что я должен здесь сидеть и слушать бессмысленную болтовню, пока она загорает у бассейна или не знаю уж чем занимается. Но в то же время это меня чертовски впечатлило. Для такого нужна смелость! Мне нравятся женщины без комплексов – это возбуждает. Быть может, мы с ней родственные души? Что, если послать к черту все оставшиеся сессии, найти где-нибудь горячую ванну и… м-м-м…

– А теперь, дорогие друзья, небольшой кофе-брейк. Вечерняя сессия начнется через десять минут, – объявила ведущая. Слушатели загудели и начали подниматься со своих мест, приглушенное освещение вспыхнуло ярче, из динамиков послышалась легкая классическая музыка.

Вот он, мой шанс! Черта с два я еще полтора часа просижу здесь, с Дороти и Аланом, слушая лекции о психологической безопасности! Моя собственная психологическая безопасность требует рвать отсюда когти. Стеф уже свалила – а мне что мешает? К ужину вернусь. В конце концов, осталась всего одна сессия. Никто и не заметит, что я уходил.

Дороти и Алан уже разговаривали с людьми из-за соседнего стола, а на меня внимания не обращали. Ну и хрен с ними! Старая стерва и хилый задрот – да пошли они… Я снял со спинки стула свою почтальонскую сумку и вышел прямо к лифтам. Меня манила мысль окунуться в бассейн, а затем включить телевизор (может, покажут гольф?) и раскинуться на королевской кровати, захватив с собой из мини-бара пиво за двенадцать долларов. Платить за него не придется – спишу на командировочные расходы.

С мелодичным звоном лифт остановился на шестом этаже; я вышел и направился к своему номеру. В дверь через два номера от меня стучался парень в голубой форменной рубашке и синих брюках,

– Техническое обслуживание, – громко произнес он. – У вас сломался холодильник?

Взглянув в его сторону, я заметил, что постоялец номера чуть-чуть приоткрыл дверь. Я хотел уже войти к себе, как вдруг услышал знакомый голос:

– Нет-нет, все в порядке. Ложная тревога.

Стефани! Моя рука с ключом-картой замерла возле замка; я повернул голову и прислушался.

– Кажется, уже все заработало, – добавила она.

– Мэм, может быть, мне стоит зайти и проверить? – не отставал мастер. – На кухне мне сказали, что вы просили льда, чтобы держать в холоде какое-то лекарство.

– Не надо, спасибо. Все хорошо. Он, наверное… м-м… наверное, просто штепсель не до конца вошел в розетку. Сейчас уже все работает. Должно быть, я сама его задела, когда распаковывала вещи. Извините, что вас потревожила.

– Хорошо, мэм, если вы уверены… Мы хотим, чтобы во время своего пребывания здесь вы ни в чем не нуждались.

– У меня все хорошо, спасибо. Если что-то понадобится, позвоню.

– Очень хорошо, мэм, всего доброго. – Мастер повернулся и, увидев, что я стою и слушаю разговор, слегка мне кивнул. Я кивнул в ответ, чтобы показать, что он молодец – правильно делает, что заботится о гостях.

«Так вот почему ушла Стефани!» – подумал я. Пошла искать лед для какого-то лекарства, которое нужно держать холодным. Хм… Странновато, но ладно. А сейчас, пожалуй, самое время продолжить и углубить наше с ней знакомство.

Я подождал, пока мастер сядет в лифт и уедет. Затем, сунув ключ-карту в задний карман и пригладив влажные от геля волосы, чтобы лежали как следует, дыхнул себе в ладонь – нет, никакого дурного запаха после еды – и направился к ее номеру.

У двери остановился, приложил к ней ухо. Возможно, смогу понять по звукам, чем Стеф там занимается!

Но в номере было тихо. Ни разговора по телефону, ни бормотания телевизора, ни жужжания фена или чего-нибудь еще. Стены в гостиничных номерах обычно такие тонкие, что замечаешь любой шорох – слышишь даже, как сосед спускает воду в уборной. Но у Стефани стояла такая тишина, словно там было пусто.

Я поднял руку и легонько постучал в дверь костяшками пальцев. Молчание. Выждав пару секунд, постучал громче.

Теперь за дверью послышалось какое-то движение и голос:

– С холодильником все в порядке, спасибо!

– Стефани? Это Трент. С конференции. Как вы там? У вас все нормально? Вы после обеда не вернулись.

Снова молчание. Я повысил голос:

– Стефани из Мёда-и-Соли, как слышите меня? Это Трент из Атланты, прием!

Снова какой-то шорох; дверь чуть приоткрылась, и я встретился с ее взглядом. Стефани выглядела усталой, тушь «поплыла». За спиной у нее было темно – видимо, задернуты шторы.

– Ну вот, так-то лучше! – воскликнул я с улыбкой и непринужденно оперся о косяк. – Что это вы тут прячетесь? За столом номер четыре вас очень не хватает!

– А, Трент… привет. – Она вздохнула. – Извините, что не вернулась. У меня приступ мигрени.

– Мигрени? А мне показалось, у вас проблемы с холодильником.

– Нет, с ним теперь все в порядке, и… а откуда вы узнали?

– Случайно услышал ваш разговор с мастером. Я тут недалеко, через две двери от вас. Послушайте, если у вас в номере что-то сломается, нет нужды вызывать техобслуживание. Я, знаете ли, дока в технике, могу починить что угодно. Если что, просто позовите – и старина Трент прилетит на помощь!

Откровенно говоря, в технике я ничего не понимаю. Даже гвоздь забить вряд ли смогу. Да и зачем, если есть специально обученные люди? Но ей об этом знать не обязательно. Женщины неровно дышат к рукастым мужчинам, так что это должно помочь.

Я сверкнул улыбкой на миллион долларов – той самой, за которую, можно сказать, всю жизнь платил дантистам. Начиная от скобок на зубах в детстве (дважды) и кончая винирами на резцах и профессиональным отбеливанием раз в полгода.

– Спасибо, у меня все хорошо, – ответила она и начала закрывать дверь, но я придержал ее рукой.

– Эй-эй, не так быстро! Очень жаль, что вам нехорошо; но, может, это пройдет, если выпить? Я тоже решил уйти с конференции пораньше. Что, если нам с вами улизнуть вдвоем, а?

– Трент, у меня правда страшно болит голова. У меня бывают мигрени, и сейчас тяжелый приступ. Но, если сегодня отдохну, уверена, завтра проснусь как новенькая.

Оба мы молчали, глядя друг на друга. Я по-прежнему держался за дверь, не давая Стефани ее закрыть. Ноздри обволакивал запах ее цветочных духов. Как же не хочется ее отпускать! Стоит вспомнить, как она шла к дверям в этом облегающем черном платье, и ее упругий зад… М-м-м! Я решил попробовать еще один трюк.

– Послушайте, – сказал я, сунув свободную руку в задний карман брюк, – вот ключ от моего номера. У меня есть еще один. Сейчас схожу в бассейн. А вы, если захотите составить мне компанию, просто заходите и будьте как дома! – И я подмигнул.

Стефани молчала, должно быть, секунд десять – я недоумевал, к чему дело клонится; но затем, к большой моей радости, она взяла ключ.

– Спасибо, Трент. Если мне станет лучше, зайду, ну а если нет, увидимся завтра. Я вас обязательно найду. Обещаю!

– Непременно! – ответил я, сверкнув еще одной улыбкой на миллион долларов. – А пока…Mi casa es su casa[55]. Заходите, не стесняйтесь! Даже стучать не обязательно, просто откройте дверь и входите. Мини-бар у меня полон.

Стефани улыбнулась.

– Что ж, тогда не прощаюсь, – сказала она с кокетливой интонацией, которой я прежде от нее не слышал. А затем закрыла дверь, и я услышал, как она закрывает ее на задвижку. После этого наступила тишина.

«Недурно, очень недурно! – сказал я себе. – Мастер Трент наносит ответный удар!» У нас со Стефани определенно прогресс! Она приоткрыла мне дверь – и в прямом, и в переносном смысле.

Я зашагал к себе, громко насвистывая – и надеясь, что Стеф меня слышит. Уверен, ее это заведет. Даже если сегодня она не появится, я на верном пути, и до отъезда между нами еще может произойти что угодно!

Глава 28. Трент

На конференции

Вернувшись из бассейна, я довольно долго прождал Стефани и в конце концов задремал, раскинувшись на необъятной кровати, под приглушенные голоса спортивных комментаторов на заднем плане. Проснувшись, увидел, что пора идти пить коктейли перед ужином. И что Стефани по-прежнему нет. А я-то уже настроился на секс! Неужели сегодня ничего не выйдет? Зайдя в ванную, я решил устроить себе разрядку. Несколько минут у меня

Быстро сделав свое дело, я обтерся гостиничным полотенцем и бросил его на пол вместе с другими использованными. Пусть персонал подберет и выстирает. Это их работа.

Я надел рубашку с воротником-хомутом и с моей монограммой на запонках, джинсы за триста долларов, мокасины от Аллена Эдмондса, положил в нагрудный карман носовой платок (тоже с монограммой), сложив его уголком наружу, – и сошел вниз, все еще надеясь встретить там ее.

Во дворе отеля вокруг открытого огня уже собрались десятки людей: бродили туда-сюда, угощались закусками, попивали пиво и вино. Но Стефани не было. Я постарался не показывать разочарования: вместо этого подошел к группе незнакомцев и включил на полную мощность свое фирменное обаяние. Разумеется, это сработало – как всегда: скоро мы отправились ужинать в итальянский квартал Сан-Диего, а оттуда в ночной клуб. Вся наша крутая пятерка (стоит ли уточнять, что ни Дороти, ни Алана с нами не было?) до глубокой ночи бродила по барам и, пожалуй, немного перебрала со спиртным. Я торжественно присвоил нашей компании звание «Высшая лига» и много раз повторил, что мы круче всех остальных на этой конференции.

Наступила пятница, второй день, – и мне нездоровилось. Проснувшись, я поморщился от яркого калифорнийского солнца и, потирая виски, поспешно задернул шторы. Мда, с беговой дорожкой придется подождать! Сейчас просто сойти вниз – для меня почти непосильное испытание.

Очень хотелось пропустить утреннюю сессию, но я и так уже прогулял вчерашний вечер. И потом, есть еще Стефани – и у нее, наверное, уже прошла мигрень. Вчера она многое пропустила. На таких мероприятиях лучше всего завязывать связи за ужином и выпивкой – заодно и повеселишься. Ох, как же мы повеселились вчера! В нашей компании была даже одна женщина, из Джексонвилля: я к ней подкатывал, и она флиртовала в ответ. По внешности на пару пунктов уступает Стефани – зато, похоже, согласна сразу и на все. Что ж, поглядим. Для начала все-таки поймаю Стефани, зажму в угол и на этот раз не отпущу, пока не выясню, светит мне что-нибудь или нет.

Я долго стоял под горячим душем, надеясь этим умерить головную боль и першение в горле, затем побрился, облачился в костюм номер два, причесался, обильно спрыснув волосы гелем, и направился вниз. На полноценный завтрак времени не было: пришлось схватить чашку кофе и печенье из меню континентального завтрака. «Диету отложим на завтра!» – сказал я себе. Сейчас организм настоятельно требовал сахара и кофеина. До обеда было еще далеко, так что я решил подзарядиться энергией.

Сегодня нас всех поменяли местами и выдали новые бейджики с указаниями, кому куда сесть. Наша четверка рассеялась, я оказался за столом с тремя незнакомцами. Дороти, Алан и Стефани сидели в разных местах.

Точнее сказать, в разных местах сидели Алан и Дороти.

Бейджик с именем Стефани весь день пролежал на столе перед ее пустым стулом. То и дело я поглядывал в ту сторону, надеясь, что она просто опаздывает и сейчас появится, – но Стефани так и не появилась.

На этот раз я начал злиться. Вчера мило мне улыбалась, а потом продинамила – и сегодня та же история! Я пришел, героически преодолев похмелье, а она даже не соизволила заглянуть, хоть вчера и уверяла, что к завтрашнему дню ее мигрень точно пройдет.

К обеду я решил, что со Стефани покончено. Стерва, динамщица, вяленая рыба – ну и хрен с ней! Дальше я принялся обхаживать ту женщину, что флиртовала со мной прошлым вечером, а о Стефани больше и не вспоминал. До следующей недели.

Глава 29. Трент

После конференции

В субботу, после долгого перелета, я приехал домой позже, чем собирался. Едва с ног не валился, но все же решил зайти в бар по соседству, опрокинуть пару рюмок на сон грядущий. Это заведение рекламирует себя как «один из старейших баров Атланты» – и в самом деле, похоже, он стоял здесь уже в начале двадцатого века. Вокруг росли как грибы современные частные дома и многоэтажки, а бар почти не менялся. Мне нравится его полутемный зал: есть в нем какой-то мрачноватый уют.

Я устал, так что сел в самом конце стойки, ближе к дверям, и заказал джин с тоником. Подошла незнакомая женщина: она озиралась по сторонам, словно кого-то искала. Обтягивающий топик подчеркивал ее роскошные формы.

Я мгновенно приободрился и окинул ее своим фирменным взглядом с ног до головы, как бы приглашая ко мне присоединиться. Она чиниться не стала – сразу подошла и спросила:

– У вас тут не занято?

Мы разговорились. Дамочка оказалась и вправду огонь! Сказала, что ее зовут Жасмин, что она недавно в городе. Флиртовала отчаянно: во время разговора то брала меня за руку, то трогала за колено. Я уже начал думать, что путешествие закончится приятным сюрпризом, и, отойдя в туалет, проглотил таблетку виагры, просто на всякий случай. Я ведь устал: стоит себя взбодрить – а то мало ли!

Я вернулся на свое место, мы еще немного поболтали, и я уже хотел пригласить ее к себе, как вдруг Жасмин сказала, что ей пора домой.

– Ах, нет, куда же так рано, давай посидим еще! – взмолился я.

– Прости, но мне правда пора, – ответила она. – Дай свой номер, и я тебе позвоню. С тобой было весело. Ты просто супер!

– Лучше т-ты мне дай свой н-номер! – возразил я, заметив при этом, что говорить стало как-то сложновато.

– Нет-нет, я сама тебе позвоню, Трент, обещаю! – ответила она. – Вот что: приду домой и сразу пришлю тебе такую секси-фотку, какой ты никогда не видел! – И она подмигнула.

Звучало очень соблазнительно. Что мне оставалось? Разумеется, я дал ей свой номер в надежде, что скоро получу обещанное. В ответ тоже отправлю что-нибудь веселенькое. А завтра, может быть, встретимся по-настоящему!

Кое-как я доплелся до дома, не раздеваясь, рухнул лицом в подушку и проспал так большую часть ночи. Проснулся около шести утра, чтобы сходить в туалет, проверил телефон – и что бы вы думали? Никаких сексуальных фоток! Но мне слишком хотелось спать, так что я сбросил с себя одежду и нырнул обратно в постель.

В воскресенье был матч НФЛ – то, что я не пропущу ни за что на свете. С утра

Однако, проснувшись опять около десяти, я тут же скрючился от невыносимой рези в желудке.

– О-ох! – простонал я, перекатываясь на бок и хватаясь за живот.

Потом бросился в ванную, и меня вырвало. Какого черта, что это со мной? Никогда такого не случалось!

Но ощущения были премерзкие, и оставалось только заползти обратно в постель.

«Посплю еще, – сказал я себе, со стоном зарываясь лицом в подушку. – Бог даст, через пару часов полегчает, и смогу встретиться с ребятами». Не прошло и нескольких секунд, как я вырубился.

Снова проснулся в три часа дня, пропустив всю первую игру. В телефоне обнаружил пять сообщений от ребят, не понимающих, где я и что со мной, – и ни единой сексуальной фотки от Жасмин.

– Да чтоб тебя! – простонал я, а затем написал ребятам, что, похоже, подхватил на конференции ковид или еще какой-то вирус.

По-прежнему скручивало от боли в животе, но теперь хотя бы не рвало. С трудом перебравшись с кровати на диван, я включил спортивный канал. Надо же было так лопухнуться: чем-то отравиться аккурат в день матча НФЛ! Парни в баре сейчас, должно быть, смеются, громко комментируют игру, может быть, играют в ретровидеоигры, которые там тоже есть. А еще в этом баре можно подцепить телочку… Черт, черт, черт! До конца дня я не съел ни куска и почти не вылезал из туалета, а возвращаясь оттуда, дремал прямо на диване.

В половине девятого вечера даже задумался о том, не написать ли секретарше, что я заболел и в понедельник на работу не выйду. Но ведь до сих пор я никогда не отпрашивался по болезни – и гордился своим железным здоровьем. Смеялся над всеми этими нытиками, которые используют все свои больничные дни и еще говорят, что нужно бы добавить. Ну нет, я не из таких! Меня никакая хворь не берет!

Однако к утру понедельника расстройство желудка не прошло; мало того, к нему добавилась пульсирующая головная боль. Пересохло в горле, налились кровью и горели глаза, и в довершение всего я по-прежнему каждый час бегал по-большому.

– Да твою ж налево! – сказал я своему отражению в зеркале. Выглядело отражение хуже некуда. Неужто в самом деле придется отпрашиваться с работы? Но ведь в разговорах с коллегами я всегда высмеивал тех, кто вечно болеет! А теперь смеяться будут надо мной? От этой мысли к физическим мукам добавились моральные.

Есть две вещи, для меня совершенно неприемлемые: выглядеть слабаком – и допускать, чтобы над тобой смеялись. Для руководителя слабость недопустима: в глазах подчиненных я всегда должен быть силен как бык. Если лидер дает слабину, чего ждать от остальных?

Но я понимал, что сейчас даже из дому выйти не смогу. Потянувшись к телефону, с отвращением к себе я набрал номер секретарши. Откашлялся, слушая длинные гудки.

– Доброе утро, Трент, – ответила она наконец. – Как прошла ваша поездка?

– Привет, Мэри, все прошло отлично, только я, кажется, подхватил… э-э… какую-то заразу. – Мучительно даже произносить такие слова!

– О боже мой! – воскликнула она. – В самом деле, голос у вас совсем больной. Значит, сегодня не придете?

– Не знаю, – ответил я, неловко переминаясь с ноги на ногу при одной этой мысли. – Может быть, просто отлежусь и приду попозже.

Пропустить полдня – все-таки лучше, чем целый день, сказал я себе.

– Трент, вы же и вправду еле говорите! Лучше возьмите себе день отдыха, а на работу приходите завтра. У вас как раз встреча с клиентами, помните? Они хотели познакомиться с кем-то из студии новостей. Лучше вам быть в форме. Я слышала, эта встреча очень важна и для Билла, и для отдела продаж.

О черт, совершенно вылетело из головы! Но Мэри права. Если договоримся с этими клиентами – получим кучу бабла от показов их рекламы. Доход пойдет и на счета компании, и на мою зарплату. Катрина совсем обнаглела, с каждым месяцем требует все больше – детям, видите ли, нужна новая одежда, обувь, дополнительные занятия и так далее, и тому подобное, – и мне уже приходится кое в чем себе отказывать. Хотел, например, заказать еще десяток рубашек с монограммой, но отложил до лучших времен. А если мы заключим контракт с этой фирмой, вполне возможно, уже в следующем месяце я получу солидную премию!

– Вот что, Мэри: если сегодня не появлюсь, скажи в студии, что я просто задержался в Сан-Диего.

– Вы не хотите, чтобы кто-то узнал, что вы болеете? – В голосе секретарши послышалось недоумение.

– Не хочу. К чему пугать тех, кто боится микробов? Просто скажи, что я еще в Калифорнии.

– Ладно, вы здесь босс… но, знаете, вообще-то люди нормально относятся к тому, что кто-то болеет и берет выходной.

«Да что ты понимаешь, Мэри? Нельзя показывать слабость, никогда нельзя! Чужую слабость люди чуют, как акулы кровь. Уступишь палец – всю руку откусят. Покажешь слабину – будут кружить вокруг тебя, как хищники, выжидая момент, чтобы наброситься и растерзать!»

– За пять лет я не взял ни единого выходного по болезни, – ответил я, – и сейчас начинать не собираюсь. Скажи в студии, что вылетаю домой сегодня и выйду на работу завтра.

Слабость снова уложила меня в постель, и я проспал большую часть дня. Проснувшись ближе к вечеру, проверил почту и обнаружил в ящике почти две тысячи новых сообщений, пришедших с момента отлета из Сан-Диего. Такова жизнь новостника! Вздохнув, я решил, что все они подождут до завтра, когда я официально вернусь в строй.

Час спустя я почувствовал, что способен наконец принять душ, побриться, переодеться в чистое. Я снова стал самим собой – и даже был готов подкрепиться. В холодильнике ничего съедобного не нашлось, так что я позвонил в доставку, заказал из соседнего ресторанчика самую простую куриную лапшу и поужинал, сидя на диване и переключаясь между двумя играми НБА. Затем рано лег спать – и наутро во вторник, слава богу, проснулся бодрым, свежим и готовым к труду.

Заехал на нашу парковку, поставил свой «Рейндж-Ровер» на любимое место, поодаль от других автомобилей – не хочу, чтобы мою машину поцарапал какой-нибудь пролетарий, – и вошел в студию, излучая энергию и уверенность в себе. – Доброе утро, Лесли, Зак, Уоррен, Террел, Элис, – громогласно поздоровался я. Когда в студию входит руководитель, это должны заметить все! Услышав мой голос, сотрудники инстинктивно подобрались,

Мой кабинет расположен сбоку от студии и полностью застеклен; это, по правде сказать, бесит. Нужно же человеку иногда побыть вдали от чужих глаз! А тут чувствуешь себя рыбкой в аквариуме. Яйца не почешешь без того, чтобы это не заметила вся студия.

Я плюхнулся в свое просторное эргономичное кресло. Прошлогодний рождественский подарок от Билла, нашего директора, – удобное как не знаю что. Едва включил компьютер, как вошел мой помощник Хорхе.

– Ну как вам Сан-Диего? – спросил он.

Хорхе неплохой парень. Руководителя отдела новостей, на мой взгляд, из него не выйдет, не тот типаж, – но помощник он вполне приличный. Откровенно говоря, наш директор его нанял по квоте и мне попросту навязал. Когда у нас открылась вакансия, я хотел взять белого парня откуда-нибудь из провинции, но Билл настоял, что нам в руководстве нужно больше цветных.

– Отлично, просто отлично! Даже, как видишь, остался там еще на один день. А у нас тут как дела?

– Все хорошо, без происшествий. Есть несколько вопросов для обсуждения, расскажу о них позже.

Я кивнул. К 8:45 на руках у меня уже был список сюжетов, которые сегодня пойдут в эфир. Знаю, на некоторых телеканалах перед общим собранием проводят еще совещание менеджеров, но мне это всегда казалось пустой тратой времени. В конечном счете решение всегда принимает кто-то один – и вы знаете, кто! – так зачем тянуть кота за хвост, делая вид, что я жажду выслушать чужие идеи и мнения? Репортерам достаточно получить задания и идти выполнять. А о бесконечных собраниях и совещаниях, на которых я протирал штаны, пока не вошел в руководство, даже вспоминать больно. Став боссом, я все организовал так, как считаю нужным, – и вижу, что лучше и быть не может. Все говорят, что я очень эффективен. По-моему, это высочайшая похвала. Что важнее эффективности, особенно в студии новостей?

Ровно в девять мы собрались в конференц-зале: я, как всегда, во главе стола. Быстрый взгляд на прогноз погоды с нашим метеорологом, список криминальных происшествий за ночь и текущих уголовных дел от редактора новостей – и я начал раздавать задания репортерам. Коротко, ясно, без соплей.

Все, что еще произойдет сегодня в городе, будет освещено, как у нас говорится, «бегло» – роликами на полминуты, для которых достаточно оператора, а репортер не нужен. Сценарии для них набросает продюсер и разместит между основными новостями, чтобы оживить наши выпуски.

Принцип моей работы прост как дважды два. Даже удивительно, что никто еще его не запатентовал. Вот он: репортеров посылаем на места преступлений, в суды и на освещение громких новостей. Этим и заполняем выпуск, а всякую ерунду отодвигаем в конец.

Есть у нас в городе один телеканал, который старается, как они говорят, «к любой проблеме подходить серьезно». Вечная политика, «познакомьтесь с кандидатами», «поговорим о том, что означает этот референдум» и прочее бла-бла-бла. Да кому это интересно? Люди от нас хотят трех вещей: криминальной хроники, громких новостей и прогноза погоды. Ну, можно раз в три месяца рассказать какую-нибудь трогательную байку про спасение котят. Но не чаще.

Еще до четверти десятого в студии никого не осталось – все разбежались по своим заданиям, и я в очередной раз убедился, как ценят подчиненные мой решительный стиль руководства.

По утрам у нас всегда масса совещаний, поэтому скучать не приходится. Вот и в этот раз мы обсудили работу в интернете, освещение спортивных событий, мероприятия навстречу предстоящим выборам, а также вопрос о том, сколько сюжетов мы сможем посвятить Месячнику истории афроамериканцев, чтобы не обделить вниманием прочие политкорректные темы. У нас теперь каждый месяц посвящен какому-нибудь меньшинству. Бред, да и только! Но свои соображения я оставил при себе, кивал и со всем соглашался.

Еще меня ждала еженедельная встреча с Биллом. Билл, наш директор, – единственный в этом здании, кто может мной командовать. Я и сесть не успел, а он уже перешел к делу:

– С возвращением, Трент! Ну, как конференция? Узнали что-нибудь такое, чем стоит поделиться?

– Да, пожалуй, не особенно, – туманно ответил я, мучительно стараясь припомнить, о чем там вообще говорили. – Был на всех сессиях, но… знаете, у нас ведь дела идут очень недурно! Мы должны не у других учиться, а сами их учить.

– Приятно слышать. И все же наверняка там было что-то интересное? – не отставал Билл.

Я попытался извлечь из памяти программку с названиями сессий. В памяти всплыла только «психологическая безопасность» – сессия, на которую я не ходил. Смогу ли убедительно соврать? Разумеется! Чтобы Трент Маккарти да не смог!

– Больше всего меня заинтересовала сессия, посвященная психологической безопасности сотрудников, – сообщил я. – Очень важная тема для любой студии новостей.

– Согласен, тема важная. Чего уж там, ключевая. Особенно для молодого поколения репортеров, которые привыкли обращать больше внимания на свои чувства. И что же вы узнали? – поинтересовался Билл, наклоняясь вперед в своем эргономичном кресле.

– Ну… э-э… там говорили о том, почему это так важно… м-м… о стрессе и прочих этих… триггерах, о приемах, помогающих взять себя в руки, – медленно дышать или пойти размяться, в таком роде… – Звучало правдоподобно. Я покосился на Билла, пытаясь понять, купился ли он. Поразительно, но, кажется, купился!

– Замечательно! Пожалуйста, изложите в письменном виде все советы и рекомендации относительно психологической безопасности сотрудников, которые вы там получили, и пришлите мне к завтрашнему вечеру. Определенно, эти знания помогут нам улучшить работу. Я рад, что послал на эту конференцию вас.

Вот черт! Теперь придется изобретать целый список советов и рекомендаций! Ну что ж… Как говорится, спасибо Господу за «Гугл».

– Расскажите о новостниках, с которыми вы там познакомились, – продолжал Билл. – На форум действительно съехались люди со всей страны?

– О да, от Бостона до Каламазоо! – ответил я, вспомнив Дороти, стерву с непроницаемой физиономией, и хлюпика Алана.

– Рассказывали что-то любопытное о работе с новостями в разных регионах, для разной аудитории? Не знаю ничего интереснее, чем учиться у других.

– Эмм… да нет, Билл, ничего особо любопытного. Конечно, у каждого свой стиль – но, как я уже сказал, это нам стоит их учить, а не у них учиться.

– Ясно, – ответил Билл. – Что ж, перейдем к текущим делам. После обеда у меня встреча с клиентами по поводу продажи рекламного места. Хочу, чтобы вы присутствовали.

– Разумеется! – откликнулся я и пулей вылетел из его кабинета, радуясь, что аудиенция окончена. К тому же мне предстояло погуглить «психологическую безопасность сотрудников» и сварганить

До обеда я занимался этим и еще кое-каким скучным планированием, а после обеда настало время готовиться к встрече с клиентами.

Я завернул в мужской туалет проверить, как выгляжу, пригладил волосы и поправил воротничок. На ресепшене у нас всегда стоит вазочка с мятными конфетами: по пути я взял одну и сунул в рот. Человек, у которого несет изо рта, рекламное место не продаст!

Клиенты представляли компанию по торговле матрасами, недавно открывшую в наших краях более сорока фирменных магазинов. Они жаждали рекламы, но пока не определились, какой телеканал им больше подходит, так что передо мной стояла задача их очаровать и заманить. Когда я вошел в конференц-зал, они вместе с Биллом стояли у окна и любовались видом на центр города.

– А вот и наш руководитель студии новостей! – объявил Билл.

Я включил фирменную улыбку на максимум и двинулся к ним, на ходу протягивая руку и громко говоря:

– Трент Маккарти, счастлив с вами познакомиться!

Мы все расселись за овальным столом с прозрачной столешницей. Билл нажал на кнопку; на стене перед нами развернулся экран, и началась видеопрезентация. На видео под звуки рождественского гимна в исполнении местной группы сменяли друг друга виды Атланты и кадры из репортажей нашего канала, сделанные лучшими операторами. Тут и там ненавязчиво виднелись в кадре микрофоны с нашим логотипом. Музыка звучала все громче – и наконец, вместе со словами: «…Ибо дом там, где сердце…», на экране появилась огромная надпись: «ЭН-БИ-СИ‑6, АТЛАНТА». Я заметил, что одна из наших продажниц утирает слезу.

– Каждый раз так за душу берет! – заметила она, шмыгнув носом. Соседка протянула ей носовой платок.

– Добро пожаловать в наш чудесный город и на Эн-би-си-шесть! – широко раскинув руки, заговорил Билл. – Счастливы узнать, что по всему нашему мегаполису открываются ваши «Мегаматрасы»! Скажите, как мы можем помочь донести информацию о вас до нашей аудитории?

Начался разговор о том, сколько разнообразной продукции предлагают «Мегаматрасы». Компания хотела бы разместить свою рекламу на разных телеканалах, однако больше всего средств планировала вложить в канал, наиболее соответствующий ее ценностям. Тут Билл повернулся ко мне.

– Трент у нас отвечает за все, что происходит в новостной студии, так что о ценностях лучше всего говорить с ним. Кстати, он только что побывал на конференции в Сан-Диего и сейчас готовит для меня список рекомендаций, как поддерживать психологически безопасную обстановку в рабочем коллективе.

Что ж, еще один тест на умение складно и убедительно врать! Совсем как тот случай в колледже, когда преподаватель потребовал с меня реферат на две тысячи слов, а я вывернулся, повторив одно и то же несколько раз разными словами. Еще все мы использовали трюк со шрифтами – выбирали шрифт покрупнее, чтобы работа выглядела объемнее, – но на этом преподаватели нас ловили. Везло счастливчикам, умеющим складно болтать обо всем и ни о чем… думаю, излишне уточнять, что первым из них был я.

– Ценности «Мегаматрасов» идеально сочетаются с характером нашего бренда, – начал я – и сразу заметил одобрительный кивок Билла. – Превыше всего мы ценим комфорт и безопасность наших зрителей. Истории, которые мы рассказываем, важны для горожан, поскольку они хотят чувствовать себя в безопасности. Мы сообщаем, что плохих парней поймали и посадили за решетку – и молодая мать, укладывая маленького Джонни спать на мегаматрас, знает, что теперь может не тревожиться о сыне. Мы рассказываем о громких делах, описывая все стадии судебного процесса, чтобы зрители, оставаясь дома, ничего не пропустили. Наши журналисты-расследователи работают для вас! Если где-то творится зло, мы его разоблачим. Если какой-то препарат из вашей аптечки способен вас убить, мы выведем его производителей на чистую воду. В нашем городе нет другого телеканала, который так трудился бы ради того, чтобы вы и ваша семья спокойно спали по ночам. Второй канал? Да они вообще не говорят о преступлениях. Восьмой? Попробуйте его посмотреть, там сплошная политика. И кстати сказать, они совсем не беспристрастны. Попробуйте другие каналы – и, гарантирую, вы вернетесь к Шестому. Мы – мегавыбор для «Мегаматрасов»!

И я сверкнул улыбкой, гордясь собой, как гордится олимпийский гимнаст, выполнив все трюки и благополучно приземлившись на мат.

– Замечательно, Трент! Какое чудесное описание! – воскликнула одна клиентка. – А расскажите, как вы заботитесь о психологической безопасности своих сотрудников?

Да что ж их всех заклинило на психологической безопасности, будь она неладна?! Я попытался вспомнить случаи, когда утешал или ободрял подчиненных, но, как назло, в голову лезло совсем другое. Только на прошлой неделе продюсер попросила отгул, сказав, что хочет побыть с сыном, у которого психологические проблемы, – а я над ней посмеялся. «Он же у вас уже студент! – сказал я. – И что, до сих пор не может обойтись без мамочки?» А еще раньше, когда местная психотерапевтическая ассоциация предложила провести у нас на студии день осведомленности о психическом здоровье, – я их послал, сказав, что все это ерунда на постном масле. Однако надо же что-то ответить! Единственное, что вспоминалось полезного, – разговор за столом с Аланом и Дороти.

– Мы ценим мнение каждого в студии. У нас демократия, а не диктатура – и, мне кажется, это дает важный посыл. Каждый знает, что может прийти со своими проблемами ко мне. Моя дверь широко открыта, и в буквальном, и в переносном смысле. Психическое здоровье почти так же важно, как и физическое. Все начинается тут…

И я постучал себя по лбу, чувствуя, что поймал нужную волну.

– Лишь бы здесь и здесь, – и я похлопал себя по груди слева, – все было в порядке – остальное приложится!

– Прекрасно, просто прекрасно! – повторила женщина из «Мегаматрасов». Я прямо ощутил, как распускаются перья в хвосте.

– Еще для нас очень важно расовое разнообразие, – заметил мужчина с ней рядом. – Можете рассказать, как у вас с этим?

Продажники заговорили о том, что более половины их отдела составляют женщины и цветные. Билл поведал об обязательном ежегодном тренинге под названием «Равенство, разнообразие, инклюзивность». Не выношу эти видео, которые нас заставляют смотреть! Признаюсь, на последнем тренинге я сжульничал: когда по окончании видео нам пришлось отвечать на вопросы, сказал, что был «слишком занят работой», и попросил Хорхе мне помочь.

Наконец Билл повернулся ко мне.

– Трент, расскажите о расовом разнообразии в нашей студии новостей.

– Расовое разнообразие… о, разумеется, такая актуальная тема! – И я вытащил из шляпы очередного фирменного кролика: рассказал о Хорхе, о прочих наших цветных сотрудниках, а в заключение добавил: – А посмотрите на нас в эфире: прямо как в ООН!

И громко рассмеялся. Но остальные,

– А теперь Трент устроит вам экскурсию по студии новостей, – предложил Билл. – Всегда интересно посмотреть, как творится волшебство, верно? Я буду у себя в кабинете, а потом снова к вам подойду.

Все мы толпой вышли в коридор. Таких «экскурсий» я за годы работы провел уже сотни и прекрасно понимал, что заинтересует гостей. Нашу блистательную студию оставлю напоследок. Сперва проведу их по кулуарам, познакомлю с парой телеведущих, которых они видят на экранах каждый день. Зрители всегда от этого в восторге!

Для начала я подвел их к Ли, ведущей наших пяти-, шести- и одиннадцатичасовых новостей, и представил друг другу. Ли – настоящая профи, без слов поняла, что от нее требуется: тут же очаровала их историей о том, как ее сестра купила себе матрас в «Мегаматрасах», и это оказался лучший матрас в ее жизни. Не знаю, правда или нет, да и какая разница? Главное, чтобы сработало.

В этот момент ожил смартфон у меня в кармане. Он не звонил: непривычный звук походил на сигнал какого-то приложения, которым не слишком часто пользуешься. Я украдкой вытащил телефон и взглянул на экран. Тревожный сигнал подавала камера у входной двери. Район у меня приличный, так что эта штука включается очень редко. Никто меня не беспокоит, а что до курьеров – я не из тех, кто все заказывает на «Амазоне».

Но теперь приложение било тревогу: возле моего дома посторонние! Отойдя на пару шагов от рабочего места Ли, я развернул картинку на весь экран – и не сразу поверил своим глазам.

В дверь ко мне колотили двое полицейских.

Ли бросила на меня взгляд. Я молча указал на телефон, жестами и мимикой показывая: у меня срочное дело, пусть придержит гостей, пока не разберусь. Телеведущие умеют улавливать намеки: Ли тут же перешла к новой истории. Гости слушали как завороженные – а я тем временем бросился к себе в кабинет.

Офицеры отчаянно колотили в дверь. И звали меня по имени.

– Откройте, полиция!

Какого черта там творится? Это зрелище так меня поразило, что я даже не понимал, как реагировать. Надо делать вид, что все в порядке… и в то же время – надо попасть домой. Сейчас же. Пока эти двое не вышибли мне дверь, в прямом смысле.

Ли повела гостей из «Мегаматраса» знакомиться с другими ведущими. Умница! Непременно угощу ее пивом. Мы с ней старые друзья. Как-то раз переспали по пьяни после корпоратива… или даже не один раз… впрочем, это давняя история. А вообще-то мы дружим. Она доверяет мне, я доверяю ей. И всегда выручаем друг дружку.

Телефон Ли держала при себе, так что я торопливо написал ей сообщение:

У меня форс-мажор. Сделай доброе дело, закончи экскурсию без меня. Расскажи им, как мы делаем новости, а за меня извинись. Нам очень нужны эти клиенты!

Ли скользнула взглядом к моему офису и едва заметно кивнула. Я кивнул в ответ, схватил с крючка свой плащ и пулей бросился на парковку.

Мой дом в пяти минутах езды от работы. Поэтому я его и выбрал. По дороге не сводил глаз с приложения камеры – и видел, что полицейские перестали стучать в дверь и теперь заглядывали в окна. Ясно было, что это какое-то нелепое недоразумение. Я с этим разберусь – и, может быть, даже успею вернуться прежде, чем Билл заметит, что я отлучался.

Вынырнув из-за угла, я увидел полицейских своими глазами: они шли к своей машине. Я затормозил на парковке и выскочил из «Рейндж-Ровера» с криком:

– Эй, что происходит? Я здесь живу!

– Вы Трент Маккарти? – спросил один офицер, лысый как коленка, но с густой бородой, из-за которой казалось, что волосы у него как будто стекли с головы.

– Да, а вы что здесь делаете? – отозвался я. – Какого черта здесь творится?

– Будьте добры, сэр, подойдите сюда, – обратился ко мне второй офицер, азиат небольшого роста, но с удивительно громким голосом. – Выньте руки из карманов и поднимите вверх.

– Да что за…

– Сэр, поднимите руки!

Я с беспокойством огляделся вокруг – не смотрят ли соседи. Что об этом скажут на ближайшем собрании домовладельцев?

Офицер Борода подошел вплотную и принялся меня охлопывать. Не найдя ничего, кроме ключей и бумажника, удовлетворенно отступил и кивнул офицеру Глубокая глотка, который шагнул вперед.

– Сэр, мы получили звонок в службу девять-один-один от неравнодушного гражданина, заявившего, что в этом доме находится в опасности женщина.

– Что-о-о-о?! Кто позвонил на девять-один-один? И кто в опасности? – Я не знал, что и думать. Опять Катрина и какие-то ее фокусы? – Понятия не имею, о чем вы говорите! Я был на работе – и вдруг получаю от «умной камеры» сообщение, что кто-то ломится ко мне в дверь!

– Сэр, мы проверяем информацию, поступившую диспетчеру службы спасения. Скажите, в этом доме сейчас кто-нибудь есть?

– Нет, никого. Я живу один.

Офицер Борода указал на входную дверь.

– Не возражаете, если мы зайдем и осмотрим дом?

– Пожалуйста, смотрите все что хотите! – отозвался я. – Но там никого нет. Не представляю, как такое могло произойти. Вы уверены, что не перепутали адрес?

– Этот адрес получил диспетчер по телефону.

Я уверенно подошел к двери и отпер ее ключом.

– Заходите, не стесняйтесь, – пригласил я. – Обыщите каждый уголок! Сами увидите, что здесь ни души. Если это проделки моей бывшей жены… – Тут я остановился.

– Вы разведены?

Я смерил его свирепым взглядом. А как он думает? Человек упоминает «бывшую жену»: что это еще может означать? Однако ругаться с полицией – не слишком хорошая идея, так что я коротко ответил:

– Разведен.

Офицеры начали обшаривать квартиру: открывали стенные шкафы, заглядывали под диваны. Я показал им спальни, свой кабинет, уборные, столовую. Закончили мы там же, где и начали.

– Видите? – удовлетворенно сказал я. – Ни души! Вам, ребята, просто кто-то подсунул неверный адрес. Теперь отпустите меня на работу?

– Ждите здесь, – приказал офицер Глубокая глотка и вышел на улицу, к патрульной машине. Офицер Борода остался со мной в гостиной. Через окно я видел, как Глубокая глотка с кем-то разговаривает по рации. Борода попытался завязать со мной беседу.

– А чем вы занимаетесь, сэр?

– Руковожу студией новостей на Шестом канале. Под началом у меня больше ста пятидесяти человек, – сообщил я. – И с вашим шефом хорошо знаком. Как раз на прошлой неделе брали у него комментарий для одного сюжета.

– Еще бы! – ответил я. – Так можно идти? Мне из-за вас пришлось прервать важные переговоры.

– Через минуту вас отпустим, сэр, – пообещал Борода.

Тем временем Глубокая глотка вышел из машины и показал нам в окно поднятый большой палец.

– Вот и все, можете идти. Прошу прощения за беспокойство, сэр. Сами понимаете: раз поступил звонок на девять-один-один, мы обязаны проверить.

– Вы уж позаботьтесь, чтобы больше такая путаница не повторялась. Иначе отправлю нашу команду журналистских расследований разобраться, как вы работаете с сигналами от населения!

– Уверен, произошло недоразумение, – сухо ответил Борода и вышел из гостиной. Я вышел следом и запер за ним входную дверь.

Полицейские сели в патрульную машину и укатили. Проводив их взглядом, я глубоко вздохнул.

Ну и что это было? Я снова огляделся, опасаясь наткнуться взглядом на любопытных соседей, – но вокруг не было ни души, и меня охватило облегчение. Однако пора бежать на работу! Я ведь даже не сказал Биллу, что отлучусь.

Прыгнув в «Рейндж-Ровер» и на всех парах летя в офис, я на ходу придумывал объяснение – на случай, если оно понадобится. Что-нибудь такое, чтобы выглядеть героем.

Снова оказавшись на парковке, бегом вбежал в здание через заднюю дверь и бросился в студию новостей. Ли сидела на своем месте, но гостей из «Мегаматраса» видно не было. Я быстрым шагом подошел к Ли и, склонившись над ее столом, прошептал:

– Где они?

Она была так близко, что я чувствовал запах ее лака для волос и блеска для губ с ягодной отдушкой.

– В кабинете у Билла, уже прощаются, – прошептала она в ответ.

– Спасибо, ты потрясающая! – И я похлопал ее по плечу.

– Все так говорят, – с улыбкой ответила она.

Нужно было хоть проводить гостей как следует, так что я снова направился в кабинет Билла. К счастью, все были еще здесь: Билл показывал им свитер Уэйна Гретцки в рамке на стене.

– Прошу прощения, мне, право, очень неловко, – обратился я к гостям. – Я получил сообщение от нашего репортера. Она сейчас на задании, и прямо там у нее случился… м-м… психологический кризис, так что я бросился ей на помощь. Вот так мы работаем, так заботимся о своих сотрудниках!

– Невероятно! – с восхищением проговорила женщина из «Мегаматрасов». Ее коллеги дружно закивали, а она добавила: – Всем бы таких начальников, как вы!

Все пожали друг другу руки, мы пожелали гостям всего доброго, и помощница Билла вышла проводить их до дверей.

– Ну как? – спросил я. – Как считаете, они у нас в кармане?

– Думаю, мы произвели хорошее впечатление, – ответил Билл. – Кстати, а у кого там случился кризис?

Ну вот, теперь придется врать начальнику в лицо. Приятного мало, но что остается? Я выбрал самую молоденькую и хрупкую из наших девочек, Ханну: у нее все время такой вид, словно вот-вот разрыдается. – У Ханны. Но теперь все хорошо, она пришла в норму.

– Замечательно, Трент! Вы в самом деле прекрасный руководитель, – ответил Билл.

Выходя из его кабинета, я чувствовал себя, как всегда, на вершине мира. И могло ли быть иначе? Кто здесь победитель? Трент Маккарти!

Глава 30. Трент

Ночь со вторника на среду

Глубокой ночью я проснулся от грохота. Почти минута потребовалась, чтобы вынырнуть из сна, взглянуть на часы и сообразить, что кто-то колотит в дверь.

Опять?!

– Да какого хрена?! – спросил я вслух, садясь в кровати и протирая глаза. За окном мигали разноцветные огни; не сразу я сообразил, что это мигалка полицейского автомобиля. У соседей лаяла собака.

Торопливо накинув халат (спал я в одних трусах), я поспешил открывать. За дверью стояли двое полицейских, которых я еще не видел: чернокожий парень и женщина со светлыми волосами, собранными в пучок. Не успел я и рот открыть, как чернокожий заорал:

– Руки вверх, отойти от двери!

Слишком пораженный, чтобы спорить или противиться, я подчинился. Полицейский быстро меня обыскал, завел руки за спину и надел наручники. Только тут я по-настоящему проснулся и смог заговорить.

– Офицер, я ничего не сделал! – Собственный голос прозвучал для меня как чужой. Какой-то жалкий писк, словно у Алана. Я вздрогнул.

– Рот закрой! – приказал полицейский, а затем повернулся к напарнице. – Отведи его в машину, а потом все здесь осмотрим.

Возле дома с визгом затормозили еще два полицейских автомобиля, из них выскочили четверо полицейских и направились к моей двери.

– Здесь ничего нет… я ничего не сделал… – пытался протестовать я, но они словно не слышали. Раздались тяжелые шаги множества ног по бетону, а затем по деревянным полам. Мои прекрасные деревянные полы с подогревом – и по ним топчется эта орда!

Полицейская взяла меня за плечо и подтолкнула к машине. Молча открыла заднюю дверь и втолкнула внутрь, пригнув мне голову, чтобы я не стукнулся о крышу. Должно быть, это жест вежливости, подумал я.

Я сидел, дрожа, в одном халате поверх трусов, глядя в окно на свой дом и пытаясь понять, что может означать эта бессмыслица. Сейчас я был в шоке и сам это понимал, однако не волновался по-настоящему. Очевидно, это новое недоразумение, думал я. Огромная, прямо-таки гигантская ошибка, о которой шеф полиции непременно узнает! И все эти копы останутся без работы. От этой мысли я даже заулыбался. Точно, натравлю на них свою расследовательскую команду и выясню, какого черта невинных людей заковывают в наручники на основании ложных обвинений. Это же просто смешно! Анекдот какой-то. Меня – и в наручники!

В соседних домах зажигались огни; соседи откровенно пялились в окна или осторожно выглядывали из-за штор. Позор-то какой! Теперь придется всем объяснять, что произошла ужасная ошибка, заверять, что я ни в чем не виноват, а в полиции у нас работают дуболомы. Я зевнул. Хотелось почесать глаз, но руки у меня были скованы за спиной.

Текли минуты, подъезжали новые полицейские машины; из одной вышел парень с записной книжкой и второй с камерой. Какого хрена, что они у меня ищут? Так или иначе – ясно, что ни черта не найдут.

Серьезно, о чем они только думают? Задержать директора студии новостей! Да я их без штанов оставлю! Точно, так и сделаю. Отправлюсь в суд и сдеру с них столько, что и на пенсию смогу выйти пораньше. Может, на самом деле мне повезло? Суну Катрине в зубы столько, чтобы отстала раз и навсегда, улечу на Багамы, буду жить припеваючи – все за счет полиции Атланты!

Наконец из дома с решительным видом вышел чернокожий полисмен. Я не

– Какого дьявола? – запротестовал я. – Для начала немедленно снимите с меня наручники!

– Это вряд ли, – сурово ответил он, глядя мне прямо в глаза. – Не хотите объяснить, почему на заднем дворе у вас зарыты телефон, бумажник и украшения, принадлежащие женщине?

– Женщине? Какой еще женщине? – Я уже ничего не понимал. Может быть, преступление совершили предыдущие владельцы этого дома?

Полицейский достал из нагрудного кармана блокнот и его раскрыл.

– Ее имя – Стефани Монро. Знаете такую?

– Ч-ч-ч-что?! – только и смог выдавить я.

Должно быть, никто и никогда еще не видел на моем лице такого потрясения, как в эту минуту.

Глава 31. Билл

После конференции

После того, как шеф Ньюман позвонил мне среди ночи, чтобы рассказать о Тренте, уснуть я уже не мог. Реджи Ньюмана я знаю много лет, и по «Ротари-клубу», и по мероприятиям в День полиции. Отношения у нас с ним теплые. Кстати сказать, это я на прошлой неделе настоял на том, чтобы Трент отправил репортера для освещения баскетбольного матча между полицейскими спортивными клубами. Вообще-то наш директор студии новостей такие сюжеты не одобряет – по его мнению, это «лайтовая ерунда», на которую не стоит посылать корреспондентов. Однако в последнее время наш новостной эфир тонет в море криминала, вот я и решил дать зрителям какую-то разрядку. Откровенно сказать, иногда я сомневаюсь, тот ли человек Трент, что способен вести наш канал в будущее, – но ему неизменно удается меня удивить: как, например, сегодня, когда он сумел очаровать людей из «Мегаматраса», да еще и бросился на помощь Ханне. В такие минуты я соглашаюсь: Трент – тот, кто нам нужен.

Сплю я обычно крепко, и теперь проснулся только после пятого звонка. Неуклюже нашарил на тумбочке телефон, стараясь не потревожить Максин, – и, хоть еще и не совсем проснулся, ясно понимал, что ради хороших новостей в такое время не звонят.

– Алло! – сиплым со сна голосом сказал я.

– Билл, это шеф Реджи Ньюман. Простите, что беспокою среди ночи, но у меня новость, которую вам стоит знать…

Первая мысль была: «Откуда у него мой номер?» Но, должно быть, для полиции такие вещи не секрет. Вторая мысль: что такое могло произойти, ради чего шеф полиции звонит в такой час мне, директору телеканала? Определенно даже не массовое убийство и не обрушение здания – что-то похуже. О таких происшествиях обычно сообщают новостникам. Почему бы не разбудить Трента?

– Да, шеф Ньюман… ничего страшного… а который час? – спросил я, нашаривая очки.

– 3:53. Я бы не стал вас беспокоить, но это срочно…

И дальше он мне все рассказал. Едва ли возможно описать чувства человека, узнавшего, что его доверенный сотрудник сидит сейчас в отделении полиции, обвиняемый в убийстве.

И что против него есть серьезные улики.

Словно каратист, ребром ладони разбивающий кирпич, это известие разрезало мой мир на до и после. Я понимал: ничто уже не станет прежним. Наступает один из переломных моментов в моей карьере – если не в жизни.

Несколько следующих часов прошли как в тумане. Я звонил своему боссу, потом его боссу, потом боссу босса, дошел до директора всей нашей компании – и всех умолял помнить, что человек невиновен, пока не доказано обратное; потом, когда новость разлетелась по городу, пытался успокоить подчиненных Трента; принимал звонки коллег из других городов, выражавших потрясение и сочувствие; от некоторых людей, напротив, звонков не получал (в таких-то ситуациях и познаются друзья); утешал Ли и других ведущих, рыдающих на рабочем месте; отводил в сторону Хорхе и отдавал ему распоряжения – ведь, как бы там ни было, мы должны продолжать работу и выпускать новости в эфир; отбивался от эйчара, который звонил мне каждый час и спрашивал, нет ли новостей; отбивался от пиарщиков, предлагающих немедленно сделать заявление для прессы; наконец выпустил заявление, в котором сказал только, что мы в курсе ситуации и готовы всеми силами содействовать расследованию; и все это время, каждую секунду, не переставал ломать голову над тем, что же произошло и как такое вообще возможно.

А потом пришло голосовое сообщение от представителя «Мегаматрасов»:

– Билл, должен признаться, все мы потрясены и в ужасе от такого поворота событий. Как вы знаете, мы – компания, которая гордится своими ценностями. До сегодняшнего дня вы были для нас самым вероятным выбором. Но теперь, хоть мы и никого не обвиняем до суда, полагаем, что вкладывать средства в рекламу на Эн-би-си-шесть в сложившейся ситуации было бы неуместно. Мы приобретем рекламное время на других трех городских телеканалах, в особенности на Втором. Их система ценностей намного ближе к нашей. Спасибо за то, что уделили нам время.

После этого я звонил им три раза, надеясь уговорить передумать, – но в «Мегаматрасах» не снимали трубку.

Вечером в среду полиция провела вторую пресс-конференцию, на которой назвала имена двух возможных жертв, женщин по имени Стефани Монро и Жасмин Литтлтон. Ни о той, ни о другой я никогда не слышал. Стефани, как сообщили, была вместе с Трентом на конференции. Всю ночь я не спал и ходил по кабинету. Чего только не делала Максин – наливала мне коктейль, предлагала снотворное, разминала плечи, – ничто не помогало. Наконец она ушла в спальню, а я остался, меряя комнату шагами и останавливаясь лишь для того, чтобы просмотреть новостные сайты в поисках каких-нибудь крох новой информации.

Ти-эм-зет пообещала интервью с людьми, работавшими в отеле во время конференции; наши конкуренты принялись копаться в прошлом Трента и обнаружили там развод, штрафы за превышение скорости и вождение в нетрезвом виде; Си-эн-эн со ссылкой на свои источники в полиции сообщали, что тела не найдены, но обнаруженные улики стопроцентно указывают на виновность. Сайт под названием «Джи-ти-ви», публикующий сплетни из телевизионной индустрии, процитировал какого-то «инсайдера с Эн-би-си»: этот аноним характеризовал Трента как неприятного человека, склонного издеваться над нижестоящими и домогаться женщин-подчиненных. Вышла в эфир подруга бывшей жены Трента с известием, что Катрина едва не оформила охранный ордер, поскольку муж применял к ней физическое насилие. Обо всем этом я слышал впервые.

Несмотря на бессонную ночь, в четверг нужно было собраться с духом и идти на работу. В середине утра я подошел к автомату за банкой кока-колы – второй за сегодняшний день –

– Как вы, Ханна? Видел ваши репортажи на фоне дома Трента. Должен сказать, в этой нелегкой ситуации вы отлично держитесь.

На мой взгляд, директору канала стоит иногда разговаривать с рядовыми подчиненными и особенно подбадривать молодых сотрудников. Пусть чувствуют, что их замечают и ценят.

– Спасибо, – ответила она тихо, не поднимая глаз. – За все время, пока я работаю, это было самое сложное задание.

– Не сомневаюсь, – ответил я самым доброжелательным, успокаивающим тоном. – Помните: никто не виновен, пока его виновность не установлена судом в законном порядке. Но да, для вас это должно быть особенно тяжело, если вспомнить, что Трент сделал для вас во вторник.

Ханна вздернула голову и поглядела на меня.

– Простите, что?

– Когда Трент выехал к вам «в поле», чтобы морально поддержать. Знаете, для всех в нашей компании чрезвычайно важно психическое здоровье сотрудников. Для обеспечения психологической безопасности мы делаем все возможное. Все мы здесь в одной лодке, и, если что, моя дверь для вас всегда открыта…

– Во вторник? – Она что-то напряженно припоминала. – М-м… может быть, вы перепутали меня с другим репортером? Я никогда не встречалась с Трентом вне офиса.

– Вы уверены? – переспросил я. – Он рассказывал, что бросился вам на помощь…

– Никогда не видела, чтобы Трент выезжал вместе с нами в поле, – повторила Ханна, явно недоумевая. – И не думаю, что его особенно волнует наше психическое здоровье. Однажды он при мне сказал, что все это «бабская фигня», а мужчины, мол, такой ерундой не заморачиваются.

– А… э… должно быть, я его не понял. Извините.

Я быстро пошел прочь; голова у меня гудела от этой новой информации. Трент мне солгал. Зачем? Для чего было выдумывать историю про Ханну? Где он был на самом деле? Что, если это как-то связано с убийствами? Господи Иисусе, что вообще произошло?!

Вернувшись к себе в кабинет, увидел на телефоне новое голосовое сообщение. Надеясь, что это от «Мегаматрасов», что они все-таки готовы выслушать мои аргументы, я нажал кнопку «воспроизведение». Однако услышал незнакомый низкий женский голос:

– Добрый день, меня зовут Дороти Робинсон, я директор студии новостей канала Эй-би-си-семь в Бостоне. Понимаю, что вам сейчас и без меня нелегко, но хочу поделиться информацией, которая может оказаться важной. Я звоню не только от своего имени, но и от имени и по просьбе моего коллеги Алана Козински. На прошлой неделе мы с ним были на Форуме новостников в Сан-Диего вместе с Трентом. Сидели с ним за одним столом. Мы уже поделились своими наблюдениями с полицией, но, думаю, и вам стоит знать, что часть конференции Трент пропустил. В первый день после перерыва он просто встал и ушел – и в тот день уже не возвращался. Пропустил всю дискуссию о психологической безопасности сотрудников – пожалуй, ключевую часть этого мероприятия. Я готова рассказать и о других наших наблюдениях. Если это не слишком смело с моей стороны, то попрошу вас мне перезвонить. Просто считаю, что вы, как начальник Трента, должны знать о происшедшем как можно больше.

Разумеется, я тут же перезвонил.

Я слушал о том, как при появлении Стефани Трент немедленно принялся пожирать ее глазами и откровенно с ней заигрывать, и внутри у меня все переворачивалось. По словам Дороти, Трент не вел никаких записей, еще до начала сессии о психологической безопасности ушел, не сказав ни слова, и вернулся, когда работа уже закончилась. Перед ужином много выпил, сделался громогласен и шумен, отпускал безвкусные шутки, смущавшие окружающих, а на следующий день явно страдал от похмелья… К концу этой беседы я кипел от ярости.

Оказывается, на сессии по психологической безопасности Трент не был вообще! Интересно, как он собирался подготовить для меня доклад? При помощи «Гугла»? Это его первая ложь, вторая – насчет Ханны. Дважды Трент сказал, что был в одном месте, когда на самом деле был… непонятно где. И этого мало – мне позвонила Мэри, секретарша Трента, и сообщила: Трент попросил ее соврать в понедельник, сказав, что еще не вернулся, тогда как на самом деле он лежал дома больной.

Для меня ложь абсолютно неприемлема. Если ты ошибся – честно в этом признайся. Я могу простить ошибку, но не вранье. И где же он был на самом деле? Может быть, как раз в это время совершал что-то противозаконное? Даже если Трент не виновен в убийстве, определенно он внес свой вклад в потерю контракта с «Мегаматрасами».

Я снова снял трубку и набрал номер эйчара.

– Увольте Трента Маккарти. Не будем ждать суда. Увольняем его немедленно.

Никогда еще, избавляясь от сотрудника, я не испытывал такого облегчения.

Глава 32. Трент

Среда после конференции

В отделение полиции меня так и привезли в халате и трусах; но здесь полицейские, по крайней мере, имели совесть предложить мне какие-то тюремные тряпки и сковать руки наручниками спереди, а не за спиной: так удобнее, хоть и ненамного. Затем меня отвели в комнату для допросов.

Я все еще не мог осознать, что происходит. Внутри словно все онемело. Подчинялся, как робот, их распоряжениям, ожидая, что вот-вот приедет Билл, меня вытащит и весь этот ужас рассеется, как дурной сон. Не мог дождаться, когда же выберусь отсюда, найму адвоката и проведу пресс-конференцию, на которой их всех смешаю с грязью. Да, совсем скоро я стану героем! Надо просто перетерпеть это безумие.

Меня толкнули на стул с жесткой спинкой, а места напротив, за столом, заняли двое детективов. Я решил не ждать вопросов и заговорить первым.

– Послушайте, все это какое-то страшное недоразумение. Я ничего не сделал. Вообще ничего! Невероятно: я абсолютно законопослушный человек, а вы из меня делаете преступника!

– Успокойтесь и отвечайте на наши вопросы, – оборвал меня первый детектив. У него было внушительное брюшко и редеющие седоватые волосы. Затем заговорил его напарник – человек с целой щеткой густых черных кудрей, судя по акценту, латиноамериканец:

– Вас зовут Трент Джонатан Маккарти?

– Да.

– Проживаете по адресу: Хорайзон-Лейн, 4240, район Пичтри-Вилледж, Атланта?

– Да.

– Знакомы с женщиной по имени Стефани Монро?

– Нет! То есть… я имею в виду, женщину с таким именем я встретил на конференции на прошлой неделе, но после этого с ней не виделся! Пересеклись на один день и снова разошлись.

– Значит, вы не представляете, каким образом ее бумажник и сотовый телефон оказались закопаны у вас на заднем дворе? – уже более агрессивным тоном спросил

– Нет! Боже правый, конечно нет! Я же вам уже сказал! Все это какой-то чудовищный розыгрыш или… не знаю… меня подставили! Да, меня кто-то пытается подставить! Может быть, эта Стефани? Или Катрина, моя бывшая жена? Вы с ней разговаривали? Она охотится за моими деньгами!

– Трент, может быть, для начала просто расскажете нам, что произошло после того, как вы покинули конференцию? – обратился ко мне офицер Толстобрюх. Говорил он гораздо мягче своего напарника, и это помогло мне успокоиться. Я длинно, рвано выдохнул.

– Да ничего не произошло. Сел на самолет, прилетел домой, зашел в бар выпить пару рюмок на ночь, пришел домой и лег спать. В воскресенье проснулся больным и весь день сидел дома. В понедельник пришлось даже позвонить на работу и отпроситься, хотя я никогда этого не делаю. Во вторник вышел на работу, и тут началась вся эта ерунда. Среди ночи появляется полиция, вытаскивает меня из постели и обвиняет в том, чего я не совершал. Это же полная чушь, неужели не ясно? И вы мне за это заплатите! Я вас всех засужу!

Тут мне вспомнился доктор и его предупреждения насчет повышенного давления.

Угрозы их засудить детективы словно не заметили; они продолжали задавать вопросы.

– Значит, больше вы с этой Стефани не встречались?

– Да нет же!

– И она не полетела в Атланту вместе с вами?

– Черт, конечно нет! Я сел в самолет и вернулся домой один. Говорю же вам, я с этой телкой имел дело всего несколько часов. Она и с конференции свалила раньше меня. Спросите любого, кто там был! Правда, спросите. Хотя бы эту… Дороти из Бостона или Алана из Каламазоо. Они оба тоже сидели с нами за столом, а потом видели, что она ушла. Я же не сумасшедший! Она куда-то смылась, и больше я ее не видел, вообще не видел, слышите?!

– Скажите, Трент, а здесь, в Атланте, в воскресенье и в понедельник вы с кем-нибудь виделись? Ходили куда-то? Встречались с родными, друзьями, коллегами?

– Нет, говорю же вам, я сидел дома. Болел.

– Получается, у вас нет алиби, если не считать вашего заявления о том, что вы были больны и находились дома?

– Это не «заявление», черт бы вас побрал! Я действительно лежал больной!

Вопросы продолжались – бесконечные вопросы, от которых я почти терял рассудок. Мне пришлось описывать свою работу, личную жизнь, детство, восстанавливать каждую секунду пребывания на конференции и возвращения домой.

Впрочем, о том, что прогулял сессию по психологической безопасности, я решил и им не говорить. Во-первых, тогда выйдет, что мы со Стефани отсутствовали на конференции в одно и то же время; а во‑вторых, если это куда-то просочится, Билл, мой шеф, узнает, что я ему наврал. А для него вранье – самый страшный грех, за это он увольняет без разговоров. Правда, о том, что меня не было, могут проболтаться Дороти и Алан – но что ж, тогда скажу, что выходил на пять минут подышать воздухом, а потом вернулся и стоял у дверей. Дороти и Алан не смогут это опровергнуть: как, если я оказался у них за спинами?

Пока меня засыпали вопросами, я отчаянно пытался понять, что же все это значит. Стефани Монро… Неужели эта сука меня подставила? Похоже, да: других объяснений не видно.

Уже в конце двухчасового допроса офицер Толстобрюх решил выложить на стол свой главный козырь:

– Трент, можете объяснить, как у вас в квартире оказались кровь и волосы?

– Ч-ч-ч-что?! О чем это вы? – Теперь меня захлестнула паника. А это еще что значит?

– Мы обнаружили следы крови, волосы, а также это… – Толстобрюх открыл картонную папку, что-то достал оттуда и положил на стол передо мной две фотографии. – Можете объяснить, почему это лежало во внутреннем кармане вашего спортивного пиджака?

На фото были две пары женских трусиков. Никогда раньше я их не видел.

– Я… я… – залепетал я, – клянусь жизнью своих детей, я… не знаю… просто не знаю!

– Трент! – заговорил офицер Латинос. – На этом белье найдены следы спермы. И вот что еще: на заднем дворе у вас мы обнаружили удостоверение личности второй женщины, Жасмин Литтлтон, а биологические следы с ее ДНК – у вас в чемодане. Можете это объяснить?

Жасмин? Кажется, так звали ту цыпочку, что подвалила ко мне в баре после возвращения с конференции? Ту, что обещала секси-фотки, но продинамила…

Я открыл рот, но не смог издать ни звука.

– Трент, все это не слишком хорошо выглядит. Может быть, просто расскажете нам, что произошло на самом деле?

Глава 33. Трент

Четверг после конференции

Сумму залога определили в миллион долларов. Я не сомневался: наша компания за меня заплатит. Родительской компании Эн-би-си-шесть принадлежат десятки телеканалов по всей стране, она купается в деньгах, особенно в годы выборов, когда кандидаты наперебой заказывают политическую рекламу. Разумеется, Эн-би-си-шесть может себе это позволить. Совсем скоро я вернусь домой, и все станет как раньше. А потом найму адвоката, и мы вместе оставим полицейское управление Атланты без штанов!

В самом деле, не могут же меня отправить в тюрьму из-за этой идиотской, на коленке сляпанной истории! Чужая ДНК в моей квартире? Нелепость. Чужие вещи, закопанные у меня во дворе? Просто бред.

Ночью я лежал в камере без сна и глядел в потолок, безостановочно думая об одном. Кто меня подставил? Либо какая-то женщина (Стефани? Катрина?), либо сами полицейские. Не понимаю, зачем полиции это понадобилось; но ведь, когда они вломились ночью ко мне домой, ничто им не мешало подбросить улики.

В одном я был уверен так твердо, как никогда в жизни: после разговора со Стефани Монро через дверь гостиничного номера я ее больше не видел. Неужели ее и правда убили? Если так, очень жаль, но я к этому отношения не имею. Моя совесть абсолютно чиста.

Мне разрешили сделать три телефонных звонка. Поскольку я все еще сидел за решеткой в ожидании волшебных слов: «За вас внесли залог», то начать решил с Билла. Он снял трубку, и обоим нам пришлось прослушать: «Этот звонок поступил из тюрьмы округа Фултон, разговор записывается». Затем, после гудка, в трубке послышался глубокий вздох. Я не стал терять времени и заговорил первым:

– Билл, я попал в какую-то абсолютно нелепую, идиотскую, смехотворную, безумную, долбанутую – извините за мой французский – историю! Сами понимаете, я невиновен на сто процентов. Я вообще ничего не сделал! Стефани видел только в первый день конференции. Кто такая эта Жасмин, вообще не представляю. Я на них в суд

Наступило молчание. Длилось оно так долго, что я уж подумал, связь прервалась.

– Алло, Билл! Вы здесь?

– Здесь, Трент.

– Слышали, что я сказал?

– Слышал.

– Ну так когда я смогу отсюда выйти?

– Трент, Эн-би-си-шесть и наша компания не будут выплачивать за вас залог. Вам придется остаться под стражей до суда.

– Что?! О чем вы говорите? Вы что, бросите меня гнить здесь? А кто же будет делать новости?

– Студией новостей сейчас руководит Хорхе. Трент, ваше сотрудничество с Эн-би-си-шесть окончено.

– Подождите секунду… нет, нет, секундочку! – завопил я, брызгая слюной. – Вы не можете меня уволить! Я не сделал ничего дурного. Хотя бы объясните, за что. Я невиновен!

– Вы мне лгали – одного этого достаточно. Вчера я сообщил о своем решении эйчару. Ваши личные вещи мы вынесем из кабинета и упакуем, чтобы вы могли их забрать.

– Я вам не лгал! – умоляюще воскликнул я. – Богом клянусь, я говорю сущую правду! Я ничего не сделал! Все это какая-то подстава, это станет ясно на суде!

– Трент, – сказал Билл, и я вдруг заметил, что голос у него очень усталый, – где вы были на самом деле в тот момент, когда, по вашим словам, спасали Ханну от душевного расстройства?

Упс! Он что, с Ханной поговорил? Как это вылезло наружу? Нужно срочно придумать, как выкрутиться.

– Билл, я ехал к ней, но меня отвлекли. Но у нее действительно был психологический кризис, и я ехал с ней поговорить. Я всегда так поступаю. Она не стала с вами делиться подробностями, может быть, потому что стеснялась. На той сессии на конференции нам об этом рассказывали. Иногда люди стесняются признаваться в своих психологических проблемах…

Я затаил дыхание, ожидая, что он ответит.

– Значит, вы присутствовали на сессии по психологической безопасности?

– Разумеется.

– Хватит врать, Трент, – тяжело бросил Билл. – Настало время говорить правду.

– Да о чем вы? Я там был!

– Люди, участвовавшие в конференции вместе с вами, сообщили мне, что вы ушли еще до начала этой сессии и не вернулись.

Люди, участвовавшие… да это же Дороти и Алан меня заложили! Черт, снова придется выкручиваться!

– Просто вышел на минутку проверить сообщения, а потом не стал возвращаться на свое место. Стоял сзади. Но все видел и слышал.

– Если так, расскажите мне, кто там выступал. Я получил запись из Национального фонда прессы, так что смогу проверить. Давайте, Трент, расскажите, кто выступал на этой сессии? Сколько было докладчиков? О чем говорили?

– Я… э-э… ну, фамилий я не помню. Все это были специалисты по психологии… давали нам советы, рекомендации… всякое такое…

Я почувствовал, что почва уходит из-под ног. Билл загнал меня в угол – совсем как в детстве, когда мы с братом играли в «морской бой» и он вечно выигрывал.

– Трент, я вам не верю. Опишите хотя бы одного докладчика. Как он выглядел?

Морской бой проигран. Мой корабль погружается в мутную воду, и с ним идет ко дну вся моя карьера.

– Простите, Билл, – прошептал я. – Вы правы, я не был на сессии. Но это единственное, в чем я не был с вами честен. Не хотел, чтобы вы на меня сердились. У меня страшно разболелась голова, и несколько часов я провел у себя в номере. Но это единственная сессия, которую я пропустил!

– Трент, я ничего больше не могу для вас сделать. Абсолютно ничего. Мне омерзительна ваша постоянная ложь, а от ваших уверток просто тошнит. Сейчас мне требуется вся сила воли, просто чтобы не бросить трубку. А если вы действительно все это совершили… помоги вам Бог! – Он помолчал. – Так или иначе, наше с вами сотрудничество окончено.

Раздались короткие гудки.

Я отнял трубку от уха и уставился на нее. Хотелось швырнуть телефон в стену, разбить на мелкие осколки; но охранник не сводил с меня глаз, так что я всего лишь заорал:

– Да чтоб тебя!..

– За языком следи, – ухмыльнулся охранник. – У тебя еще два звонка.

Черт, кому же еще позвонить? Кто поможет? Брат? Точно нет – мы уже много лет не общаемся. Мама умерла. У папы Альцгеймер (кстати, я не навещал его уже полгода, а то и больше). Есть несколько дядюшек и тетушек, но ни у кого из них точно не найдется свободного миллиона.

Вспомнились приятели, с которыми я по воскресеньям выпиваю и смотрю футбол. Все – успешные, состоятельные люди. Они же не откажутся выручить друга? Конечно нет! Я бы любого из них выручил, окажись он в такой передряге… ну… может быть. Но они точно не откажут! И я позвонил Скотту. Он директор компании по продаже моторных судов, у него два дома и яхта.

– Трент?

– Да, Скотт, это я. Ты уже знаешь, я попал в переплет. Не понимаю, что происходит. Хочу, чтобы ты знал: я совершенно невиновен, я ничего дурного не сделал! Но чтобы доказать свою невиновность, мне надо отсюда выбраться. Ты слышал о залоге? Не сможешь мне одолжить? Я потом отдам, правда, пусть меня только выпустят, и я засужу все полицейское управление…

Охранник бросил на меня предостерегающий взгляд, но промолчал.

– Ох, Трент, дружище! Сочувствую, но таких денег у меня нет.

– Да ладно тебе, Скотт! Я же знаю, что есть! Помоги мне отсюда выйти! Нельзя же держать в тюрьме невиновного!

Скотт молчал; я слышал в трубке его дыхание. Мне показалось, сейчас он ответит «да», – и в сердце вспыхнула надежда.

– Извини, друг. Но мне лучше в это не влезать. Нельзя, чтобы мое имя засветилось в такой истории. Мы как раз готовимся выкупить компанию «Южные паруса», так что, сам понимаешь… только скандала нам сейчас и не хватает.

– Скандала? Какого скандала?! – воскликнул я. – Эти обвинения полная чушь, в них ни слова правды нет! Меня оклеветали! Думаю, полиция подбросила улики. Вот увидишь, однажды об этом снимут кино!

– Трент, ты в тюрьме по обвинению в убийстве. Двух женщин. Твое имя во всех новостях, не только у нас – по всей стране. В каждой газете на первой странице. Любой новостной сайт откроешь – там ты. Не знаю, виновен ты или нет, это решать суду; но платить за тебя залог я не стану. Это мое последнее слово.

На этот раз я повесил трубку первым. Уронил голову в ладони и принялся раскачиваться взад-вперед. Я потерял работу. Друзья не хотят иметь со мной ничего общего (или у них просто нет денег). Остается…

– Катрина, ты должна меня выслушать! Мне нужна твоя помощь! Ты же знаешь, я бы никому и никогда

– Не хочу с тобой разговаривать. Ни я, ни дети. Ты чудовище, больной урод!

– Но дети по мне скучают, я знаю. И я по ним. Я так хочу их увидеть! Нужно только внести залог…

– Ах, теперь ты скучаешь по детям? Вот это новость! Должно быть, от большой любви ты пропустил последнюю встречу с ними несколько недель назад? – выплюнула она. – И причинять людям вред ты вполне способен. На меня ты поднимал руку и сам прекрасно это знаешь. А уж как портил мне жизнь другими способами… Нет, Трент. Что посеял, то теперь и пожнешь. Иди к черту!

И бросила трубку. Теперь мне даже «до свиданья» не говорят.

– Время вышло, – объявил охранник, и я с грохотом швырнул трубку на рычаг. – Эй, аккуратнее! – рявкнул он и, подняв меня со стула и крепко взяв за плечо сквозь оранжевую тюремную робу, повел обратно в камеру.

Когда мы проходили мимо камер других заключенных, один из них крикнул:

– Эй, красавчик! Ты, говорят, двух баб пришил просто для развлечения? Ну, погоди, уж я с тобой развлекусь!

Меня охватила дрожь. Я словно оказался в каком-то фильме или сериале о тюрьме – то ли в «Оранжевый – новый черный», то ли в «Побеге из Шоушенка».

Снова оказавшись в камере, я рухнул на тощий матрас, отвернулся к стене, свернулся клубком и заплакал. В первый раз после того случая в третьем классе. Беззвучно, чтобы никто не услышал.

Как такое могло со мной случиться? Почему я влип в такую историю? Жизнь превратилась в безумный ночной кошмар, без связи и без смысла. Сколько я ни ломал голову – не мог понять, что же произошло на самом деле.

Глава 34. Люси

Среда после конференции

На обратном пути из Атланты в Мэдисон Роберт был в шоке: сидел, глядя в одну точку, с трудом отвечая на самые простые вопросы. Мне пришлось взять на себя билеты и все остальное, и даже довезти его до дома, а потом уже вернуться к себе. Конечно, я тоже была потрясена, но действовала на автопилоте, почти ничего не чувствуя. Должно быть, скорбь придет позже.

Полиция пока не нашла тел, однако обнаружила биологические следы Жасмин Литтлтон – волосы и пятна крови с ее ДНК, а также личные вещи обеих женщин, зарытые у Трента во дворе.

Начала просачиваться новая информация. Оказывается, и в Сан-Диего, и в Атланте Стефани снимала со счетов крупные суммы. Полиция предполагала, что на конференции у них с Трентом завязался бурный роман и он убедил ее, что нуждается в деньгах, чтобы выплачивать алименты детям. Пара вместе отправилась в Атланту, а там что-то пошло не так. Может быть, Стеф отказалась давать ему деньги, может быть, он просто оказался садистом, склонным к насилию. Так или иначе, она захотела от него уйти – это известно из сообщений Роберту, – а он ее убил.

Как вписывается в эту историю женщина по имени Жасмин, мы пока не понимали. О ней сообщали, что она из Мэдисона, занимается неквалифицированной работой. Почему она тоже оказалась в Атланте и там погибла? Где с ней познакомился Трент?

Фото Трента теперь показывали во всех новостях. Освещать эту историю приходилось даже его собственному телеканалу. Я посмотрела этот сюжет, чтобы узнать, как Эн-би-си-шесть с этим справятся. Молодая репортерша по имени Ханна с мрачным лицом стояла перед домом Трента, огороженным красно-белой полицейской лентой. Когда она обращалась к ведущим, те отвечали вполголоса, со скорбными лицами, словно на похоронах. В заключение женщина-ведущая по имени Ли пообещала, что они будут следить за развитием событий и держать зрителей в курсе всех новостей. Хотела бы я применить навыки, полученные на курсах самозащиты для женщин, и как следует врезать этому Тренту по самодовольной смазливой физиономии… однако что-то не давало мне покоя. Та глубинная интуиция, доверять которой учила преподавательница рейки, подсказывала: что-то не сходится. Если Стефани в самом деле встретила мужчину своей мечты и захотела провести с ним больше времени, почему не сказала об этом нам? И почему совсем не удивилась, когда у нее вдруг появился «брат»?

Открыв новую вкладку на компьютере, я вошла в «ЛинкедИн»[56] и нашла там профиль Трента. Вот и он – все та же самодовольная ухмылка, обнажающая ненормально белые зубы, на фоне огромного логотипа Эн-би-си-шесть. По-моему, не тот человек, от которого Стефани могла бы потерять голову. Из послужного списка видно, что Трент нигде долго не задерживается – похоже, он из «летунов», которые избегают пускать корни и вечно ищут, где лучше. Всегда в погоне за деньгами и престижем. В телевизионной индустрии таких полно.

Я стала смотреть, что он постит у себя в аккаунте. Сплошное самовосхваление: собственные фотографии с разными наградами и хвастливыми подписями типа «Важное событие для Эн-би-си-шесть и большая честь для меня: премия Ассоциации тележурналистов Атланты!»

Я проверила «Твиттер/Х» и «Треды». Предпоследний твит Трента датирован днем, когда он улетал на конференцию в Сан-Диего. Это селфи: широко улыбающийся Трент в аэропорту Атланты, с подписью: «Атланта, не скучай – Сан-Диего, готовь торжественную встречу!» И три лайка.

Однако по-настоящему заинтриговал меня последний твит. Человек десять мужчин и женщин сфотографировались группой, судя по всему, во внутреннем дворике отеля, где проходила конференция.

«Здесь собрались лучшие новостники страны!» – гласила подпись.

Женщина рядом с Трентом была, несомненно, Стефани; однако она отвернулась от камеры, так что я видела только волосы. Впрочем, ее розовый блейзер нельзя было не узнать. Прочих на фото «Твиттер» пометил тегами с именами, ее – нет. Лайков здесь было побольше – двадцать. Просмотрев лайки, я увидела, что все восемь человек, сидевших за одним столом с Трентом и Стефани, лайкнули это фото и его ретвитнули. Кроме Стефани.

Как будто она сама пыталась что-то мне подсказать.

Я растянулась на коврике для йоги в позе шавасана. Страшно устала, но сна не было ни в одном глазу. Ум лихорадочно работал, однако усилием воли я очистила сознание от беспорядочных мыслей и погрузилась в медитацию. Через двадцать минут, почувствовав себя гораздо лучше, я неторопливо и мягко вернулась к прежним размышлениям.

«Думай, Люси, думай!» Стеф писала мне очень странные сообщения о Марке Руффало – однако, несомненно, была в Атланте. Оттуда она присылала Брюсу и Роберту фото, тексты, голосовые сообщения. Там нашли ее смартфон. Телефона Жасмин пока не нашли, но проследили его путь по сигналам – он обрывался поблизости от дома Трента.

Вдруг меня осенило.

Ти-эм-зед в своем сюжете назвали по именам людей, сидевших со Стеф за одним столом в первый день конференции:

Поспешив к ноутбуку, я снова открыла «ЛинкедИн» и написала Дороти и Алану в личку. Объяснила, кто я, написала, что во время конференции получала от Стеф странные сообщения и, если они заметили на конференции что-либо необычное, прошу их об этом сообщить. Добавила свой телефонный номер и попросила перезвонить, если им есть чем поделиться.

Я не ждала, что они ответят сразу, – да, честно говоря, и вообще не очень надеялась на ответ. Понимала, что, скорее всего, меня вежливо отошьют: мол, сожалеют, но ничего особенного не заметили. Однако полчаса спустя, когда я в спальне разбирала дорожную сумку, зазвонил телефон. Код города, высветившийся на экране, был мне незнаком.

– Алло!

– Это Люси с телеканала из Мэдисона? – поинтересовался низкий женский голос.

– Да.

– С вами говорит Дороти Робинсон. Вы писали мне в «ЛинкедИн». Соболезную по поводу вашей коллеги, все это совершенно ужасно. Готова помочь всем, чем смогу. О чем вы хотели меня спросить и что за странные сообщения, о которых вы упомянули?

И мы начали обмениваться информацией. Я рассказала о том, что происходило у нас в студии и как мы заподозрили, что с телефона Стеф пишет кто-то другой. Дороти слушала внимательно, лишь иногда вставляя: «Хм!» – или прищелкивая языком. В свою очередь, она рассказала, что Трент произвел в целом отвратительное впечатление и что с самого появления Стефани он откровенно с ней заигрывал.

– Стефани, правда, не отвечала на флирт. Мне показалось, что он ей совершенно неинтересен, – добавила Дороти. – Отчасти поэтому происшедшее так меня поразило.

– Меня тоже, – согласилась я. – А что было дальше? Обед?

– Да, мы устроились на открытом воздухе, во внутреннем дворике. Сели в разных углах. Потом Стефани ушла. И больше я ее не видела.

– Возможно, было что-то еще? – спросила я, чувствуя, что хватаюсь за соломинку. – У меня все же сильное ощущение, что по телефону с нами переписывалась не она.

– Нет, это все, – ответила Дороти. – Мне жаль, что ничем больше не могу помочь.

– Вы не заметили, во что она была одета? Что ела? – спросила я, уже почти ни на что не надеясь – просто стараясь зримо представить себе этот коллективный обед.

– Розовый блейзер и черное платье. Что касается еды – нет, не видела. Хотя погодите… Да, в самом деле! Когда вы об этом упомянули, я вспомнила: после обеда Трент сказал нам с Аланом, что они со Стефани ели курицу.

Я ощутила прилив адреналина.

– Курицу? Но она же вегетарианка! Стеф не стала бы брать курицу. Там было вегетарианское меню?

– Кажется, да… да, определенно было, – ответила Дороти. – Думаете, это что-то значит?

– Дороти, можно попросить вас об одолжении? Сейчас я пошлю вам недавнее фото Стефани: можете посмотреть и сказать, та ли это женщина, которую вы видели на конференции?

– Конечно, сделаю все, что смогу. Правда, сидели за одним столом мы недолго, и в это время я больше смотрела на выступающих, – но попробую.

Порывшись в папке с фотографиями, я нашла одну, сделанную несколько недель назад. Прощальная вечеринка в честь уходящей сотрудницы. Стефани стоит, обняв эту женщину за плечи, и обе широко улыбаются в камеру. Я отправила фото Дороти – и затаила дыхание.

– Подождите, сейчас только надену очки, – сказала она в трубку. – Хм-м… да, если память меня не подводит, это она. Волосы точно ее. Должна признаться, я не очень хорошо помню ее лицо, но каких-то явных отличий не вижу. Знаете, что еще можно попробовать? Утром в первый день мы все расписывались в журнале. Вы знаете, как выглядит подпись Стефани? Я могу позвонить в Национальный фонд прессы, запросить у них копию листа с подписями, и мы сравним.

– Точно! – воскликнула я. – Отличная мысль! Стеф левша. Нам нужен кто-нибудь, кто сможет определить, левой рукой сделана подпись или правой.

– Люси, у меня есть именно такой человек! Я в прошлом занималась журналистскими расследованиями, и старые связи у меня остались. Получу из НФП образцы подписей и позвоню своему знакомому.

На следующее утро, когда я занималась пилатесом и старалась не слишком переживать из-за всей этой истории со Стеф, снова зазвонил телефон. На экране высветился номер Дороти. Задыхаясь от волнения, я прижала телефон к уху.

– Люси, я получила от НФП лист с подписями и отправила своему эксперту-почерковеду. Мы были правы. Подпись Стефани определенно поставил правша. И это еще не все. Я зашла на ваш сайт и нашла видео, на котором Стефани рассказывает о миссии вашего телеканала. Лицо ее я плохо помню, так что решила сравнить голос с тем, что слышала в Сан-Диего. Люси, у женщины на конференции голос был совсем другой! Пора звонить в полицию.

Глава 35. Жасмин

День полета

Мне досталось место 17А. По проходу я шла с гордо поднятой головой: новая «я», энергичная, уверенная в себе – ничего общего с затюканной теткой, в которую я превратилась с Гленном!

В моем ряду у прохода уже сидела женщина с каштановыми волосами и приятным лицом. Что ж, пусть она первая увидит обновленную Жасмин.

– Добрый день, я у окна, – сказала я ей, поднимая тележку и запихивая ее в отделение над головой. Женщина кивнула и встала, чтобы меня пропустить. Сумочку с бахромой я поставила на сиденье между нами и добавила: – Хорошо бы сюда никто не сел, а?

– Было бы неплохо, – согласилась она.

Выглянув в проход, чтобы посмотреть на других пассажиров, я заметила маленькую старушку с седыми кудряшками, в очках, с перекинутым через руку пальто. Она, прихрамывая, пробиралась по проходу и смотрела то на номер ряда, то на свой посадочный талон. Возле нашего ряда она остановилась.

– Видимо, я с вами, – сказала она. – Извините, что придется вас побеспокоить.

– Ничего страшного, – ответила шатенка. Она снова встала, предложила взять у старушки пальто и сумку и положить их наверх. Я неохотно убрала бахромчатую сумочку на пол; старушка устроилась между нами, пристегнулась и завертела головой, разглядывая нас обеих.

– До чего же мне повезло, лечу вместе с двумя красавицами! Вы сестры? Волосы у вас разные, но лица похожие! Могу спорить, вы собирались проболтать все время полета!

Мы с соседкой удивленно переглянулись, а затем рассмеялись.

– Нет, мы не сестры, – ответила я.

– Тогда прошу прощения, – сказала старушка. – Может быть, хотите жевательной резинки?

– Забавно, что вы приняли нас за сестер, – заметила соседка. – Мне коллега рассказала о сайте под названием «Найди своего доппельгангера»: там легко отыскать кого-то, с кем вы похожи не просто как сестры – как близнецы.

– Признаюсь, не так уж много я знаю о доппельгангерах… да и о сайтах, – ответила старушка, и мы хором рассмеялись.

Старушка была в белом свитере, в шерстяных брюках и ботинках без каблуков, не особенно красивых, но удобных. Пухленькая, мягкая, какая-то очень уютная – так и представляешь ее с внуком на коленях и сразу этому внуку завидуешь. Мне она напомнила бабушку, и подумалось, что это еще один знак свыше. Жаль только, пахло от нее не пачулями, а какой-то смесью нафталина и детской присыпки.

– И куда же вы направляетесь? – спросила она, повернувшись сначала к нашей соседке.

– В Сан-Диего. В Денвере у меня только пересадка. Лечу в командировку, на конференцию, – ответила та.

«Ну надо же – на конференцию!» – подумала я. Как видно, работа у нее серьезная, не то что у меня. Пожалуй, не стоит рассказывать, что я тоже лечу на конференцию в Нью-Йорк: вдруг она заговорит об отелях или еще о чем-нибудь таком, а я не смогу поддержать разговор? Нет, придумаю что-нибудь попроще.

– А я в Денвер. К подруге в гости, – ответила я. Вот так хорошо. Без лишних подробностей.

– Как мило! – заметила старушка. – А я в Форт-Коллинз, навестить сына и внука. Они меня встретят в аэропорту. Хотела бы я, чтобы они жили поближе! Знаете, внук на этой неделе получил почетную грамоту!

– Что за грамота? – спросила соседка.

В ответ старушка начала рассказывать в подробностях, как ее внук оказал какие-то услуги общине Форт-Коллинза и получил за это награду от местного отделения «Ротари-клуба». – Что ж, надеюсь, вы отлично проведете время с родными, – сказала соседка, а я кивнула.

Все расселись, и самолет поднялся в воздух. Я смотрела в иллюминатор, как Мэдисон уходит из-под крыльев, превращается в набор игрушечных домиков, затем в скопище точек, – и сердце у меня оглушительно колотилось от облегчения и восторга. Побег удался! Впереди новая жизнь!

Мы набрали высоту, и старушка отправилась в туалет. Вернувшись, она сообщила:

– Дамы, в двух рядах отсюда я нашла пустое место у окна. Пожалуй, пересяду туда и вздремну. День сегодня выдался утомительный. А вам приятного полета!

Я подняла сумку с пола и поставила на опустевшее сиденье. Соседка поступила так же. Теперь, когда никто не сидел между нами, я могла рассмотреть ее внимательнее. Говорят, первое впечатление о человеке складывается за семь секунд: я в первую же секунду поняла, что денег у нее куры не клюют. Стильный свитер, кожаные ботинки. Теперь, когда между нами не витал запах нафталина и детской присыпки, я ощущала аромат ее цветочных духов. Должно быть, эта дама, летящая в Сан-Диего, – деловая женщина вроде моей сестры, одна из тех, на кого я всегда хотела походить. Часы у нее на руке из тех, что заодно считают тебе пульс и выходят в интернет. И жемчуг в ушах, похоже, настоящий. Я сразу представила, как кто-то преподносит ей эти жемчужные серьги в бархатной коробочке после ужина с шампанским, может быть, в день рождения или в какой-то другой праздник.

До чего же несправедлива жизнь. Почему она спокойно рассекает по стране в дорогих шмотках, а мне пришлось больше года копить на один-единственный перелет? Вот бы пожить ее жизнью хоть несколько секунд! Подумав так, я решила продолжить разговор.

– Меня зовут Жасмин. Вы из Мэдисона?

– Я Стефани, – ответила она. – Вообще-то не из Мэдисона, родилась я в Индиане. Но живу здесь уже десять лет. А вы?

Так начался наш долгий разговор. Она рассказала, что руководит студией новостей на телеканале Си-би-эс в Мэдисоне. Я и не знала, чем занимается директор студии новостей, пока она мне не объяснила. Представить страшно, сколько людей у нее в подчинении: все телеведущие, репортеры и прочие! Я слушала с особенным интересом еще и потому, что именно на этом канале смотрела прогноз погоды, планируя свой побег. И сейчас сказала, что диктор прогноза погоды у них горячий парень. Стефани рассмеялась и ответила: один местный журнал недавно провел опрос телезрителей, и по результатам этот парень получил титул «любимчик публики».

Я стала расспрашивать об остальной ее жизни. Есть ли у нее дети? Чем будет заниматься в Сан-Диего? Просто хотелось с кем-то поболтать, чтобы отвлечься; а кроме того, меня завораживал ее мир. Беседа шла, и эта незнакомка понемногу становилась мне понятнее. У нее сын, уже взрослый. Она разведена. Живет с котом: когда уезжает, за ним присматривает сосед, «кошачий нянь». Из каждого города, где побывала, она привозит соседу какой-нибудь сувенир – магнитик, кружку, что-то подобное.

Я слушала, и во мне поднималась зависть. Что за жизнь! Куча денег, отличная работа, никаких мужиков, которые тебе хамят и указывают, что делать. Женщина управляет целой телевизионной студией – и собственная жизнь, судя по всему, у нее вполне под контролем.

Когда она спросила, чем я занимаюсь, я выпалила первое, что пришло в голову, – странно, но тут мне почему-то вспомнилась мама:

– Работаю в доме престарелых.

Я надеялась, что об этой сфере жизни Стефани ничего не знает и не станет приставать с расспросами. Так оно и вышло.

Она спросила, есть ли у меня муж или бойфренд. Вопрос застал меня врасплох; однако этого следовало ожидать – я ведь только что спрашивала о том же самом. И все же я на секунду замешкалась. Почувствовала, что могу не совладать с собственным голосом, так что просто отвела глаза и покачала головой.

Между тем история о поездке в гости обрастала подробностями. Еду к старой школьной подруге, соврала я, подумав при этом об Эллисон.

– А чем собираетесь заняться в Денвере? – спросила Стефани.

Я плохо представляю, чем обычно занимаются в Колорадо, за одним исключением, – так что ответила:

– Полазаю по горам.

По самолету прошла стюардесса, раздавая нам коробочки с печеньем. Я откусила от своего и заметила со вздохом:

– А в Сан-Диего я никогда не была. Вы будете жить на берегу океана?

– Нет, – ответила она. – Как ни жаль. Но конференция проходит в «Хилтоне», в пяти милях от берега, и у меня, скорее всего, даже не будет времени съездить посмотреть на море.

Разговор продолжался, а во мне постепенно зарождалось что-то новое. Поначалу даже не идея – крошечный росток, намек на идею; но чем больше Стефани рассказывала о себе, тем смелее этот росток пробивал себе путь к

Мой взгляд метнулся к двум сумочкам на сиденье между нами. В ее сумочке, несомненно, водительское удостоверение, бумажник и банковские карты. Что, если их стащить, когда она отвернется? Что, если выдать себя за нее? Да нет, ерунда какая-то. Как такое провернуть? Кого я сумею обмануть? Это тут же вскроется! Полная чушь.

И все же…

Что, если вселенная протянула мне руку? Приоткрыла дверь, в которую я так долго и тщетно стучусь? Перед тем, как сесть в самолет, я просила бабушку о помощи – что, если эта молитва исполнилась? Не случайно же я оказалась рядом со Стефани? Так долго я обдумывала побег! Сгрызла ногти до мяса, размышляя о том, как буду жить и чем заниматься, когда освобожусь от Гленна. А у этой женщины на счетах, должно быть, куча денег. Если присвоить ее удостоверение и карты, может, я успею все снять со счетов и сбежать в Мексику или еще куда-нибудь к югу от границы, где еще безопаснее, чем в Денвере. Надо подстричься и покрасить волосы. Тогда я легко сойду за нее в банке или в магазине. Я продолжала задавать ей вопросы, вглядывалась, подмечала каждую черточку в ее поведении – как она иногда умолкает и слегка наклоняет голову, как улыбается – на случай, если придется обманывать камеры.

Добраться до ее бабла – и сразу свалить. Она, конечно, заметит пропажу, будет гадать, что произошло, но ни за что не подумает на соседку в самолете, верно? Или подумает? Нет, если пойдет в полицию, они выяснят, кто я, и сразу заподозрят меня…

Мне нужно было сходить в туалет – и заодно хоть минуту подумать в одиночестве.

– Не пропустите меня? – попросила я. – Я схожу кое-куда. Сумку оставлю здесь.

– Конечно, – ответила она и встала, чтобы меня пропустить.

В туалете я заперла дверь и, тяжело дыша, привалилась к стене. Если Стефани встанет, чтобы сходить в туалет, и тоже оставит сумочку, я смогу в нее залезть. Из нашего разговора я уже очень много о ней знаю. Где работает, где выросла, где училась, о родных, о друзьях… Знаю даже, в каком отеле будет жить. Если бы захотела за ней проследить, это было бы проще простого. А что, если приехать в «Хилтон» и сказать: «Я Стефани Монро, у меня здесь забронирован номер»? От этой мысли у меня даже мурашки побежали. Но ведь она тоже поедет в отель! Как же нам с ней разминуться?

Вслед за этой мыслью пришла другая – мрачная, угрожающая, словно далекая гроза. Что, если сделать следующий шаг и в самом делестать Стефани Монро? Что из этого выйдет? И что будет значить? Если она куда-нибудь денется, а я – хотя бы на несколько дней – превращусь в Стефани Монро, большую начальницу на телевидении с кучей денег на счетах, – дальше смогу исчезнуть надежно и бесповоротно. В ее одежде, с ее бумажником, с ее ноутбуком и всем прочим я смогу расхаживать у всех на виду, и никто меня не узнает. А потом просто скроюсь. Уеду в Мексику, поселюсь в каком-нибудь богом забытом городке у моря, где никому не придет в голову меня искать.

Я представила себе домик на берегу моря. Совсем маленький, на одного. Обставлю его в стиле шебби-шик – как было у меня в Мэдисоне, пока я не переехала к Гленну, где пришлось довольствоваться стилем «холостяцкая берлога». Красота и уют Гленна не интересовали; я хотела перевезти к нему свои безделушки, цветы, коврики, цветастую мебель, но он уперся.

– Вот что, детка: давай-ка все это продадим, а на выручку съездим куда-нибудь! – сказал он, когда мы начали жить вместе. – А мебели и всего прочего у меня дома хватает. – Я, в розовом тумане влюбленности, согласилась, понадеявшись на романтическое путешествие; а Гленн денежки прикарманил и все откладывал поездку, а потом объявил, что деньги придется пустить на «домашнее хозяйство», и обвинил во всем президента и инфляцию.

А теперь, запершись в тесной уборной в хвосте самолета, я мечтала, как обставлю воображаемый домик в воображаемой мексиканской глуши на воображаемые деньги, которые собираюсь украсть у реальной женщины из семнадцатого ряда! Зажмурившись, я принялась медленно считать от десяти до одного, в обратном порядке. Когда досчитала, уже дышала спокойно. «Не забегай слишком далеко вперед, Жасмин, – сказала я себе. – Может, она и не пойдет в туалет, и вся эта фантазия рассеется сама собой».

Но, когда возвращалась на свое место, у меня кружилась голова и почти подташнивало от волнения и нетерпеливого ожидания. Я понимала: сейчас или никогда. Самолет уже начал снижаться: скоро появится надпись «Пристегните ремни».

Когда я добралась до края нашего ряда, Стефани встала меня пропустить, но затем сказала:

– Я схожу туда же.

Меня едва не затрясло. «Спокойно, Жасмин, спокойно! Не показывай волнения!»

– Конечно, – ответила я самым естественным тоном.

Стефани повернулась и пошла по проходу. У меня вспотели ладони. Сумочка лежала от меня в нескольких сантиметрах – стильная сумочка от Кейт Спейд, ярко-голубая, как яйцо малиновки. Как отличалась она от моей потрепанной, давно потерявшей форму сумки с бахромой!

«Не спеши! – сказала я себе. – Не сейчас. Подожди немного».

Украдкой оглянулась назад, в сторону уборной. Стефани шла по проходу не оборачиваясь.

Казалось, собственное тело мне больше не принадлежит. Я взглянула через проход. Напротив сидела, соприкасаясь плечами, немолодая пара: ее рука в его руке, глаза у обоих закрыты. Стюардесс рядом нет – чем-то заняты в буфете. Больше никто меня увидеть не может.

В каком-то трансе, как робот, я схватила сумочку Стефани и подтянула ее к себе. Снова оглянулась. Стефани нет, дверь уборной закрыта. Осторожно открыла молнию, сунула руку внутрь, нащупала бумажник. Он нашелся сразу – пухлый, жесткий на ощупь, сразу понятно, что из настоящей качественной кожи.

Приглядывая за парой напротив, я осторожно вытащила бумажник, открыла и заглянула внутрь. Вот и водительское удостоверение: Стефани Монро. Кроме него, я увидела три кредитные карты, одну дебетовую, целый набор скидочных карт из разных магазинов, какое-то рабочее удостоверение, несколько страховых карт и фотографию красивого молодого человека в мантии и шапочке выпускника колледжа.

Водительское удостоверение легко выскользнуло из пластиковой обертки, и я аккуратно переложила его к себе в сумку, во внутренний карман. Хотела отправить туда же и кредитки, но тут женщина напротив

– Дорогой, кажется, скоро сядем!

Сердце у меня подпрыгнуло и забилось где-то в горле. Рядом со мной лежит открытая сумочка Стефани! Вряд ли им с той стороны прохода это видно – но я не была вполне уверена.

Мужчина пробормотал что-то неразборчивое, а за спиной у меня, кажется, послышался щелчок двери в уборную. Я не знала, Стефани ли это выходит или кто-то другой входит во вторую крохотную кабинку, но рисковать было нельзя. У меня оставалось несколько секунд.

Женщина с той стороны отвернулась к окну; в тот же миг я застегнула бумажник Стефани, затолкала его обратно в сумочку, ее тоже застегнула и положила точно на прежнее место.

Стефани вышла из уборной и шла по проходу ко мне. Чтобы сделать вид, что занята, я достала телефон и наушники. Я была на грани обморока; казалось, украденное удостоверение у меня в сумке пульсирует, словно крошечное бьющееся сердце.

Я чувствовала, что вся вспотела, и не сомневалась, что при попытке поддержать беседу выдам себя выражением лица. Да и не смогу сейчас поддерживать связный разговор. Так что сказала:

– Стефани, очень приятно было с вами поболтать, а теперь, пожалуй, отдохну немного, пока самолет не сел. – И, чтобы звучало естественнее, добавила еще одну ложь: – Мы с подругой собираемся тусить допоздна, так что сейчас лучше вздремнуть.

– Звучит отлично, – ответила она. – Пожалуй, последую вашему примеру. Мне тоже отдохнуть не помешает.

Помнится, когда в детстве я играла в жмурки, то непременно подглядывала. Просто не могла удержаться. Приоткрывала глаза на узенькую-узенькую щелочку, чтобы никто не заметил. И теперь, до самой посадки, занималась тем же самым.

Сделав вид, что сплю, я прислонилась головой к оконной раме, однако повернулась так, чтобы все же видеть Стефани. Мне нужно было знать, не полезет ли она к себе в сумочку. А если полезет? Что тогда? Не знаю. Стоит ей обнаружить пропажу и поднять тревогу – сразу после посадки в самолет поднимется полиция, меня обыщут… и все полетит к чертям.

Господи, что же я натворила! Я полная дура. Наверное, в самом деле тупая, как вечно говорит Гленн… Но, едва эта мысль поднимала голову, я безжалостно ее давила. Топтала ногами, как топчут виноград на винодельне. Неправда! К черту Гленна! Я умная. Я прошаренная. У меня все получится.

Думай, Жасмин, думай!

Стефани максимально опустила спинку кресла и закрыла глаза. Может быть, подсунуть удостоверение обратно потихоньку, пока никто не заметил? Нет, слишком опасно! Мало того, что Стефани здесь и может увидеть: если сейчас вернуть удостоверение, я больше никогда до него не доберусь. Но вдруг она заметит, что его нет, и обвинит меня – что тогда?

Следя за ней сквозь прищуренные веки, поглядывая и на пару напротив (эти уже не спали, а суетливо искали пропавший посадочный талон на пересадку), я незаметно сунула руку к себе в сумку и нащупала внутренний карман. Удостоверение Стефани затрепетало у меня в ладони, как маленькое сердце. Обхватив его пальцами, еще раз убедившись, что Стефани в наушниках и крепко спит, я вытащила его из сумки и, прикрывая ладонью, подняла на уровень груди.

Притворившись, что хочу почесаться – на случай, если кто-то из пары напротив взглянет в мою сторону, – я затолкала удостоверение в чашку лифчика. Пластиковый уголок неприятно колол грудь и напоминал о том, что я натворила. Но так безопаснее. Если стюардессы попросят показать сумку – ничего не найдут. А я изображу полную невинность. Буду взволнована и расстроена не меньше самой Стефани.

Я даже мысленно прорепетировала, что говорить. «А вы не могли его забыть в Мэдисоне на кассе, когда покупали билет?» Да, именно так – и побольше сочувствия во взгляде.

Но Стефани не трогала свою сумочку. Она безмятежно спала – и я делала вид, что сплю, хотя разве что пара таблеток амбиена, какие принимает Гленн, помогла бы мне ощутить хоть легкую сонливость.

Мы снизились, пролетев сквозь гряду облаков, и оказались над Денвером. В иллюминаторе виднелись заснеженные горные вершины и раскинувшиеся во все стороны пригороды. Мне стало страшно. Куда идти? Что делать? У меня здесь нет знакомых, я даже не знаю, где переночевать.

План побега, который я лелеяла год с лишним, звучал просто: добраться до Колорадо, а там по обстоятельствам. Но сейчас передо мной замерцал иной план – тот, что начал складываться в глубине сознания в ходе разговора со Стефани. Он походил на надувного великана из тех, что ставят у входа в автомагазины: невидимый вентилятор нагоняет ветер, и великан приплясывает, хаотично машет руками и ногами, изгибается вперед, назад и в стороны. Так же чувствовала себя и я. Словно больше себе не принадлежу – воздушный поток подхватил меня, несет и не дает упасть.

То же чувство, что и тогда, на вечеринке в Хеллоуин.

Много лет я старалась об этом не вспоминать. Затолкала эту историю в самый дальний уголок памяти. Все произошло так давно – к чему ворошить былое? И потом, это был несчастный случай, верно? Я же не хотела навредить Эллисон… по крайней мере,такнавредить.

Или хотела? Самой себе не признавалась, но в глубине души помнила, как злилась на нее, как завидовала.

У Эллисон всегда были самые модные вещи, самые классные прически. И со мной она обращалась просто мерзко. А мне хватило бы и капельки доброты. Хоть немного доброты-то я заслужила?

И все же это был несчастный случай. Так я говорю себе уже много лет, чтобы спокойно спать по ночам.

Самолет снижался, я смотрела в иллюминатор, а перед глазами вставали обрывки той давней вечеринки в огромном доме у Дрейка на Мэпл-Хиллз.

Предки уехали. Гремит музыка: кто-то поставил на повтор Monster Mash. На стенах скелеты и декоративная паутина. Из чаши для пунша половником в оранжевые пластиковые стаканчики разливают «Кул-Эйд», в котором бог весть что намешано. Несколько ребят передают друг другу косячок.

Эллисон громко смеется, запрокинув голову: сияют безупречные зубы, на губах такая алая помада, какой я никогда не видывала. Все парни толпятся вокруг нее.

Костюм себе я сделала сама. Наша семья обитала в «нищебродской» части школьного округа, а Эллисон и Дрейк – в Мэпл-Хиллз, одном из самых престижных городских районов. Там жил даже губернатор! Однако все мы ходили в одну государственную школу – и от этого… иногда возникали сложности.

Ученики из Мэпл-Хиллз определенно считали себя элитой. Всегда держались вместе, называли себя «Веселые ребята», над чужаками смеялись и не допускали в свой круг.

О вечеринках в особняке родителей Дрейка была

Я попросила Рейвен пойти со мной. Рейвен и Анна были моими единственными подругами, но Анну родители увезли в Милуоки на день рождения бабушки, так что вечеринку ей пришлось пропустить.

У Рейвен денег было еще меньше, чем у меня, зато полно грандиозных планов. Она привыкла сама о себе заботиться – больше-то было некому. Мать у нее наркоманила уже много лет, уходила из дома и возвращалась, когда вздумается. О самой Рейвен все в школе знали, что она может достать что угодно – и травку, и экстази, и все, что пожелаешь. И вообще она из тех, кто знает все ходы-выходы.

Рейвен и Анна ненавидели «Веселых ребят», а я отчаянно жаждала признания. Казалось, если мы втроем сумеем прорваться в это закрытое общество, это перевернет вверх дном всю нашу школьную жизнь. В то время, кажется, я ничего другого и не желала – только бы оказаться среди тех, кем восхищаются. Кого любят.

Я звала Рейвен на вечеринку, а она отказывалась. Накануне Хеллоуина, в пятницу, по дороге из школы я снова об этом заговорила. Мы остановились на перекрестке, откуда должны были разойтись; я практически ее умоляла, но Рейвен ответила «нет». И еще добавила: мол, ты готова задницу лизать этим мажорам, лишь бы они тебя приняли. Я ответила: а ты, значит, только болтаешь о том, что не хочешь жить как сейчас? Хотя бы попробуй что-то изменить! «Да пошла ты!» – рявкнула она и зашагала прочь. Я пыталась придумать какой-нибудь уничижительный ответ, но выдавила из себя только: «Сама пошла!» Она показала мне через плечо средний палец и скрылась за углом. Эта ссора разозлила меня и обидела, но и ожесточила. Не хочет? Ладно, пойду одна!

Весь следующий день я провела за работой над костюмом кошечки, которым надеялась покорить кого-нибудь из «Веселых ребят». Мама, брат и сестра помогать не собирались, да и водительских прав у меня, в отличие от многих сверстников, еще не было. Мама жаловалась, что получать их слишком дорого, и все откладывала. Так что я поехала в магазин на велосипеде и запаслась всем необходимым. Дешевой черной тушью из «Уолгрина» нарисовала на щеках длинные и тонкие линии – кошачьи усы. Из пары трубочных ершиков и двух лоскутов материи соорудила торчащие ушки, закрепила их на головном обруче. Надела белую кофту и белые перчатки, когда-то принадлежавшие бабушке, – все, что у меня от нее осталось.

Мне пришлось сесть на автобус, а оставшуюся часть пути до дома Дрейка пройти пешком. И первым человеком, которого я увидела, едва вошла, была Эллисон. Тоже в кошачьем костюме – но совсем, совсем не похожем на мой! На ней был угольно-черный комбинезон в облипку, сверкающий стразами. Сзади длинный толстый хвост; Эллисон держала его в руке и постоянно им помахивала. Волосы просто сияли; кошачьи усы выглядели совсем как настоящие. На голове плотно сидел черный обруч, тоже усеянный стразами, и над ним вздымались безупречными розовыми треугольниками кошачьи уши. Кто-то шепнул, что за этот костюм родители Эллисон выложили целое состояние в самом дорогом из городских карнавальных магазинов.

Когда все как следует выпили и покурили, кто-то предложил поиграть в «привидений на кладбище» – игру, известную нам с младших классов. Вспомним старые времена, сказал он. Эта мысль всем пришлась по душе; компания пьяных и обкуренных подростков вывалилась на обширный задний двор Дрейка. По обеим сторонам двора росли деревья, за оградой блестел пруд.

Все со смехом гонялись друг за другом. Я тоже веселилась от души и даже заметила, что один парень из «Веселых ребят» посматривает на меня с интересом, но тут мимо прошла Эллисон.

– Ну и костюмчик у тебя, Жасмин! – процедила она со смешком. – На помойке, что ли, нашла?

Ярость полыхнула во мне – обжигающая ярость, смешанная с унижением.

Мы с Эллисон никогда не дружили. Скорее уж, друг дружку недолюбливали. Со второго класса она смотрела на меня свысока, по той единственной причине, что она из Мэпл-Хиллз, а я наоборот.

И теперь, показательно меня унизив, немедленно переключила общее внимание на себя.

– Смотрите, я Элли-кэт[57]! – громко объявила она.

В ответ раздались восторженные крики: кто вопил, кто хлопал, кто мяукал.

Раздосадованная донельзя, я спряталась от позора за деревом и следила за Эллисон оттуда. Видела, как она играет своим длинным и толстым хвостом, слышала ее смех – как он меня бесил! Видела, как парни из штанов выпрыгивают, только бы найти ее в темноте.

А потом она вдруг побежала прятаться за соседним со мной деревом, а Дрейк – за ней. Меня они не заметили.

Он догнал ее и стал щекотать; она хихикала, как сумасшедшая. Потом Дрейк притиснул ее к стволу, и они стали целоваться. Тяжело дыша, «с языками», с мерзким хлюпаньем и чмоканьем. Я, скорчившись за соседним деревом, следила, как Дрейк жадно ее лапает.

– Не надо, Дрейк, я еще ни разу…

– Да ладно тебе, Элли! Пусть сегодня и будет первый раз!

Я и моргнуть не успела, как он уже срывал с нее кошачий комбинезон – и Эллисон, к моему удивлению, не возражала. Дрейк отбросил комбинезон в сторону, и тот приземлился на груду сухих листьев, совсем рядом со мной. Я отползла еще дальше в тень.

Он сбросил свой вампирский плащ и теперь стягивал штаны. Они снова стали целоваться; усы на лице у Эллисон размазались, обруч с ушами съехал на сторону. Дрейк повалил ее на землю и раздвинул ей ноги.

– Пожалуйста, Дрейк, осторожнее… – попросила она.

Дрейк не ответил. Он навалился на нее и дергал задом, а Эллисон тихо хныкала, словно от боли. По-моему, он вовсе не был с ней осторожен; впрочем, сама я тоже была девственницей – и впервые в жизни видела взаправдашний секс.

Прочие со смехом гонялись друг за другом по открытому двору; того, что происходило в тени, за деревьями, никто не видел. Дрейк дернулся в последний раз, застонал сквозь зубы – и в этот самый миг тот парень, что на меня поглядывал, позвал с разукрашенного заднего крыльца:

– Дрейк! Эй, дружище, куда пропал? Мы идем в дом, будем делать желе-шоты[58]!

Дрейк вскочил, подтянул трусы и штаны, подхватил свой плащ и умчался, не сказав ни слова. Эллисон лежала в темноте голая, тяжело дыша, а рядом на куче листьев валялся скомканный кошачий костюм.

Двор опустел; все

– Жасмин! Это ты? Ты что, подглядывала за нами? – Она села и попыталась прикрыться одной рукой, другой торопливо шаря по земле в поисках комбинезона.

Я замотала головой.

– Еще как подглядывала! Да ты просто чокнутая! Я всем расскажу, что ты здесь сидела и смотрела на нас! – Помолчав немного, она добавила: – Вообще-то мы все время этим занимаемся.

Это я не могла пропустить мимо ушей.

– А ему ты сказала, что еще ни разу…

– Врешь, сучка! Я такого не говорила!

Вот тут мне и сорвало крышу. Да, признаю. Слишком много всего навалилось. Я поругалась с Рейвен – и думала, что это навсегда; мне пришлось делать костюм своими руками, а Эллисон его купили за бешеные деньги родители; я сюда приехала на автобусе, а она, скорее всего, на «Порше»; и даже теперь она не перестает меня унижать – все это вывело меня из себя. Она протянула руку к костюму, но я схватила его первой. Не знаю, что хотела с ним сделать. Кажется, просто убежать – и пусть Эллисон посидит голышом в кустах, а потом, сгорая от стыда, как-нибудь украдкой пробирается в дом и ищет, во что одеться! Пусть будет опозорена так же, как при всех позорила меня!

Но она бросилась на меня, рыча, как собака:

– Что ты творишь, дура ненормальная? Костюм у тебя убогий, и сама такая же!

Даже не помню толком, как это произошло; но длинный и толстый кошачий хвост обвился вокруг ее шеи. Я только хотела ее напугать! Чтобы она не могла вздохнуть, цеплялась за этот хвост, смотрела на меня расширенными от ужаса глазами, умоляла. Хотела в кои-то веки ощутить свою силу. Немного придушить, как мы в младших классах в игре душили друг друга, – ничего больше! О том, что будет, когда она придет в себя, какую беду я на себя накличу, не думала вовсе. Просто хотела, чтобы эта тварь на своей шкуре ощутила, каково это – быть слабой.

Я стягивала хвост сильнее и сильнее. Эллисон начала давиться.

К этому времени вся компания переместилась внутрь и врубила на полную громкость мощный рэп. Нас никто не видел и не слышал.

Мои руки действовали сами по себе; казалось, больше они мне не принадлежат. И сама я была уже не я, а какое-то могущественное, сверхчеловеческое существо.

Я видела, что лицо у Эллисон посинело и глаза выкатились из орбит, но все еще не понимала, как она близка к смерти. Недавно на занятиях по ОБЖ мы проходили удушение, но в этот миг ничто из пройденного мне не вспомнилось. Она отчаянно цеплялась за хвост и пыталась пнуть меня ногой, а я тянула сильнее и сильнее.

И вдруг, совершенно для меня неожиданно, она перестала давиться и обмякла. Взгляд стал пустым. На левой щеке еще виднелась пара усов, рядом валялся обруч. А в следующий миг Эллисон с глухим стуком рухнула лицом вниз, в грязь и палую листву.

Я застыла в ужасе, не выпуская из рук костюм и хвост. Передо мной лежало ее безжизненное тело. В эту секунду я испытала какую-то невероятную смесь чувств – ничего подобного не переживала ни до того, ни после: ощущение своей силы, страх, ужас – и тут же, признаюсь, крохотную искорку радости.

Дальше сработали инстинкты. Я зашвырнула костюм как можно дальше в кусты, а сама бросилась бежать в противоположную сторону. На полдороге, у какого-то бревна, пришлось остановиться – меня вырвало. Казалось, Эллисон, лежащая лицом вниз на влажной лесной почве, с неестественно скрюченными руками и ногами, навеки врезалась мне в память. Я содрогалась от рвотных позывов, пока желудок не опустел, стерла слюну с губ и попыталась проглотить мерзкую смесь «Кул-Эйда», алкоголя и желудочного сока, оставшуюся на языке.

Но, присев на бревно и немного отдышавшись, я четко поняла, что делать дальше.

Надо взять себя в руки, идти на вечеринку, веселиться и вести себя как ни в чем не бывало. А дальше… вдруг я с кристальной ясностью поняла, что во всем обвинят Дрейка. У Эллисон внутри его сперма. Все очевидно: напал, изнасиловал и убил. Или он, или я – выбор такой, и я выбираю себя. Дрейку я ничем не обязана. Он тоже всегда на меня смотрел, как на грязь под ногами.

Быстро вернувшись к дому и проскользнув сквозь стеклянные двери, под оглушительный грохот музыки я присела за стол с закусками, опрокинула полный бокал «Кул-Эйда» и принялась набивать рот печеньками с глазурными привидениями, пока не перебила вкус рвоты. Еще бокал «Кул-Эйда» – и чувства начали притупляться. Скоро я уже пошла танцевать – и с невиданным прежде жаром прыгала под музыку и размахивала руками.

Народ стал спрашивать, где Эллисон, но кто-то ответил: кажется, она говорила, что родители ей запретили оставаться надолго. Должно быть, мама за ней заехала и увезла домой. Так что никто не поднял тревогу. На заплетающихся ногах я дошла до автобусной остановки, бабушкины белые перчатки стянула и выбросила в урну. Домой добралась уже после полуночи, и там меня вырвало еще раз.

Тело Эллисон нашли на следующий день. В убийстве обвинили Дрейка, и его жизнь полетела под откос.

Никогда я еще не видела, чтобы кто-то кого-то оплакивал так, как оплакивали Эллисон ее друзья. Заупокойная служба состоялась в мегацеркви, где имелся огромный зал; на него пришло больше тысячи человек. Я только изображала скорбь, но одноклассники вокруг рыдали настоящими слезами. И снова меня грызла зависть. Случись мне умереть, сколько народу из школы придет на похороны? Повезет, если хотя бы десяток.

Конечно, мне эта история даром не прошла. Ночные кошмары, головные боли, оценки снизились – хотя, казалось, куда уж ниже. Я впала в глубокую хандру. Больше не мечтала присоединиться к «Веселым ребятам». Да что там, смотреть на них больше не могла.

О той ссоре в пятницу мы с Рейвен не говорили – просто понемногу снова сошлись, сперва осторожно, а потом стали дружить как раньше. По-прежнему тусовались втроем с Рейвен и Анной и вместе влипали в переделки, когда подворовывали в магазинах, пили спиртное или садились за руль без прав.

Больше года я никому не рассказывала о происшедшем.

Но однажды весенним днем в выпускном классе мы с Рейвен пошли покурить за школу, на бейсбольное поле.

– Думала, химию вообще не сдам, – сказала Рейвен, передавая мне сигарету. – Но этот урод мне влепил трояк с

Я неглубоко затягивалась, смотрела себе под ноги и помалкивала.

– А ты ведь там была в тот вечер. Неужели ничего не видела? – спросила Рейвен.

До аттестата нам оставалось два месяца. Я хотела выучиться на визажиста, а потом уехать куда-нибудь и начать новую жизнь. Вдали от Мэдисона, подальше от этих воспоминаний.

Я нервно подергивала ногой и молчала. Рейвен отвела от губ сигарету и склонила голову набок, глядя на меня вопросительно.

– Джаззи?

Вдалеке от нас тренировалась бейсбольная команда; слышались удары битой по мячу, покрикивал тренер. Я молчала.

– Джазз! – уже с беспокойством повторила Рейвен.

Вдруг я почувствовала, что должна кому-то рассказать. Секрет, который я хранила полтора года, распирал ребра и рвался наружу.

Единым духом я выпалила все – а Рейвен смотрела на меня с отвисшей челюстью. Честно говоря, так и не знаю, поверила она или нет. Может, решила, что я все выдумала, чтобы набить себе цену. В конце концов, свидетелей-то не было. Гости видели только, как Дрейк вместе с Эллисон убежал под деревья, а двадцать пять минут спустя вернулся оттуда один. Главной уликой против него стали биологические следы.

– Только никому не говори! Ни единой душе! – взмолилась я, вдруг испугавшись, что об этом признании придется пожалеть.

– Не скажу, обещаю! – ответила Рейвен, по-прежнему глядя на меня во все глаза. – Но… черт, Жасмин, ты теперь моя героиня!

Ни разу больше мы об этом не разговаривали. На следующем уроке (это был испанский) Рейвен то и дело бросала на меня взгляды искоса. Явно пыталась понять, стоит ли мне верить.

Две недели спустя сеньора Гольдберг устроила нам тест по географии Мексики. Вместе с крупными городами – Мехико, Канкун, Пуэрто-Вальярта, Тихуана – внесла туда и места помельче: Гвадалахару, Оахаку и даже тихую рыбацкую деревушку под названием Пуэрто-Эскондидо.

Рейвен наклонилась ко мне через проход и прошептала:

– Если у нас когда-нибудь будет куча бабла, давай сбежим в Пуэрто-Эскондидо! Только мы с тобой. Название прямо райское, правда? Пу-эр-то-Эс-кон-ди-до! Обязательно там с тобой встретимся! – И улыбнулась.

– Пуэрто-Эскондидо… ага! – прошептала я в ответ, глядя на карту – на поселок, уютно устроившийся возле моря, представляя себе бесконечное солнце и белый песчаный пляж. В моем представлении это была полная противоположность Мэдисону, штат Висконсин, – или тем кошмарам, что все еще не давали мне спать по ночам.

Мы с Рейвен и Анной тусили вместе до выпуска из школы; потом Рейвен, подрабатывавшая официанткой, познакомилась в кафе с парнем постарше и вечно где-то пропадала с ним. И я в то же лето начала заниматься сексом, не предохраняясь, и в конце концов забеременела от одного лузера из нашего класса. Маме пришлось заплатить за аборт. После этого она сказала, чтобы учебу я себе оплачивала сама. Так что в школе визажистов я долго не продержалась.

Рейвен вместе с тем парнем из ресторана переехала в Атланту, но часто наведывалась и в Мэдисон. Жила, как и я, бестолково: бралась за разную неквалифицированную работу, подрабатывала проституцией, толкала наркоту. Об Эллисон мы с ней никогда больше не заговаривали.

Теперь, сидя в самолете рядом с этой женщиной, Стефани, я думала о том, что у нас в школе она наверняка была бы в одной компании с Эллисон. Среди шикарных девчонок, мамаши которых покупают дочерям карнавальные костюмы со стразами и оплачивают профессиональную укладку и макияж для обычной тусовки с одноклассниками. Могу спорить, в школе у Стефани была куча друзей. Да и сейчас наверняка полно – с ее-то деньгами!

Пока Стефани спала, я косилась на ее руки: аккуратный маникюр, идеальные розовые ноготки. А я ни разу в жизни настоящего маникюра себе не делала: слишком уж дорого. Кое-как красила ногти сама, и вечно выходило черт-те что. Наверняка Стефани устраивает себе выходные в салоне красоты, со спа, маникюром и педикюром, сидит в сауне или в парилке, ложится на стол для массажа горячими камнями. А потом, разумеется, массаж лица, чтобы не было морщин…

Я снова почувствовала, как колет грудь ее удостоверение в лифчике. Это напомнило, что удостоверение Стефани я присвоила, а деньги нет. Мне нужны ее кредитки! Нужен шанс проникнуть в ее жизнь!

Когда мы встали, чтобы идти к выходу, я сказала:

– Что ж, Стефани, пожелайте мне удачи в Денвере! И вам хорошо провести время на конференции!

– Спасибо. Повеселитесь там с подругой! Рада была с вами познакомиться.

Она сняла с верхней полки сумку и пальто маленькой старушки и протянула ей.

– Благодарю вас, милочка, – сказала старушка. – Удачной поездки вам обеим!

– И вам, – с улыбкой ответила я.

Мы вышли из самолета, я помахала Стефани и свернула налево, где, согласно указателю, ждал автобус в город, – а она двинулась к другому выходу на пересадку.

Но вместо того, чтобы идти к автобусу, нырнула в соседний выход и достала телефон, сделав вид, что просматриваю сообщения. Нужно было дать Стефани отойти подальше, а потом посмотреть, когда у нее самолет. И лететь за ней в Сан-Диего либо этим же рейсом, либо следующим. Платить опять придется наличными.

Я выпрямилась и неторопливо пошла туда, где виднелся ряд выходов, при этом оглядываясь вокруг, чтобы неожиданно с ней не столкнуться. Убедившись, что Стефани поблизости нет, метнулась в ближайшую уборную и заперлась в кабинке для инвалидов, где побольше места.

Расстегнув дорожную сумку, быстро вытащила оттуда джинсы и топик и переоделась, для пущей маскировки накинув сверху фланелевую рубашку Гленна. Затем убрала в сумочку ленноновские очки, волосы закрутила в узел на макушке, как можно выше, нацепила бейсболку и постаралась все пряди убрать под нее.

Выйдя из кабинки и взглянув на себя в зеркало, я осталась вполне довольна. Прямо другой человек! Чтобы довершить преображение, достала из сумочки косметичку и начала накладывать густые черные тени на веки и румяна на скулы.

В школе визажистов я успела походить на занятия по «трансформативному макияжу»: как с помощью макияжа сделать так, чтобы человек выглядел совсем иначе. С помощью разных основ, контурных карандашей и игры с цветом мы полностью изменяли внешность. Контурных карандашей сейчас не было, они мне не по карману. Вся косметика из «Уолгрина», по большей части просроченная, кое-что высохло и растрескалось – но что с того? Для моей цели сойдет и «версия для бедных».

На дне сумочки нашелся тюбик

Закончив работу, я удовлетворенно оглядела себя в зеркале. Никто, увидев меня в аэропорту несколько минут назад и сейчас, не поймет, что это тот же самый человек! По-другому одета, по-другому причесана, в кепке, без очков, а теперь еще и ярко накрашена! Единственное, что осталось прежним, – сумочка с бахромой.

Вернувшись в кабинку для инвалидов, я открыла тележку и запихала сумочку туда, поверх одежды. Присела на тележку, чтобы примять, и наконец сумела закрыть молнию. Верх вздулся – зато теперь ничто меня не выдавало.

Я выскользнула из туалета и потихоньку двинулась вперед, стараясь держаться там, куда не смотрят, и воображая себя шпионом-ниндзя. Прижималась к стенке, не поднимала головы, в двери проходила только следом за другими. Никто на меня не смотрел – вот и отлично. Оказавшись наконец в зале с десятком выходов, я быстро нашла монитор, на котором отображались ближайшие рейсы, и разыскала рейс Стефани в Сан-Диего – найти его было нетрудно, в ближайшее время в Сан-Диего вылетал лишь один самолет.

Следующая остановка – у стойки, где девушка в форме только что закончила приветствовать пассажиров, летящих в Финикс. Она прибиралась у себя на столе, когда подошла я.

– Здравствуйте, – сказала я. – У меня только что изменились планы. Можно здесь у вас купить билет на Сан-Диего? На ближайший доступный рейс, пожалуйста.

– Разумеется! – Она что-то набрала на клавиатуре и через несколько секунд сказала: – Остался только задний ряд.

– О, не страшно. – Это мне было только на руку: в заднем ряду проще спрятаться. – Можно заплатить наличными?

– Конечно, можно.

Она с улыбкой протянула мне посадочный талон.

– Приятного полета!

Я отошла и постаралась успокоить дыхание. Это на самом деле, все это на самом деле! Теперь главное – не спалиться перед полетом и во время посадки. Едва сяду на свое место, почувствую себя более уверенно. Выходить из самолета буду одной из последних, так что Стефани вряд ли меня увидит. А если во время полета встанет и пойдет в уборную, я прикрою лицо бейсболкой и сделаю вид, что сплю.

Я осторожно приблизилась к выходам на Сан-Диего, издали оценила обстановку. Возле выходов было полно народу, люди, ждущие посадки, занимали все сидячие места – но Стефани не видать. Я прижалась к стене и огляделась.

Здесь были три сувенирных магазинчика, четыре ресторана, зона отдыха для пассажиров бизнес-класса и множество туалетов. Стефани может быть где угодно. Придется ждать. Выбрав себе наблюдательный пункт по диагонали от ее выхода, я вжалась в темный угол и замерла, неподвижная, как Будда, и настороженная, словно кошка у мышиной норы.

Примерно через четверть часа я ее увидела. Стефани шла по коридору к выходам.

Я вжалась в стену еще плотнее, стараясь занимать как можно меньше места.

Стефани обвела взглядом переполненный зал ожидания и вздохнула: свободных кресел не осталось, присесть было некуда.

Нужно подождать, пока она пройдет на посадку, и только после этого идти самой. Оставаться последней мне не хотелось – на тех, кто заходит в самолет последними, люди порой обращают внимание, недовольные тем, что из-за этих опаздывающих может задержаться вылет. Я решила все рассчитать так, чтобы проскользнуть вместе с толпой и остаться незамеченной. Дальше останется только пройти мимо Стефани в хвост – и дело сделано!

Я переоделась, накрасилась, очки сняла; пройду, не поднимая головы, – это гарантирует мне безопасность процентов на восемьдесят. Но все сильнее тревожили оставшиеся двадцать процентов. Что делать, если она меня узнает? Видимо, просто соврать, сделать вид, что это не я. Ведь если признаться, что я вдруг передумала и решила лететь в Сан-Диего… да еще и со всей этой маскировкой… нет, тут она точно заподозрит неладное!

Остается врать. Я снова принялась грызть ногти; в уме разворачивался этот пугающий сценарий. Вот я иду по проходу, а она вдруг поднимает на меня глаза и говорит: «Жасмин? Вы же Жасмин с того рейса, верно? Как вы здесь оказались?»

В памяти снова всплыла школа визажистов. Вместе со мной там училась девушка с густым южным акцентом. Мне всегда нравился ее выговор; и теперь, в темном углу, слившись со стеной, я мысленно отрепетировала свою реплику – беззвучно проговорила, по-техасски растягивая слова: «Не-е-е, милочка, вы меня с кем-то спу-у-утали!» Будем надеяться, этого хватит, чтобы сбить Стефани со следа.

Может еще случиться, что мы со Стефани окажемся в одном ряду… но нет, это очень маловероятно. Человек, летящий в командировку за счет фирмы, не станет брать билет в задний ряд, рядом с туалетом, где невозможно откинуть сиденье. Нет, об этом можно не переживать.

Я следила, как Стефани листает журнал и что-то смотрит в телефоне. Объявили посадку на рейс, начали приглашать пассажиров в соответствии с местами – и я затаила дыхание, молясь, чтобы она не оказалась рядом со мной. Мой расчет оказался верен: Стефани зашла в самолет во второй группе – не первый класс, но все же место намного лучше моего. Я подошла ближе, встала в очередь так, чтобы за мной оставался еще десяток, и протянула девушке на выходе свой посадочный талон.

Удостоверение Стефани кололо грудь; я незаметно его поправила. Очередь двигалась к самолету; я глубоко вздохнула и надвинула бейсболку пониже, чтобы тень от козырька прикрывала большую часть лица. Очень хотелось найти взглядом Стефани, узнать, где она, но это было слишком рискованно. Если подниму голову, а она как раз в этот момент посмотрит в мою сторону, мне конец. Безопаснее глаз не поднимать. Так, с опущенной головой, глядя в пол, я вошла в самолет, прошла через весь салон – и каким-то чудом не упала в обморок.

Последние ряды были битком набиты, свободным оставалось только мое место в середине. Я двинулась туда, но тут меня остановила стюардесса.

– Знаете, верхние полки у нас тут совсем забиты. Наверное, я вас попрошу сдать тележку в багаж.

У меня чуть ноги не подкосились. Сдать в багаж? Такая возможность не приходила мне в голову. Нет, с тележкой расставаться нельзя! В ней все мое достояние, буквально все, начиная с сумки. Лишившись тележки, я останусь без единого цента.

– Э-э… – промычала я, не понимая, как преодолеть это неожиданное препятствие. Устраивать сцену и привлекать внимание нельзя – но и с тележкой я ни за что не расстанусь, даже из виду ее

– А вот здесь, рядом с моей сумкой, есть место! – приподнявшись, сообщил с широкой улыбкой какой-то немолодой мужик из соседнего ряда. И подмигнул: – Тоже терпеть не могу ждать своего багажа!

Открыв дверцу вещевого отделения у себя над головой, он поднял мою тележку и пристроил туда так легко, словно она была набита перьями. Затем подтолкнул и защелкнул дверцу.

– Ну вот, все и разрешилось! – с улыбкой сказала стюардесса, и меня охватило огромное облегчение.

Я бросила быстрый взгляд в переднюю часть салона, надеясь разглядеть там Стефани, – и, кажется, разглядела. Она, как и я, сидела в середине.

Я протиснулась на свое место и сидела там до конца полета, не вставая и не поднимая головы. Прикрыв лицо козырьком бейсболки, размышляла о том, что делать дальше. Гленн, должно быть, уже обрывает мне телефон. При этой мысли желудок сжался: вспомнилось, чем окончился мой предыдущий побег – как Гленн с воплями тащил меня за волосы к себе в машину. А теперь и вовсе взбесится: мало того, что я сбежала, – еще и лишила его стейка на ужин!

Отвечать на его звонки я не собиралась. Пожалуй, просто заблокирую номер, чтобы он меня не доставал. Врать о том, где я и что я, больше незачем: прошло время лгать, настало время просто исчезнуть.

Но теперь у меня новый план – безумный план, пришедший в голову несколько часов назад. Заполучить банковские карты Стефани. А может быть, и не только… Может быть. Безумная идея, не стоит всерьез на такое рассчитывать – лучше ограничиться картами… да, рассчитывать только на карты – но, пожалуй, предпринять кое-что еще. Просто на всякий случай.

Мне хотелось записать свой план, чтобы ничего не упустить. Но это слишком рискованно: вдруг кто-нибудь из соседей заглянет через плечо? Придется все держать в голове. Кусая ногти, я снова и снова прокручивала в уме порядок действий. Приземляемся; схожу с самолета; арендую минивэн – тут мне пришло в голову, что стоит, просто на всякий случай, взять машину с подъемником для инвалидной коляски; выясняю, какой из отелей «Хилтон» расположен в Ла-Джолле, в пяти милях от пляжа; подыскиваю дешевый мотель в нескольких милях оттуда; нахожу «Уолмарт», покупаю ножницы, краску для волос, резиновые перчатки и самый большой чемодан, какой найду. И еще, пожалуй, какие-нибудь шмотки поприличнее нынешних, чтобы сойти за важную персону.

Следующий мой шаг – явиться среди ночи в отель к Стефани. И дальше… о том, что дальше, я старалась не думать. Я знала, на что решаюсь, понимала, что придется на это пойти – без этого план не сработает, – но от одной мысли об этом сжималось все внутри. Что, если ничего не выйдет? А если выйдет? Тут не знаешь, что страшнее! Но я мчалась к своей цели, как на автопилоте, – и сейчас уже ничто меня бы не остановило.

Любой неверный шаг может меня погубить, думала я. Надо сосредоточиться. Не забегать вперед: все внимание – к тому, что делаю сейчас. В конце концов, если станет слишком страшно, всегда можно сдать назад. Отказаться от плана. Но я уже понимала: ни за что не откажусь. Вот он, единственный настоящий шанс сбежать от Гленна, от матери, от брата и сестры – от всех и вся. Нет на свете ни единого человека, без которого я не смогу обойтись. Конечно, буду скучать по Анне и другим девчонкам из бара, но друзья – дело наживное. Что я, в Мексике не найду, с кем потусоваться?

Деньги. Всего лишь первый день моего путешествия, а деньги сочатся сквозь пальцы, словно кровь из раны. Билет до Сан-Диего, аренда минивэна, номер в мотеле, чемодан, краска для волос – все эти расходы, которых еще утром я и не предполагала. Вот почему придется сделать то… то, что придется сделать. В первую очередь от Стефани мне нужно бабло. Остальное тоже пригодится, но без бабла вообще все бессмысленно. Если бы удалось вместе с удостоверением Стефани прихватить ее кредитку, стала бы я все это затевать? Не уверена. Впрочем, тогда мне достались бы одни лишь деньги, да и то не все. При ней остались бы ноутбук, телефон, шикарный костюм и прочее, чему я завидовала, что так отчаянно мечтала присвоить…

«Она ведь, кажется, неплохая тетка, – думала я, кусая ногти. – Но все равно. Все равно это вторая Эллисон, только взрослая. Девочка, у которой всегда все было: любящая семья, дорогой шампунь, солидные суммы на счетах… Почему у нее все, а у меня ничего?

Довольно она пожила сытой, благополучной жизнью! Теперь мой черед. Надоело, что все хорошее в жизни достается другим!»

Наверняка училась Стефани в какой-нибудь частной школе, потом в первоклассном колледже – платили за все, разумеется, родители. Вышла замуж за красавчика, капитана спортивной команды. Идеальная беременность, чудный ребенок. На День благодарения все родные собираются вместе за уютным столом, и в камине трещат дрова; после праздничного ужина садятся за настольные игры, смеются и обмениваются шутками, понятными только в кругу семьи, и угощаются домашним тыквенным пирогом с солидной порцией взбитых сливок – свежих взбитых сливок, а не из банки, какие только и доставались мне…

Спорить могу, стенной шкаф у нее размером с отдельную комнату – и сколько же там всякого дорогого шмотья! И ювелирки тоже. Представляю себе и ее дом, и всю ее жизнь. По выходным сплошные банкеты, открытия выставок и бог знает что еще. Чем больше я об этом думала, тем сильнее злилась. Пора и мне пожить на халяву! Всех переиграю, всех перехитрю – от Гленна до Стефани! Просто надо действовать продуманно. Не спешить, не забегать вперед. Один шаг выполнен – перехожу к следующему.

Когда самолет сел, снаружи было уже темно. Трудно поверить, что вместо Денвера я оказалась в Сан-Диего, что весь сегодняшний день прошел совсем не так, как ожидалось! Взглянув вперед, я увидела, как Стефани и прочие пассажиры встают, достают с верхних полок свой багаж. Ярко блеснула голубая сумочка, когда Стефани надела ее через плечо.

– Я достану вашу тележку, – предложил тот улыбчивый мужчина. И действительно ее достал, поставил на колеса и даже повернул ручкой ко мне, чтобы удобнее было взяться. – Вот, держите!

От отеческой заботы этого незнакомого человека у меня на миг больно сжалось сердце.

Достав из кармана телефон, я вышла из авиарежима. Через несколько секунд на экране высветились значки: восемь новых текстовых сообщений и шесть голосовых. Можно было не открывать –

– Жасмин, детка, ты где? Я так тебя люблю! Не надо так со мной. Что ты себе думаешь? Милая, возвращайся домой! Обещаю, я больше так не буду…

Шестое и последнее звучало совершенно по-другому:

– Ты что, блин, серьезно?! Пообещала стейк, а сама свалила? Ну погоди, Жасмин! От меня не спрячешься! Я тебя на краю света найду! Выслежу, как зайца! Из-под земли достану, слышишь, сука? Тебе это с рук не сойдет!

Меня пробрала дрожь. Гневный голос Гленна напомнил о моей задаче: скрыться от этого психопата раз и навсегда. Иначе, если действительно «выследит»… вспомнилась охотничья винтовка у него на стене – и на миг все тело онемело от ужаса.

Но я напомнила себе: прежняя Жасмин осталась в Мэдисоне, а новая Жасмин ничего не боится. Удалила все голосовые, нашла имя Гленна в «Контактах» и заблокировала. Не хочу больше слышать его голос, не хочу ничего о нем знать! Гнев на Гленна укрепил мою решимость. Найдя взглядом в толпе Стефани, я мысленно обратилась к ней: «Прости, но без этого мне не обойтись. Сама видишь, это единственный выход. Женщины должны помогать друг дружке, верно? Вот ты мне и поможешь».

Все мы сошли с самолета. Стефани, далеко впереди меня, свернула к багажной ленте. Я двинулась туда, куда указывала стрелочка с надписью «Аренда автомобилей». Чтобы найти машину с подъемником, пришлось обойти несколько стоек. Получив ключи, я присела на парковке, открыла гугл-карту, нашла все отели «Хилтон» в Сан-Диего и, прикинув расстояние до побережья, вычислила, где поселится Стефани. Теперь мотель для меня. Нашла один в миле от «Хилтона». И в том же квартале есть «Уолмарт». Отлично! Я завела мотор и поехала туда, повторяя про себя: «Я в Калифорнии, я в Калифорнии, за полстраны от Гленна – и скоро буду еще дальше».

Даже в темноте Сан-Диего совсем не походил на Мэдисон. Здесь было теплее, чувствовался ветерок с моря, вдоль тротуаров высились пальмы. Люди выходили на пробежку в футболках и шортах; мимо просвистел ярко-алый поезд легкого метро; вдоль дороги стояли невысокие дома с черепичными крышами в испанском стиле, многие выкрашены в непривычный кремово-персиковый цвет. Другой мир, совсем другой – и я не могла дождаться, когда же, заполучив деньги и приличные шмотки, как следует его распробую.

В «Уолмарте», остановившись перед полками с краской для волос, я незаметно вытянула из лифчика удостоверение Стефани и вгляделась в ее фотографию. Такой цвет я бы назвала «средний шатен» – и действительно, оттенок с таким названием нашелся на полке. Добавив к краске парикмахерские ножницы, резиновые перчатки, самый большой чемодан, какой здесь нашелся, на вешалке с уцененной одеждой – приличный скромный топик, новую сумочку скучного бежевого цвета, а также диет-колу и пакетик вяленого мяса, чтобы поддержать силы, я доехала до мотеля, заселилась и принялась за дело.

Встав перед зеркалом, я мысленно попрощалась со своей блондинистой шевелюрой и начала резать. Сперва укоротила до нужной длины и подровняла, чтобы прилично смотрелось и спереди, и сзади, потом взялась за краску. Легла она без проблем, но дальше нужно было полчаса подождать; я переключала каналы, нервно отщипывала кусочки от вяленой говядины и прихлебывала колу. Есть не хотелось, желудок скручивало узлом. Я отложила мясо и вместо него принялась за собственные ногти, обдумывая следующий ход в своей шахматной партии.

Еще не было одиннадцати – а мне требовалось дождаться глубокой ночи, когда Стефани точно уснет. Любая конференция начинается самое позднее в девять, так что Стефани наверняка постарается заснуть не позже двух. Кроме того, понятно, что заселилась она во время вечерней смены в «Хилтоне». Мне надо дождаться, когда заступит на работу ночная смена – на всякий случай, чтобы, увидев меня, никто не заметил между нами разницы. Я сама работала в отелях и знаю, что ночная смена выходит на работу в 2:30, а в 10:30 ее сменяет дневная.

Снова достав из лифчика удостоверение Стефани, я долго изучала ее фотографию, а затем свое отражение в зеркале. В самом деле, мы с ней удивительно похожи – особенно на взгляд человека, который ни меня, ни ее раньше не встречал. Знакомые, конечно, могут заметить, что я немного стройнее, что у меня более острый подбородок и шире расставлены глаза; но носы у нас совсем одинаковые, а всего остального человек, не видевший прежде нас обеих, наверняка не заметит. Тем более Стефани сама мне говорила, что никого из участников конференции не знает.

Я шагнула под душ, чтобы смыть излишек краски, и включила обжигающе горячую воду. Смою заодно и Гленна, и все свое прошлое! Тщательно вымылась с мылом и мочалкой, избавилась от румян, густых теней и оранжевой помады – и смотрела, как вода, окрашенная коричневым, стекает в водосток и уносится прочь.

Стефани сейчас всего в миле от меня, готовится к конференции – и, разумеется, знать не знает о моем плане. Но что же делать? Мне жаль ее, правда, жаль, но другого выхода просто нет. И потом, я ведь попросила помощи у бабушки – и оказалась с этой женщиной в одном ряду! Что это, если не знак с небес? Очевидно, вселенная хочет, чтобы Стефани пришла мне на помощь… пусть и таким способом.

Высушив волосы под крохотным феном, закрепленным на стене в ванной, я переоделась в самое приличное, что у меня было, включая купленный в «Уолмарте» топик. Тонкий и легкий, с цветочным рисунком и простым вырезом, выглядел он куда лучше моих собственных вещей, по большей части грязных и мятых. Да, в таком топике я вполне сойду за участницу конференции, приехавшую позже остальных. Сумку с бахромой в отеле светить не стоит. Мало того, что вид у нее совсем не деловой; в холле отеля наверняка есть камеры, и если что-то пойдет не так – не должно быть никаких признаков, по которым Стефани сможет меня опознать.

Я вытащила из бумажника собственное водительское удостоверение, вместо него вставила в прозрачный кармашек удостоверение Стефани, а свое спрятала в лифчик; бумажник положила в новую бежевую сумочку и вернулась в ванную, чтобы накраситься. На этот раз постаралась максимально воспроизвести то, что видела на фото Стефани и вживую, глядя на нее в самолете. Розовая помада, нейтральные тона. Ничего кричащего, ничего привлекающего внимание. Скучный деловой макияж. Закончив, отступила на шаг, полюбовалась своей работой, поворачивая голову так и этак. Сходство в самом деле поразительное! Улыбнувшись своему отражению, я выключила свет в

Еще не было и полуночи, так что я легла – осторожно, чтобы не смазать макияж – и закрыла глаза, решив, что постараюсь расслабиться. Под сомкнутыми веками заплясали сцены из недавней жизни. Шумное веселье в баре; первые дни с Гленном, когда по утрам он готовил мне оладьи и приносил в кровать. Или открывал для меня дверцу машины. «Вот и молодец, Жасмин, – сказала я себе. – Не думай о плохом. Только о хорошем».

Я уже уплывала в сон.

Но вдруг из темноты вынырнуло лицо Эллисон с алыми губами; она хохотала, как тогда, на вечеринке, запрокинув голову и вертя кошачьим хвостом. А за ней Гленн – тоже хохочет-заливается, как тогда, когда придушил меня подушкой. Я распахнула глаза и села, дрожа и вглядываясь во тьму.

Отдыхать больше не хотелось. Я опрокинула в себя остатки диет-колы, сняла с чемодана все ярлычки, переложила туда кое-что из своей одежды, а также бейсболку и косметичку – на случай, если они мне понадобятся, – и вышла на улицу, где ждал меня минивэн.

Глава 36. Жасмин

По дороге в отель

Дорога до «Хилтона» заняла всего несколько минут. Я остановила машину там, где могла заглянуть через большие панорамные окна в холл отеля. Там было пусто, немолодая плотная женщина на ресепшене сидела, уткнувшись в телефон.

Людей почти не было, однако на всякий случай я решила выждать. Четверть часа спустя несколько загулявших гостей вывалились из такси и, натыкаясь друг на друга и громко смеясь, прошли в раздвижные стеклянные двери. Женщина подняла на них глаза и кивнула. Какой-то постоялец вышел в холл, подошел к стойке и о чем-то попросил. Женщина полезла в шкафчик, достала оттуда зубную щетку в упаковке, вручила ему. Глядя, откуда приходят люди и куда уходят, я поняла, где здесь лифты, – это важно знать, чтобы не пришлось спрашивать. Все должно выглядеть так, как будто я здесь уже была.

К часу ночи всякая жизнь в холле замерла. Уже полчаса как минимум никто не входил и не выходил. Пора! Сердце отчаянно заколотилось, но я напомнила себе, зачем я здесь и как это мне поможет. «Спокойно, Жасмин. Не торопись. Шаг за шагом. Если кто-то что-то заподозрит – просто сбежишь, вернешься в “Уолмарт”, купишь черную краску для волос, острижешь волосы и свалишь отсюда ко всем чертям».

Я медленно поднялась с водительского сиденья и перешла в заднюю часть минивэна, чтобы достать чемодан. Он был в самом деле огромный – должно быть, для целой семьи, решившей отправиться в Диснейленд. Оставалось лишь надеяться, что с этим чемоданом я выгляжу не слишком комично; ничего получше мне придумать не удалось. Еще раз глубоко вдохнув воздух Сан-Диего, который даже ощущался как-то по-другому, я расправила плечи, вздернула подбородок и спокойной, уверенной походкой деловой женщины вошла в холл.

Стеклянные двери раскрылись передо мной, дежурная за стойкой подняла взгляд. Я улыбнулась и пошла прямо к ней. Помню, на какой-то из предыдущих работ мне говорили: держись уверенно и, главное, улыбайся – и люди поверят всему, что ты скажешь!

Так и есть.

– Здравствуйте, я у вас уже зарегистрировалась, но, похоже, куда-то подевала ключ от номера.

– Бывает, не страшно, – ответила женщина. – Какой у вас номер?

– Ой… знаете, я такая растяпа! И так часто езжу на конференции, что в голове все перепуталось, – нашлась я. – Не помню номера, извините.

– Сейчас посмотрим. Как вас зовут? И покажите, пожалуйста, ваше удостоверение.

– Конечно. Я Стефани Монро, приехала на конференцию новостников.

Открыв сумочку из «Уолмарта», я достала оттуда бумажник и показала ей удостоверение. Сердце бухало, как кузнечный молот. Женщина взглянула на фотографию, затем на мое улыбающееся лицо. Снова на фото.

– Очень хорошо, Стефани. Ваш номер шестьсот тридцатый. Вот, пожалуйста. Возьмите два ключа на случай, если один снова потеряете.

Во рту пересохло, но я не переставала улыбаться. Женщина протянула мне две ключ-карты, я поблагодарила и зашагала к лифтам, очень стараясь не спешить.

Когда вошла в лифт, у меня закружилась голова. Казалось, я отделилась от собственного тела и смотрю на все со стороны. Как будто это все не по-настоящему. Как кино.

В коридоре на шестом этаже было тихо, ни звука. Самой не верилось, что я зашла так далеко – проследила за Стефани, выдала себя за нее, завладела ключом от ее номера.

Тут мне пришла новая мысль. Что, если на двери у Стефани не только замок? Вдруг там еще задвижка или цепочка, предохраняющая от непрошеных гостей? Я шла по коридору к номеру 630, и уверенность моя таяла с каждой секундой. Если так, что же делать? Выйдет, что столько денег я потратила зря! Придется бежать с позором обратно в мотель и придумывать новый план. Возможно, попробовать еще раз завтра ночью, а если не получится, то и послезавтра. Конечно, решение не идеальное – не стоит «Стефани» каждый раз возвращаться в отель среди ночи; к тому же попыток у меня будет совсем немного. Она говорила, что вернется домой к выходным, а сегодня уже среда. Но может быть, настоящая Стефани в какой-нибудь из этих вечеров выпьет лишнего или просто забудет о цепочке.

Я подкатила чемодан к номеру 630 и остановилась перед дверью, собираясь с храбростью для того, что мне теперь предстояло. «Сейчас или никогда, Жасмин, сейчас или никогда!» Приложила ухо к двери – кажется, изнутри доносилось тихое бормотание телевизора. Но никакого движения не заметно. Должно быть, спит. А если нет? Если услышит, как я открываю дверь, и спросит: «Кто там?» Что ж, я мгновенно составила план и на этот случай: понизив голос на октаву, ответить «Горничная, извините, ошиблась номером» – и исчезнуть прежде, чем она сможет меня разглядеть.

Прежде чем что-то трогать, я достала из кармана и надела резиновые перчатки. Ни к чему оставлять здесь свои биологические следы.

Я протянула руку к дверной ручке. Помедлив несколько секунд, поднесла ключ-карту к черному квадратику ридера. Раздался тихий щелчок, и красный огонек сменился зеленым. Я медленно повернула ручку, мысленно готовясь к тому, что цепочка на двери помешает мне идти дальше.

Однако дверь отворилась. Ни цепочек, ни дополнительных замков.

Самой не верится, но я внутри!

В номере было темно; слабое свечение исходило только от телеэкрана, где крутили старые серии «Золотых девочек». Стефани спала, лежа на боку; на тумбочке у кровати стоял флакончик рецептурного снотворного. В полутьме я разглядела ее волосы. Должно быть, она уснула, не выключив телевизор.

Очень тихо я прикрыла

До меня доносилось дыхание Стефани, глубокое и ровное. Крепко спит. Уже чуть более уверенно я подошла к ее постели, чтобы взглянуть, что за снотворное она принимает. Взяв в руки флакончик, прочла: золпидем. Это же официальное название амбиена, который пьет Гленн! Забавное совпадение. Что ж, Гленна эти таблетки вырубают, как оглоблей между глаз. Я беззвучно рассмеялась при мысли, что у этой богатенькой дамочки нашлось с ним что-то общее. Наверное, это еще один знак от бабушки. Слишком уж удачно все сходится.

Я взялась за пульт, чтобы выключить телевизор – закадровый смех из «Золотых девочек» уж очень не подходил к тому, что сейчас произойдет, – но тут же мне пришло в голову, что, наоборот, стоит сделать звук чуть погромче. На случай, если кто-то будет проходить мимо двери, – чтобы не услышал ничего лишнего. Я дважды нажала на кнопку громкости. Теперь отчетливее различались голоса героинь – женщин, спорящих из-за занятия аэробикой. Сериал о женской дружбе. Интересно, а мы со Стефани могли бы подружиться? Да нет, вряд ли. В финансовом плане она всю жизнь стояла на несколько уровней выше меня. В нашей школе наверняка была бы из тех, кто жил в Мэпл-Хиллз. А позже… где мы могли бы познакомиться? Я для нее была бы безымянной обслугой. Да, она поболтала со мной в самолете – но дальше, заселившись в номер дорогого отеля и готовясь к своей конференции с такими же самодовольными богачами, наверняка и думать обо мне забыла.

Скорее всего, людям вроде меня она неизменно дает на чай, но дальше этого не заходит. Может быть, волонтерит в каком-нибудь приюте для женщин – жертв насилия? Нет, очень сомнительно. Или хоть жертвует на проекты, которые действительно кому-то помогают? Тоже вряд ли. Богатенькая девочка, из тех, кого у нас в школе называли «Молли с Мэпл-Хиллз». Приветливая, с виду не гордая, но совсем не на моей стороне. Да эта женщина, должно быть, никогда и не садилась в машину дешевле класса люкс! Она из тех, кто воображает, будто великосветские благотворительные аукционы, где продаются поездки в Париж, места в театральных ложах и сертификаты в спа-салоны, действительно помогают бездомным. Да, я пару раз бывала на таких мероприятиях – разносила коктейли. И слушала, как посетительницы щебечут друг с дружкой о круизных лайнерах, новых бутиках и репетиторах, готовящих их деток в самые престижные колледжи.

Что ж, настало время платить по счетам! Странно сказать, но в этот миг мне казалось, что за спиной у меня – вся рабочая Америка. Грубая, грязная, бедная изнанка страны. Все трудяги, без которых не состоялась бы ни одна конференция. Все, кто моет сортиры, застилает кровати, смешивает коктейли, готовит еду; все, кто водит автобусы в аэропорту или ночами работает в барах, чтобы свести концы с концами; все, у кого, как у меня, вместо дома трейлер – или вовсе нет дома.

Да, в этот миг мне казалось, что я несу возмездие. Воздаю должное элите – тем, кто живет так сыто и беспроблемно, что даже этого не осознает. Тем, кто страдает от того, что не успел зарезервировать столик в новом модном ресторане или что во время ремонта «эти халтурщики» испортили ему ванную – положили не ту плитку. Эти люди понятия не имеют, на что похожа настоящая жизнь! На кровати я увидела множество пухлых белых подушечек; одна упала и валялась на полу. Ее-то я и подняла, не сводя взгляда со Стефани. Та не шевелилась.

Я подошла к кровати вплотную, расставила ноги пошире, чтобы создать точку опоры. Веки Стефани затрепетали, она тихонько вздохнула. У меня екнуло сердце. В жизни мне всяким приходилось заниматься, но преднамеренное убийство… Да, один раз я убила человека, но ненамеренно. Это другое. И тогда все решили, что это Дрейк – кроме Рейвен, она-то знала правду. Однако в глазах большинства людей я была чиста.

А теперь я снова стою над обрывом. Еще не поздно сдать назад. Тихонько положить удостоверение Стефани назад в бумажник, уйти, никогда больше ее не беспокоить, никогда с ней не встречаться. Жить своей жизнью. Или вернуться к умеренной версии моего плана: стащить кредитку или пару кредиток и свалить. Но если я исполню свой план в полном объеме – получу доступ ко всему, что у нее есть, и кучу времени, чтобы исчезнуть, не оставив следов.

Несколько секунд, стоя над ней, я взвешивала эти три возможности. Если сейчас уйду – выйдет, что зря потеряла время и деньги, низачем смотавшись в Сан-Диего. Если украду кредитки – в течение завтрашнего дня она непременно заметит пропажу, так что возможностей распорядиться ее деньгами у меня будет очень немного. Остается только одно… Я перевернула крепко спящую Стефани на спину, глубоко вздохнула и закрыла глаза.

Глава 37. Жасмин

В номере отеля

Первым вспомнилось лицо Гленна. Я вообразила, что это его душу подушкой – слабого, жалкого Гленна, над которым мне в кои-то веки удалось взять верх.

Потом представилась Эллисон. Ее слова с той вечеринки беззвучно шелестели в воздухе, вонзались в меня, словно крохотные мечи:

«Ну и костюмчик у тебя, Жасмин! На помойке, что ли, нашла?»

«Да ты просто чокнутая!»

«Дура ненормальная! Костюм у тебя убогий, и сама такая же!»

Следующей явилась мать. Вот она говорит подруге, что не стоило ей рожать в третий раз. Делает мне «поросячьи хвостики» и обзывает хрюшкой. А потом присылает открытку с дежурным: «Веселого Рождества!»

Все трое предстали передо мной, язвя и жаля, – и я медленно-медленно опустила подушку и прижала ее к лицу Стефани так сильно, как только могла.

Через несколько секунд она закашлялась и завозилась подо мной. Я надавила сильнее. Она начала вырываться. Стефани оказалась сильнее, чем я думала; на миг я испугалась, что не смогу с ней сладить. Вдруг поняла, что давлю под неправильным углом – и, не отнимая подушку от ее лица, взобралась на кровать и села на Стефани верхом.

Теперь

Стефани рвалась из-под меня, махала руками и брыкалась, но я была сильнее. Я слышала, как она тщетно пытается вдохнуть. За спиной звучали кошмарным фоном «Золотые девочки» с их закадровым смехом.

Я тяжело дышала, на лбу выступил пот, однако в руках ощущалась какая-то незнакомая прежде сила.

Постепенно ее движения становились все слабее, все реже и наконец прекратились совсем. Я не торопилась – не отнимая подушку от лица, медленно сосчитала до шестидесяти.

Затем приподняла немного и заглянула за край, готовая продолжить свое дело, если Стефани шелохнется или издаст хоть один звук.

На ее лице застыло потрясение и ужас. Глаза и рот широко раскрыты, из одного глаза к виску сползала одинокая слеза. От этого искаженного мертвого лица внутри у меня все перевернулось; я бросилась в ванную и там рассталась с диет-колой и вяленой говядиной.

Я только что убила человека. Во второй раз. Настоящее убийство, и теперь преднамеренное – его уже не спишешь на случайность. Убила женщину, которую едва знала. Женщину, которая сегодня утром проснулась в Мэдисоне, понятия не имея, что произойдет с ней в Сан-Диего меньше чем через двадцать четыре часа.

Но ведь ничего другого не оставалось, напомнила я себе. Это был единственный выход. И она уже насладилась жизнью. Жила припеваючи все… сколько ей там лет? Теперь мой черед.

А сейчас пора взять себя в руки.

Лицо Стефани меня пугало, так что я снова накрыла его подушкой. Взяла телефон, погуглила «трупное окоченение». Начинается через три-четыре часа после смерти. До этого надо успеть запихнуть ее в гигантский чемодан – но немного времени у меня есть. Я схватила ее ноутбук и открыла.

К экрану был приклеен желтый листок бумаги, и на нем написано: «Пароль от телефона и ноутбука: ЭванФред0503».

Чего?! Она что, совсем дура – вот так хранить пароли? Невероятное везение – словно, играя в дартс, я с первого раза попала в яблочко. Нет, даже не так: как будто пошла на соревнование по фигурному катанию и сразу получила золотую медаль. Такого просто не бывает! Должно быть, еще один привет от бабушки – еще одно подтверждение, что я все правильно делаю. Как это еще объяснить?

– Спасибо, бабуля! – пробормотала я, молитвенно сложив руки и устремив взгляд в потолок.

Однако не стоило терять время. Введя пароль, я начала открывать и просматривать все окна на рабочем столе, надеясь узнать из них что-нибудь полезное. Рабочая почта, личная почта, какая-то штука под названием «ЛинкедИн» (Анна что-то об этом рассказывала, но сама я никогда этим не пользовалась), «Фейсбук», «Твиттер» – или как там он теперь называется, «Гугл-докс» и «ТикТок». Прежде всего я сунула нос в личную почту. Там меня ждала переписка с какими-то подругами о поездке во Флориду.

«Жду не дождусь отпуска! – писала Стефани в последнем письме. – Уже забронировала для нас домик на побережье!» Еще одна привилегия богачей, о которой простым смертным остается только мечтать. Арендовать домик на побережье во Флориде и полететь туда на выходные – для такой вот Стефани это ерунда, говорить не о чем! «Не в этот раз, сука!» – подумала я, покосившись на кровать.

Затем открыла папку «Компьютер» и стала смотреть, что там. В основном папки со скучными названиями: «Налоги», «Фото из поездки в Сан-Антонио», «Диана, новая знакомая». Наконец я нашла то, что искала: «Пароли». Вот он, мой Святой Грааль!

Открыв папку, обнаружила, что у Стефани здесь все аккуратно разложено по категориям, и скоро нашла то, что мне нужно: банковские счета. В одном файле лежали все пароли к ее банковским онлайн-кабинетам. Не слишком изобретательные: разные комбинации имен «Эван» и Фред» и чисел, иногда с восклицательным знаком или еще каким-нибудь знаком препинания в конце.

Получилось! У меня в руках все, что нужно, чтобы добраться до ее денег!

Дальше я заглянула в «ЛинкедИн». Это оказалось что-то вроде соцсети для деловых людей. Здесь я изучила профиль Стефани, надеясь узнать о ней больше, и постаралась все запомнить, чтобы завтра утром, если кто-то спросит, легко и непринужденно поделиться деталями ее биографии.

Я понимала: чтобы надежно скрыться, придется под видом Стефани прийти на конференцию. Вообще не появляться нельзя. Кто-нибудь обязательно решит выяснить, почему ее нет, возможно, позвонит на ее телеканал. Нет, бейджик с ее фамилией должен хотя бы день провисеть на груди у живого человека. Пусть все увидят и запомнят, что Стефани здесь была. Одного дня хватит. В самолете Стефани говорила, что ни с кем из участников конференции не знакома, что в стране у нас тысячи телеканалов, и почти у каждого есть студия новостей. Я не сомневалась, что один день в ее роли протяну; но, чтобы быть уверенной, хотелось побольше о ней узнать.

В профиле на «ЛинкедИн» все было изложено коротко и ясно, как в резюме: родилась и выросла в Индиане, училась в Университете Де Поля, до Мэдисона работала в Чикаго. Ничего сложного. На всякий случай я поискала маскот Де Поля (синий демон) и названия общежитий для первокурсников: вдруг попадется кто-нибудь, кто тоже там учился. Все это я записала на листке бумаги.

«А теперь сосредоточься, Жасмин. Что ты забыла?» Я взяла ее телефон и, введя пароль, начала просматривать сообщения. С кем она общается? Цепочка переписки с сыном Эваном; еще одна – с Рене, видимо, сестрой (она называет Стефани «младшенькая»), дальше – с каким-то Робертом и с каким-то Брюсом. Это те, что наверху, самые недавние. Судя по содержанию, я предположила, что Брюс – ее коллега, а Роберт – друг и, возможно, сосед. С ними тоже придется выдавать себя за Стефани, чтобы ни о чем не догадались. Выиграть время, пока не доберусь до денег.

Сейчас только ночь со среды на четверг, так что для маневра время есть. Допустим, завтра я приду на конференцию и изображу Стефани, а пятницу посвящу ее счетам. Да, все получится идеально! Впереди выходные; дальше я напишу родным и друзьям, что задержусь в Сан-Диего подольше – под каким-нибудь предлогом, там придумаю; а потом в какой-то момент просто перестану отвечать и избавлюсь от телефона. Никто ничего не узнает. Стефани просто исчезнет, растворится в ночи, и ее никогда не найдут.

Что же до ее тела… тут мой взгляд снова метнулся к кровати… пора за работу. Надо запихнуть ее в чемодан, пока руки и ноги ей не свело трупным окоченением, а дальше подождать. Избавиться от нее прямо сейчас не выйдет. Дежурная на ресепшене еще не сменилась, и будет

Нет, это нужно сделать в другую смену. И продумать план. Рядом океан; наверняка найдется немало укромных местечек, где можно выбросить тело в воду. Конечно, понадобится груз, чтобы чемодан пошел ко дну… Я задумалась, кусая ногти. Надо было там же, в «Уолмарте», купить гантели. Черт! Вот и первая оплошность.

Впрочем, тут же молнией сверкнула новая мысль. Я же в отеле! Здесь наверняка есть спортзал, а в спортзале полно гантелей и гирь любых размеров. Я бросила взгляд на дорожную сумку Стефани. Зайти с этой сумкой в спортзал, когда там никого не будет, набить гантелями, прикатить сюда и сунуть гантели в чемодан к ее телу. Вывезти отсюда чемодан можно будет в течение дня, или вечером, или даже завтра, когда закончится конференция, – только не сейчас. Главное, чтобы тело за это время не начало пахнуть. Можно обложить его льдом. Но для начала – запихнуть в чемодан.

Я вернулась к кровати и потянула Стефани на себя. Она оказалась чертовски тяжелой. Вроде не такая уж крупная, но до чего тяжелая! Пыхтя и кряхтя, я ворочала ее так и этак. Наконец, поставив раскрытый чемодан прямо у кровати, сумела перевалить Стефани туда: она упала с грохотом – оставалось лишь надеяться, что этот шум никого не разбудил. Дальше надо было упихать ее в чемодан, согнув руки и ноги. Она едва поместилась. Но я попробовала закрыть – и, к моему восторгу, чемодан закрылся! Отлично! Можно пройти с ним прямо через холл – никто не догадается, что там! Только вот что делать с запахом? Я снова взялась за телефон и погуглила: запах появляется «в течение двадцати четырех часов». В коридоре должен быть автомат со льдом. Обложу ее льдом на всякий случай. Хотя нет, нельзя класть лед просто так: он растает, чемодан сделается мокрым и начнет оставлять грязные следы. Нужны полиэтиленовые пакеты.

Оглядевшись вокруг, я не увидела ведерка для льда; зато в стенном шкафу, на пустой вешалке, нашелся большой пакет с надписью «СТИРКА». А в ванной была пара резинок для волос – резинкой можно перехватить горловину.

Выскользнув из номера в коридор с пакетом в руках, я огляделась в поисках автомата со льдом. Однако его не было – ни в одном конце коридора, ни в другом, ни у лифта. Как же так? В любом мотеле, где я работала, в коридорах обязательно стояли автоматы со льдом и с газированной водой. Я уже возвращалась в номер, когда меня осенило. Верно, в любом мотеле есть – а вот в шикарных и дорогих отелях, где мне тоже случалось подрабатывать, не было! Там лед нужно просить у горничной. Вот черт! Не сообразила. Что же теперь делать? Ладно, до того, как Стефани запахнет, у меня примерно сутки. Что-нибудь придумаю.

Когда я вернулась в номер, была уже почти половина третьего. Конференция, видимо, начнется часов через шесть или около того. Чтобы выдать себя за Стефани, надо одеться как она и держаться как она. Переводить деньги или совершать еще какие-то поспешные телодвижения среди ночи точно не стоит – это будет подозрительно. Нет, пусть все выглядит так, словно сама Стефани после конференции решила начать новую жизнь и исчезла в неизвестном направлении. Это должно случиться днем.

Я подошла к стенному шкафу, перебрала ее одежду, все рассматривая и трогая. У меня шмотки по большей части из «Гудвилла», но Стефани – другое дело: она носила качественные вещи. Зеленая блузка, на ощупь сказочно мягкая и гладкая; плотный розовый блейзер, явно сшитый на совесть; синий свитер, очень уютный и на вид, и по ощущениям. По размеру мы с ней не сильно отличались, и я не сомневалась, что ее вещи мне подойдут, но на всякий случай решила все перемерить. Не хватало еще, чтобы на конференции заметили, что на мне одежда с чужого плеча!

Я разделась до лифчика и трусов и стала примерять вещи Стефани, поворачиваясь так и этак и глядя на себя в зеркало. Зеленая блузка, на мой вкус, слишком мешковатая. Брюки свободны в талии. Придется все время их поддергивать – или носить с поясом, но пояса я не нашла. А вот симпатичное маленькое черное платье село на меня как родное. Мягкий материал ласково касался кожи, а легкая струящаяся юбка просто привела меня в восторг. Радостно покружившись перед зеркалом, я схватила розовый блейзер, накинула его поверх платья. Классно выгляжу! И блейзер мне тоже как раз.

Теперь туфли. Я взяла пару, посмотрела размер на подошве. Черт, нога у нее на размер больше моей. Значит, кремовые туфли на плоской подошве, которые я видела в шкафу, отпадают – они просто с меня свалятся. Подумав, я выбрала что-то вроде теннисных туфель на каблуках. Если будут болтаться на ноге, надену под них две пары носков. Я открыла ящик комода, чтобы поискать носки, но вместо них наткнулась на чудные лифчики и трусики. Даже повседневное белье у нее такое миленькое, какого мне никогда носить не доводилось! Были здесь и две пары утягивающих чулок, и множество разных носок и гольфов. Не удержавшись, я примерила черный кружевной лифчик и трусики-бикини. Какое же счастье – наконец надеть что-то приличное! Решено: завтра пойду в ее белье, а не в своем, застиранном и изношенном.

Дальше я отправилась в ванную, проинспектировала ее косметику, понюхала духи. Что за прелесть! И какое все качественное! Названия на упаковках – известные бренды, каких не найдешь в аптеке[59]. У духов название итальянское. Я капнула себе на запястье и с наслаждением принюхалась. Пахнет как букет цветов! Совсем не похоже на пачули, которыми я обычно душусь, – но ведь это новая я. Решено: духи оставляю себе!

Все дела были закончены, а до утра оставалось еще несколько часов. Я переоделась в спортивный костюм Стефани (ее пижама осталась на ней), легла на огромную кровать, где совсем недавно спала она. Впрочем, передвинулась на другой край: спать на том самом месте, где она умерла, было бы жутковато. Завтра у меня трудный день, так что стоит поспать. Взглянув на ее айфон, я увидела, что Стефани поставила на утро будильник. Ничего менять не стала, положила телефон на тумбочку рядом с кроватью. Выключила наконец телевизор – «Золотые девочки» мигнули и погасли – и закрыла глаза.

Глава 38. Жасмин

День после полета

Я не знала, смогу ли уснуть; но

Где это я?

И тут же все вспомнилось.

Бросив взгляд на чемодан, я увидела тело Стефани, скрюченное, застывшее в позе зародыша. К горлу подступила тошнота. При свете дня все всегда выглядит хуже, чем ночью, – уходит черная магия темноты.

Черт! Я убила эту женщину. И теперь должна выдать себя за нее. Я быстро поднялась, сварила себе кофе в кофемашине. В номере был мини-бар с алкоголем и закусками, и на нем табличка, где значились безумные цены. Однако мне очень хотелось есть, а заказывать еду в номер было слишком рискованно; так что я вскрыла упаковку какого-то невиданного сыра, достала шоколадный батончик и все это запила кофе.

Приняла душ, надела трусики и лифчик Стефани, черное платье с розовым блейзером, забавные «теннисные» туфли, под которые поддела две пары носок. Обрызгала себя итальянскими духами, накрасилась косметикой Стефани, надела ее украшения, взяла голубую сумочку, вернула удостоверение в бумажник, убрала в сумочку ее телефон, свой телефон, а также листок бумаги с логотипом «Хилтона», на котором записывала факты о ее жизни. Все готово!

Чемодан я тщательно застегнула до конца, откатила в угол, а на него поставила большую сумку Стефани – на всякий случай, чтобы, если кто-нибудь войдет в номер, он точно не заметил ничего подозрительного.

По собственной работе в гостиницах и мотелях я помнила, что горничные только рады, когда в номере можно не убирать – поэтому повесила на ручку двери с внешней стороны табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ».

Кажется, я ничего не упустила; и все же, пока лифт плавно нес меня вниз, волновалась все сильнее. Иду в незнакомое место, на конференцию, где будут обсуждаться вещи, в которых я ничего не смыслю, чтобы изображать там другого человека! Но нужно справиться. Это важная часть плана, без нее не обойтись. Всего-то один день. И ничего особенного делать не придется – просто сидеть тихо и не привлекать к себе внимания.

Выйдя из лифта, я сразу увидела большой указатель с надписью: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА ФОРУМ НОВОСТНИКОВ. Тут у меня блеснула идея. Я достала телефон, сфоткала указатель, перешла в «Фейсбук» Стефани и запостила фото с такой подписью: «На конференции в Сан-Диего. С нетерпением жду, что мне здесь расскажут!» Не прошло и минуты, как под фото появился первый лайк, и я улыбнулась.

В зале первой со мной заговорила коротко стриженная девушка с кольцом в носу и бейджиком «УИЛЛОУ».

– Доброе утро, могу я вам помочь найти вашу фамилию?

– Да… э… Стефани. Стефани Монро. – Чужое, непривычное имя я произнесла с запинкой.

– Монро… вот, возьмите! Здесь, в уголке, указано ваше место. Стол номер четыре. Распишитесь, пожалуйста! – И она протянула мне ручку.

Парень, расписавшийся передо мной, Трент-как-то-там, так размахнулся, что его подпись залезла и в мою графу. Но я в любом случае собиралась оставить мелкую, почти нечитаемую подпись, которую никто не станет разглядывать – и ничего не заподозрит. Нацарапав имя Стефани, я повернулась, чтобы найти свой стол.

Зал был полон народу; большинство людей уже сидели за столами. Направляясь к столу номер четыре, я старалась идти спокойно и уверенно, хоть и чувствовала себя так, словно вот-вот упаду в обморок. Трое остальных уже заняли свои места. Высокая женщина в синей брючной двойке и с золотыми сережками; невысокий кудрявый парень в очках и дешевом на вид сером костюме; еще один, повыше, широкоплечий, с гладко зачесанными блестящими волосами, в пиджаке поверх футболки. «Спокойно, Жасмин, – повторяла я себе. – Все нормально. Главное – не нервничать».

– Вы, должно быть, ищете стол номер четыре? – обратился ко мне высокий мужик, сверкнув такой белозубой улыбкой, что сразу стало ясно: зубы у него не свои. Или как минимум он их много лет отбеливал. – Присаживайтесь, четвертой будете!

– Да, – ответила я, следя за голосом и стараясь излучать уверенность. – Меня зовут Стефани Монро.

– А я Трент Маккарти, Эн-би-си-шесть, Атланта. Чрезвычайно рад с вами познакомиться, Стефани! – И он окинул меня взглядом с ног до головы. Должно быть, этот самый парень расписался, размахнувшись на три графы вместо одной. Из-за подписи, белых зубов и плотоядного взгляда он мне сразу не понравился.

Женщина и второй мужчина тоже представились и спросили, с какого я телеканала. Мысли метнулись к листку бумаги, на котором я делала заметки: сейчас он лежал в сумочке Стефани, висящей у меня на плече. Там было точное название канала; наизусть я его не помнила. Однако сказала, что представляю Си-би-эс в Мэдисоне; такой ответ, по-видимому, их удовлетворил – больше мне вопросов не задавали. Мы сели, и на сцену вышла ведущая.

– Добро пожаловать, дорогие друзья! Мы очень рады видеть всех вас на Форуме новостников! Надеюсь, путешествие в наш прекрасный Сан-Диего было для всех вас приятным. Впереди у нас несколько весьма насыщенных дней, поэтому давайте сразу приступим к делу!

«Какого черта я здесь делаю?» – думала я, пока на сцену один за другим поднимались выступающие. Из того, что они говорили, большая часть была мне совершенно непонятна. Общий смысл я улавливала, но то и дело они швырялись терминами вроде «ЗСИ», «родной звук» или «модульное гнездо», для меня звучащими как китайская грамота. Но я терпела – сидела тихо, с бесстрастным лицом, делала вид, что внимательно слушаю. Раз или два, не удержавшись, бросила взгляд на телефон Стефани – проверить, не пишут ли ей (никто не писал) – и на свой, проверить, не добрался ли до меня Гленн с другого номера (не добрался). Анна прислала два сообщения: спрашивала, все ли у меня в порядке, и сообщала, что Гленн жутко взбесился. Я предпочла пока не отвечать. А вот и хорошая новость: под постом от имени Стефани в «Фейсбуке» красовался уже десяток лайков и несколько комментов. То, что надо!

Время близилось к обеду, и я снова начала нервничать. Сидеть тихо и слушать выступающих – одно дело, общаться с незнакомцами, выдавая себя за Стефани, – совсем другое.

– Итак, друзья, прежде чем мы прервемся и пойдем обедать, хочу попросить, чтобы каждый из вас повернулся к своим соседям и рассказал им, как строится работа у вас в студии. Смелее, не стесняйтесь! Пусть у каждого будет возможность поделиться своими наработками!

Зал загудел. Я едва не подпрыгнула на стуле. Что же сказать? За нашим столом, как я и ожидала, инициативу взял на себя Трент.

– Дороти… Алан… Стефани! – К каждому из нас он поворачивался и пристально смотрел в глаза. Я очень постаралась не отводить

Теперь заговорил кудрявый.

– Откровенно говоря, – сказал он, – в своей работе мы придерживаемся подхода, прямо противоположного вашему. Состав новостных выпусков мы обсуждаем с коллегами и стараемся выслушать все мнения. На мой взгляд, это создает наилучшую рабочую атмосферу. В студии нужна демократия, а не диктатура.

Надо сказать, этот парень мне понравился куда больше Трента. Следующей вступила Дороти – заговорила глубоким теплым голосом:

– Мы в Бостоне стремимся к созданию качественной журналистики, посвященной локальным темам. Наши репортеры прикреплены к определенным районам города: они постоянно там бывают, многие в этих районах и живут. Мы освещаем события в масштабе района или даже квартала, делаем сюжеты о местных ресторанах, о необычных людях – в дополнение к текущим новостям, политике и… да, криминальной хронике. Но криминал для нас стоит не на первом месте. На мой взгляд, люди не хотят, чтобы их бомбардировали проблемами, – они хотят слышать о решениях. Так что мы не бежим сломя голову на место любого громкого происшествия. Да, преступления случаются, и их освещение не требует труда – но это не значит, что они должны автоматически занимать первое место.

Приближалась моя очередь. Я отчаянно пыталась придумать хоть какой-нибудь ответ.

– А вы что скажете, Стеф? Как вы у себя там, в Мёде-и-соли, ведете дела? – поинтересовался Трент и снова сверкнул своими ослепительными зубами. Этот мужик все сильнее и сильнее меня раздражал.

– М-м… – промычала я, а потом брякнула первое, что пришло на ум: – Ну… мы, наверное, сочетаем все, о чем вы здесь говорили. Просто стараемся работать как можно лучше, каждый день сообщать людям интересные новости.

– Ага, – откликнулся он. – И все же, каков ваш стиль?

– Мой стиль? – Я сглотнула. О чем он вообще?

– Да, стиль руководства студией, – ответил он, отпивая воду из стакана и сверля меня взглядом. Дороти и Алан тоже ждали ответа. Трент продолжал: – Вы из тех, кто любит… гм… наказывать? Или предпочитаете… ну, знаете… бархатные коготки?

И подмигнул. Мать честная, да он ко мне клеится! И как бесцеремонно! Совсем как парни из бара, что, едва меня увидев, начинают пялиться на мой вырез и пускать слюни. Однако надо что-то ответить.

– Я… м-м-м… – Я нервно заерзала на стуле. – Ну, мой стиль в том, чтобы быть со всеми милой, но, когда нужно, я умею и настоять на своем. Да, я могу… м-м… ну, все могу!

Все молча смотрели на меня; было ясно, что они ждали другого ответа. Черт, надо срочно отсюда сваливать!

– Извините, мне нужно в туалет.

Подхватив сумочку Стефани, я бросилась в уборную в конце зала. Влетела в кабинку, заперла за собой дверь. Голова у меня гудела. Притворяться другим человеком оказалось страшно утомительно; к тому же я сегодня почти не спала, а позавтракала только сыром, шоколадом и кофе. В желудке заурчало. Хорошо бы перекусить. Ладно, съем что-нибудь за обедом. Однако мой первоначальный план – присутствовать на конференции весь день – выглядел все менее и менее выполнимым. Смогу ли я так долго изображать Стефани? А если нам снова предложат чем-то «поделиться» и я опять выставлю себя дурой? Возможно, навлеку подозрения? «Спокойно, спокойно, – сказала я себе. – Делаем один шаг, затем переходим к следующему. Сейчас обед, а дальше поглядим».

Выйдя из уборной, я увидела, что участники конференции толпой идут во внутренний дворик. Здесь, вокруг открытого огня, были расставлены столы; возле них уже суетились официанты и официантки. Мой план был тихо отделиться от своих соседей по столу и пообедать с какими-нибудь новыми, незнакомыми людьми. Я подошла к столу с краю и хотела уже сесть рядом с женщиной примерно своего возраста, как вдруг подлетел Трент и буквально влез между нами.

– Не возражаете, если я сюда присяду? – поинтересовался он. – Вон там тоже есть свободные места. А у нас со Стефани осталось неоконченное дельце! – И подмигнул мне.

Женщина фыркнула и отошла.

– Приветствую, дорогая соседка! Я подумал, нам с вами стоит лучше узнать друг друга, – объявил Трент.

Мы сели; он придвинулся вплотную и положил руку на спинку моего стула, таким образом «окружив» меня со всех сторон. Теперь я не могла даже голову повернуть, чтобы заговорить с соседом с другой стороны. Трент принялся бомбардировать меня вопросами. Я устала, однако, собравшись с силами и сосредоточившись, сумела на все ответить верно: родом из Индианы, училась в Университете Де Поля, один сын по имени Эван. Желая отвести разговор от себя, начала в ответ расспрашивать о нем. Учился в Университете Иллинойса (даже сообщил, в каком студенческом братстве состоял – можно подумать, мне это что-то говорит), разведен, двое детей, жена постоянно тянет из него деньги. Хм… по-моему, без этой информации на деловой конференции вполне можно было обойтись.

За разговором Трент придвигался ко мне все ближе. От него пахло кофе и несвежим дыханием. Было очевидно, чего он от меня хочет, и от этого просто тошнило. Мы же только что познакомились. Он меня вообще не знает. Но воображает, что я уже готова прыгнуть к нему в постель! В баре часто попадаются такие типы – даже слишком часто. Я поймала себя на том, что стараюсь от него отодвинуться. К счастью, тут подошла официантка.

– Здравствуйте, я Миранда, сегодня я обслуживаю ваш стол. Рада вас видеть. Готовы заказать?

Трент повернулся к ней. Официантка была хорошенькая, с яркой помадой, подчеркивающей пухлые губы. Алая помада всегда напоминает мне об Эллисон, но эту мысль я загнала подальше. «Двадцать семь лет назад, Жасмин! Это было двадцать семь лет назад!» Трент оглядел официантку с ног до головы.

– Привет, красотка! – сказал он. – Мне самый большой кусок курицы, какой у вас найдется, ясно?

И как бы невзначай взял меня за запястье. Я инстинктивно отдернула руку. Это прикосновение напомнило мне о Гленне, об оставленных им синяках, сейчас спрятанных под рукавом розового блейзера. Да что этот Трент себе воображает? Сидит с широко расставленными ногами, закидывает руку мне

– Стефани, а вы что закажете? – спросил Трент и снова потянулся к моей руке. Я сложила руки на коленях.

– Мне тоже курицу, – попросила я официантку и постаралась хоть слегка улыбнуться. Белок мне сейчас не помешает.

– Будете пить что-то, кроме воды? – поинтересовалась она у нас обоих.

– Кока-колу, – ответил Трент. До чего же у него громкий голос!

Я молча покачала головой. Кофеина с меня пока хватит.

Официантка отошла, а человек, сидящий от Трента по левую руку, задал ему какой-то вопрос о спортивных командах из Атланты. Тренту пришлось повернуться к нему, а я, воспользовавшись случаем, развернула стул к соседке с другой стороны и начала забрасывать ее всевозможными вопросами – просто чтобы поддержать разговор и избавиться от Трента. Краем уха слышала, что Трент и его сосед сменили тему: теперь делились друг с другом «маленькими хитростями» в общении с домашней прислугой – как заставить человека сделать больше, а заплатить ему меньше, чем договаривались.

– …этот парень и по-английски-то почти не понимал! Так что я его обвел вокруг пальца, а он ничего не понял – еще и благодарил! – громогласно повествовал Трент. Я поморщилась, подумав о том, как тяжело достается работягам каждый цент. Этот Трент злил меня все сильнее и сильнее.

Я съела свою порцию курицы и выпила много воды, надеясь прогнать головную боль. Наконец обед подошел к концу. За десертом и кофе Трент вытащил телефон.

– Давайте сделаем селфи! – громко предложил он всему столу. – Покажем всем, кто на этой конференции лучший!

– Нет-нет, не стоит… – запротестовала я. Этого еще не хватало! А если фото увидит кто-то, кто знает Стефани, и заметит, что я – не она? – Давайте попозже, Трент, хорошо? – Я рассчитывала оттянуть момент фотосъемки и незаметно куда-нибудь смыться.

– Попозже? Ну нет, давайте прямо сейчас! К чему откладывать? Ну-ка, ребята, все сюда!

Трент уже сгонял нас всех в кучу. Большинство не возражало. Женщины начали поправлять прически, многие втягивали животы и поворачивались бочком, стараясь казаться стройнее.

– Давайте-давайте, Стеф, сюда, ко мне! – суетился Трент.

Он притиснулся ко мне вплотную, одной рукой обнял за талию и недвусмысленно прижал к себе, а другую руку с камерой вытянул вперед и вверх. Снова я оказалась в западне, вынужденная подчиняться мужчине и его желаниям! Этот Трент меня уже откровенно бесил. Но все прочие смеялись и толкались, чтобы попасть в кадр – ни дать ни взять шестнадцатилетние школьники, а не солидные директора новостных студий!

– Давайте-ка поближе, поближе друг к другу, я не всех вижу! – командовал Трент. Люди сгрудились еще теснее, а он прижался ко мне и откровенно потерся ширинкой о мой зад.

– Упс, извиняюсь! – прошептал он мне на ухо.

К горлу подступила тошнота.

– Все готовы? – громогласно поинтересовался Трент. – Сейчас вылетит птичка: пять… четыре… три… два… один…

На слове «один» я повернула голову вбок, надеясь, что снимок выйдет смазанным или запечатлеет волосы вместо лица. – И сразу в соцсеть! – объявил Трент. – Кого тегнуть?

– Меня, меня! – воскликнули сразу несколько женщин, и все столпились вокруг него.

Трент бросил взгляд на меня.

– Стеф, ваш позывной?

Я даже не поняла, о чем это он.

– Спасибо, я пас.

– Да ладно вам, это же весело! Подпишу так: «Здесь собрались лучшие новостники страны!»

Неужели важные шишки с телевидения всегда так себя ведут? Среди них вообще взрослые есть?

Нет, пора сматывать удочки. Дурацкая была идея провести здесь весь день! Теперь я ясно понимала, что до вечера не выдержу. Если мы и дальше будем фотографироваться, если Трент не перестанет ко мне клеиться, если снова придется говорить о том, в чем я ничего не понимаю, – я не выдержу и сделаю какую-нибудь ошибку. К тому же я все время помнила о Стефани в чемодане. Надо проверить, не заходил ли кто-нибудь из персонала в номер. И еще мне срочно нужен лед.

– Не надо, я сегодня уже постила фото в «Фейсбук», – ответила я.

– Ну как хотите, – пожал он плечами, а затем громко объявил: – Земляне, ничего круче вы сегодня уже не увидите! – И нажал кнопку.

Вся компания постепенно рассредоточилась и двинулась обратно в отель, а Трент достал из бумажника десять долларов.

– Всегда оставляю на чай официанткам, особенно тем, на которых приятно смотреть! – сообщил он мне, подмигнув, и сунул деньги под тарелку. До чего же он мерзкий! Я постаралась улыбнуться в ответ. – Идемте, Стеф, провожу вас к столу номер четыре! – Он протянул мне руку и согнул локоть.

– О, спасибо, но я… м-м… мне нужно еще кое-что сделать. Я вас догоню. – И я снова заставила себя улыбнуться.

– Разумеется, – ответил он, выпрямляясь и приглаживая свои набриолиненные волосы. – Погрею для вас местечко! – И ухмыльнулся, словно Чеширский Кот.

Я отошла в сторонку и проверила оба телефона, свой и Стеф, стараясь выглядеть как большая начальница, проверяющая важные сообщения. На самом деле просто хотела убедиться, что ни мне, ни ей никто не пишет. Новых сообщений не было, и я выдохнула с облегчением.

Наша официантка подошла к столу и забрала десятидолларовую бумажку, оставленную Трентом. Рядом никого не было, так что я решила попытать счастья.

– Простите, – обратилась я к ней, – вы не подскажете, где у вас можно найти лед?

Она посмотрела на меня с недоумением.

– Вы имеете в виду воду со льдом?

– Нет, просто пакет льда или даже пару пакетов, – уточнила я, от души надеясь, что такая просьба звучит не слишком странно.

– М-м… наверное, лед у нас на кухне есть, – сказала она. – А на конференцию вы не вернетесь?

– Вернусь немного погодя, – ответила я, лихорадочно соображая, как ей все это объяснить. – У меня с собой в номере лекарство, его нужно держать в холоде.

– Разве у вас нет холодильника?

Ее вопросы уже начали меня бесить, однако я подавила раздражение и быстро ответила:

– Холодильник сломался. А лекарство в тепле может испортиться.

– В каком вы номере? Я кого-нибудь к вам пришлю.

Я поколебалась. Соврать? Сказать правду? Уйти от ответа? Если совру, а они об этом узнают, это будет выглядеть очень подозрительно.

– М-м… в шестьсот тридцатом. – После этого я торопливо добавила: – Спасибо, не надо, я сама донесу.

– Хорошо. Сейчас принесу лед.

Я переместилась к двери, ближайшей к лифту, и ждала ее там, глядя в телефон.

– Спасибо, не надо, – ответила я, выпрямившись и забирая у нее пакеты. – Вы меня очень выручили!

И пошла к лифту, стараясь держаться как можно прямее и двигаться как можно увереннее. Только войдя в лифт, поставила пакеты со льдом на пол и согнулась вдвое, обхватив ладонями раскалывающуюся от боли голову.

Подойдя к двери своего номера, я с облегчением увидела, что табличка «НЕ БЕСПОКОИТЬ» на месте. Еще большее облегчение испытала, войдя и убедившись, что постель не заправлена, а в ванной не сменены полотенца. Очевидно, в мое отсутствие сюда никто не заходил. В дальнем конце комнаты маячил чемодан. Даже смотреть на него было тошно. Чем скорее я избавлюсь от Стефани, тем лучше.

Но избавиться от трупа – задача не из простых. Нужно все продумать и сделать так, чтобы не вызвать подозрения. Сейчас, среди бела дня, тащить чемодан к главному входу невозможно. Кто-нибудь обязательно меня заметит, спросит, куда это я, или запомнит, что «Стефани» сбежала посреди конференции, волоча за собой огромный чемодан.

На обратной стороне наших бейджиков имелось расписание, напечатанное мелким шрифтом. Я перевернула свой бейджик, чтобы узнать, что ждет меня дальше. Сразу зацепилась взглядом за сегодняшний «вечер с коктейлями». Значит, вечером все участники конференции либо будут выпивать во дворе, либо уйдут к себе в номера. Разумеется, кто-то может оказаться и в холле, но вряд ли это будут люди с конференции – скорее, какие-то посторонние, пришедшие в отель по своим делам. В это время можно будет, не привлекая ничьего внимания, сойти с чемоданом вниз… возможно, найти боковую дверь – а дальше… и куда дальше?

Сбросив слишком большие для меня теннисные туфли и присев за стол, я набрала в «Гугле» «побережье Сан-Диего, укромные места» и сразу нашла одно в нескольких милях от отеля.

«Тихая уединенная бухта, – гласило описание. – Над самой глубокой частью мостик. Нет освещения: захватите с собой фонарь».

Как по заказу!

Теперь нужно утяжелить. Снова пришел на ум спортзал в отеле, и я сообразила, что самый удобный момент как раз сейчас. В середине дня там вряд ли занимается много народу. Однако на всякий случай – если туда забредет кто-то с конференции и меня увидит – лучше не быть похожей на Стефани.

Затолкав лед в чемодан, к телу, и переодевшись в свои старые поношенные шмотки, я натянула верную бейсболку, спрятала под ней волосы. Затем зашла в ванную и использовала кое-какие трюки, выученные в школе визажистов, чтобы с помощью макияжа изменить черты лица, а в довершение нацепила на нос ленноновские очки. Есть ли в спортзале камеры, я не знала, но решила, оказавшись там, прежде всего внимательно осмотреться.

Захватив с собой другой чемодан Стефани, размером поменьше, я отправилась в спортзал. Для начала заглянула туда через прозрачную стену. Ни души. Только ряды беговых дорожек и велотренажеров на фоне пальм и каких-то унылых зданий за окном. Гантели, аккуратно выстроенные в ряд, стояли вдоль боковой стены. Открыв дверь в зал ключом-картой, я осмотрела стены и углы в поисках камер. Вроде бы ничего. Пусто и чисто.

Гантели здесь были и большие, и маленькие, от пяти до пятидесяти фунтов. Я подошла к ним и стала поднимать разные веса, прикидывая, какими лучше всего утяжелить чемодан с трупом. По моим прикидкам, для этого требовалось не меньше сотни фунтов.

Снять со стойки две пятидесятифунтовые гантели и загрузить их в сумку оказалось делом нелегким. На случай, если кто-то войдет, я подготовила объяснение. Даже два объяснения. Если входит кто-то из проживающих: я уборщица, уношу гантели, чтобы помыть. Если входит кто-то из персонала: я здесь живу, хочу взять гантели к себе в номер и тренироваться там. На всякий случай захватила с собой еще пару по двадцать фунтов, застегнула сумку и повезла обратно. Ни в зале, ни по дороге мне никто не встретился. Заходя в номер, я невольно улыбалась во весь рот. Ловко у меня все выходит!

Я осторожно переложила гантели в чемодан, втиснув их между телом Стефани, стенками чемодана и пакетами со льдом. Была только середина дня; я понимала, что конференция еще в самом разгаре. Нужно дождаться ужина и темноты, вывезти Стефани на улицу, с помощью подъемника загрузить тяжеленный чемодан в минивэн и отвезти в укромное местечко на побережье, где будет несложно от него избавиться. А пока стоит отдохнуть. Я почти не спала уже двое суток: вчера в ночи бежала от Гленна, сегодня… ну, вы знаете.

Я задернула шторы, сняла бейсболку и очки, кое-как смыла «преображающий» макияж. Тушь и тени при этом размазались, но что за беда? Хотелось только одного – спать. Рухнув на кровать в тихой темной комнате, я вырубилась почти мгновенно.

Мне снилось, что мы с бабушкой идем по лесу, по тропинке, усеянной сумочками, голубыми, как яйца малиновки. Сгущаются сумерки. Бабушка говорит: мы идем к реке, там есть глубокий омут. Он-то нам и нужен. «Зачем нам омут?» – хочу я спросить, но тут раздается стук.

Громкий стук в дверь вырвал меня из сна. Не сразу я сообразила, что это уже не сон – стучат наяву.

– Техническое обслуживание, – раздался за дверью мужской голос. – Это у вас сломался холодильник?

Ох, черт! Мой мозг лихорадочно заработал. Как он здесь оказался? Откуда узнал? Понятно, откуда – та дура-официантка! Нужно срочно что-то придумать. Нельзя впускать в номер постороннего. Я спрыгнула с кровати, подбежала к двери и приоткрыла ее на узенькую щелочку.

– Нет-нет, все в порядке. Уже все заработало, – ответила я. – Ложная тревога.

– Мэм, может быть, мне стоит зайти и проверить? – не отставал он. – На кухне мне сказали, что вы просили льда, чтобы держать в холоде какое-то лекарство.

«Да чтоб тебя! Чтоб всех вас!»

– Не надо, спасибо. Все хорошо. Он, наверное… м-м… – протянула я, судорожно подыскивая какое-нибудь правдоподобное объяснение, – наверное, просто штепсель не до конца вошел в розетку. Сейчас уже все работает. Должно быть, я сама его задела, когда распаковывала вещи. Извините, что вас потревожила.

– Хорошо, мэм, если вы уверены… Мы хотим, чтобы во время своего пребывания здесь вы ни в чем не нуждались.

– У меня все хорошо, спасибо. Если что-то понадобится, позвоню.

– Очень хорошо, мэм, всего доброго.

С неимоверным облегчением я закрыла дверь и прижалась к ней ухом, чтобы узнать, ушел ли он. Шаги удалялись, становились все тише, затем прозвенел

– С холодильником все в порядке, спасибо!

– Стефани? Это Трент. С конференции. Как вы там? У вас все нормально? Вы после обеда не вернулись.

Опять этот ублюдок! Он что, издевается? Я застыла молча, надеясь, что он просто уйдет. Как он вообще узнал, что я здесь? Я точно не называла ему свой номер!

– Стефани из Мёда-и-Соли, как слышите меня? Это Трент из Атланты, прием!

Теперь он практически кричал. При мысли, что он поднимет слишком много шума и привлечет внимание, меня охватила паника. Надо как-то ответить! Придвинувшись к двери, я снова отворила ее на узенькую щелочку. Сейчас я была одета в старое – и не хотела, чтобы Трент видел меня в таком облике.

– Ну вот так-то лучше! – объявил он и оперся о косяк. – Что это вы тут прячетесь? За столом номер четыре вас очень не хватает!

– А, Трент… привет. Извините, что не вернулась. У меня приступ мигрени.

Даже не очень далеко от истины.

– Мигрени? А мне показалось, у вас проблемы с холодильником.

Градус паники снова взлетел до небес.

– Нет, с ним теперь все в порядке, и… а откуда вы узнали?

– Случайно услышал ваш разговор с мастером. Я тут недалеко, в двух дверях от вас. Послушайте, если у вас в номере что-то сломается, нет нужды вызывать техобслуживание. Я, знаете ли, дока в технике, могу починить что угодно. Если что, просто позвоните – и старина Трент прилетит на помощь!

– Спасибо, у меня все хорошо, – ответила я и начала закрывать дверь, но он придержал ее рукой.

Он ухмылялся во весь рот и прямо-таки пожирал меня глазами. Вот зараза!

Нет, этот сукин сын не уйдет по доброй воле. Надо придумать, как от него отделаться, пока не прорвался внутрь. Стоит ему как следует поднажать на дверь – и я просто не смогу его остановить! При этой мысли меня охватил страх.

– Трент, у меня правда страшно болит голова. У меня бывают мигрени, и сейчас тяжелый приступ. Но, если сегодня отдохну, уверена, завтра проснусь как новенькая. – И я послала ему улыбку, как надеялась, кокетливую. По опыту знаю, лучший способ отделаться от назойливого приставалы – намекнуть, что все у нас с ним будет, но не сейчас.

– Послушайте, – сказал Трент, – вот ключ от моего номера. У меня есть еще один. Сейчас схожу в бассейн. А вы, если захотите составить мне компанию, просто заходите и будьте как дома! – И он подмигнул.

Я застыла, пытаясь решить, как на это реагировать. Теперь этот козел приглашает меня к себе в номер! Идти, конечно, нельзя. Общаться с ним, отвечать на вопросы, пока он будет пытаться меня напоить и залезть в трусы, – слишком рискованно, не говоря уже о том, что меня от него тошнит. Он напоминал мне Гленна – такой же наглый и настырный. Мелькнуло воспоминание и о Дрейке – как он навязал Эллисон секс, а потом сбежал от нее, и слова не сказав. Как я ни ненавидела Эллисон, но всегда понимала, что Дрейк поступил с ней мерзко. И сейчас во мне проснулась ярость. Все эти мужики на одно лицо! Как же от них тошно!

И вдруг меня осенило.

Возможно, завладеть его ключом – не такая уж плохая идея. Это даже может помочь… о-о-о, вот это мысль! Коварный план, рядом с которым бледнеют все предыдущие! Если он уйдет на ужин или куда-то еще, а у меня будет ключ от его номера…

Я протянула руку и взяла ключ, наградив Трента той застенчиво-игривой улыбкой, от которой парни всегда тают.

– Спасибо, Трент. Если мне станет лучше, зайду, ну а если нет, увидимся завтра. Я вас обязательно найду. Обещаю! – И снова улыбнулась так кокетливо, как только могла.

– Непременно! – ответил он, просияв. Должно быть, счел это своей победой. – А пока…Mi casa es su casa. Заходите, не стесняйтесь! Даже стучать не обязательно, просто откройте дверь и входите. Мини-бар у меня полон.

Испанский я учила в школе и еще не совсем позабыла; помнила, что«Mi casa es su casa»означает «Мой дом – ваш дом». В ответ я захлопала ресницами.

– Что ж, тогда не прощаюсь, – промурлыкала я, а затем закрыла дверь у него перед носом. Заперла на задвижку и застыла в раздумье, с ключом-картой Трента в руке.

Он даже не представляет, какую сейчас совершил ошибку!

Трент, очевидно, тоже из тех мажоров, которые всегда получают, что хотят. На колледж, скорее всего, ни цента собственного не потратил. Не удивлюсь, если и курсовые за него писал какой-нибудь ботаник, чтобы обеспечить Тренту хорошие оценки и впечатлить его богатеньких родителей. Наверняка он швырял папашины деньги направо и налево, встречался с самой популярной девушкой на курсе, а потом ее бросал ради другой популярной девицы. Держу пари, у него безумно дорогая машина, членский билет в кантри-клубе, все рубашки с монограммами. Руки ухоженные, без мозолей – ни дня в своей жизни он не проработал руками. Он из тех, кто разбрасывает по номеру грязные полотенца (чего стесняться? Горничная все уберет!), дает на чай только хорошеньким официанткам и верит, что стоит улыбнуться этой идиотской фальшивой улыбкой – любая женщина сама прыгнет к нему в постель. Ненавижу таких, просто ненавижу! Тошно при одном воспоминании о том, как он тянул ко мне лапы! Но мысль, что теперь ему воздастся по заслугам, наполнила меня бурной радостью. Теперьегообведут вокруг пальца, а этот кусок дерьма так ничего и не поймет!

О, я отплачу за всех женщин, которым приходится иметь дело с такими ублюдками! Смешно сказать, но отомщу даже за Эллисон – за то, как поступил с ней Дрейк.

Я заползла обратно в постель и принялась разрабатывать план. Когда закончится конференция, мне известно, спасибо расписанию на бейджике, – в субботу. Надо посмотреть график рейсов в Атланту, чтобы иметь представление, когда примерно Трент улетит домой. Затем перекрасить волосы, сменить прическу, снять деньги через «Вестерн Юнион», вернуть пораньше арендованный фургон, поехать в аэропорт и ждать Трента у билетных касс. Как только он пройдет мимо меня, я куплю билет на тот же

Правда, очень скоро он окажется не таким уж классным. Друг Стефани начнет получать отчаянные сообщения о том, что Трент хочет ее убить. Эти свидетельства очень пригодятся полиции. А в доме у него окажутся биологические следы Стефани, причем сам Трент и знать об этом не будет. Очень повезло, что он живет в Атланте: тут мне сразу пришла на ум Рейвен. Она будет счастлива мне помочь, сама об этом говорила. И деньги ей не помешают – она вечно в поисках подработки, а кроме того, готова к любой движухе.

Но прежде всего надо позаботиться о деньгах. Спрыгнув с кровати и схватив ноутбук Стефани, а также ручку с бумагой, предоставленные отелем, я подсунула под спину несколько подушек, поставила ноутбук себе на колени, открыла папку «Пароли» и выписала на листок пин-коды от всех банковских карт. К банкомату с ее дебетовой карточкой схожу завтра. Сейчас же я собиралась снять по пять тысяч долларов с каждой из трех кредиток и выяснить, удастся ли послать их себе самой через ближайшее отделение «Вестерн Юнион». Пять тысяч – сумма вполне безопасная. Не слишком много – такое сразу не привлечет внимание – однако в сумме выйдет пятнадцать штук. Приплюсуем к этому то, что я сниму с дебетовой карты, и получится вполне приличная «подушка безопасности», чтобы добраться до Атланты, заплатить Рейвен и перебраться в Мексику.

Переслать деньги через «Вестерн Юнион» оказалось проще простого; мне написали, что все три посылки будут в моем распоряжении в пятницу, начиная с восьми утра. Все отлично складывается! Я взяла свой телефон и, полистав контакты, нашла Рейвен.

Привет, подруга! Давно не общались. Извини, нет времени на болтовню. Ты сейчас в Атланте? Хочешь заработать штуку баксов?

Ответила она почти сразу:

Жасмин!!! Я здесь! Конечно, хочу! Что надо делать?

* * *

Мне надо, чтобы ты затусила с одним мужиком и кое-что подсыпала ему в бокал. Адрес скину позже. В субботу вечером. Я тоже приеду. Сможешь?

* * *

За штуку баксов – конечно, смогу! Заметано, сестренка. Буду ждать.

После этого, удовлетворенная тем, что ничего не забыла и все сделала как надо, я выключила свет и наконец погрузилась в сон.

Когда проснулась, солнце уже садилось, а из коридора доносились шаги, хлопанье дверей, голоса и смех.

Похоже, все шли пить коктейли.

Пулей вылетев из кровати, я подбежала к окну, чуть-чуть отодвинула штору и осторожно выглянула наружу. Окно выходило прямо во внутренний двор, где мы обедали; я увидела, как первые участники конференции уже тусуются у барной стойки, держа в руках бокалы, стаканы или бутылки пива. Некоторые отдавали должное закускам на подносах. Весь шестой этаж был отведен под участников конференции – и, судя по шуму за дверью, пропускать даровую выпивку никто из них не собирался. Я смотрела, как двор наполняется людьми, слушала, как снова и снова звенит колокольчик лифта, – пока наконец в коридоре все не стихло.

Оставаясь на своем месте и выглядывая из-за шторы, я наконец увидела Трента. С обычной своей широкой улыбкой он дрейфовал от одной группы к другой, выбирая те, где были хорошенькие женщины. Слов я не слышала – но видела, как он оживленно что-то рассказывает, размахивая руками и то и дело прикладываясь к бутылке пива. В другом конце двора я заметила Дороти и Алана, тоже своих сегодняшних соседей по столу: они были в совершенно другой компании, вокруг высокого стола с бокалами вина, и что-то увлеченно обсуждали с парой незнакомых мне людей. Вот Трент отправился в бар за новой бутылкой… Я поняла: пора. И лучше поторопиться, просто на всякий случай.

Глава 39. Жасмин

День после полета

Взяв ключ-карту Трента, прихватив резиновые перчатки, купленные в «Уолмарте», я выскользнула из собственного номера и прошла по коридору на две двери дальше.

Замок легко открылся – вот я и внутри. Шторы у Трента были раздвинуты, окно тоже выходило во двор. Включать свет или подходить к окну я опасалась; но это и не потребовалось – света снаружи было достаточно. Зайдя в ванную, я взяла с раковины бритву и пару ножничек, какими мужчины подстригают бакенбарды, и осторожно положила их в карман, затем нашла в спальне открытую сумку Трента. Стильную дорогую сумку со множеством кармашков для разных мелких вещиц. Лучше и не придумаешь!

В стенном шкафу обнаружила целый набор пиджаков, нашла тот, который Трент надевал с утра. У пиджака был нагрудный внутренний карман – он-то мне и нужен!

На полке в шкафу нашлась целая стопка носовых платков с монограммами – белоснежных, хрустящих, с вышитыми буковками: «Т. Дж. М.». Хоть я и беспокоилась, что он может заметить пропажу, удержаться не смогла. Мне нужен такой платок! Было предчувствие, что он непременно мне пригодится. А Трент, даже если заметит, что одного не хватает, рассердится на секретаршу, которая собирала ему вещи в дорогу, или решит, что платок стащила горничная.

Я вновь заглянула в ванную и уже готова была уйти, как вдруг заметила на полу полотенце. Подняла, чтобы проверить, нет ли на нем волосков – они могли бы мне пригодиться, – и увидела посередине мокрое пятно. Вдруг я догадалась, что это. Поколебавшись, поднесла к носу и понюхала – точно, сперма. Знакомый запах. Должно быть, подрочил, прежде чем идти пить коктейли, и обтерся полотенцем. Много раз я видела, как Гленн делает то же самое. Черт, вот это мне повезло! О таком подарке я и не мечтала! Захватив полотенце, бритву и ножницы с собой в номер Стефани, я отрезала у Стефани пару волосков, выдернула несколько волосков у себя и отложила то и другое в сторону.

Взяла свои трусы, трусы Стефани, потерла те и другие ластовицей об мокрое пятно на принесенном мною полотенце. Теперь на нашем белье есть его ДНК! Снова выглянув в окно, я увидела, как Трент разглагольствует, смеется и хлопает кого-то по спине, явно наслаждаясь собой.

Все добро я отнесла обратно в номер Трента. Полотенце вернула на то же место на полу, где нашла, а трусы Стефани и свои сунула в нагрудный карман пиджака, который он надевал сегодня. Знаю мужчин вроде него: ни за что не наденет одну и ту же вещь дважды – и не заметит эту улику, пока ее

Волосы, свои и Стефани, я сунула в пустой боковой кармашек сумки.

Взяв ножнички и приготовившись терпеть боль, сильно уколола себе палец – поморщилась, зато щедро замарала своей кровью другой боковой карман. Ножницы вытерла насухо, чтобы он ничего не заметил (впрочем, надеюсь, моя ДНК на них осталась), вернула на место и огляделась, соображая, не забыла ли чего.

На столе лежала стопка бумаг. Я подошла и вгляделась в сгущающихся сумерках, стараясь понять, что там. Сверху лежал план поездки, отпечатанный на бумаге с логотипом телеканала «Эн-би-си-Атланта» и подписанный, должно быть, секретаршей.

«План вашего полета, – гласила подпись. – Счастливого пути! Мэри».

А дальше указаны рейсы из Атланты и в Атланту. Я запомнила время отлета Трента в субботу, авиакомпанию и номер рейса. Отлично, теперь не придется выслеживать его в аэропорту. Билет можно купить на кредитку Стефани – мне же нужны доказательства, что она улетела в Атланту с ним вместе! Улыбаясь тому, как ловко все устроила, я вышла из номера Трента, чтобы уже не возвращаться.

Следующая моя задача – под покровом темноты избавиться от Стефани. Я смотрела в окно и ждала, пока двор не опустел – все гости отправились ужинать. Убедившись, что во дворе не осталось никого, кроме официантов и официанток, прибирающих за гостями, я принялась за дело. Вытащила из чемодана и выбросила пакеты с растаявшим льдом, застегнула чемодан вместе с гантелями. Собралась с духом перед решающим броском.

В лифте по пути вниз не было ни души, в холле мне встретилась лишь одна пара. Выйдя через заднюю дверь в теплый благоуханный вечер, я подкатила Стефани к минивэну и затащила внутрь с помощью подъемника. Самая блестящая моя идея! Я понимала, что поднять ее своими силами, даже без гантелей, не смогла бы – и гордилась тем, что подумала об этом наперед и арендовала машину с подъемником.

При нажатии на кнопку боковые двери открылись, и подъемник с механическим скрежетом опустился на уровень земли. Я закатила на него чемодан; дальше оставалось лишь нажать на соседнюю кнопку – и Стефани оказалась в минивэне. Сев за руль, я вбила в навигатор адрес укромной бухточки на побережье и двинулась в ту сторону.

По дороге опасалась, что меня увидят – вдруг на мосту обнаружится какой-нибудь любитель природы или влюбленная парочка? Но здесь не было ни души. Темно, как в погребе, и ни звука, если не считать шума океанских волн. Светя себе фонариком в телефоне, я с помощью все того же подъемника выгрузила Стефани из машины и покатила к мосту.

Было так темно и тихо, что мне стало не по себе. Даже мурашки по спине побежали. Что, если кто-нибудь выпрыгнет на меня из темноты? Я вздрогнула, но не остановилась.

На мосту были деревянные перила, однако они не доставали донизу: между мостом и перилами оставалась широкая щель. Я посветила фонариком в воду, прикидывая, глубоко ли здесь. Кажется, достаточно глубоко. Сойдет.

Слава богу, чемодан, положенный на бок, легко проходил под перилами: поднять его и перевалить через перила я бы точно не смогла.

Подтаскивая свой груз к перилам, я задумалась о том, чтобы нанести последний штрих. Если даже Стефани когда-нибудь найдут, ее смерть не должны связать со мной. Ключ от номера Трента и его платок с монограммой по-прежнему лежали у меня в кармане. Я достала их, нашла в деревянных перилах щель и воткнула туда то и другое. Не так, чтобы было заметно с первого взгляда, даже при свете дня – но, если кто-то будет внимательно осматривать мост, непременно их найдет.

Я поставила ногу на чемодан, хотела столкнуть его с моста, но остановилась. На миг меня охватила скорбь, чувство вины, пожалуй, даже угрызения совести. Но тут же я напомнила себе: для нее смерть – для меня начало новой жизни. Око за око. Я должна избавиться от этой женщины, чтобы стать той, кем хочу быть. Жаль ее? Да, жаль. Но в конце концов, она мне не подруга – просто незнакомка из самолета.

– Прощай! – прошептала я во тьму.

Чтобы сдвинуть чемодан с места, потребовалось немало толчков и пинков – весил он сейчас, должно быть, не меньше трехсот фунтов; но в конце концов он с громким всплеском упал в бухту и камнем пошел на дно.

Я поспешила обратно к минивэну и прыгнула на сиденье, дрожа не от холода, а от волнения. На мгновение уронила голову на руль и содрогнулась всем телом. Но тут же напомнила себе: не время раскисать. Еще многое предстоит сделать.

Я отправилась обратно в «Уолмарт», и на этот раз купила краску для волос самого радикально черного цвета, какой там нашла. Очень скоро она мне понадобится. Вернувшись в свой старый номер в мотеле, оставила краску там, перебрала оставшуюся одежду, сложила стопкой на кровати. Задержала взгляд на украденной у Гленна фланелевой рубашке. Она мне больше не нужна. Я лечу в края, где всегда тепло, – и возвращаться не собираюсь. К тому же не хотелось тащить с собой в новую жизнь что-то, связанное с Гленном. Так что я положила рубашку в сумку на колесиках, сумку взяла с собой в машину и выбросила в мусорный бак в квартале от мотеля.

Заехав на парковку возле универмага, где в дальнем и довольно темном углу стоял банкомат, я достала дебетовую банковскую карту Стефани, проверила записанный на листочке пароль и вставила карту в банкомат. На ней оказалось 5458 долларов и 23 цента. Зачем держать такую сумму на банковском счете? Едва не прыгая от восторга, я сняла максимум, допустимый за один раз, – три тысячи долларов – и спрятала их в сумочку. Значит, завтра у меня будет восемнадцать тысяч!

Взглянув на «умные часы» Стефани, теперь красующиеся у меня на запястье, обнаружила, что ужин в отеле уже заканчивается и участники конференции наверняка расходятся по своим номерам. Пора возвращаться.

Я доехала до отеля и снова вошла через боковую дверь. На этот раз поднялась на шестой этаж по лестнице, чтобы не светиться возле лифта, и убедилась, что в коридоре никого нет, прежде чем торопливо проскользнуть к себе.

Слава богу, самое сложное позади. Я подбросила улики против Трента в его номер и на место, где могут обнаружить тело Стефани, а кроме того, сделала главное: избавилась от трупа. Без Стефани номер сразу стал намного просторнее и светлее! Я закружилась по комнате, любуясь собой в зеркале. Здорово было бы забрать себе весь гардероб Стефани – и то, что осталось в Висконсине! Представляю, сколько у

Включив телевизор и рассеянно переключая каналы, я решила побаловать себя еще чем-нибудь из здешнего мини-бара. Смешала ром с колой, закусила попкорном и ореховым ассорти. Снова переоделась в спортивный костюм Стефани, заползла под одеяло и решила выпить ее таблетку амбиена, чтобы точно выспаться. Я несколько раз брала амбиен у Гленна и знала: работает он как часы.

Но прежде чем уснуть, я встала и проверила, висит ли на двери табличка «НЕ БЕСПОКОИТЬ» и заперта ли дверь на задвижку. Совсем не как Стефани, подумала я с саркастическим смешком. Затем повторила про себя план на следующий день: «“Вестерн Юнион”; собрать вещи и выехать из отеля; вернуться в мотель; начать писать сообщения». Крутя в голове эти свои завтрашние действия, я впервые за много месяцев уснула спокойным и крепким сном.

Глава 40. Жасмин

Два дня после полета

Проснулась я в половине седьмого – и немедленно вспомнила о своих планах. Сегодня я начну разбрасывать хлебные крошки, которые приведут полицию к Тренту.

Раздумывая о том, как лучше приняться за дело, я взялась за телефон Стефани, чтобы проверить, нет ли у нее сообщений. Одно сообщение прислал парень по имени Роберт. Открыв его, я прежде всего увидела кота в кресле, лижущего лапу. Текст гласил:

Привет, мама, я по тебе скучаю. Завтра увидимся. С любовью, Фредди (и твой любимый кошачий нянь)!

Ага, значит, «кошачий нянь», о котором она рассказывала, и есть этот Роберт! Теперь мой ход. Пока я раздумывала, что написать, от него пришло второе сообщение:

А это о чем? Она что, вибратор себе заказала? Да еще и попросила приятеля занести его в спальню? Ничего другого мне в голову не приходило. Ай да Стеф, ай да директор студии новостей!

Я лежала в постели, грызла ногти и размышляла. Как сообщить «другу», что задержусь, и ввести в игру Трента так, чтобы прозвучало естественно? И что написать о вибраторе, который этот «кошачий нянь» распаковал и несет к ней в спальню? Я села и начала сочинять текст. Закончив, перечитала его несколько раз:

Кажется, звучит неплохо. Ответила про фотку Фреда, ответила про вибратор, написала, что познакомилась с мужчиной и что задержусь. Выиграла себе еще немного времени. Сделав глубокий вдох, я нажала «Отправить».

Ответ пришел почти сразу:

Дорогая, немедленно перезвони! Хочу знать все подробности!

Перезванивать я, разумеется, не собиралась. Снова принявшись за ногти, я оценивала плюсы и минусы активной переписки. Но выдавать слишком много подробностей мне пока не хотелось, ввязываться в диалог – тем более. Через десять минут он написал еще раз:

Не смей отмалчиваться, когда у тебя такие новости!

Отвечать я не стала, вместо этого пошла в душ. Когда вышла, обнаружила пропущенный звонок от Роберта и еще одно сообщение:

«Господи, Роберт, угомонись уже!» – думала я, вытираясь полотенцем и перебирая одежду Стефани в гардеробе. Сегодня я решила надеть длинное платье в цветочек. Еще пару дней нужно выглядеть как Стефани: сегодня, чтобы получить наличные в «Вестерн Юнион», и завтра, чтобы под ее именем улететь в Атланту.

По-прежнему не отвечая Роберту, я накрасилась косметикой Стефани, надушилась ее духами, снова надела ее часы, украшения, платье, взяла ее сумочку. Все остальное сложила в ее сумку на колесиках, постаралась поаккуратнее заправить постель, чтобы не утруждать горничную, для этого же прибралась в ванной. Набралась терпения и села ждать, пока начнется конференция и все соседи по этажу отправятся слушать доклады на по-прежнему непонятные мне темы.

После этого настанет время выскользнуть из отеля через боковую дверь – в последний раз. Возвращаться я уже не стану. Табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ» я сняла с наружной ручки двери и перевесила внутрь.

Сложив в сумку Стефани все ее вещи плюс немногие свои, я выкатила ее в коридор, к лестнице. На этот раз сумка была не тяжелой, спуститься с ней по лестнице не составило труда. Я вышла через боковую дверь, села в минивэн и доехала до пункта «Вестерн Юнион» в нескольких милях от отеля. Немного прождав в очереди, показала удостоверение личности Стефани с фото, ее кредитку (даже вводить пин-код не пришлось) – и вышла оттуда с пятнадцатью штуками баксов в кармане: по пять тысяч с каждого ее счета.

С минивэном пора было расстаться, так что я сдала его в пункте аренды и в мотель вернулась на такси, попросив водителя остановиться возле забегаловки с фастфудом. Здесь взяла себе перекусить, чтобы больше не выходить на улицу.

Все шло по плану: я успешно выполняла все свои задачи и заметала следы. Машины больше нет, деньги при мне, от трупа избавилась, улики подбросила. Молодчина! Вернувшись в мотель, я подсчитала свои богатства. Восемнадцать тысяч долларов – подарок от Стеф; и еще осталось кое-что из сэкономленного в Мэдисоне!

Пухлые стопки наличных на кровати, застеленной дешевым тощим покрывалом, радовали глаз. Я ела тако из «Тако Беллс», мечтая о том, как совсем скоро буду наслаждаться настоящей мексиканской кухней. Взгляд упал на телефон Стеф. Еще два пропущенных звонка от Роберта: кстати, я ведь так и не ответила на его утренние сообщения. Пожалуй, пора подать голос. Постаравшись войти в роль счастливой влюбленной Стефани, я написала так:

Привет! Извини, что долго не отвечала. Очень занята на конференции.

Да-да, непременно пришлю фотки – и пусть их внимательно изучит полиция!

Ты у меня просто Королева Нила! Конечно, присмотрю за Фредом. Развлекись как следует – и позвони мне, когда этого Трента не будет рядом! Я очень хочу с тобой поговорить! И узнать все, абсолютно все подробности!

Отвечать я не стала. Вместо этого позвонила с телефона Стефани в «Юнайтед Эйрлайнз» и заказала себе билет на тот же рейс, что и у Трента. Его авиакомпанию и номер рейса я подсмотрела у него в номере и запомнила.

– Вам повезло, – сказала девушка из авиакомпании. – Билеты на этот рейс быстро расходятся, но пара мест еще осталась.

– Возьму любое место, – ответила я. – Меня зовут Стефани Монро, оплачу кредитной картой.

Через несколько секунд дело было сделано. Я упала на кровать и в восторге заболтала ногами в воздухе, едва удерживаясь от радостных воплей. Кто молодец? Я молодец!

Остаток дня и ночь я провела в мотеле, не желая привлекать к себе внимания. До денег я добралась, дальнейший план был ясен; но, чтобы убедиться, что ничего не упустила, я записала все оставшиеся пункты на казенной бумаге казенной ручкой. То и другое здесь оказалось заметно хуже качеством, чем в отеле у Стефани. Там и ручка была тяжелая, солидная, и бумага плотная. Совсем другие ощущения – как будто пишешь что-то важное. А здесь ручка – самый дешевый шариковый «Бик», да еще без колпачка и с обгрызенным концом. И бумага такая тонкая, что едва не рвется при письме. Еще одно напоминание о том, как устроена жизнь в Америке. Таких людей, как Стефани, Трент, Эллисон и Дрейк, классовая система осыпает плюшками, а на таких, как я, попросту плюет. Еще один пример – туалетная бумага. В «Хилтоне» была белоснежная, плотная, мягкая, как облако, а здесь дешевая серая дрянь – противно пользоваться.

Что ж, скоро, очень скоро я поднимусь по классовой лестнице! Я попыталась представить, как будут смотреть на меня местные, когда приеду в Мексику – в дорогих шмотках, в жемчугах, благоухая итальянскими духами. Настал мой черед – теперь пусть мне завидуют!

Я составила список контактов Стефани из ее телефона, отметив напротив каждого имени, кто это (по моим прикидкам) и как с ним общаться. Для Роберта я влюбилась и улетела в Атланту. Людям с ее работы лучше отвечать расплывчато: мол, случилось нечто непредвиденное. Как-то странно сообщать коллегам, что ты сбежала с парнем. Сыну вообще никаких подробностей: просто «вернусь немного позже». При мысли о сыне я ощутила укол вины. Мне-то известно, каково жить без матери – или с такой матерью, что ее все равно что нет… Однако нечего раскисать. Как минимум хорошая мать у этого Эвана была. И, видимо, есть еще отец. Так что ему повезло больше, чем мне. Ничего, переживет.

Осталась Рейвен. Мне нужна была ее помощь еще и в том, чтобы сделать новое удостоверение личности. Нельзя же пересекать границу как Стефани – это погубит все дело. Я снова написала Рейвен и пообещала ей еще тысячу за фальшивый паспорт, чтобы свалить с ним в Мексику.

Когда нужно?

* * *

Срочно. Чем быстрее, тем лучше.

* * *

Возвращаться в США планируешь? Мексиканские власти вообще не проверяют паспорта, а вот наши – другое дело. Если тебе паспорт в один конец, могу это устроить. Но стоит это не штуку, а две.

Я задумалась, прежде чем набрать ответ. Вот он, поворотный момент в моей судьбе! Покидаю страну, в которой родилась и прожила всю жизнь, – быть может, навсегда. Вернусь ли когда-нибудь? И твердо ответила себе: нет. За границей будет намного безопаснее. Там я построю себе новую жизнь.

Не вернусь.

Отправляя эти два коротких слова, я чувствовала, что безвозвратно рву все связи с прежней Жасмин.

Окей. Пришли свое фото на фоне какой-нибудь стены, чтобы выглядело как в паспорте. Волосы мы сделаем какие захочешь. От тебя нужно лицо, все остальное мой друг отредактирует. Какие волосы тебе сделать?

Мой взгляд скользнул к упаковке краски для волос.

Черные, короткие. Стрижка пикси. Заплачу тебе наличными, когда встретимся. Прилечу завтра.

Затем я вышла на улицу, встала у тускло-серой стены мотеля, сделала селфи и отправила Рейвен. Та в ответ прислала эмодзи – большой палец вверх.

На сегодня все намеченное было выполнено. Остаток дня я в основном валялась на бугристой кровати и глазела в потолок, выкрашенный в скучный бежевый цвет, с пупырышками, напоминающими укусы москитов. Мне пришло в голову: надо бы убедиться, что Гленн не сообщил в полицию о моем исчезновении. Я открыла веб-сайт телеканала Стефани и полистала его в поисках свежих новостей. Слава богу, обо мне ни слова. Зато полно какой-то ерунды. У жирафихи в зоопарке родился жирафенок… в выходные в городском выставочном центре проходит шоу «Мир свадеб»… Зачем публиковать такую чушь? И ведь кто-то старается, клепает эти ролики, небось еще и деньги за это получает… Прокрутив дальше, я добралась до раздела «Новости страны», и здесь мое внимание привлек заголовок: «Клонирование голосов с помощью ИИ набирает популярность».

Это напомнило об одной штуке, которой научила меня Анна.

– Вот, послушай, – сказала она мне как-то после закрытия бара, облокотившись о стойку. Перед ней стоял поднос, полный пустых пивных бутылок и грязных стаканов. – Я записала мамин голос, а потом обработала его этой программой. Только послушай: звучит совсем как она! Проще простого, и стоит всего пять баксов.

Сперва она прокрутила настоящую запись голоса своей матери, а потом фейк, созданный ИИ. В настоящей записи мама делилась рецептом запеканки, в поддельной – говорила Анне, что очень ее любит.

– А как это делается? – спросила я.

– Пишешь любой текст, какой захочешь, а голос его читает. Только сперва нужно обучить ИИ – показать ему нужный голос. А дальше он произнесет все что захочешь – вообще все!

Тогда я просто посмеялась. Представила, какие фокусы можно проделать с голосом моей матери: заставить признаться мне в любви, попросить прощения за то, как со мной обращалась… Да нет, что за чушь. К чему мне это? Легче не станет, скорее, наоборот. Так что больше я об этом не думала – до сегодняшнего дня.

Я торопливо открыла статью на сайте Третьего канала и внимательно ее

Сев на кровати, я забила имя Стефани в «Гугл», открыла «Видео» и с радостью увидела сразу несколько роликов: вот она выступает на банкете в «Ротари-клубе», вот читает лекцию в университете. Есть даже видео ее собственного канала: в нем Стефани рассказывает о своей миссии – о том, как важно для нее делиться с людьми полной картиной местных новостей.

Вот это последнее – просто конфетка! Полторы минуты, прекрасный чистый звук. Анна говорила, что образец голоса должен быть длиной не меньше минуты. Как назывался сайт, где она упражнялась, я уже не помнила; но в статье на странице телеканала были ссылки на несколько сайтов. Я прошлась по этим адресам и нашла один, предлагающий бесплатный пробный период длиной в месяц.

Загрузка голоса Стефани заняла несколько минут. После этого сайт предложил напечатать текст, который должен произнести сгенерированный голос.

Тут я задумалась. Согласно плану, Роберт должен получить из Атланты несколько сообщений, из которых станет ясно сперва – что Стеф влюблена и в полном восторге, а потом – что ей грозит опасность.

Еще я хотела отправить фотографии. Дом Трента, один-два пейзажа, здание телеканала Трента. К одной из фотографий и можно приложить фейковое голосовое сообщение. Пожалуй, в это время и начну бросать первые намеки на то, что Трент не такой уж классный парень.

Так что я ввела в окошко на сайте такой текст:

«И последняя остановка: работа Трента! Он здесь большой начальник. И мной тоже командует: говорит, куда пойдем, чем будем заниматься, а я просто делаю, как он говорит. Скоро созвонимся!»

Перечитала несколько раз, решила, что вышло неплохо, и нажала: «Создать». Через несколько минут клип был готов. С сильно бьющимся сердцем я запустила воспроизведение.

Мать честная! Просто не верится: голос совершенно как у Стефани! С ума сойти, какие это открывает возможности! Что, если в конце «уик-энда с Трентом» Стефани сама позвонит на 911?

Кстати, о Тренте: пора забросить крючок и для Анны. Она тоже должна считать, что я познакомилась с классным парнем. Дальше наш с ним роман примет дурной оборот, и меня он тоже «убьет» – хотя тела так и не найдут. Анна спрашивала, все ли у меня хорошо, – пора наконец ответить. Я достала свой телефон.

* * *

Боже, Жасмин, это же классно! Я так за тебя рада!

Потрясающе! Я гений, просто гений! Стоя посреди номера в мотеле, я готова была пуститься в пляс, в полном восторге от своих умственных способностей. На телефоне у Стефани нашелся «Спотифай», и я включила случайную композицию.

Группа Temptations, My Girl. О да-а-а! «Почему на сердце май? Почему так сладко жить? А причина-то одна – моя девушка, моя девушка, моя девушка…» Классная песня! В бурной радости я прыгала по комнате и подпевала во все горло. Не знаю, кто была для меня девушка из песни, Стефани или я сама; но впервые за много лет я чувствовала себя настолько живой.

Глава 41. Жасмин

Суббота после полета

В аэропорт я приехала на такси пораньше, желая убедиться, что Трент не сбежал с конференции раньше времени и не сел на другой рейс. По дороге отправила сообщение Роберту:

Конференция окончена, еду в аэропорт. Летим с Трентом в Атланту!

Еще пригоршня хлебных крошек. В ответ Роберт принялся выспрашивать подробности; на это я отвечать не стала. В аэропорту мне предстояло выдать себя за Стефани, чтобы пройти по ее удостоверению; дальше можно превращаться в кого угодно. Так что я оделась в ее одежду, взяла ее сумочку и возле касс пряталась по углам, чтобы Трент меня не заметил.

А вот и он! Беспокоилась я напрасно: Трент ни на кого и ни на что не обращал внимания. Шагал прямиком на досмотр с сумкой, в которой теперь прятались женские волосы и следы крови. Была у него и вторая сумка, с одеждой; я знала, что она набита пиджаками, и в кармане одного пиджака лежат две пары женских трусиков, испачканных его спермой. Я подождала, пока Трент пройдет досмотр, а затем прошла сама. Охранник взглянул на мой посадочный талон, на удостоверение – и пропустил без всяких вопросов. Еще один одураченный простак!

Пройдя через металлодетекторы, я сразу поскакала в ближайшую уборную и там, заперевшись в кабинке для инвалидов, снова проделала уже известный фокус. Костюм Стефани сменился моим собственным, опять пошли в ход бейсболка и очки. Веки я намазала густыми пурпурными тенями, из-за которых глаза стали выглядеть по-другому, но все прочее не тронула. Мне пришла другая мысль: маска. Спасибо ковиду! В киоске с сувенирами у входа маски продаются, я видела. Отличный способ спрятаться от Трента на время полета. На всякий случай я купила несколько – и, надев маску, сразу почувствовала себя увереннее. Лицо скрылось почти полностью, в щели между бейсболкой и маской виднелись только глаза.

У выхода на посадку я помедлила, чтобы не столкнуться с Трентом, и снова вошла в салон одной из последних, не поднимая головы. Проходя мимо мест первого класса, услышала голос Трента: он громогласно что-то объяснял своей соседке. Прислушалась: хвастается, что побывал на «эксклюзивной конференции». Ну и типчик! Не могу дождаться, когда же ему прилетит!

Мы сели в Атланте, и я, следуя за Трентом на безопасном расстоянии, вышла в зону ожидания такси. Он, как оказалось, вызвал себе «убер»; я села в соседнюю машину и сказала водителю:

– Поезжайте за этой машиной – только, пожалуйста, так, чтобы нас не заметили. Я хорошо заплачу.

Водитель просто кивнул и двинулся следом за «убером» Трента.

По дороге я отправила сообщение Роберту:

Сели, едем к нему.

Затем написала Рейвен, что ей пора выдвигаться.

Оденься посексуальнее и захвати какие-нибудь пилюли, которыми можно вырубить крепкого мужика ростом под 190 см. Мне нужно, чтобы он провалялся в постели не меньше двух дней.

* * *

Ага, есть такие.

Я попросила водителя такси высадить меня за полквартала от места, где выйдет Трент, чтобы он меня не заметил. Затем прокралась к его дому и скинула Рейвен адрес. Вытащив телефон Стеф, сделала несколько

Недалеко от дома стояла скамейка; там я присела и ждала Рейвен, очень стараясь не грызть ногти, чтобы не было заметно, что я нервничаю. Рейвен приехала на такси полчаса спустя, в черном кожаном пиджаке поверх облегающей белой блузки с глубоким вырезом, с ярко-розовой помадой на губах. Она вообще хорошенькая, но в таком виде была просто отпад! Я крепко ее обняла.

– Не могу описать, как ты меня выручаешь! – выдохнула я. – Спасибо!

– Не за что, сестренка. Ну что, где этот твой вражина?

Я молча указала на дом Трента.

– Значит, хочешь, чтобы я пошла за ним в бар, сделала вид, что на него запала, подсыпала в питье что-то такое, от чего ему завтра станет нехорошо, и тихо смылась? И все, спать с ним не надо?

– Боже, нет, конечно! Я никогда бы о таком не попросила, – ответила я. – Нет, это все, что от тебя требуется.

– Пара пустяков, Джаззи, – ответила Рейвен. – А паспорт твой будет готов завтра.

– Ты лучшая на свете! – воскликнула я. – Вот деньги. Вторую половину отдам, когда получу паспорт.

И я уже полезла в сумочку, но Рейвен меня остановила.

– Не здесь! – прошипела она, оглянувшись вокруг.

В самом деле, мимо нас проходил парень с пуделем на руках, одетый в пурпурное. Окинул нас взглядом, поднял брови и пошел дальше.

– Попозже отдашь все сразу, – прошептала Рейвен.

Я вытащила руку из сумочки и постаралась принять непринужденную позу. Мы сидели и ждали. Что ж, по крайней мере, в ожидании на скамейке я могла поболтать со старой подругой.

– Как у тебя дела, Рейвен? Нравится в Атланте?

– Да тут, как везде, есть и хорошее, и плохое. Кручусь как могу, лишь бы подзаработать… и в тюрягу не попасть! – рассмеялась она. – Я ведь уже там побывала. И ни за что туда не вернусь. Что угодно сделаю, мать родную продам, но за решетку больше не пойду! Легкой мою жизнь не назовешь, но ничего, было бы желание, а заработок всегда найдется. Главное – федералам на глаза не попадаться, сечешь?

– Воистину! – откликнулась я.

Мы болтали, сидя рядом на скамейке, еще несколько минут. Я рассказала, как сбежала от Гленна и как украла личность Стефани. В убийстве признаваться не стала, но сказала, что хочу подставить Трента – свалить на него кое-какие свои делишки. Рейвен кивнула.

Наконец Трент вышел из дома. После полета он переоделся, но волосы, густо смазанные гелем, все так же блестели на солнце.

– Вот он! – прошипела я, схватив ее за руку. Трент повернул направо. – Пошли!

Мы встали и последовали за ним на расстоянии. Далеко идти не пришлось. Трент свернул к бару на углу и вошел внутрь. Так я и знала! Все угадала верно: он наверняка живет один, и тип вроде него точно не станет скучать дома в субботу вечером – так что нетрудно было догадаться, чем он завершит день.

– Таблетки при тебе? – спросила я у Рейвен, пока мы шагали вдоль витрин к бару.

– Конечно! Я же профессионал. – Она широко улыбнулась. – Вот увидишь, часа мне хватит. А ты, Джаззи, пока найди себе мотель. Когда сделаю дело, я тебе напишу.

И она исчезла. Темнело, становилось прохладно; в самом деле, пора было найти себе ночлег. Открыв в телефоне карту, я нашла мотель неподалеку, а затем вызвала «убер». Такси оказалось всего в двух минутах – прелесть жизни в большом городе – и домчало меня в мотель почти мгновенно.

Завтра мне оставалось подготовить еще одну улику – еще одно доказательство фиктивного путешествия Стефани в Атланту, – так что перекрашивать волосы было еще рано. Впрочем, краску для волос я достала и поставила у раковины в ванной. Скоро она понадобится.

Присев на край кровати, я нервно ждала известий от Рейвен. Она провозилась чуть дольше часа, но ненамного.

Готово! Завтра будет страшно маяться животом. Не то что из дому – из сортира выйти не сможет. И ты права, до чего же мерзкий тип! С первого слова начал ко мне клеиться и хотел тут же затащить в постель. Какой-то таракан двуногий.

* * *

Ты чудо! Спасибо! Теперь сделай мне последнее одолжение. Хочу сделать несколько снимков себя на фоне города, чтобы показать, что я здесь была, – но снимки должны быть со спины. Поможешь мне завтра? Лучше всего возле какой-нибудь достопримечательности.

* * *

Пожалуй, тебе подойдет Олимпийский парк столетия. Встретимся там завтра в полдень. Туда все туристы ходят, непонятно почему – место отстойное, просто дурацкий парк с олимпийскими кольцами и фонтанами. Зато все сразу поймут, что ты в Атланте.

Я поставила ей «сердечко» и написала: мол, завтра все обсудим.

Глава 42. Жасмин

Воскресенье после полета

Воскресное утро началось с сообщения от Роберта. До чего же настырный чувак!

Клуб любознательных спешит поинтересоваться: как прошла первая ночь с Трентом? Умоляю, ничего не скрывай!

И в конце рожица-эмодзи, означающая вопрос. Для Роберта надо было создать впечатление, что пока все идет отлично, а также дать понять, что сегодня Трент весь день просидит дома. Это так и есть – спасибо пилюлям Рейвен, – но полиция должна решить, что он не выходил, потому что с утра до ночи кувыркался в кровати со Стефани. Так что я написала:

Пока все хорошо. Трент хочет провести со мной весь день, чтобы лучше узнать друг друга.

В ответ Роберт прислал несколько сердечек и написал:

Гип-гип-ура!

Мой план сработал отлично! Пока что Роберт уверен, что его подруга влюблена и счастлива.

Час спустя пришло сообщение от нового персонажа – женщины по имени Диана.

Готовы встретиться? Буду через час.

Кто это и зачем Стефани собиралась с ней встречаться? Ладно, неважно. С ней обойдусь, как и с прочими, – буду тянуть время и держать на расстоянии.

Извините, встречу придется отложить. У меня кое-что произошло. Всю неделю меня не будет в городе.

* * *

Как отложить? Это что, шутка?

* * *

Никаких шуток. Напишите через неделю.

Телефон начал звонить. Снова и снова. На экране высвечивалось имя Дианы. «Ну нет, сестренка, извини!» Я не брала трубку, и в конце концов она успокоилась.

Остаток дня я собирала «материал» для следующих посланий Роберту. Для начала прогулялась пешком в окрестностях дома Трента. Зная, что он лежит дома больной, я ничего не

Дальше съездила на такси к месту работы Трента и сфотографировала снаружи здание с логотипом Эн-би-си. На обратном пути остановилась возле универмага, купила самую аляповатую кружку, какая там только нашлась, с надписью «ПРИВЕТ ИЗ ЖАРКОЙ АТЛАНТЫ!», ее тоже щелкнула и отправила фотку Роберту. Еще одно доказательство, что Стефани здесь была и переписывалась с ним отсюда.

Наконец в Олимпийском парке я встретилась с Рейвен, и она пофоткала меня со спины на фоне фонтанов, хорошо известных каждому, кто знает Атланту. Волосы у меня выглядели совсем как у Стеф: тот же цвет, та же длина, примерно та же прическа. Я даже поработала над ними плойкой, чтобы немного вились, как у нее, и еще надела ее кремовый плащ и шляпку.

Все задачи, для которых требовалось изображать Стефани, были выполнены. В тот же вечер в мотеле я перекрасила волосы в радикально черный цвет и постриглась как можно короче. «Прощай, Стефани! – прошептала я, смывая в унитаз остриженные пряди. – Мне больше не нужно быть тобой».

Встав перед зеркалом, я поворачивалась так и этак – любовалась собой. Стрижка мне шла, и черные как вороново крыло волосы отлично смотрелись со светлой кожей. На мой взгляд, новая внешность требовала ярко-красных губ. Пожалуй, покупка алой помады станет последним штрихом к моей победе над Эллисон. Я мчалась к своей мечте – и чувствовала, как с каждым километром отдаляется ее насмешливая тень.

Доехав до ближайшей аптеки «Си-ви-эс», я решила себя побаловать и взяла самый дорогой бренд. В конце концов, я заслужила подарок. Вдобавок бросила в тележку еще пару резиновых перчаток и спиртовые салфетки, а проходя мимо отдела «для путешественников», увидела матерчатый чехол для паспорта со шнурком, какие вешают на шею. Взяла и его, прихватила маленькие дорожные упаковки шампуня и геля для душа. У кассы стояла коробка с временными татуировками: я взяла парочку, решив, что дополнительно изменить внешность не помешает. Одну наклею на ключицы, другую на запястье – самые заметные места: пусть любой, кто меня увидит, запомнит не меня, а татушки! Как завершающий штрих к своему новому облику, снова достала и нацепила на нос ленноновские очки. Вместо солидной деловой дамы – королева панк-рока: такой образ мне гораздо ближе.

Решив, что уж гулять так гулять, я зашла в торговый центр и на денежки Стеф накупила себе таких классных шмоток, каких не носила никогда. У нее нашлись скидочные карты всех возможных фирменных магазинов, от «Сепфоры» до «Джей Джилл» и «Мейси», так что прибарахлилась я на славу!

К покупкам добавила спортивную сумку и тележку на колесиках. Сумку Стефани придется выбросить где-нибудь поближе к дому Трента. Если ее найдут, сочтут еще одним свидетельством, что со Стеф он сделал что-то нехорошее, а от ее вещей избавился. Что до меня – теперь, когда я больше не Стефани, появляться на людях с ее сумкой мне нельзя.

После торгового центра зашла в пару секонд-хендов. «Можно вывезти девушку из трейлерного парка, но нельзя вывезти из девушки страсть закупаться в секондах!» – смеялась я про себя. Домой вернулась, нагруженная пакетами с одеждой. В числе прочего были здесь черная вязаная шапочка и лыжная маска: то и другое должно было мне скоро пригодиться.

В заключение вечера порадовала себя ужином в итальянском ресторане неподалеку от мотеля. Съела столько салата, пасты и чеснока, выпила столько вина, сколько в жизни еще не случалось, – и, объевшаяся и довольная, отправилась спать. Впервые в жизни я чувствовала, что денег у меня достаточно – можно тратить, ни о чем не беспокоясь. Потрясающее чувство! Как я столько лет обходилась без этого? Должно быть, просто не представляла, что так можно. Все вокруг жили от зарплаты до зарплаты – так же жила и я, и не думала, что может быть иначе.

Проснувшись утром в понедельник, увидела, что пропустила сообщение от Брюса.

Ты опаздываешь? Начинать без тебя?

Ага, правильно угадала: он с работы. Я раздумывала, что написать в ответ, когда Брюс начал звонить. Немного спустя пришло новое сообщение:

У тебя все хорошо? Мы немного беспокоимся. Люди о тебе спрашивают. Разве ты не должна была сегодня вернуться в офис?

Так, видимо, следующим придется обработать этого Брюса. Отшить, выиграть время, но в то же время подбросить пару хлебных крошек и ему. Принимая душ и одеваясь, я размышляла над тем, что ему написать. А затем, сев у окна с унылым видом на парковку, составила ответ, который, как я надеялась, внятно передавал месседж «некоторое время ко мне не приставай»:

Пусть знает, что я в Атланте, но без подробностей. Если напишу, что сбежала с парнем, он, пожалуй, разозлится или заподозрит что-то неладное. Каждому я подбрасываю собственные «хлебные крошки», те, что должны сработать исходя из его отношений со Стефани. Друзьям вроде Роберта нужно одно, коллегам другое. По крайней мере пока. Несколько минут спустя прилетел ответ от Брюса:

Я начала печатать ответ, потом остановилась, подумала. Начала еще раз. Этот парень явно недоволен. Но ведь Стефани его начальница, значит, главная здесь она. Его дело – слушаться. Она не обязана перед ним отчитываться. Я «включила босса» и ответила так:

Не беспокойся, со мной все хорошо. Знаю, что неожиданно, но иногда так бывает. Совещание, пожалуйста, перенеси.

Ответ пришел почти сразу:

И снова я несколько раз начинала печатать ответ, но останавливалась. Тут мне пришла мысль: а что, если снова клонировать голос? Отправлю ему голосовое –

Это я и отослала Брюсу. Прошла минута; ответа не было. Я прямо чувствовала, как он кипит от злости и не понимает, что делать. Наконец просто прислал картинку – большой палец вверх. Вот и отлично. На некоторое время можно о нем забыть.

Тем временем на мой телефон пришло сообщение от Анны:

Гленн совсем с цепи сорвался, но Рейвен пообещала помочь.

Какое совпадение! Не подумав, я ответила:

Правда? Мне она тоже сейчас кое с чем помогает.

Ответ пришел тут же:

С чем?

Упс! Кажется, я сболтнула лишнее. На этот вопрос решила не отвечать.

Тем временем на телефон Стеф начал звонить и оставлять сообщения некто Дейв Дженсен. Судя по тону, ее начальник. Как он с ней разговаривал, мне не понравилось – напомнило Гленна, когда он принимался мной командовать. Дейв требовал, чтобы Стефани немедленно ему перезвонила и объяснилась. Я показала телефону средний палец и решила, что с этим Дейвом общаться вообще не стану. Пусть кипит в собственном соку. Дальше снова проявился Роберт, сосед и кошачий нянь. Перешел в режим заботливой мамочки. Ему предстояло получить весь набор фотографий, которые докажут, что Стефани сейчас с Трентом, и позже пригодятся полиции. Эти фотки я решила высылать понемногу в течение дня.

Вот здесь живет Трент! Посмотри на «Зиллоу». Внутри тоже классно!

К сообщению я приложила фото аккуратного белого домика и дополнительную информацию – точный адрес. Роберт ответил:

О, любовное гнездышко! Красота!

Несколько часов спустя я отправила Роберту фото двух чашек латте, уютно примостившихся друг подле друга, – символ влюбленных, вышедших из дома выпить кофе.

Трент мне показывает, что тут есть по соседству. Район называется «Пичтри-Виллидж». Жизнь тут просто кипит!

На это он ответил:

«Лехаим, лехаим – выпьем за жизнь!»

Понятия не имею, что это значит, так что я промолчала.

В тот же день после обеда отправила ему еще две фотографии и голосовое. На первом фото, сделанном Рейвен, я любовалась Олимпийским парком, а передо мной плясали струи фонтанов.

Трент показывает мне город. Он такой классный гид!

Теперь предстояло отправить фото с работы Трента, и с ним голосовое сообщение – то, где я зароню первый намек, что Трент, возможно, не такой уж классный парень.

Быстро пришел ответ:

Очень рад услышать твой голос! Развлекайся! У Фреда все хорошо.

Йе-е-е-с! Поверил! Минут двадцать спустя я отправила последнее на сегодня фото – аляповатую кружку с надписью «ПРИВЕТ ИЗ ЖАРКОЙ АТЛАНТЫ» и к ней подпись:

А это твой подарок!

* * *

Какая красота! Спасибо!

Я улыбнулась. Но тут же пришло новое сообщение, от какой-то Люси:

Еще одна сотрудница, со вздохом подумала я. Что ж, с ней – как с Брюсом. Выждала около часа, а затем ответила:

Да, пожалуйста, перенеси встречу с Марком Р.

Люси ответила сразу же:

Марк Р. просит перезвонить, как только сможешь. Скучает без тебя!

Странно как-то. С чего бы ему скучать и зачем Люси об этом пишет? Может, у Стефани с этим Марком роман? Я не знала, что ответить, и решила промолчать, надеясь, что Люси отвяжется. Но нет, скоро прилетело третье сообщение от нее:

Ты что, послала Марка Р.? Имей в виду, он может превратиться в Халка!

На это я поначалу тоже отвечать не собиралась. Но уже вечером мне пришло в голову: Люси – скорее всего, подчиненная Стефани, как и Брюс. Значит, и разговаривать с ней надо как с подчиненной – жестко и по делу.

На этой неделе я очень занята. Встречу перенеси, как я и просила. Вернусь на следующей неделе.

Вот так. И пусть они все отвалят! Если я решила где-то задержаться, им-то что за печаль? Я их начальница, в конце концов. Рядового трудягу за такое уволят, но босс может делать что хочет, на то он и босс.

В тот же вечер ко мне в мотель заехала Рейвен с паспортом. Ее приятель сделал мне в фотошопе короткие черные волосы – вышло очень похоже на мою новую прическу! И выглядел паспорт, на мой взгляд, вполне как настоящий. Рейвен пообещала, что через мексиканскую границу я с ним перейду спокойно.

– Лучше всего переходить пешком, – посоветовала она, присев на край кровати. – К машинам куда больше внимания. Сан-Диего подойдет. На легком метро доедешь прямо до границы, а оттуда пешком в Тихуану. Я так делала. Обычно там только один мексиканский пограничник, и в наши паспорта он и не глядит. Они только рады, что к ним вообще кто-то едет! Не то что наши – с нашей стороны сразу куча погранпостов, металлодетекторы, собаки, натасканные на наркоту, а паспорта просвечивают и разглядывают под микроскопом. Не возвращайся в США, Жасмин. Здесь ты костей не соберешь.

– Не вернусь, – серьезно ответила я.

Открыв паспорт, с удивлением прочла свое новое имя: Дора Берчфилд.

– Почему Дора? – спросила я.

– Мой друг дает имена в честь ураганов. По алфавиту. Твой паспорт пятый в этом году, так что тебе досталась буква Д. А фамилия рандомная – у него есть программа, которая генерирует случайные фамилии.

– Ясно, – ответила я, вручая ей три тысячи наличными из моего тяжким трудом заработанного капитала.

– Что ж, – вздохнула Рейвен. – Наверное, мы с тобой теперь долго не увидимся. Да и связываться друг с другом нам не стоит. Но мысленно я всегда с тобой. Помнишь тот городок, что мы проходили в школе на испанском? Может, его навестишь! И я обязательно рано или поздно постараюсь туда вырваться.

– Пуэрто-Эскондидо! – воскликнула я, обрадовавшись, что она тоже об этом помнит. – Конечно, помню. Может, и поселюсь там, почему нет? Какая разница? И буду ждать тебя. Спасибо тебе, Рейвен! Ты очень меня выручила. И в этот раз, и в другой, когда меня прикрыла… ну, понимаешь, о

– Да ладно… – Она помолчала. – Знаешь, я никому и никогда об этом не рассказывала, даже Анне. Это правда? Ты тогда меня не разыгрывала?

Что-то сжало мне горло и грудь; я опустила взгляд. Да, Рейвен можно не лгать. Мы с ней друзья. К тому же я покидаю страну.

– Правда, – тихо сказала я. – Кроме тебя, никто не знает. А я думаю об этом уже двадцать семь лет. Я этого не хотела, честное слово! Просто так вышло. Сорвалась.

– Та сучка это заслужила, – ответила Рейвен. – Об одном жалею, что не пошла с тобой на вечеринку и не помогла! Но знаешь, что я тебе расскажу? Несколько лет назад я ездила в Мэдисон и столкнулась в баре с братом Дрейка. Он стал спрашивать, не знаю ли я чего-нибудь о той вечеринке. Сказал, что его брат ни в чем не виноват. Похоже, и сейчас, почти через тридцать лет, родные считают его невиновным и пытаются разобраться в этом деле. Я, конечно, сказала, что ничего не знаю. Черта с два стану откровенничать с кем-то из Мэпл-Хиллз – с этими ублюдками, что рождаются с серебряными ложечками во рту! Не беспокойся, Джазз, со мной твоя тайна в безопасности.

Мы обнялись; на глазах у меня неожиданно выступили слезы. Как же хорошо, когда есть верные друзья! Но теперь я покидаю подругу и отправляюсь в страну, где не встречу ни одного знакомого лица… На миг мне подумалось: что, если отказаться от последней части плана, если остаться с Рейвен в Атланте? Но нет. Я же решила начать жизнь с чистого листа. И, хоть и заблокировала Гленна, мысль, что он поднимет тревогу или, сняв со стены винтовку, сам отправится на поиски, не давала мне покоя.

Нет, только в Мексике меня ждет настоящая свобода. Стоит ли ехать в Сан-Диего, чтобы пересечь там границу? Какая-то ирония судьбы: возвращаться на место преступления, чтобы завершить побег. Может быть, и нет. Может, лучше Техас – ближе к Атланте.

Но это подождет. Первоочередная моя задача сейчас – сообщить Роберту, что Трент оказался тем еще козлом. И подогреть настолько, чтобы Роберт позвонил в полицию. Еще нужно ночью закопать во дворе у Трента мой бумажник и телефон вместе с бумажником Стеф, как будто Трент сам их спрятал. Теперь, когда я Дора, вещи Жасмин мне больше не нужны. Свой телефон выброшу где-нибудь поблизости, но не у Трента во дворе. В нем слишком свидетельств против меня: и переписка с Рейвен, и то, что я гуглила всякие вещи типа «трупного окоченения». Пожалуй, телефон где-нибудь разобью, а обломки выброшу в мусорный бак. Себе куплю одноразовый, с этим проблем не будет. Но и бумажники, и телефоны, как мой, так и Стеф, должны остаться здесь, в Атланте. Телефоны – как можно ближе к дому Трента, на случай, если полиция будет проверять их сигналы.

Я приближалась к последней фазе своего плана – и пока все шло лучше некуда. Даже деньги, снятые со счетов Стеф, укладывались в общую картину: это Трент уговорил ее снять деньги, а потом прикарманил. Еще одна улика, еще один мотив для убийства. Разведенный мужик, с которого бывшая требует алименты на детей, нуждается в деньгах – все логично. Решив добавить в эту картину новых красок, в тот же вечер я отправилась к банкомату недалеко от дома Трента и сняла с дебетовой карты Стеф еще две тысячи баксов. Этим отчасти возместила расходы на оплату Рейвен – а для полиции все будет выглядеть так, будто Стеф по просьбе Трента ходила и снимала наличные для него.

Еще я решила, что заеду в магазин «Сад и огород» и куплю лопату. Продавцу скажу, что просто не могу дождаться начала дачного сезона.

Во вторник я встала пораньше и принялась обрабатывать Роберта – писать ему, что Трент ведет себя как последний сукин сын и меня пугает. Начала с такого послания:

Пишу, пока Трент спит. Возможно, вернусь домой раньше, чем ожидала. Помнишь, я писала, что он любит командовать? Теперь он начал на меня орать. Даже непонятно почему, и с такой злобой… Он меня напугал. И ему не нравится, когда я общаюсь со старыми друзьями. Позвоню, когда смогу.

* * *

Боже мой! Ты в порядке? Что происходит? Помощь нужна?

Я молчала: пусть поволнуется. Очень скоро пришли еще два панических сообщения:

Стеф, пожалуйста, ответь!

И сразу за ним:

Если не ответишь в ближайшее время, позвоню 911.

Нет-нет-нет, Роберт, пока рано! Скоро позвонишь, обязательно! Но не сейчас. Я написала в ответ:

Я в порядке. Сейчас все хорошо. Похоже, он успокоился. Но я заказываю билет на самолет. Буду на связи.

* * *

Возвращайся домой немедленно!!

А ведь Роберт и правда переживает за Стефани! Молодец какой. Может, он в нее тайно влюблен? Жаль, в моей жизни никогда не было такого преданного Роберта… Тем временем он написал еще раз:

Можно мне позвонить? Можно с тобой поговорить?

Ответить я постаралась так, чтобы Роберта пробрала дрожь:

Нет, не сейчас. Мне пора. Он идет.

Прямо как в фильме ужасов: приближается монстр! Отлично. Теперь пауза, продолжим позже.

Пару часов спустя, вернувшись из магазина «Сад и огород», я сидела, скрестив ноги на кровати, и гуглила «переход через границу в Мексику», когда коллеги Стефани снова принялись обрывать ей телефон. Написала Люси, та, что доставала меня этим Марком Р.

Звонили Сьюзан и Фрэнк, хотят с тобой поговорить. Что им сказать?

Еще какие-то люди, с которыми Стеф должна была встретиться на этой неделе. Напряженная у нее работа, что и говорить.

Скажи им, что меня нет в городе.

В ответ молчание. Вот и славно. Будем надеяться, мы с Люси друг друга поняли.

Однако час спустя на экране выскочило еще одно сообщение. Я заранее вздохнула, снова увидев ее имя.

Заезжал твой брат, чтобы вместе с тобой пообедать. Поскольку тебя не было, он сказал, что позвонит и договорится о встрече.

Ну зашибись, теперь еще и брат жаждет меня видеть! Я напечатала в ответ:

Хорошо, спасибо.

И понадеялась, что на этом коллеги оставят меня в покое. Сейчас нужно было сосредоточиться на Роберте. Ему предстояло стать главным свидетелем.

На экране снова появились мигающие точки, показывающие,

Я помню, что у тебя двое братьев. Это был младший. Но я забыла, как его зовут, – напомни, пожалуйста.

Да елы-палы! И что теперь? Выдумать имя? Если она действительно его забыла, может, и прокатит. А если спросит у кого-нибудь и выяснит, что имя не то? Я решила просто не отвечать. Сделать вид, что не получила сообщения.

Десять минут спустя – новый вопрос:

Имя начинается на А., верно? Вылетело из головы.

«Да отгребись ты!» – подумала я. И снова промолчала. Но всего через пять минут пришел третий вопрос:

Стеф, у тебя все хорошо?

Я снова потянула в рот изгрызенные до мяса ногти. Почему она об этом спрашивает?

«Думай, Жасмин, думай! Думай, Дора!» Первый вопрос: отвечать ли Люси? Отвечу, что все хорошо – она продолжит выпытывать имя брата. Не отвечу – скорее всего, забеспокоится.

Мой взгляд метнулся к поддельному паспорту, лежащему на столе в другом конце комнаты.

Для побега все готово.

Может быть, ускорить события? Перейти к «горячей фазе» немедленно, прежде чем Люси забеспокоится всерьез и позвонит в полицию. Изначально я собиралась подогревать Роберта постепенно, неторопливо, но сообщения от Люси подсказывали, что действовать надо без промедления.

Я схватила телефон Стеф, решив дать Роберту понять, что она в большой опасности прямо сейчас. Это единственный путь. Фундамент я уже заложила – пора строить. Я быстро сочинила «отчаянный призыв на помощь», перечитала, прежде чем отправить:

Роберт! Он меня ударил, и сильно! Я боюсь! По-моему, он хочет меня убить.

Поначалу ответа не было; я даже подумала, что сообщение не прошло. Но несколько минут спустя Роберт начал звонить. Снова и снова набирал номер. Я не отвечала: пусть напугается как следует. Затем от него пришло взволнованное сообщение:

Вызвал полицию. Они уже едут. ПОЗВОНИ МНЕ.

Улыбаясь во весь рот, я принялась собирать вещи. Последнюю фазу пришлось ускорить, но в целом все идет отлично, просто отлично! Осталось только одно – это я сделаю сегодня вечером. А пока посмотрю расписание автобусов до Сан-Диего. Рейвен говорит, там лучше всего переходить границу пешком – так и сделаю. Лететь до Сан-Диего самолетом по фальшивому паспорту я бы не рискнула – в аэропортах тщательно проверяют документы. Паспорт прибережем до мексиканской границы. А вот билет на междугородный автобус можно купить наличными и без документов. Многие так и делают. Ехать придется долго, но главное для меня – добраться без приключений и оказаться на той стороне.

Автобус на Сан-Диего, как оказалось, отходил от автовокзала завтра в пять утра. Вот и хорошо. Ночью закопаю вещички, свои и Стефани, во дворе у Трента, потом доберусь до автовокзала и до утра перекантуюсь там.

Достав временные тату, купленные в «Си-ви-эс», я прилепила розу на запястье и змею на ключицу. В общий панк-роковый стиль татушки вписались отлично. Затем я собрала вещи и записала на листочке свой последний список задач.

Тем временем пришло новое сообщение от Роберта:

Стеф, что, черт возьми, происходит? Полицейские побывали в доме у Трента, никого там не нашли. Где ты?! Я не знаю, что делать. С ума схожу от беспокойства.

«Прости, Роберт, – мысленно ответила я, – но ответа не будет».

Оставалось еще подбросить хлебных крошек второй свидетельнице, Анне. Сейчас она думает, что я с классным парнем по имени Трент Маккарти. Пора и ей намекнуть, что все идет не так уж гладко. Я сменила телефон Стефани на свой собственный и написала ей:

Отправив сообщение, я села ждать. Ответила она почти сразу:

У нас тут черт знает что творится! Гленн попал в больницу.

Вот это хорошая новость! Значит, какое-то время о Гленне можно не беспокоиться.

Гленн в больнице?! Скоро вышлю тебе деньги, обещаю. Спасибо за все.

* * *

Со мной все в полном порядке.

После этого разговора я занялась очередным фейковым голосовым сообщением. Самым важным: мне предстояло позвонить на 911 голосом Стефани и убедить полицию обыскать дом Трента, где ждут своего часа подложенные мною улики.

В окошечко на сайте я вбила от лица Стефани такой текст:

«Пожалуйста, помогите! Мой бойфренд хочет меня убить. Он уже убил еще одну женщину по имени Жасмин. Адрес: Хорайзон-Лейн, 4240, в Атланте. Зовут его Трент Маккарти. Пожалуйста, пожалуйста, скорее!»

Результат, когда я его прослушала, не особо мне понравился. Голос спокойный, совсем не слышно волнения. Зато это, безусловно, голос Стефани – так что придется обойтись тем, что есть. Лучше все равно не выйдет.

До конца дня, чтобы развеяться, я гуглила в интернете разные мексиканские города, курсы обмена долларов, опасные и безопасные места для американцев, «месть Монтесумы»[60] и борьбу с ней, да и вообще все связанное с Мексикой, что только приходило мне в голову. Оставить следы не опасалась: этот телефон мне через несколько часов предстояло разбить лопатой.

Мне нужен был новый телефон, и еще, прежде чем покинуть страну, я хотела рассчитаться с Анной. Подойдя на ресепшен, я спросила у клерка, где можно купить плотный конверт и несколько марок, а также дешевый телефон, и он объяснил мне то и другое. На почте я отсчитала пятьсот баксов наличными, положила в конверт, надписала адрес Анны и заплатила за срочную доставку. Отправила, и на душе стало легче. Потом зашла в другой магазин и здесь заплатила наличными за дешевый мобильник, которым буду пользоваться лишь по эту сторону границы. В Мексике, решила я, куплю новый, совместимый с местной сотовой сетью.

Пришлось прождать до полуночи, прежде чем пробраться на задний двор к Тренту Маккарти. Оделась я во все черное, натянула купленную в секонд-хенде черную шапку и лыжную маску. Со мной была большая сумка Стефани, а в ней – ее ноутбук, голубая сумочка, бумажник, телефон и кое-какие украшения. Мотель располагался недалеко от дома Трента; долго идти мне не пришлось.

Дойдя до места, я остановилась и огляделась. Зная, что на дверях таких приличных домов обычно стоят всякие хитрые сторожевые устройства, я проскользнула сквозь живую изгородь вокруг соседнего здания,

Было темно и тихо. Ни в одном доме не горел свет: должно быть, в этом квартале жили занятые люди, которым завтра рано вставать. Лопатой, купленной в садоводческом магазине, я быстро выкопала в разных концах двора две ямы, а затем приготовилась к последнему звонку – звонку, который станет для Трента роковым.

Положив оба телефона рядом, я набрала на телефоне Стеф 911. Как только оператор ответил, включила на своем телефоне фейковое голосовое сообщение – и голос Стеф произнес:

– Пожалуйста, помогите! Мой бойфренд хочет меня убить. Он уже убил еще одну женщину по имени Жасмин. Адрес: Хорайзон-Лейн, 4240, в Атланте. Зовут его Трент Маккарти. Пожалуйста, пожалуйста, скорее!

Ну вот. Через несколько минут полиция будет здесь.

Телефон Стеф я протерла спиртовой салфеткой в надежде уничтожить все свои биологические следы, затем торопливо бросила бумажник, телефон и кое-какие украшения Стеф в одну яму, свой бумажник в другую и закидала обе ямы землей.

Ее телефон станет для полиции еще одним источником улик. В галерее у Стефани найдутся фото из Атланты, в переписке – разговоры с ее родными и друзьями. Биологические следы на моем бумажнике совпадут с теми, что полиция найдет в доме у Трента: все будет выглядеть так, словно Трент убил и меня тоже, так что Гленн меня искать не будет. Что бы там с ним ни стряслось, рано или поздно он ведь выйдет из больницы. Нет, чтобы ни Гленн, ни родные, ни кто-то еще не вздумал садиться мне на хвост, нужно громкое убийство – не меньше. Я ехала куда глаза глядят, где-то в дороге познакомилась с Трентом, закрутила с ним роман – а он оказался серийным убийцей, прикончил заодно и меня, а мои трусики вместе с трусиками Стеф сохранил как трофей. Кстати, ее сумку на колесиках, в которой остался ноутбук, я выбросила в мусорный бак позади дома Трента.

Отдуваясь и тяжело дыша, я сдернула лыжную маску и пошла прочь как можно быстрее, однако стараясь не бежать – а вдали уже завывали полицейские сирены. Дойдя до ближайшего «Уолмарта», я обошла его кругом, на задворках разбила лопатой на мелкие осколки кружку «ПРИВЕТ ИЗ ЖАРКОЙ АТЛАНТЫ» и свой телефон, половину осколков высыпала в мусорный бак, а другую половину в урну немного дальше по улице – чтобы полиция не обнаружила все вместе и не смогла соединить. В третий мусорный бак я отправила саму лопату.

Пешком вернулась в мотель, взвалила на плечи обе сумки. Пора в дорогу. До автовокзала предстояло дойти пешком. Вызвать такси я не могла: на одноразовом мобильнике не было установлено приложение «Убер», к тому же нельзя было светить кредитку. Но я была на адреналине, и долгая пешая дорога меня не смущала.

Снова и снова я обдумывала каждую деталь. Не забыла ли о чем? Не упустила ли какую-то мелочь, которая приведет полицию прямо ко мне? Но нет, вроде бы ничего такого. И я начала успокаиваться. Подлинная свобода была от меня в двух шагах: автобус тронется в путь – и я помчусь ей навстречу.

В здание автовокзала я вошла в 2:55. Здесь воняло мочой, по залу бродили несколько бомжей и пьяных. Я нашла скамейку в укромном уголке, села туда, поставив сумки к себе поближе, и стала ждать.

Без двадцати пять объявили посадку в автобус. Я встала в очередь первой: на груди у меня, в чехле, болтался фальшивый паспорт. Села я в задний ряд, а на соседнее сиденье поставила сумки, чтобы никто не садился рядом. Впрочем, об этом беспокоиться не стоило. Пассажиров в автобусе было меньше десятка.

Когда мы тронулись, было еще темно. За окном проносились городские огни. Я подумала о Тренте, которого, должно быть, сейчас волокут в тюрьму, и улыбнулась. Вспомнила о Стефани, о том, что за мою свободу ей пришлось заплатить жизнью, – и снова ощутила сожаление, но тут же его подавила. Впервые за всю жизнь, начиная с раннего детства, я сделала что-то по своей воле – только потому, что сама так захотела. И мне все удалось! Самой не верится: как я умудрилась спрятаться на самом видном месте!.. Автобус нес меня прочь от Атланты, и с каждой милей образы Эллисон и Стефани меркли, исчезали вдали.

Прошло меньше недели с того дня, когда я потихоньку выскользнула из трейлера Гленна. Меньше недели – но за эти несколько дней я успела весь свой мир перевернуть вверх тормашками! Денег у меня теперь столько, сколько за один раз никогда не бывало. Новая одежда, фальшивый паспорт – и цель. Гленн, как и мои родные, скоро узнает, что меня нет в живых. А передо мной простирается будущее – бескрайний мир, принадлежащий только мне. И до чего же это оказалось легко! Пару раз перекрасить волосы, кое-что стянуть, кое-кому наврать. Ну… да, еще кое-кого убить. Но главное, все получилось! Еще и с хорошим бонусом: отправила мерзкого типа в тюрягу за убийство двух женщин, совсем как двадцать семь лет назад Дрейка за убийство Эллисон.

Конечно, было страшно, и не раз. Ночью шесть дней назад, убегая на цыпочках от спящего Гленна, я просто умирала от страха. Опасалась покупать билет в Сан-Диего, боялась прокрасться в номер к Стефани. А как жутко было душить ее подушкой! И потом избавляться от тела! И подкладывать улики в номер к Тренту, и следить за Трентом, чтобы его подставить, и рыть ночью ямы у него во дворе…

Но до чего же ловко я все устроила! В чемодане у Трента волосы Стефани и следы моей крови, в нагрудном кармане пиджака – трусики с его спермой, у Роберта и других – тексты, голосовые сообщения и фото, уличающие Трента. И деньги, снятые со счетов Стефани, и звонок на 911, и наши со Стеф вещи, закопанные на заднем дворе, – все против него!

Стеф написала, что летит с ним в Атланту. Можно отследить ее кредитную карточку и увидеть, что она заплатила за билет. Можно отсмотреть видео с камер – и увидеть, как она входит в аэропорт, проходит досмотр и поднимается на борт самолета. То есть, разумеется, это я – но нас не отличить! Я даже, здороваясь с сотрудниками аэропорта, чуть-чуть наклоняла голову, совсем как она.

Сообщения и фото подтверждают, что она была у Трента дома. Алиби у него нет – спасибо Рейвен и ее волшебным

Что же до меня, осталась моя переписка с Анной, а в ней и имя Трента, и упоминание его скверного характера. Для Гленна и прочих это будет вполне убедительно.

Ну и кто у нас чертов гений?! Я прислонилась головой к оконному стеклу, чувствуя, как по лицу расплывается широкая улыбка. Я тут гений! Всех перехитрила, всех вокруг пальца обвела! Наконец-то каждый получил по заслугам! Веки отяжелели, глаза начали закрываться; засыпая, я мысленно прощалась с Гленном, Трентом, Дрейком и всеми им подобными. Пусть катятся ко всем чертям! Хватит им шагать по жизни победителями! Теперь мой черед.

Глава 43. Жасмин

Три недели спустя

Рейвен оказалась права на сто процентов. Через границу я перешла без проблем. В Мексике мне были только рады. Сердце колотилось так, словно вот-вот вырвется из груди, – но одинокая пограничница даже ни о чем не спрашивала, лишь бегло взглянула на мой паспорт и пропустила.

Перейдя по пешеходному мосту в Тихуану, я решила не задерживаться на полуострове Баха – слишком уж много там американцев, – так что села на первый же автобус, идущий на юг. Ехала и ехала, пока не добралась до места, о котором в глубине души всегда знала: рано или поздно я сюда попаду. До Пуэрто-Эскондидо.

Дряхлый автобус доплелся до станции уже на закате. С сумками в руках я прошла несколько километров до пляжа. Над головой с пронзительными криками носились птицы. Изнуряющей жары не было – с моря дул ласковый бриз. Солнце неторопливо опускалось за горизонт и таяло в океане. Едва увидев этот закат, я поняла: здесь и останусь навсегда.

Деревня оказалась именно такой, какую я себе воображала в школе и позже. Вдали от шумных дорог, населенная рыбаками, каждое утро выходящими в море на своих моторках. Впрочем, есть и все удобства для туристов. А вот таких толп американцев, как на других мексиканских курортах, нет. Спокойное, расслабленное место. Вдоль побережья немало баров и ресторанов, и почти у каждого на двери объявление SE BUSCA AVIDA – «требуются сотрудники».

В первом месте, куда я зашла, меня тут же и наняли. Показывать, сколько у меня с собой денег (больше десяти тысяч долларов, доставшихся от Стефани), разумеется, было нельзя – стоит кому-то об этом узнать, и я стану очередной убитой американской туристкой. Так что я поселилась в дешевом мотеле, устроилась на работу официанткой, купила новый телефон и начала подтягивать испанский. Даже сделала татуировку, на этот раз настоящую. В виде компаса. Пусть напоминает мне, куда дует ветер.

Следить за новостями об убийстве было нелегко. Во-первых, все новости здесь на испанском, во‑вторых, не хотелось дать кому-то заметить, что меня интересует громкое уголовное дело в США. К тому же дешевый телефон оказался не слишком хорош, а телефонный сервис здесь надо было еще поискать. Судя по обрывочным сведениям, дошедшим до меня за несколько недель, полиция каким-то образом выяснила, что на конференции была самозванка (понятия не имею, как они об этом догадались) и что эта же самозванка улетела в Атланту. Пришли к мысли, что это, скорее всего, я – но также предполагали, что Трент убил меня в ссоре, не сумев по-хорошему поделить со мной деньги Стефани.

Ха! Ладно, пусть так и думают. Тело мое не нашли, но продолжают искать. А Трент тем временем гниет за решеткой. При мысли об этом я расплывалась в улыбке.

Единственной мухой в варенье оказался парень в пурпурном плаще и с пуделем. Он собрал собственную пресс-конференцию, пришел туда с собакой на руках и заявил: мол, видел, как в тот вечер, когда Трент вернулся с конференции, Стефани сидела на скамейке неподалеку от его дома вместе с какой-то женщиной в обтягивающей кофточке. Они о чем-то разговаривали. Он даже незаметно сфотографировал этих женщин – понял, что мы не местные, и что-то ему подсказало, что фото может потом пригодиться.

Я вспомнила этого чувака в пурпурном. Он проходил мимо, как раз когда я собиралась передать Рейвен пачку наличных, и в самом деле пристально нас разглядывал. Рейвен еще прошипела мне: «Не здесь!» А теперь, значит, решил улучить свою минуту славы, поделившись тем, что ему известно. Но никакого продолжения его откровения не имели, так что об этом я не беспокоилась. К тому же пару дней спустя в Лос-Анджелесе пропала какая-то актриса, в новостях стали рассказывать об этом, а мое дело отошло на задний план.

Прогуливаясь по своему новому раю, я часто вглядывалась в толпу или в загорающих на пляже, надеясь разглядеть среди них Рейвен. Но пока ее не видела. Кстати, все здесь, от еды до одежды, было так дешево, что слюнки текли. Наконец-то я чувствовала себя богатой… и, боже мой, какое же это счастье!

По дороге на работу я каждый раз проходила по пляжу мимо бунгало, выкрашенного сияющей бирюзовой краской. А одним солнечным утром заметила на нем объявление EN VENTA («продается») и увидела, что внутри двое мужчин штукатурят стены. Я вприпрыжку взбежала на деревянное крыльцо и, просунув голову в дверь, окликнула их:

–¡Buenos días![61]

–Buenos días, señorita[62], – ответил один. А затем, увидев меня, спросил: –¿Puedo ayudarle?(Чем могу помочь?)

–¿Me permite ver?(Не позволите мне здесь осмотреться?)

–Sí[63], – ответил тот, что помоложе, жадно глядя на меня. Даже черноволосая, я со своей белоснежной кожей и светлыми глазами сильно отличалась от большинства мексиканских женщин.

Рабочие продолжили штукатурить стену, болтая между собой по-испански и украдкой на меня поглядывая. Я прошлась по дому, проводя кончиками пальцев по стенам и перилам, заглянула в уютную спальню и в кабинет, представила себе, как сижу на пороге с чашкой ароматного черного кофе, любуясь солнцем и песком. Домик был чудный – и я уже воображала, каким он станет теплым и гостеприимным, когда я украшу его яркими ковриками и цветастой индейской посудой.

Я остановилась у окна. Ласковый ветер с моря взъерошил мне волосы. В этот миг я поняла: вот он, мой будущий дом.

Я быстро подошла к рабочим.

–¿Cuánto cuesto?(Сколько стоит?) – спросила я.

–Trescientos treinta y siete mil(Триста тридцать семь тысяч), – ответил тот, что помоложе.

У меня перехватило дыхание.

– Песо, – добавил он.

Я выдохнула и подсчитала в уме. Быстро считать я умею – официантке без этого не обойтись. В пересчете на американские доллары

–¿Americana?[64] – спросил тот, что постарше.

Я поколебалась. Солгать или нет? Пожалуй, солгу. Чем меньше связи с моим настоящим прошлым, тем лучше.

–Canadiense. Soy de Toronto. Muy frío(Канадка. Я из Торонто. Очень холодно.)

Он улыбнулся. Я помахала на прощание и пошла прочь, мысленно уже обставляя этот чудный домик по своему вкусу.

Несколько вечеров спустя я была на работе. На стене у нас в баре постоянно работал телевизор, настроенный на Си-эн-эн, но с приглушенным звуком. Туристы и местные сидели за квадратной стойкой, над головами у них покачивались от ветерка разноцветные висячие лампы. Гремела музыка. Все пили, болтали и наслаждались жизнью. Мне очень нравилось это место. Именно о таком я мечтала, когда убегала от Гленна, – именно на такое надеялась, когда пошла следом за Стефани.

Теперь у меня есть и деньги, и независимость, и возможность принимать решения. Никаких мужчин, никаких связей. Просто разношу кувшины с «маргаритой» и тарелки с вкуснейшими на свете гуакамоле, фахитас, бурритос, энчиладас и прочим, что готовит наш волшебник-повар.

Никто и ничто меня здесь не тревожит. Я спокойна и счастлива, как никогда в жизни. Каждое утро отправляюсь на долгую прогулку по пляжу, останавливаясь, чтобы подобрать красивые раковины, которые храню на полке у себя в мотеле. Может быть, в новом доме сделаю из них какой-нибудь коллаж. Внести плату за дом я смогу через неделю-две.

А потом…

Я подняла глаза – и увидела на телеэкране фотографию Рейвен.

Звук был приглушен, по экрану бежали субтитры. Отдельные испанские слова я понимала – но далеко не все.

Сделав вид, что вытираю стаканы, я отчаянно косилась на телеэкран, старалась что-то разобрать, – и наконец поняла. В ходе операции ФБР в Атланте под кодовым названием «Паспортный ураган» Рейвен арестовали за подделку паспортов. Я мучительно вчитывалась в бегущую строку внизу экрана, пытаясь разобрать что-то еще.

Похоже, Рейвен заключила с полицией сделку: в обмен на смягчение наказания рассказала, что сделала мне, ныне одной из самых известных преступниц Америки, паспорт для перехода через границу в Тихуане.

Вся кровь во мне будто заледенела. Я уронила стакан, и он со звоном разлетелся вдребезги. Я торопливо присела и начала собирать осколки, при этом порезав палец.

– Черт! – выругалась я, увидев кровь.

Однако, похоже, никто этого не заметил. По-прежнему гремела сальса, и несколько подвыпивших туристов танцевали у стойки.

Сунув палец в рот и ощутив металлический вкус крови, я снова подняла глаза на экран. Там появилось фото моего поддельного паспорта вместе с фальшивым именем: Дора Берчфилд. О черт, нет, пожалуйста, только не это! Мой взгляд метнулся на табличку с именем на груди: ДОРА.

Почему Рейвен меня сдала? Как могла?! Она же обещала, что всегда меня прикроет! И взяла деньги. Мы же с ней подруги. Много лет друг дружку знаем… Грудь сдавило гневом: казалось, вот-вот я, как дракон, начну изрыгать пламя.

Я снова взглянула на экран. Теперь на нем появилась Эллисон – фотография, сделанная за несколько часов до смерти. Черный кошачий костюм, усыпанный стразами, идеальная укладка, безупречные линии «усов».

Должно быть, фото сделал кто-то из друзей Эллисон. Но почему оно в новостях? Единственное, что мне пришло в голову: возможно, его откопал брат Дрейка, спрашивавший у Рейвен, не знает ли она чего-то об убийстве, – а Рейвен передала полиции, когда сдала меня. Мне она об этой фотографии ничего не говорила. Еще одно предательство.

Но дальше…

Все оказалось еще хуже.

На экране появилась моя собственная фотография из школьного альбома. Затем диктор. Что-то рассказывает. Испанские субтитры бегут по экрану так быстро, что я почти ничего не понимаю. Просто не могу переварить происходящее. Голова идет кругом, все вокруг плывет.

Рейвен. Меня. Сдала.

К горлу подкатила тошнота.

В памяти всплыли слова Рейвен – тогда, на скамейке возле дома Трента: «Кручусь как могу, лишь бы подзаработать… и в тюрягу не попасть! Я ведь уже там побывала. И ни за что туда не вернусь. Что угодно сделаю, мать родную продам, но за решетку больше не пойду! Легкой мою жизнь не назовешь, но ничего, было бы желание, а заработок всегда найдется. Главное – федералам на глаза не попадаться, сечешь?»

Продала меня федералам, чтобы не попасть за решетку. Все им рассказала. Все, будь она проклята! Рейвен, Анна, Жасмин – банда «РЕЙДЖ», яростная троица… Какая же во мне сейчас пылала ярость!

«Спокойно, Жасмин. Спокойно. Эллисон умерла двадцать семь лет назад. Ни одной улики против тебя нет и быть не может!»

А как насчет убийства Стефани? С ним все намного, намного хуже. Если Рейвен передала им всю переписку со мной, если рассказала, как отравила Трента, как снимала меня в Олимпийском парке и сделала мне фальшивый паспорт… тогда я в большой беде.

Надо бежать. Снова перекрасить волосы, сменить имя – и рвать отсюда когти, чем скорее, тем лучше.

Но куда? От моего паспорта теперь никакого толку. Не смогу даже перебраться еще дальше на юг, в Гватемалу – скорее всего, меня задержат на границе. Я заперта в Мексике. Меня ищут. Везде объявлено, что я преступница, мое фото – свежее фото, с короткими черными волосами – во всех новостях. Только вопрос времени, когда меня схватят.

Разве что…

Я бросила взгляд на пляшущих пьяных туристов. Встали из-за стола, беспечно побросав свои сумки. Мое внимание привлекла одна женщина, что прыгала и размахивала руками над головой. Примерно моего роста. Волосы короткие, как у меня, но платиновые, и стрижка другая. Понадобится целое озеро краски для волос, но, если постараться, можно из брюнетки стать блондинкой. С ее удостоверением личности я многое смогу сделать. А если присвоить и ее кредитки…

Где она сидит, я знаю – сегодня ее обслуживала. Я начала потихоньку двигаться к ее месту, к сумочке, беззаботно оставленной на столе. Не сводила с нее глаз – но она танцевала самозабвенно, ничего вокруг не замечая. Если удастся стащить сумочку… Хотя нет, не сработает. Она же сразу заметит, что сумки нет! Но если…

«Жасмин, не надо!» – остановила я себя.

«Хватит. С этим покончено».

«Но океан совсем рядом, – ответил мне внутренний голос. – В магазине для туристов легко найти большой чемодан. А в номере у нее в отеле есть подушка…»

Ключ от номера, скорее всего, в сумочке. Туристы в Мексике то и дело пропадают с концами. Обычно подозревают, что человек оказался не в то время не в том месте и пал жертвой разборки

Я уже видела, словно наяву, как запихиваю ее тело в огромный чемодан, чемодан сбрасываю в море, а сама кидаюсь наутек.

Встав у стойки и опустив руку рядом с ее сумочкой, я незаметно нащупала молнию, потянула за язычок.

Женщина плясала, смеясь и запрокинув голову.

Но едва мои пальцы достигли земли обетованной – ее бумажника, на плечо мне опустилась чужая жесткая ладонь.

Почему-то сразу стало ясно: это не наш менеджер, которому что-то от меня понадобилось. Упало сердце, ноги сделались ватными. Я медленно обернулась.

Позади стояли двое мужчин и женщина.

Мужчины были мне незнакомы.

Но женщина…

Как поражает электроток, если бросить в ванну включенный фен, – так поразило меня ее появление.

Глава 44. Стефани

Пуэрто-Эскондидо, Мексика

Жасмин испустила пронзительный вопль и бросилась бежать, проталкиваясь через толпу танцующих туристов. Едва не сшибла с ног женщину с короткой платиновой стрижкой, и та завопила:

– Эй! Смотри, куда идешь!

Офицер Хили и офицер Родригес бросились за Жасмин. Все трое мчались стремительно – только руки и ноги мелькали. Я что было духу побежала за ними.

Офицер Хили нагнал Жасмин первым и сшиб с ног. Оба покатились по земле. Жасмин вопила и отчаянно вырывалась.

Тяжело дыша, я подбежала к ним и остановилась рядом.

– Игра окончена, Жасмин. Со мной офицер полиции Сан-Диего. Мы сотрудничаем с мексиканскими властями, – объявил офицер Хили, пригвоздив ее к земле.

– Что-о-о-о? Да о чем вы вообще?! – прохрипела она, вывернув шею под невероятным углом, чтобы посмотреть на меня. Офицер Хили проследил за ее взглядом.

– Узнаешь ее, верно? Наверняка помнишь Стефани Монро!

Глаза Жасмин наполнились ужасом и непониманием. Могу представить, насколько это жутко – увидеть перед собой живым и здоровым человека, которого считал мертвецом! Я хотела заговорить, но никак не могла восстановить сбившееся от бега дыхание. Склонилась над ней, упершись руками в колени, тяжело дышала и прожигала ее взглядом, полным ненависти.

Офицер Хили уперся коленом в спину Жасмин и заговорил снова:

– Воображала, что и убийство Эллисон в школе, и недавнее убийство Стефани сойдут тебе с рук? Все продумала: даже инсценировала собственную смерть, а заодно умудрилась подставить Дрейка и Трента!

– Не понимаю, о чем вы! Вы меня с кем-то перепутали! – воскликнула Жасмин, переводя отчаянный взгляд с меня на офицера Родригеса.

– Вот как? – Он крепче нажал на нее коленом и завел одну руку за спину. Жасмин скривилась. – Тогда почему бросилась наутек?

– Я не убийца! Я обычный человек… официантка…

– Просто официантка, да неужели? – усмехнулся офицер Хили. – А в Сан-Диего, Жасмин, из тебя вышел отличный руководитель службы новостей! Но твое время истекло. Пора расколоться. Ради Дианы. Ради Эллисон. Ты еще можешь хоть что-то для них сделать – рассказать правду.

– Что еще за… Диана? – выплюнула Жасмин. По щеке у нее стекал черный ручеек туши.

Мне наконец удалось отдышаться и заговорить.

– Диана была актрисой.

– Актрисой? – Она изумленно расширила глаза. – Вы о чем?

Я вздохнула. Теперь все это казалось каким-то причудливым сном.

Даже трудно было вспомнить, когда мне впервые пришла мысль об этой… «маленькой шалости». Должно быть, когда Люси показала мне сайт «Найди своего доппельгангера!». Туда можно загрузить свое фото и найти в базе данных актера или актрису, цвет кожи и черты лица у которых очень похожи на твои. А за дополнительную плату – прислать образец своих волос, и для твоего двойника изготовят высококачественный парик, настолько профессионально сделанный, что в нем можно и спать, и принимать душ.

Тогда мы с Люси просто над этим посмеялись. Еще несколько раз я заходила на этот сайт по ночам, когда не могла уснуть, просто от скуки, и все чаще задумывалась о том, чтобы однажды им воспользоваться. Глупость какая-то, верно? И все же, когда Дейв, мой босс, объявил, что я должна лететь в Южную Калифорнию, на конференцию, где меня не знала ни одна живая душа, а совсем рядом манила Тихуана, в которой я давно мечтала побывать… я подумала: да, безумная идея, но почему бы и нет? Таких приключений я себе не позволяла со времен Де Поля. Уже воображала, как позже поделюсь этой историей с Робертом: он, конечно, будет поражен. Представляю, с каким трепетом будет на меня смотреть! Но сначала надо успешно выполнить трюк. Заранее никому не рассказывать: это может подорвать мою отвагу. В конце концов, я просто хочу провести несколько дней в Мексике! Никто об этом не узнает; никому это не причинит вреда. Почему бы не повеселиться? Диана была похожа на меня, как сестра. Использовав опцию «перенести волосы» и «примерив» на ее лицо мою прическу, я поразилась еще сильнее: нас было не отличить. Недолго думая, я заказала парик.

Мы встретились в отеле и обменялись телефонами. Мой телефон нужен был Диане, чтобы убедить всех, что я на конференции, – постить фото оттуда в мой «Фейсбук», «Инстаграм», «Треды» и «Твиттер». Кроме того, если кто-то зачем-то воспользуется опцией «Найти телефон» – обнаружит, что мой гаджет в Сан-Диего. Мы обменялись всей одеждой, кроме белья, порадовавшись тому, что нога у нас тоже одного размера. Пароли от ноутбука и телефона я выписала на листок и приклеила его к экрану ноута. Сказала Диане, что на конференции придется делать конспекты выступлений для Дейва. Она ответила, что я могу не беспокоиться: в театральной школе она вела конспекты аккуратнее всех в группе. Все, что там будут говорить, она занесет в «Гугл-док», который я специально для нее открыла на ноуте. Мы просмотрели расписание конференции. По одной сессии, посвященной психологической безопасности сотрудников, мне требовались особенно подробные записи: эта тема очень важна и для меня самой, и для Дейва, и для нашей команды эйчаров в Мэдисоне. Национальная ассоциация прессы пригласила на эту конференцию ведущих экспертов в стране, и Дейв надеялся, что я вернусь, обогащенная новыми знаниями. Диана заверила, что тема психологической безопасности весьма интересует и ее саму, так что она будет впитывать все как губка.

С полным чемоданом ее футболок, шорт и сарафанов, с ее паспортом в руках я радостно отбыла в Нижнюю Калифорнию – осматривать домики у моря и решать, хочу ли в самом деле сюда переехать. Днем подыскивала себе жилье, вечерами пила на пляже «Дос Эквис» и гуляла по берегу, собирая ракушки. Чудесный уик-энд вдали от всех и вся – то, что нужно! Я замечательно провела эти дни, даже нашла несколько мест, которые мне по-настоящему понравились. Словно вернулась бесшабашная студенческая юность; впервые за

Диана обещала немедленно сообщить, если что-то пойдет не так. Вестей от нее не было – и я, естественно, полагала, что все в порядке. От нее требовалось написать Роберту, что я задержусь на один день – чтобы мне провести лишний денек у моря, а потом спокойно вернуться в отель и поменяться местами с Дианой, когда прочие участники конференции уже разъедутся по домам. Предполагалось, что мы с Дианой встретимся и снова обменяемся бумажниками, телефонами и одеждой. Но, когда я ей написала, она ответила, что ее неделю не будет в городе, а затем перестала отвечать вовсе.

Я запаниковала. Звонила ей снова и снова, потом бросилась в отель в Ла-Джолле – но ее нигде не было. В ужасе я помчалась в Лос-Анджелес, но по адресу, указанному в водительском удостоверении Дианы, тоже никого не нашла. Написала на сайт «Найди своего доппельгангера!» – они ответили, что я подписала пользовательское соглашение, освобождающее их от всякой ответственности. А я даже не смотрела, что подписываю! Договор был в десять страниц длиной: я просто поставила галочку напротив «Согласна» и добавила свою электронную подпись.

Все еще в Лос-Анджелесе я пыталась понять, что же теперь делать, когда увидела свое имя в новостях, а вместе со мной упоминались некий Трент Маккарти из Атланты и женщина по имени Жасмин Литтлтон. Все окончательно запуталось. Какая-то Жасмин сидела со мной рядом, когда я летела в Денвер. Это она и есть?

Я просто впала в ступор. Несколько дней лежала на кровати, свернувшись клубочком, в номере отеля. Не понимала, как теперь быть. Выйти и заявить о себе – значит признаться в обмане… Но я поняла, что должна это сделать. Ради Дианы. Ни в чем не повинного человека, зарабатывавшего на хлеб нелегким трудом. Она рассказывала, что готовится играть в новой постановке «Золотых девочек», но, пока не начались репетиции, нуждается в подработке.

Так что я вернулась в Сан-Диего, отправилась прямиком в ближайший к отелю полицейский участок и сказала, что хочу поговорить со следователем. И скоро уже, рыдая, признавалась ему во всем. Полиция попросила меня сидеть тихо, пока они не выяснят, что случилось с Дианой; связаться разрешили лишь со считаным числом родных и близких друзей. Не хотели, чтобы известие, что я жива, распространилось и помешало расследованию или каким-то путем дошло до преступников. Когда они наконец раскрыли дело и попросили меня присутствовать при задержании для опознания, я решила: это меньшее, что я могу сделать для Дианы и ее семьи.

Теперь офицер Родригес обернулся ко мне:

– Это она? Та женщина из самолета?

Я снова взглянула на нее. Другие волосы, короткие и черные, и татуировки, которых я не помнила. Но лицо не оставляет сомнений: это Жасмин.

– Да, – ответила я.

Наши взгляды встретились. Я прищурилась. Она тоже. Ярость клокотала у меня в горле, и, не задумываясь, я выпалила:

– Какого черта?! Что мы с Дианой тебе сделали? Ты познакомилась со мной в самолете и начала за мной следить. Украла деньги. Убила Диану. Как ты могла? Что ты за человек?

Она промолчала, лишь повернула голову куда-то в сторону. Проследив за ее взглядом, я увидела неподалеку бирюзовый коттедж с надписью по-испански: «ПРОДАЕТСЯ».

– Неужели все ради этого? Из-за домика на берегу моря? – воскликнула я. – Что за ирония судьбы! Мы с тобой хотели одного и того же. И знаешь что? Пожалуй, могли бы подружиться – где-нибудь в другой жизни, где ты не психопатка!..

Тут вступил офицер Хили.

– Ладно, Стефани. Конечно, у вас есть причины злиться – но, пожалуй, хватит. – Затем он обратился напрямую к Жасмин: – Рейвен сообщила нам, где тебя искать. Она вообще все о тебе рассказала.

– Что-о-о? – вскричала Жасмин. Ее затрясло. – Но как… как вы вышли на Рейвен?

– Хочешь знать, как мы вас обеих раскусили? Ладно, поделюсь профессиональными секретами, – ответил офицер Хили. – Для начала человек, на конференции в Сан-Диего, сидевший с тобой за одним столом, сообщил: кое-что там выглядело очень странно, и, сопоставив все, он понял, что в конференции участвовала не Стефани. Мы стали проверять ее маршрут по документам из аэропортов. Узнали, что на рейсе в Денвер ты сидела со Стефани в одном ряду. Посмотрели, куда полетела дальше – увидели, что в денверском аэропорту ты взяла билет на рейс в Сан-Диего, а там арендовала минивэн с подъемником. И после этого пропала с радаров. О тебе не было ни слуху ни духу, пока во дворе у Трента не обнаружился твой бумажник. Как же ты попала в Атланту? Просмотрев записи с видеокамер из аэропорта Сан-Диего, мы увидели, как на посадку на рейс в Атланту идет женщина, очень похожая на Стефани: та же одежда, такие же волосы. Но от настоящей Стефани мы скоро узнали, что она не покидала Южную Калифорнию. Так все начало складываться. Но по-настоящему ценную информацию подкинул нам парень с пуделем, тот, что сфотографировал вас с Рейвен возле дома Трента. Компьютерные технологии нам подсказали, что на фото не Стефани, а ты. Тем временем твой бывший парень позвонил в полицию Мэдисона и сообщил, что ты можешь быть в сговоре со школьной подругой. Назвал ее адрес и все прочее. Осталось только проследить за Рейвен. Мы тут же обнаружили, что она торгует наркотой и участвует в изготовлении фальшивых паспортов. Рейвен светило от пятнадцати до двадцати лет в федеральной тюрьме; и знаешь что? Не успели мы глазом моргнуть, как она запела канарейкой. Слила все, что о тебе знала.

– Не-е-ет! – простонала Жасмин. Ее уже не трясло – она обмякла в бессилии перед неизбежным. – Та коробка… – добавила она еле слышно, – и рождественская открытка… надо было все сжечь… но как же так? Неужели ублюдки всегда выигрывают?

– Кто еще здесь ублюдок?! – не выдержала я. На мой взгляд, больше всего заслужила такое звание она сама.

Жасмин немного помолчала, хватая губами воздух, а потом ответила:

– Гленн… Трент… Дрейк… моя мать… брат и сестра… «Веселые ребята»… все они выигрывают! И ты – ты тоже! – добавила она, метнув в меня убийственный взгляд.

– Да что я тебе сделала, черт возьми? – в бессильной ярости воскликнула я. – Мы же нормально общались в самолете! Я отвечала на твои вопросы, слушала то, что ты рассказывала…

– Ладно, в самом деле, хватит, – вмешался офицер Хили, стараясь сбросить напряжение.

– У тебя была идеальная жизнь, – прошипела Жасмин. – Этого достаточно! Всю жизнь от тебя требовалось только одно – быть маленькой Мисс Совершенство, верно?

– Но это же неправда! Ты ничего обо мне не знаешь! И кстати, все те «ублюдки», о которых ты говорила… Знаешь что? Они

Несколько секунд она молчала. Затем из груди ее вырвалось рыдание, и она прошептала:

– Наверное, мама была права.

– В чем? – не удержалась я от вопроса.

Офицер Хили бросил на меня предостерегающий взгляд; ясно было, что он вот-вот прервет наш разговор. Жасмин снова судорожно втянула в себя воздух, а затем ответила почти шепотом:

– Когда говорила, что я слишком похожа на отца. Что лучше бы я не появлялась на свет. Что без меня мир был бы лучше.

Я промолчала. Не знала, что на это возразить, – да, честно говоря, и утешать ее совсем не хотелось.

– Где труп? – вступил офицер Родригес. – Где Диана?

Жасмин молча покачала головой.

– Найдем, – сказал офицер Хили. – Понятно, что машину с подъемником ты арендовала неспроста. На видео из «Уолмарта» покупаешь здоровенный чемодан и краску для волос. Ясное дело, положила тело в чемодан и где-то спрятала. Ничего, рано или поздно найдем и похороним по-человечески.

– Ее убил Трент! Вы увидите! Там его ключ и носовой платок! – выпалила Жасмин.

– Где? – спросил офицер Хили, но она снова лишь покачала головой.

– Ладно, Жасмин, пора надевать наручники, – сказал офицер Родригес.

– О не-е-е-ет… – опять простонала она, но никто не обратил на это внимания.

Жасмин бросила последний взгляд на бирюзовый домик на пляже. Всхлипнула, когда наручник защелкнулся на ее левом запястье. А когда второй наручник обхватил правую руку, прошептала так тихо, что слышала только я:

– Прощай, мой милый дом!

И закрыла глаза.

Жасмин не знала, что и мне теперь со многим пришлось распрощаться. После того, как мой обман стал всем известен, я уволилась с Третьего канала сама, не дожидаясь решения Дейва. Знала, что ему будет трудно принять такое решение – ведь он всегда мне симпатизировал, – и предпочла облегчить ему жизнь, а себе сохранить остатки достоинства. Вернуться на прежнее место после такой громкой истории было невозможно. Сейчас мои обязанности исполнял Брюс, и начальство уже принялось искать мне постоянную замену.

Обернувшись взглянуть на океан, я задумалась о своем будущем, теперь таком неясном. Я понятия не имела, чем стану заниматься дальше, чем буду зарабатывать на жизнь. Одно знала точно: из своих сбережений назначу для молодых актеров и актрис стипендию имени Дианы. Это самое меньшее, что я могу для нее сделать. Жасмин отобрала у меня немало, но, к счастью, ни к депозитным счетам, ни к пенсионным накоплениям у нее не было доступа.

Глядя в бескрайний темный океан, я прошептала:

– Прости, Диана. Прости! Я бы все отдала за то, чтобы отмотать время назад!

Эпилог. Стефани

Шесть месяцев спустя

Можно ли написать увлекательный пресс-релиз о молочных напитках с вкусовыми наполнителями? Если честно, не знаю. Но именно такую задачу поставила перед нами Ассоциация молочных продуктов Среднего Запада. На ежегодной ярмарке штата Висконсин ассоциация представляла молоко с новым вкусом мятной карамели, и мне поручили описать это событие для журналистов. Я все еще не привыкла находиться на другом конце цепочки связей с прессой. Вместо того, чтобы каждый день получать сотни пресс-релизов, теперь я их рассылаю в надежде привлечь взгляд какого-нибудь руководителя отдела новостей, который отправит к нам репортера или фотокорреспондента.

С тяжелым вздохом я задумалась о заголовке, который сразу привлечет внимание местных телеканалов. Сейчас на экране красовалось: «Просто как мычание: новое молоко на ярмарке штата!» – но этот вариант меня решительно не устраивал. Откинувшись в кресле, я смотрела в потолок и пыталась выжать из себя какой-нибудь остроумный каламбур на молочную тему, когда на столе зазвонил телефон.

– Стефани, вас хочет видеть мистер Маккарти, – сообщила из приемной Джулия.

Мистер Маккарти? Кто бы это мог быть? Я перебрала в памяти людей, с которыми общалась в последнее время по разным проектам. В нашу небольшую пиар-компанию мог обратиться любой, кто хотел продвинуть свои товары или услуги. Возможно, мистер Маккарти из «Сосискомобиля», еще одного проекта, над которым мы сейчас работаем. В летние месяцы по дорогам штата разъезжает автомобиль в виде огромного хот-дога и призывает всех покупать мясную продукцию фирмы «Оскар Майер». Я со вздохом поднялась из-за стола, думая, что хот-дог на колесах, пожалуй, поинтереснее мятного молока – но совсем ненамного.

Это единственная работа, на которую я смогла устроиться после увольнения с Третьего канала. Все знали, что я обманула своих сотрудников и начальство, а в кругу новостников это черная метка. Меня не взяли даже в местный колледж преподавать литературное творчество, процитировав при этом их этический кодекс. Так что я нашла приют здесь, в торговом центре, между фастфудом «Тако Белл» и магазином «Все для вечеринок». Наше помещение не слишком похоже на пиар-фирму: вместо кабинетов – кабинки. Но платят достаточно, чтобы хватало на жизнь; к тому же я по-прежнему живу рядом с Робертом и в четырех часах езды от Эвана. Воссоединение с родными и друзьями было сказочным, но я все еще старалась загладить ту боль, что невольно причинила своим близким.

Выйдя в нашу крохотную приемную, я увидела, что там ждет, небрежно прислонившись к стене, высокий мужчина с зализанными волосами.

– Что я вижу! Наконец-то настоящая Стефани Монро! Так сказать, во плоти! – громко проговорил он, с широкой улыбкой шагнув вперед и окинув меня взглядом с ног до головы. Я невольно обратила внимание на неестественную белизну его зубов. – А я Трент Маккарти. Помните это имя?

Господи, это же тот парень, которого подставила Жасмин!

Я не понимала, что происходит. Как он оказался здесь, в Мэдисоне? Я слышала, что из тюрьмы его выпустили, сняв все обвинения; однако телеканал, где он работал, отказался принимать его назад, заявив, что Маккарти нарушил их корпоративную этику иным образом.

– Здравствуйте, – поколебавшись, ответила я. – Рада познакомиться. Могу вам чем-то помочь?

– Еще как можете! Давайте-ка присядем и потолкуем, – ответил он. – Я уже спросил эту вашу девушку, Джулию… кстати, очень милое имя… есть ли у вас тут приличные переговорные, и она сказала, что есть, так что пойдемте туда.

Он подмигнул Джулии, и та покраснела. Положив руку мне на локоть, Трент подтолкнул меня вперед, словно был здесь хозяином, а я гостьей. Я стряхнула его руку. Мы вошли в переговорную, и я села за стол напротив, как можно дальше от него.

– Знаете, а вы прехорошенькая! Еще лучше той, фальшивой Стефани. Право, жаль, что на конференции я познакомился не с вами! – немедленно сообщил он. У меня мурашки по спине побежали. О том, как вел себя этот тип со «мной» в Сан-Диего и как он вообще ведет себя с женщинами,

– Зачем вы приехали? – спросила я, желая сразу перейти к делу.

– Дело в том, что меня посетила лучшая в мире идея! Вот увидите, она и вам понравится. Итак, приготовьтесь… я считаю, нам с вами нужно стать партнерами!

– Простите, что? – уточнила я, усилием воли сохраняя внешнее бесстрастие.

– Партнерами. Послушайте, Стеф: вы пострадали от всей этой передряги и едва выбрались из нее живой. Я тоже. Теперь вы работаете в какой-то дыре, а я вообще не могу найти работу. Обидно, правда? И вот что я придумал: нам с вами нужно вместе написать книгу и заработать по миллиону баксов. Представляете, какую историю мы сможем рассказать публике? Писать, разумеется, будете вы – а я вам расскажу обо всем, что произошло на конференции и после. Эта жуткая психопатка Жасмин пыталась повесить на меня свои делишки. А вас и вовсе хотела убить! Вот увидите, люди такую книгу с руками оторвут! Гонорар поделим пятьдесят на пятьдесят. Я прилетел, чтобы познакомиться с вами лично. Думаю, можем сразу и начать.

Он откинулся на спинку кресла и закинул руки за голову, сияя белозубой улыбкой. Я была так поражена, что даже не сразу смогла найти слова, – только смотрела на него. Написать книгу о своих злоключениях? Такое мне и в голову не приходило. Тем более ни под каким видом я не собиралась писать книгу вместе с ним. И какое щедрое предложение: пятьдесят на пятьдесят, при том что вся работа будет на мне!

Наконец дар речи ко мне вернулся, и я ответила вежливо, но твердо:

– Спасибо, что подумали обо мне, Трент, но я пас. Не хочу ни вспоминать эту историю, ни снова ее рассказывать.

– Вы что, шутите? – воскликнул он, выпрямившись и убрав руки из-за головы.

– Нет, никаких шуток. Не хочу снова погружаться в происшедшее. Мне нужно оставить это в прошлом и жить дальше. А вы можете написать книгу сами, если хотите.

– Но без вас будет совсем не то! – возразил он. – Подумайте, как звучит: двое бывших теленовостников, оступившись, едва не погибли, но теперь триумфально возвращаются к активной жизни… Американская история искупления! Публика будет в восторге! Соглашайтесь, Стеф!

Уже дважды он назвал меня «Стеф», как будто мы с ним старые друзья. Я невольно стиснула зубы.

– Мне пора возвращаться к работе, – сказала я. – Спасибо за предложение, но «нет» – мой окончательный ответ.

Он прищурился и сжал руку в кулак.

– Что же, выходит, я зря сюда добирался?

– Похоже, что да. Вы сами решили лететь в Мэдисон, я вас не приглашала.

– Но объясните мне, Стефани Монро, почему нет? Вам не нужны деньги? Не верю – только посмотрите, в какой вонючей норе вы работаете! Что вы тут пишете, пресс-релизы о новых марках туалетной бумаги? Не этого же, черт возьми, вы хотите от жизни! И я скорее сдохну, чем соглашусь на такое место! Но у меня есть план побега: наша книга. По-моему, у нас отлично получится! Вот увидите, мы поладим! Если вы согласны, то согласен и я.

Что за мерзкий тип! Внутри у меня все пылало.

– Я не согласна. Джулия вас проводит, – ответила я и встала.

Он побагровел и грохнул кулаком по столу.

– Но почему, Стеф, почему? Объясните, почему вы не хотите иметь со мной дела? – взревел он, и в его голосе слышалась ярость пополам с отчаянием.

Что ж, если ему нужна еще одна причина, он ее услышит. Я наклонилась к нему, опершись ладонями о стол, и смерила его долгим жестким взглядом.

– Потому что вы ублюдок, Трент. А ублюдки не должны выигрывать.

Фиона Литч

Чисто английские убийства. Смерть накануне свадьбы

Информация от издательства

Original title:

THE CORNISH WEDDING MURDER

Fiona Leitch

На русском языке публикуется впервые

Литч, Фиона

Чисто английские убийства. Смерть накануне свадьбы / Фиона Литч; пер. с англ. Т. Мучник. — Москва: МИФ, 2026. — (Клуб убийств).

ISBN 978-5-00250-870-9

Книга не пропагандирует употребление алкоголя. Употребление алкоголя вредит вашему здоровью.

Translation © MANN, IVANOV AND FERBER 2026, translated under licence from HarperCollins Publishers Ltd.

Fiona Leitch asserts the moral right to be acknowledged as the author of this work.

Пролог

Я не суеверна. Никогда не была. Я из принципа прохожу под стремянками и даже, можно сказать, с одобрением смотрю на черных кошек, перебегающих мне дорогу. Моя бывшая напарница Хелен вечно смеялась, утверждая, что я испытываю судьбу на прочность — встаю у нее на пути, не отвожу взгляд, грожу кулаком и кричу: «Ну, давай, это все, на что ты способна?» Но я вовсе не такая. Я не дразню судьбу, порой просто не могу удержаться, чтобы слегка не подтолкнуть события в нужном направлении. Если рядом что-то неладно, не сунуть туда нос выше моих сил.

Хоть я не суеверна, свои ритуалы у меня есть — скорее, чтобы не навлечь злую карму или не стать жертвой закона Мерфи. У полицейских это в целом распространено. Например, приходишь в кафе или ресторан — обязательно садишься лицом к двери, чтобы видеть, кто входит и выходит (кстати, это весьма непросто, когда ужинаешь с сослуживцем: если подходящего столика нет и никто не уступает, то в итоге вы сидите плечом к плечу). Или вот еще: не стоит начищать ботинки перед ночной сменой в пятницу или субботу, а то в три часа ночи обязательно нарвешься возле клуба на толпу подвыпивших девиц, которые выясняют отношения. Того гляди, проткнут друг друга шпильками, и одна уж точно извергнет на твои идеально надраенные черные ботинки сладкий коктейль с ромом, все семь порций, а пока будешь заталкивать ее в полицейский фургон, и шаверму на закуску. В общем, своих примет хватает.

Еще у меня есть такой ритуал: переезжая, я обязательно оставляю открытку с пожеланием удачи новым жильцам. Переезжала я, надо сказать,много раз.Была у меня паршивая комнатенка, когда я только перебралась в Лондон. Но я ее обожала, ведь это был мой первый собственный угол, пусть и съемный. Я, наконец, стала взрослой, жизнь только начиналась и казалась чертовски захватывающей. Я жила

А потом появился этот дом. Первый дом, который действительно был «наш» — мой и Ричарда. До идеала далеко, зато воспоминаний в нем хоть отбавляй. Помню, как Ричард пронес меня на руках через порог после свадьбы и с размаху стукнул головой о дверной косяк. Примета явно была не из добрых, но я почему-то не насторожилась. Помню, как мы с нашей Дейзи приехали из роддома. Роды были долгие, и я клялась, что второго ребенка не будет, по крайней мере в ближайшие год-два, а там уже и Ричард отказался от этой идеи. Прошло еще несколько лет, прежде чем я узнала почему.

Открытка с пожеланием удачи лежала на пустом кухонном столе; еще вчера он был завален поваренными книгами и разной техникой, а теперь все было упаковано в коробки и загружено в фургон, который уже уехал. На открытке был прелестный сельский дом из камня, с крыльцом, увитым розами. Иронично, что домик с картинки не имел ничего общего с тем, что я покидала, но зато весьма напоминал тот, куда мне предстояло переехать. Я занесла ручку над бумагой и задумалась — что бы написать?

Удачи в новом доме. Надеюсь, вы будете здесь так же счастливы, как я…

Или хотя бы так же счастливы, как была я, пока не узнала, что мой тупой, никчемный, не способный удержать член в штанах муж мне изменяет.

Надеюсь, вы будете здесь так же счастливы, как была я, когда выгнала его из дома и из нашей жизни, но лишь до тех пор, пока он не перебрался к своей новой подружке. Они стали жить в десяти минутах езды от нас, но он ВСЕ РАВНО умудрялся подводить нашу дочь: то обещал приехать, но опаздывал, то вообще забывал. Теперь между нами будут сотни миль. Он уже не сможет морочить ей голову: она не будет от него ничего ожидать (конечно, она и так достаточно умна, чтобы этого не делать, но ей всего двенадцать, и иногда бывает трудно не верить в лучшее).

Надеюсь, вы будете здесь так же счастливы, как была я, когда еще могла выплачивать ипотеку. До того, как он начал скандалить из-за алиментов, и до того, как я ушла с работы, которую просто обожала, но которая (после особенно неприятного случая) не нравилась моей дочери. Я ее понимаю. Если со мной что-то случится, ей придется жить с отцом, который, как мы уже, кажется, выяснили, пустая трата места на планете, кислорода и прочих природных ресурсов. Так что я ушла, переквалифицировалась, и теперь мы обе готовы начать с чистого листа на новом месте.

Надеюсь, вы будете счастливы, регулярно выплачивая баснословные деньги за этот тесный домишко с крошечным клочком земли, шумными соседями и оживленной дорогой под самыми окнами, пока я буду платить куда меньше за более просторное жилье с прекрасным видом на море и соседями, которые скорее разбудят меня в шесть утра громким блеянием, чем в три ночи пьяными воплями после тусовки в клубе.

Хм. Пожалуй, я слегка увлеклась. Я развернула открытку и написала:«Удачи».

Пора было отправляться домой.

Глава 1

Забавно, как все складывается. Я ведь просто зашла купить диван.

«Пенхалигонс» был из тех старомодных семейных магазинов, что раньше были в каждом городе, а теперь вымирают. И, честно говоря, не без причины: ассортимент будто подобрали еще в пятидесятых, а цены такие, что выходишь наружу и проверяешь, не в «Хэрродс» ли тебя занесло по ошибке. Но «Пенхалигонс» упрямо держался — пережил и войны, и кризисы, и интернет-магазины. Даже если зомби-апокалипсис обрушится на Корнуолл (вы правы, неизвестно, заметит ли кто-нибудь), «Пенхалигонс»все равнобудет стоять, вцепившись в свое место на Фор-стрит, и обслуживать и местных, и ненасытные орды нежити, официально именуемые «туристами».

Я бы туда вообще не сунулась, но мы с Дейзи обитали в нашем новом жилище четвертый день, и от сидения на маминых старых садовых стульях у нас уже буквально задницы отваливались, так что я, проходя мимо, все-таки зашла.

С тех пор как я была тут в прошлый раз, мало что изменилось. Да что там — с самого первого визита, лет сорок назад, почти ничего не изменилось. Однако, к моему большому удивлению, ассортимент в отделе мебели немного обновили, и, похоже, пару-тройку диванчиков придумали после падения Берлинской стены, а не до ее возведения, как все остальное.

Я с облегчением плюхнулась на огромный мягкий диван, с удовольствием погладила обивку и потянулась к ценнику. При виде цифр у меня перехватило дыхание от ужаса, и я, кажется, проглотила незадачливую муху, пролетавшую мимо, но слова «Доставка на следующий день!» возымели немедленный успокаивающий эффект.

Я встала, чтобы рассмотреть диван получше, и вздрогнула — по залу раскатился чей-то голос.

— О боже, Не-суй-свой-нос Паркер! Это ты, что ли?

Я обернулась, и без того зная, кто это. Тони Пенхалигон, правнук самого мистера Пенхалигона, одноклассник и когда-то почти бойфренд (мы встречались две недели в 1994-м, держались за руки, целовались, но без… ээ… языка), стоял передо мной и улыбался во весь рот. Как и его семейный магазин, сам Тони за эти сорок лет почти не изменился. На меня вновь смотрел тот противный, сопливый мальчуган, за одну парту с которым миссис Хобсон усадила меня в

Я пригляделась повнимательнее — погодите-ка, а он ведь и правда изменился.

Когда я видела его последний раз в одну из поездок к маме, он щеголял классическим пивным животиком, результатом бесчисленных кружек пенного и мясных пирогов. Но теперь пуза не было и в помине, и выглядел Тони вполне подтянуто. Вместо белой футболки-поло и мятых черных штанов — нелепой униформы продавцов во всех крупных магазинах — на нем был строгий костюм, хорошо сшитый и явно дорогой. Где-то в глубине сознания тихий голос успел заметить: «Вот сейчас бы я ему с языком точно разрешила», прежде чем я заткнула его внутренним испепеляющим взглядом.

— Давненько мы не виделись, Тони. С тех пор…

— С Нового года, три года назад.

Я рассмеялась:

— У тебя отличная память.

— С тех пор ничего более интересного здесь не произошло. Ты как, сдержала свое новогоднее обещание?

— Это было первое Рождество после расставания с Ричардом, — ответила я. — Думаю, я тогда спьяну надавала кучу обещаний.

Тони усмехнулся:

— Ну, как минимум парочку. Надеюсь, ты выполнила главное: «Держаться подальше от идиотов»?

— О, этому правилу я теперь следую очень строго. А ты что пообещал себе тогда?

Он покачал головой:

— Я свои никогда не озвучиваю. Зато никто не знает, сдержал я их или нет.

— И как?

— Нет. Но теперь это неважно. А ты чего здесь? К матери приехала? Слышал, она болела.

— Покупаю диван, — ответила я.

— Ты же в курсе, что мы в Лондон не доставляем?

— Тем лучше, потому что я больше там не живу.

Он удивленно поднял брови:

— С каких пор? Вернулась, что ли?

— Ага.

Видно было, что ему не терпится расспросить меня поподробнее, но он боится переборщить и упустить свою выручку. К тому же он понимал: раз уж я вернулась, рано или поздно он все и так выпытает.

— Ну что, как тебе диван?

Я снова уселась:

— Честно? Моя пятая точка умерла и попала в рай, где покоится на перьях из крылышек ангелов.

Он расхохотался:

— Не хочешь в наш отдел маркетинга? Я всегда говорил: тебе бы не в полицию, а в поэты.

— Я уже ни то и ни другое, — сказала я, покопалась в сумке и протянула ему свою новую визитку.

— «Банкеты и выпечка», — прочитал он. — И что это?

— Мой новый бизнес, — сказала я. — Я только что его запустила…

— Подожди, ты теперь повар? Свадьбы тоже обслуживаешь?

— Свадьбы, крестины, бар-мицвы — что угодно. Если люди хотят там поесть, я могу это организовать.

Янадеялась, что могу; ни одного клиента у меня пока не было, но теоретически…

— Гениально! — воскликнул Тони. — Это же… как это слово? Фемонемальное везение?

Я хотела было его поправить, но передумала: нам обоим от этого стало бы только неловко. Да и вообще, он уже размахивал руками, подзывая женщину, которая с видом хозяйки вышагивала вдоль витрины с хрусталем:

— Шерил! Иди сюда! Я нашел ресторатора!

Шерил подошла, и он протянул ей мою визитку.

Она пробежалась по ней глазами, потом с ног до головы осмотрела меня — и было заметно, что я не произвела на нее особого впечатления. Вполне ожидаемо: я занималась ремонтом и просто выскочила из дому, чтобы купить чаю в пакетиках, поэтому выглядела скорее как человечек из рекламы мишленовских шин, чем как шеф-повар из мишленовского ресторана.

— Мы собираемся пожениться, — заявил Тони, и мне была понятна гордость в его голосе.

Хотя выражением лица Шерил напоминала сейчас бульдога, которому пытаются скормить лимон, но (при правильном освещении) она была вполне себе ничего, и явно лет на десять моложе него, пусть и одевалась в духе Джоан Коллинз времен «Династии». Не припомню, когда в последний раз видела такие накладные плечи, если не считать Суперкубок по американскому футболу, конечно. Многое стало понятно — и элегантный костюм, и вновь обретенная стройность.

— Поздравляю, — сказала я. Он заслуживал счастья.

Первая жена Тони ушла к своему инструктору по вождению, и предательство усугублялось тем, что уроки оплачивал сам Тони; и у них хватало наглости заниматься за его счет, пока она не сдала экзамен (с третьей попытки), не прошла курс безопасного вождения по шоссе и курс контраварийного вождения и не оказалась на полпути к получению прав на управление фурой. Роман с инструктором по вождению продлился недолго, и, по словам моей мамы, которая была знакома с ее мамой, теперь его бывшая жена гоняет по всей стране бензовозы в одиночку, если не считать померанского шпица по кличке Жермен.

Я надеялась, что Тони предложит мне организовать их стол, — деньги мне были ой как нужны, — но в то же время не была уверена, готова ли рискнуть и, быть может, испортить ему свадьбу. Ладно, просто надо все очень-очень тщательно спланировать.

— Наш ресторатор нас подвел, а свадьба уже на следующих выходных, — сказал он.

Следующие выходные? Святые угодники!

— Я вот только что сказал Джоди, — он повернулся к невесте, махнув в мою сторону рукой, — я говорил: это же фемонема…

— Феноменально, — поправила она, снисходительно улыбаясь. — Хмм… Как вас, Джоди? Чем вы можете подтвердить свою квалификацию? Сколько свадеб вы обслуживали? У нас солидное место — отель «Парквью Мэнор», слышали? — и гости съедутся отовсюду.

Я было открыла рот, чтобы признаться, что на самом деле ни одной свадьбы еще не обслужила, но раз уж до торжества рукой подать, пусть попробуют найти кого-нибудь другого, незанятого или столь же отчаянно нуждающегося в деньгах. Тони меня опередил:

— Какие рекомендации? Это моя старая подруга и бывший коп, и лучше рекомендации, поверь, не сыщешь.

Шерил поджала губы, но спорить не стала: понимала, что если не согласится, то ее элитные гости будут жевать пирожки и заедать их жареной картошкой в далеко не элитном пабе «Королевский герб» на рыночной площади — и выбора у нее не осталось.

Я улыбнулась:

— Я возьмусь за те же деньги, что запросил ваш несостоявшийся ресторатор, плюс этот диван.

***

Вот почему через шесть дней я оказалась у парадного входа в отель «Парквью Мэнор». Был ранний вечер, канун свадьбы века, многие гости уже заселились, и Тони (как мне показалось, вопреки желанию Шерил) пригласил меня на их приветственный фуршет. Я нервно поправила платье: с тех пор как я ушла из полиции, а потом еще окончила курсы выездного обслуживания, я поднабрала вес, и все мои выходные наряды (а я их почти не ношу) стали мне несколько тесноваты. Туфли уже натирали. Туфли не от Джимми Чу, конечно, но вся остальная обувь у меня в шкафу либо «Найк», либо ботинки вроде армейских

Вестибюль отеля выглядел шикарно. В Лондоне он был бы куда уместнее, чем в сельской глуши Корнуолла. Мрамором было отделано все, что только можно, и постой я там с открытым от изумления ртом еще чуть-чуть — сама, пожалуй, превратилась бы в каменную статую. Повсюду стояли кашпо с роскошными папоротниками и стрелициями — цветками, похожими на райских птиц, — и я тут же решила, что они искусственные. Сама-то я терпеть не могу возиться с растениями, и они отвечают мне взаимностью: от моих забот мигом засыхают. Я украдкой потрогала один лист, тем самым подписав несчастному папоротнику приговор, — растения оказались настоящими и на редкость ухоженными.

Женщина за стойкой показалась мне смутно знакомой. Я не жила в Пенстоуне почти двадцать лет, но я здесь выросла и училась, и примерно три четверти жителей были либо мои одноклассники, либо их братья-сестры, либо их родители. Она улыбнулась и кивнула в сторону таблички «Свадебная вечеринка Пенхалигон — Лейти», с фотографией счастливой пары и стрелкой в сторону банкетного зала. Там было подозрительно тихо — ни музыка, ни гул разговоров в вестибюль практически не доносились.

У стойки бара в зале беседовали несколько гостей; Тони был в центре внимания. Он, безусловно, предвкушал грандиозное событие — болтал возбужденно, как мальчишка, и, надо признать, это выглядело весьма трогательно. Было еще довольно рано, так что, вероятно, вечер только начинался: Шерил говорила, что гости съезжаются со всей страны, — возможно, просто еще не добрались.

— Не-суй-свой-нос! — окликнул меня Тони. Вот это было уже не так мило. Надо с ним поговорить насчет моего детского прозвища.

Я натянуто улыбнулась и заковыляла в его сторону, морщась от боли — на мизинце, похоже, уже натерла мозоль.

Но до Тони и его приятелей я так и не дошла — все вдруг уставились на вход в зал. Двойные двери распахнулись, и в проеме появилась Шерил, одаряя собравшихся благосклонной улыбкой. На ней было роскошное коктейльное платье из ярко-алого шелка, в облипку, а сложная прическа залита толстым слоем лака. Все тот же буйный стиль восьмидесятых, но ей он был к лицу. Под ее взглядом мое дешевое платье из сетевого магазина и неказистые туфли вдруг стали еще неудобнее. Мне не терпелось оказаться дома, в любимой пижаме.

Она еще постояла, наслаждаясь эффектом своего появления, потом приоткрыла рот, чтобы заговорить…

Но мы не услышали ни слова: Шерил вдруг исчезла со сцены, сбитая с ног визжащей фурией в рабочем комбинезоне цвета хаки, которая налетела откуда-то сбоку и смела ее с пути, как бульдозер.

Глава 2

Мгновение все стояли как вкопанные: никто не мог понять, что вообще произошло. А потом из вестибюля донесся характерный звук женской драки — звонкие пощечины.

Я скинула эти идиотские неудобные туфли и выскочила из зала. Шерил лежала на полу, безуспешно пытаясь задушить сумасшедшую, которая оседлала ее сверху и продолжала сыпать сиплыми угрозами.

— Мел? — Тони подоспел следом и остолбенел.

— Это точно Мел? — ошеломленно спросила я.

Когда я видела ее в последний раз, много лет назад, ее голову украшала густая шапка роскошных рыжих кудрей. А у этой фурии волосы были полностью обесцвечены и торчали во все стороны жестким ежиком.

— Ты за него не выйдешь! — визжала фурия. — Ты его не любишь! Я тебе не позволю испортить ему жизнь!

— Ты уже ее испортила, ведьма! — прохрипела Шерил, задыхаясь под тяжестью немаленькой Мел. Надо признать, что в чем-то она была права.

Зрелище, хоть и забавное, начинало выходить из-под контроля. Никто не спешил вмешиваться — все были слишком потрясены, — так что пришлось мне. В конце концов, меня этому учили.

— Так, дамы, прекратите, — сказала я, пытаясь разжать пальцы Шерил, сомкнувшиеся на шее Мел.

Ничего не вышло — для женщины с такими ухоженными руками у нее была отличная хватка, — и я с размаху ударила ее ребром ладони под локоть. Она взвизгнула и разжала пальцы. Я рывком подняла Мел на ноги и встала между ними, с негодованием взирая на Тони и толпу (по большей части из мужчин), таращившуюся на нас.

— Не трудитесь, спасибо за помощь, — сказала я, закатив глаза.

Тони спохватился и помог Шерил подняться.

— Она за него не выйдет! — с новой силой завопила Мел, рванувшись к разъяренной и далеко не застенчивой завтрашней невесте. Я хорошенько встряхнула ее и заставила взглянуть на себя.

— Мел, — сказала я. — Мел! Успокойся. Ты меня помнишь? Я Джоди.

Она повернулась ко мне и, пусть и не сразу, все же меня узнала.

— Это ты, которая уехала и пошла работать в полицию, да? А что ты здесь делаешь? — на ее физиономии расплылась улыбка облегчения. — Ты следователь? Ведешь их дело? Ты…

— Успокойся, — сказала я. — Я тебя отпущу, и мы поговорим по-человечески, ладно? Только не повторяй эту сцену.

— Я требую вызвать полицию, НЕМЕДЛЕННО! — завопила Шерил.

Она была в шоке, что легко понять, но мне не давало покоя ощущение, будто ей нравится быть в центре внимания; и нельзя не отметить, что ее покрытая лаком прическа в ходе стычки ничуть не пострадала. Будто жидким кевларом была залита.

Тони посмотрел на меня с беспомощностью. Похоже, я так действую на мужчин — рано или поздно все они начинают смотреть на меня именно так. Я вздохнула.

— Не будем торопиться, Шерил, — предложила я. Она бросила на меня взгляд, полный ярости, но я продолжила, пока она не принялась верещать заново (мне не свойственно испытывать к человеку отвращение с первого взгляда, но Шерил не вызывала ни малейшей симпатии): — Завтра ваша свадьба, сегодня у вас званый вечер, и гости уже собираются. Вы точно хотите провести остаток дня в полицейском участке? Пока все дадут показания, пройдет целая вечность. Вечер будет безнадежно испорчен.

Тони посмотрел на меня с благодарностью — и я тут же простила его за бесхребетность. Моя доброта меня когда-нибудь погубит.

— Джоди права, — сказал он. — Давайте просто пойдем, выпьем и все забудем, а? Никто же не пострадал.

Шерил на секунду застыла с таким видом, что было ясно: сейчас она выйдет из транса и выдаст такую тираду, от которой покраснеет даже портовый грузчик.

— Так-с, так-с, так-с, что тут у нас происходит? — мужской голос заставил Шерил замолчать на полуслове.

Все обернулись на группку гостей, только что вошедших в фойе, — они с недоумением наблюдали за нами, явно гадая, не пропустили ли начало развлекательной программы.

Я окинула взглядом мужчину, который украл фразу, по праву принадлежащую бывшему

— Привет, Шел! — заговорил красавчик насмешливо, слегка с вызовом. — В списке гостей меня нет, но я уверен, это ты не нарочно.

— Мы посылали приглашение, — неуверенно пробормотал Тони. — Почта тут, сам понимаешь…

Старший ухмыльнулся — его явно забавляло и волнение Тони, и вообще вся эта сцена — и кивнул в сторону Мел:

— Это что у вас, концертная программа? Что-то стриптизерша не впечатляет.

Ага, ясно. Он козел. Лучше сразу знать.

— Не стоит, мистер?.. — сказала я строгим полицейским тоном. Такие навыки не забываются.

— Лейти. Роджер Лейти, — протянул он руку, которую я не могла пожать, так как все еще удерживала Мел. — Дядя застенчивой невесты.

— Что ж, мистер Лейти, если вы и все остальные пройдете в банкетный зал, вместо того чтобы упражняться здесь в остроумии, праздник вашей племянницы, возможно, еще удастся спасти. Вы согласны?

Он смотрел на меня, прикидывая, чего я стою, и, кажется, ждал, что я засмущаюсь или дрогну под его взглядом. Простительно, он ведь меня совсем не знал.

Мистер Лейти отвернулся и покровительственно хлопнул Тони по спине: мол,отдыхай, сынок, теперь в семье есть настоящий мужик. Тони, похоже, был бы рад вымыть, а лучше продезинфицировать то место, до которого дотронулся его будущий дядюшка, и мне стало его жаль. Человек просто мечтал о нормальной, красивой свадьбе.

— Пойдем, милая, — сказал Тони, потянув Шерил за руку.

Невеста метнула убийственный взгляд на Мел — заслуженно, надо признать, и на меня — а я-то ей чем не угодила? — после чего все-таки позволила Тони увести себя прочь.

Внезапно остановившись, она обернулась и прошипела:

— Убери эту… дрянь подальше отсюда, а то я все же вызову полицию!

Мы подождали, пока Тони, Шерил и их гости покинут фойе, а потом я вывела притихшую Мел на улицу, в сад.

***

В укромном уголке у пруда с разноцветными рыбками мы присели на скамейку.

— Что это было, а? — спросила я.

Мел, похоже, уже горько обо всем сожалела.

— Зря я это, — произнесла она с покаянным видом. — Я хотела с ней поговорить, а она отмахнулась… и меня как переклинило.

— Ну и захват у тебя! Как у регбиста, — заметила я.

Мы переглянулись, разом вспомнив, как Шерил с этой ее прической кубарем летит на пол, и обе с трудом сдержали смешок.

— Она тебе тоже не очень-то нравится, да? — спросила Мел.

— Я ее едва знаю, — ответила я, и Мел тихонько рассмеялась.

— Стало быть, не отрицаешь, — сказала она, и я тоже засмеялась.

— Да, не отрицаю.

Мы немного посидели молча — я дала ей время прийти в себя и собраться с мыслями.

— Мне кажется, она его не любит, — наконец сказала Мел. — Она ему испортит жизнь.

— Никого не собираюсь осуждать… — начала я.

— Знаю-знаю, я сама все испортила, — вздохнула она. — Это было непросто. Я ведь его любила. Просто влюбилась еще кое в кого.

— В инструктора по вождению.

Она удивленно посмотрела на меня:

— Все забываю, что в этом городке все всё про всех знают. Наши матери…

— По средам вместе с другими пенсионерками пьют кофе в клубе при церкви, — подсказала я.

Она кивнула:

— Ну да. В общем, я влюбилась в инструктора, но Тони тоже все еще любила. Я не пыталась водить обоих за нос, просто сама не знала, с кем хочу быть. — Она снова вздохнула. — Если кому-нибудь от этого легче, я ошиблась с выбором. Он поступил со мной так же, как я с Тони.

Мел была несчастна. Я вспомнила, как моментально влюбилась в отца Дейзи — офицера Ричарда Дойла, если по документам, или «того самого козла», как его с первого дня называла моя мама, стоило мне впервые увидеть его на совещании в другом конце кабинета. Его тогда только перевели в наш участок, и я должна была показать, где у нас что. После пары стаканов в пабе я показала ему гораздо больше, чем собиралась. Поначалу я не знала, что он уже женат, а потом меня это не беспокоило. Он ведь выбрал меня. До встречи с ним я была трудоголиком, и я была одинока. Я не собиралась его отпускать. Уверена, что та, к кому он ушел от меня двенадцать лет спустя, — одна из многочисленных его пошлых интрижек на стороне — тоже не думала о моих чувствах. Мне казалось, что он вырвал из моей груди сердце и растоптал его. И сердечко Дейзи тоже — бросая меня, он бросил и ее.

В мире бесконечное число разбитых сердец. И неважно, сколько их вокруг, — твоя боль от этого не слабеет. Я вздохнула:

— Конечно, это никого не утешит. Даже Тони — он ведь совсем не такой.

Я бросила в пруд камешек, наблюдая, как расходятся круги по воде.

— Но почему ты думаешь, что Шерил разрушит ему жизнь?

— Она выходит за него не по любви, — твердо сказала Мел.

— С чего ты так решила? Ради чего тогда?

— Из-за денег.

Я рассмеялась:

— Да у него их и нет, наверное? Ну, то есть магазин еще держится, конечно…

Она спокойно смотрела на меня в упор.

— Магазин? — переспросила я. — Думаешь, ей нужен магазин?

Мел пожала плечами, но промолчала. Зачем Шерил магазин? Вряд ли он такой уж прибыльный — я и так удивлялась, что он еще работает. Мелкие магазины в приморских городках вроде Пенстоуна закрывались один за другим.

Я посмотрела на нее с интересом:

— Ты ведь сначала спросила, расследую ли я чье-то дело. Чье?

— Семейства Лейти, — без колебаний сказала Мел. — Ведь расследуешь, правда?

— Я больше не служу в полиции, — ответила я. — Я здесь только организую банкет.

— А, — сказала она, заметно расстроившись.

— Но я все еще обожаю вмешиваться в чужие дела, — улыбнулась я. Признаться, мое детское прозвище удивительно точно описывало меня, пока я была полицейским. — Почему за Лейти нужно следить?

Она нервно огляделась.

— У меня двоюродная сестра в городском совете. Скажем так… у этой семьи есть планы на Пенстоун, и не все с ними согласны.

— Что за планы? — спросила я.

— У вас все в порядке? — раздался голос.

— Тони! Прости… — начала Мел чуть не плача.

— Мне уйти, чтобы вы поговорили? — спросила я, вставая. Сцены, полные эмоций, — не мое. Но оба посмотрели на меня с ужасом. Мел схватила меня за руку.

— Я просто хотел убедиться, что ты успокоилась, — сказал Тони. — Я понимаю: тебе тяжело видеть, что у меня жизнь продолжается, что я снова счастлив… — начал он.

— Ради всего святого, Тони, не воображай, что это дурацкий любовный треугольник с тобой в центре! — огрызнулась она.

Он сначала обиделся, потом разозлился:

— А, так ты явилась, чтобы просто испоганить мне свадьбу — чисто посмеяться, да?

Мел резко поднялась, и ситуация опять грозила выйти из-под контроля. Я подскочила и встала между ними.

— Тони, спасибо, что заглянул, — у нас все хорошо. Мел сейчас поедет домой, а ты иди обратно к гостям, я скоро к вам присоединюсь, тоже сделаю глоточек.

После всех переживаний мне и правда хотелось выпить. А я-то боялась, что мне тут будет скучно. Я легонько подтолкнула его в сторону гостиницы и взяла Мел под руку.

Мы ушли, а он остался стоять разинув рот, того и гляди муха влетит.

— Так что ты хотела сказать? — спросила я Мел, когда мы отошли подальше. Но она покачала головой:

— Нет. Ну его… Хочет жениться — пусть женится.

Мы дошли почти до самой парковки. Она аккуратно высвободила руку и остановилась.

— Спасибо, что не дала мне выставить себя окончательной дурой, — сказала она. — Я это очень ценю, правда-правда. — Она посмотрела на старенький, слегка пошарпанный «Воксхолл» по ту сторону усыпанной гравием дорожки. В окне торчала, поводя носом, крошечная, пушистая, бесспорно очаровательная мордашка. — Я оставила собаку в машине. Ей, наверное, жарко. — Мел, должно быть, заметила мое неодобрение: окно было приоткрыто буквально на миллиметр, а день выдался знойный. — Я не могу опустить его ниже, она тогда вылезет, — фыркнула она. — Такая умная у меня собака: наваливается всем весом на край стекла, спускает его и пролезает. Надо было назвать ее Гудини. Я сейчас выпущу ее пописать и уеду.

Она собралась уходить, но я удержала ее за руку.

— Если вдруг захочешь поговорить… — сказала я. — Я бы дала тебе визитку, но сумка осталась в баре.

Она мягко улыбнулась:

— Спасибо. Если ты снова поселилась в Пенстоуне, мы точно еще пересечемся.

Я смотрела, как она открыла дверь автомобиля и ласково заговорила с Жермен, потенциальной беглянкой и своей верной спутницей.

А потом я пошла обратно в бар.

***

Я решила, что ради приличия стоит остаться там хоть ненадолго, выпить бокал вина, а потом вежливо попрощаться и уйти. Вечеринка была совершенно не в моем вкусе. Но в баре не хватало еще кое-кого: Шерил.

Тони заметил, как я вошла, принес мне бокал шампанского и отвел к окну.

— Как думаешь, она еще вернется? — спросил он.

Я сделала глоток шампанского.

— Кто, Шерил?

— Нет, дурочка. Шерил отправилась спать пораньше. Я про Мел. Она завтра устроит сцену?

— А, Мел. Нет, не думаю, — помотала я головой. — Да и вообще, если она появится, я буду вон там, на кухне, готовить волованы и ужин на сотню гостей. Под рукой у меня будет масса острых колюще-режущих предметов.

— И ты опять применишь парочку крутых полицейских приемов, просто настоящий ниндзя, — засмеялся Тони. — Это было так сексуально…

Я театрально ахнула и хлопнула его по руке:

— Энтони Пенхалигон! Ты практически женат!

Он улыбнулся:

— Знаю. Мне очень повезло.

— М-м, — уклончиво отозвалась я, отпивая из бокала.

— Тебе моя будущая жена не очень-то по душе, да? — сказал он.

— Я ее почти не знаю, — ответила я, прекрасно понимая, что недавно дала Мел точно такой же ответ.

Он рассмеялся:

— Это не значит «нет»!

Он на мгновение уставился в окно, потом снова посмотрел на меня:

— Знаю, Шерил бывает немного…

— Что, кошмарной сволочью?

— Ей бывает трудно угодить. Но жизнь у нее была нелегкая.

Я вспомнила, через что мне самой пришлось пройти за последние годы.

— Жизнь многих потрепала… — начала я.

— Ее родители погибли, когда ей было пятнадцать.

— Черт.

— Вот она и оказалась у дяди. Не знаю, что у нее были за родители — они жили не здесь, — но дядя и его семейка… — Тони покачал головой и понизил голос: — Не самые приятные люди. Так что будь с ней помягче, ладно? — Он мягко коснулся моей руки. — Я рад, что ты вернулась, Джоди. Мне бы очень хотелось, чтобы вы с Шерил подружились. Попробуешь?

— Конечно, — согласилась я. И сказала честно — ради него.

Я допила бокал и вышла из бара. Стоит ли подняться и поговорить с Шерил? Больше всего на свете мне хотелось поскорее отправиться домой, чтобы отпустить маму, которая присматривала за Дейзи. Дочь считала себя совершенно взрослой, но ей всего двенадцать. В то же время беспокойство (или привычка всюду совать свой нос) подсказывало, что следует все-таки зайти и проверить, как там невеста.

Я в нерешительности замерла у ее номера. Может, не стоит ее беспокоить, раз уж она решила лечь пораньше. Но с той стороны двери явно происходило какое-то движение — много движения. И я постучала.

В ответ — тишина. По-моему, это была виноватая тишина — такая наступает, когда кого-то застукали за чем-то недозволенным. Не спрашивайте, как тишина может быть виноватой, но может. У меня на это нюх…

Когда я уже почти уверилась, что Шерил не станет отвечать, дверь все-таки приоткрылась. Она улыбалась, но улыбка сползла с ее лица, стоило ей увидеть меня.

— А, это вы, — произнесла она.

— Просто хотела убедиться, что вам не требуется помощь после того небольшого инцидента, — сказала я любезно. Я умею быть любезной.

— Все нормально, — ответила она.

Сквозь приоткрытую дверь я увидела на кровати чемодан, из которого вываливалась груда одежды.

— Готовитесь к завтрашнему важному событию? — спросила я. — Пакуете вещи на медовый месяц?

— Да, — ответила она, пытаясь прикрыть дверь поплотнее.

У меня возникло подозрение, что она занята вовсе не сбором чемодана.

— Послушайте, мы, может, не с того начали, — сказала я. — Если хотите поговорить…

— Не особенно.

— Ну ладно. — Я вздохнула с некоторым облегчением. — Тони правда хороший. Он заслуживает счастья.

У нее дрогнуло лицо. Ай-я-яй.

— Я знаю.

— Так что, если у вас есть хоть малейшие сомнения…

Она пару секунд смотрела на меня, а потом натянула на лицо фальшивую улыбку.

— Ни малейших сомнений, — сказала она. — Спасибо за заботу. — И с этими словами Шерил захлопнула дверь у меня перед носом.

***

Я вернулась домой и легла спать, сперва заглянув к Дейзи — она не дождалась меня и уже уснула — и

Я выключила свет и лежала, уставившись в потолок, пока наконец не уснула тревожным сном. Мне снились прически в стиле восьмидесятых, силовые приемы регби и придурки в рубашках от Ральфа Лорена, а где-то посреди всего этого — Тони, обещающий доставить диван завтра. Хотя последнее было невозможно, ведь диван уже стоял у меня в гостиной, а завтра вообще-то его свадьба.

Проснувшись поутру, я первым делом увидела СМС от жениха, и в своем сонном состоянии подумала: «Это он про доставку дивана».

Открыв текст, я даже не удивилась. Невеста исчезла.

Глава 3

Тони ждал меня у входа в гостиницу, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, пока я парковала фургон. Когда я выскочила из кабины, он взглянул на борт и буквально обомлел.

— Что за… Ты на чем это приехала? — ошарашенно спросил он, уставившись на картинку на фургоне. — Надеюсь, это не твоя машина?

— Мое новое корпоративное авто, — небрежно сказала я. — Взяла пару дней назад у одного мужика в Тавистоке. Он закрывает свой магазин «Только для взрослых». Вопреки его надеждам, оказалось, что Тависток — вовсе не гнездо разврата и порока. Кто бы мог подумать?

Тони обошел фургон, рассматривая рисунок, при этом явно стараясь не вглядываться слишком внимательно.

— Господи…

— Как вам наш похаб-мобиль? — весело спросила Дейзи, выпрыгнув из кабины слева. Мама выбралась следом за ней.

— Не называй его так! — поспешно сказала я, подавляя смешок, хотя надо признаться: описание подходило на сто процентов. Я повернулась к Тони: — У меня почти не было времени на подготовку. Я перекрашу его на следующей неделе.

— Можно было хотя бы наклейки содрать… — Тони бросил взгляд на изображение мультяшной фигурки с кнутом — и его передернуло.

— Пробовала. Стало еще хуже.

— Куда же хуже?

— Контур остался. И стало похоже, будто он держит вовсе не кнут.

Тони сглотнул.

— Ой, возьми себя в руки! — покачала головой мама. — До чего молодежь пошла чувствительная…

Я кивнула в сторону моих помощников:

— Мамочку ты, конечно, помнишь.

— Да, конечно, рад видеть вас, Ширли…

— А Дейзи помнишь? Когда ты видел ее в последний раз, ей было лет девять.

— Да… ух ты… как ты выросла… — Тони бросил на меня очередной беспомощный взгляд. Кажется, это начинало входить в привычку.

— Почему…

— Мои помощники, — сказала я. — Как я уже говорила, у меня было совсем мало времени на подготовку.

Если честно, Дейзи скучала. Начались летние каникулы, а в новую школу она пойти еще не успела. Я опасалась, что они с мамой устроят какие-нибудь безобразия, пока я весь день занята.

— Они разгрузят фургон, а мы пока поболтаем, — сказала я, бросила Дейзи ключи и потащила Тони за руку, пока дочь не принялась ныть, что я обращаюсь с ней как с рабыней (а я, кстати, пообещала ей заплатить).

Мы прошли через холл и поднялись по широкой лестнице на первый этаж. У дверей в номер Шерил Тони остановился и достал из кармана ключ.

— Мы решили соблюсти эту старомодную традицию — не видеть друг друга накануне свадьбы, — сказал он. — Она написала мне около половины десятого, может без пятнадцати, что хочет поговорить после приема, но я увидел сообщение позже, так что сразу не ответил, а потом она написала, что не стоит переживать: она пошла спать. Я написал ей «Спокойной ночи», но она не ответила. Я подумал, что, наверное, уже уснула. А сегодня утром, когда пришла ее подруга делать прическу и макияж, ее уже и след простыл.

Он открыл дверь, и мы вошли. Беспорядка на кровати, который я видела накануне, больше не было, чемодан исчез, и либо в постели никто не спал, либо в прошлой жизни Шерил была горничной. А может, так и было, или просто она была по натуре аккуратисткой и умела ловко заправлять постель. У меня спальня никогда так не выглядит. Тони тяжело опустился на кровать.

— Я пытался ей звонить, но она не отвечала. Никто не мог до нее дозвониться, и тогда я взял ключ у администратора и зашел сам. И обнаружил вот это.

Он протянул мне лист бумаги. «О нет», — подумала я. Интуиция меня не подвела. Я взяла бумагу.

— «Дорогой Тони», — прочла я… и замолчала. Дальше ничего не было.

— Я не знал, кому еще позвонить, — сказал он. — Маме говорить пока не стал, она сразу впадает в истерику. А семья Шерил… по-моему, чем меньше я с ними общаюсь, тем лучше.

— Могу тебя понять, — сказала я.

Судя по вчерашнему вечеру, после женитьбы Тони угодит в ту еще семейку.

— Полицию вызывать смысла нет — скажут, что она меня бросила. Но ведь она не закончила письмо, правда? Она могла бы написать что угодно.

— Да, могла бы… — Я не хотела сообщать ему о том странном чувстве, которое у меня возникло после короткого разговора с Шерил накануне. Но и не пришлось.

— Кого я пытаюсь обмануть? — пробормотал он, помрачнев. — Она меня бросила, да? Вот о чем она собиралась поговорить. Этого стоило ожидать, особенно после того, как Мел на нее накинулась. Мне до нее далеко — на что я вообще ей сдался? Идиот.

— Прекрати немедленно, — сказала я, усаживаясь рядом. — Повторять не буду; ты же знаешь, я не склонна к пафосу и сантиментам, так что слушай внимательно. Ты — хороший человек, Тони Пенхалигон. Сейчас, когда ты уже избавился от привычки вытирать нос рукавом…

— Бывает иногда, — признался он тихо. Я сделала вид, что ничего не слышала.

— Ты — хороший человек, — повторила я. — Ты, конечно, простоват порой, но у тебя доброе сердце, и ты заслуживаешь счастья. Шерил повезло встретить тебя, и если она слишком глупа, чтобы это понять, тем хуже для нее.

— Мне без нее плохо, — печально признался он.

Я вздохнула и положила голову ему на плечо.

— Знаю.

Мы немного помолчали.

— И что мне делать? Отменять свадьбу? — спросил он.

— Ну, не я же за тебя замуж собиралась.

— Мы позвали сотню гостей! Я же не могу всем звонить и говорить, чтобы не приходили!

— Пусть приходят, — сказала я. — Тебе нечего стыдиться. И потом, ты уже все оплатил. У нас на кухне триста волованов, осталось положить начинку. Пусть собираются. Узнают

— Это просто кошмар, — сказал он. Я кивнула, но тут резко выпрямилась, заметив на туалетном столике связку ключей, почти полностью скрытую скомканным полотенцем.

— Это твои ключи? — спросила я.

Тони удивился, потом покачал головой:

— Нет, это Шерил.

Значит, она ушла не домой, раз оставила ключи от квартиры, так? И ключи от машины. Значит, она где-то тут.

— Она могла вызвать такси.

— Зачем ей это? Если бы я задумала побег, точно не стала бы маячить тут в ожидании такси. — Я встала и потянула Тони за руку. — Пойдем! Наверняка ее просто перед свадьбой накрыло, и она вышла проветриться. Может, она где-то недалеко от отеля.

Мы спустились в фойе и остановились в дверях, вглядываясь в площадку перед отелем. Тони показал на дальний угол парковки, где стояла новенькая ярко-красная спортивная мазда.

— Вон ее машина, — сказал он. — Я даже не подумал посмотреть. Решил, что она уехала: записка, чемодан пропал…

Я подошла поближе и заглянула внутрь. Чемодан Шерил лежал на заднем сиденье.

— Вы же планировали сразу после приема уехать в свадебное путешествие, так? На чьей машине? На твоей или ее?

— На ее. Она хотела эффектное отбытие — чтобы мы уехали с открытым верхом, в конфетти и с воздушными шариками, а все махали нам вслед. Сказала, что моя старая машина не подходит.

— Ну вот. Просто готовилась. — Хотя странновато заниматься этим с утра в день свадьбы, когда по плану невеста должна ждать парикмахера. И это все равно не объясняет, почему она не берет трубку.

Светило солнце. Сад, где намечалось провести церемонию, выглядел прекрасно, и на улице уже было тепло — день обещал быть чудесным. Раздражал только непрерывный лай собаки где-то поблизости, но не может же все быть идеально. Эта гостиница с гордостью декларировала, что принимает гостей с собаками, так что, скорее всего, шумел чей-то заласканный пудель или стриженая болонка.

— Прогуляйся, поищи ее, — сказала я. — До церемонии еще несколько часов. Откровенно говоря, ты ведь волнуешься не меньше, чем она, раз так торопишься с выводами. А мне пора на кухню. — Я хлопнула его по плечу. — Мы готовим свадебный банкет, между прочим!

***

Я оставила Тони на ступенях, ведущих к отелю; он стал слегка спокойнее, не то что с утра, а сама пошла на кухню. Управляющий отелем был не против, чтобы мы наняли их официантов, но похоже было, его задело, что Тони и Шерил не привлекли их поваров, так что помощники на кухне мне были просто необходимы. Я только надеялась, что они будут помогать, а не мешать. И очень верила, что свадьба все-таки состоится и нам будет, кого кормить.

Мама с Дейзи «усердно работали» — если, конечно, считать работой чаепитие. Вид у обеих был слегка недовольный. Дейзи взглянула на меня из-за огромной кучи картошки.

— Как мило, что ты к нам присоединилась, — сказала она. Ехидная девица.

— Эй, барышня, я сегодня тебе не только мама. Я твой босс. Будешь дерзить — уволю.

— Подумаешь, испугала, — ответила она. Я обняла ее, и она тут же заерзала, вырываясь.

— Спасибо, что помогаешь мамочке, булочка моя сахарная, — пропела я фальшивым детским голоском. Она терпеть не могла этот голос и это прозвище. — Мамочка одна не справится.

— Надеюсь, ты не забыла, что обещала мне заплатить, — проворчала она, уткнувшись мне в бок.

Я рассмеялась и отпустила ее.

— В понедельник пойдем прокалывать уши, — сказала я.

Она попыталась скрыть восторг, но неудачно. Впрочем, неудивительно — она доставала меня этой просьбой с семи лет.

— По две дырки в каждом ухе? — спросила она.

Я немного подумала и кивнула. Почему бы и нет? Возможно, в ее новой школе это запрещено, но вторые сережки всегда можно будет снять, и хоть раз не я окажусь в роли злодея.

— А можно еще в носу?

— Конечно! И в пупке. И татуировку. А бабушка заодно проколет себе сосок.

— Ой, — сказала мама. — Представляешь, как это будет цепляться за вязаную кофту?

Дейзи закатила глаза:

— Можно было просто сказать нет.

— Хорошо. Нет.

Мама допила чай и принялась взбивать в глубокой миске соус для креветок.

— Как там Тони? Ты как думаешь, она от него сбежала? — Она макнула палец в соус, облизала его и добавила немного лимонного сока. — Не то чтобы я с ней много общалась, но мне она не понравилась.

Я аккуратно перехватила ее руку, когда она снова потянулась макнуть палец.

— Мам, гигиена! Пожалуйста, пользуйся ложкой, а если хочешь попробовать еще — возьми другую. Чистую!

Она фыркнула, мол, нечего делать из мухи слона.

— Ты же знаешь, что я права. Можно кое-что себе позволить, когда готовишь только для себя, но вот массового отравления мне только не хватает! У меня дебют в роли организатора банкетов, а ты напустишь сюда микробов, древних, как ты сама.

— Ну и наглость! — воскликнула она и шлепнула меня по ногам полотенцем с притворным возмущением. Я легко увернулась. — Никакого уважения к старшим.

— Думаю, у Шерил просто нервы сдали, — сказала я, меняя тему и ловко подхватывая очищенную картофелину, скатившуюся с доски Дейзи. — Уверена, все пройдет безупречно.

Мама расхохоталась:

— Безупречно — то есть без брака? Но это же свадьба, кто-то должен оказаться в браке. — Она ухмыльнулась: — А ведь это могла быть ты, между прочим.

Я закатила глаза:

— Две недели, мама. Две недели в девяносто четвертом.

— Только не говори, что ты встречалась с Тони. — Дейзи аж подавилась от смеха.

Нечего было хихикать, он, может, оказался бы лучше, чем ее никчемный отец.

— Нет, с Шерил. Ей тогда было лет пять. Может, займемся наконец банкетом, а? Дел невпроворот.

Я помогла Дейзи с картошкой. У меня на сердце потеплело, когда я увидела, как она стоит перед разделочной доской в фартучке — это напомнило мне собственное детство. Мама никогда не работала поваром, но всегда любила готовить; и я помнила, как родители устраивали званые ужины, когда я была еще маленькой. Я всегда помогала маме на кухне. Больше всего мне нравилось готовить сладкое, потому что можно было облизывать ложки, но под ее чутким присмотром я бралась почти за все. А потом, после раннего ужина (чего-то простого вроде рыбных котлет с картошкой) на одну персону, я поднималась к себе, чтобы взрослые могли спокойно съесть наготовленное и поболтать. Мне было не жаль упущенной «взрослой» еды, потому что

Эти детские впечатления и привили мне любовь к еде, и я довольно быстро поняла: если любишь вкусно поесть, надо либо много зарабатывать, чтобы хватало на рестораны, либо научиться готовить самой. С моей зарплатой полицейского пришлось пойти вторым путем, а когда юность осталась позади и мне пришлось сменить профессию, оказалось, что готовка — единственное занятие, которое мне действительно нравится. А после года в кулинарном колледже увлечение переросло в страсть.

В тот день в качестве гарнира к изысканным колбаскам из фермерской свинины (поставщик, разумеется, местный) мы планировали подать картофельное пюре на сливках с трюфелями, в сладком яблочном соусе с сидром и специями. Мама взялась начинить сотню волованов салатом из креветок; остальные дожидались средиземноморских запеченных овощей и сыра камамбер из западных графств с желе из красной смородины. Большинство гостей выбрало колбаски, но мы приготовили десяток порций баклажанов, обжаренных с пармезаном, с израильским кускусом — для вегетарианцев. Их планировалось запечь ближе к подаче. На десерт гости могли выбрать шоколадный торт с малиной и взбитыми сливками или ванильную панакоту с клубникой и теми же сливками. Шерил хотела, чтобы все было шикарно, а Тони настаивал, где только можно, на использовании местных поставщиков и традиционных для запада Англии продуктов, и, как мне казалось, я составила меню, которое объединяло лучшее из обоих пожеланий.

Я проверила часы — мы шли точно по графику, несмотря на то что я потеряла какое-то время, успокаивая жениха. Я надеялась, что он зря нервничал и теперь все снова идет по плану. Теперь-то уж точно ничто не остановит свадьбу? И уж, конечно, проклятая собака, до сих пор тявкающая где-то в саду, рано или поздно заткнется?

Ответом на оба вопроса стал пронзительный, истеричный вопль прямо под окном кухни.

Глава 4

Мы втроем вылетели из кухни на задний, хозяйственный двор и помчались на вопли, уже стихавшие, переходящие в паническое «На помощь!». Обогнув угол здания, мы оказались в саду. Возле пруда с рыбками, где только прошлой ночью мы с Мел сидели и разговаривали, собиралась небольшая толпа из персонала и постояльцев гостиницы.

Тони, полуодетый — он явно как раз наряжался в парадную фрачную тройку серого цвета — прибежал одновременно с нами.

— Что, черт возьми, происходит? — спросил он.

— Не знаю, — ответила я, ощущая, как в глубине души зарождается тревожное предчувствие. Что бы там ни случилось, ясно было одно: это будут плохие новости. — Шерил нашлась?

Он разинул рот от удивления:

— Нет. Ты что же, думаешь?..

Мы подбежали к толпе.

— Дорогу! — сказала я с такой уверенностью, что толпа расступилась, еще не успев понять, что я всего лишь повар.

Собака наконец замолчала, но все еще была рядом и тихо поскуливала, а потрясенная гостья, прибывшая на свадьбу пораньше, — мама Тони, Бренда, — машинально поглаживала ее по голове.

— Кто это? — Тони грубо отодвинул женщину в огромной нелепой шляпе. — Это… это Шерил?

— Нет, — сказала я. Даже не узнав собаку, я бы ни с кем не перепутала обладательницу коротких обесцвеченных волос.

Мел — экс-миссис Пенхалигон, водитель бензовоза, лишь вчера пытавшаяся сорвать свадьбу, — лежала, распростершись, на земле. Ее волосы были спутаны и пропитаны кровью, кожа остыла и побледнела, а в глазах не было жизни. Сперва я подумала, что она ударилась головой о ту самую скамейку, на которой мы сидели накануне вечером, — большая часть крови, казалось, шла из раны на затылке, и под ней уже натекла лужа. Но вторая рана, под темно-красной коркой запекшейся крови, зияла у нее на лбу. Упасть и удариться головой дважды — сначала затылком, потом лбом — маловероятный сценарий, который потребовал бы изрядных усилий, что значило только одно: это сделал кто-то другой. Жермен, верная до последнего, должно быть, много часов провела у тела своей хозяйки, заливаясь лаем в тщетной надежде дозваться хоть кого-нибудь. Но люди пришли слишком поздно.

— Слава богу, — выдохнул Тони, но тут же осознал, что говорит. — То есть, не что Мел умерла, а что Шерил… — Он осекся, не в силах справиться с эмоциями, и опустился на землю рядом с телом своей бывшей жены.

***

Следующий час прошел как в тумане. В сад вызвали менеджера отеля, мистера Блума. Это был аккуратный, дотошный человечек — похожий на Эркюля Пуаро, если бы тот забросил «маленькие серые клеточки» и занялся гостиничным бизнесом. Блум бросил взгляд на тело, покачнулся так, что я уже было подумала «Рядом с бедной Мел ляжет еще один покойник», но, пусть это выглядело нарочито и несколько женственно, взял себя в руки и принялся раздавать четкие распоряжения, словно генерал, ведущий свою армию в бой.

Постояльцев и гостей согнали в банкетный зал, не тот, где мы были вчера вечером (он как раз выходил окнами в сад), а тот, что находился с другой стороны здания и редко использовался, — из него открывался не самый живописный вид на парковку и длинную подъездную дорожку. Чтобы успокоить гостей, им предложили чай, кофе и по капельке чего покрепче, а тем временем вызвали полицию. Бархатные канаты — ими обычно отмечали площадку для церемонии бракосочетания — использовали для ограждения места преступления.

Я отправила Дейзи и маму обратно на кухню, не дав им посмотреть на тело Мел. Было заметно, что Дейзи расстроилась — еще бы, упустить такое зрелище! — но кое-что в ее возрасте видеть еще рано, в том числе ужасные сцены такого рода. Бедная Мел.

Я заняла своих помощниц делом: пора было начинять тарталетки и готовить крошечные бутерброды-канапе. Я сомневалась, что свадьба состоится, даже если Шерил найдется, но зал за стеной был полон гостей — кто возбужден, кто в шоке, кто в предвкушении скандала. Закуски — отличное успокоительное, да и трудно сплетничать, когда рот набит креветками.

Я нашла Тони, одиноко сидящего в банкетном зале; сотрудники уже накрыли столы для торжества. Свадебный торт, великолепная пятиярусная конструкция, украшенная белоснежной глазурью и фиалками из кондитерской мастики, гордо красовался на отдельном столике у стены, рядом с местами для молодоженов. Тони поспешно вытер глаза, когда я подошла и села рядом.

— Мама прилегла, — сказал он. — Папа за ней приглядывает. Для них это все — сильное потрясение. Иногда я забываю, что они уже немолоды.

— Ты как? — спросила я, хотя и так видела, что никак. — До Шерил

— Нет. — Он встал и шагнул к окну, уставился в сад, будто пытаясь разглядеть там пропавшую невесту. — Где она, черт побери? Я с ума схожу. А вдруг… — Он запнулся, не решаясь продолжить, и я сказала это за него.

— А вдруг Мел не единственная жертва?

Он резко обернулся:

— Ты думаешь, с ней что-то случилось? Ты же сама говорила, что у нее просто предсвадебный невроз.

— Я не знаю, — честно ответила я. Мне пришла в голову еще одна версия, но я не знала, как он это воспримет. — Я вижу три варианта. Первый — она сбежала. — Я подняла руку, не давая ему возразить. — Почему — передумала насчет свадьбы или просто ушла проветриться — я не знаю. Второй — тот, кто убил Мел, на этом не остановился. — Тони передернулся, отвернулся и снова уставился в окно. — И третий…

— Третий?

— Это она убила Мел. И потому скрылась. — Мои слова повисли в воздухе. Тони не обернулся, но я заметила, как он сгорбился.

— Тони… — Из окна было видно, как подъехали две полицейские машины, мигалки включены, но без сирены. За ними следом фургон — судя по всему, криминалисты. Или похоронная служба.

— Тони, полиция будет задавать вопросы… — Я коснулась его руки.

Он резко обернулся, и я отшатнулась — столько гнева читалось в его взгляде. Сколько лет его знаю, ни разу не видела его в такой ярости, хотя… полно, хорошо ли я знала его теперешнего? Мы дружили с давних пор, и я всегда старалась с ним пересечься, когда приезжала к родителям, но уехала отсюда без малого двадцать лет назад, и за эти годы наше общение сводилось к редким вечерам в пабе в компании одноклассников.

Я машинально отступила. Он шагнул вперед, снова сократив расстояние.

— Как ты смеешь говорить такое?! — прошипел он. — Шерил никогда и ни за что бы не совершила ничего подобного. Ты ее не знала. Она тебе даже не нравилась…

— Не знала? Или не знаешь? — Мне не понравилось, что он говорит о ней в прошедшем времени.

Тони на секунду смутился, потом покачал головой:

— Не цепляйся к словам! Вечная история. Бывших копов не бывает.

Я выдержала его взгляд, полный ярости, пока он не отвел глаза, как-то разом обмякнув. Он тяжело опустился на стул, зацепив стоявший на столе пустой бокал. Когда он ставил бокал на место, его рука заметно дрожала.

— Я просто имел в виду — она сбежала, да? Она же не у… это невозможно. Она просто меня бросила. Я надеюсь. — Он грустно усмехнулся: — Сегодня день моего бракосочетания, а я искренне надеюсь, что невеста передумала.

Я развернула второй стул, чтобы сесть на него верхом, лицом к Тони.

— Полиция уже здесь, и они захотят с тобой поговорить, — мягко сказала я. — Они спросят про ссору между Шерил и Мел вчера вечером.

— Я знаю.

Он схватил со стола десертную ложку и принялся крутить в пальцах. Он вертел ее по-всякому и постукивал ею по тарелке, явно не понимая, что делает. Дзинь, дзинь, дзинь.

Я сделала глубокий вдох. Ему вряд ли понравится то, что я собиралась сказать, но пусть уж лучше злится на меня, чем на полицию.

— Мел выдвинула… кое-какие обвинения против Шерил, — сказала я.

Тони с тревогой посмотрел на меня:

— Какие именно обвинения?

Дзинь, дзинь, дзинь.

— Она сказала, что семья Лейти охотится за твоим магазином, и Шерил выходит за тебя из-за этого.

Тони выронил ложку, посмотрел на меня и коротко рассмеялся:

— Вот что она себе напридумывала? В духе Мел — искать не там, где надо.

— Значит, где-то поискать все же стоит?

Он снова взял ложку, но ничего не ответил. Я перехватила ложку, пока он не начал звякать — уж очень раздражало.

— Ты ожидал услышать что-то совсем другое? — У меня было… ну, было ощущение, что Тони что-то скрывает. — Есть еще что-то? Что-то, что ты понял или обнаружил с утра?

Он смотрел на меня, будто не мог решиться — говорить или нет. Только он, наконец, открыл рот, как…

— Мистер Пенхалигон?

Мы обернулись и увидели в дверях высокого светловолосого мужчину лет тридцати пяти, надо признать, чертовски красивого. Квадратная челюсть, тестостерона хоть отбавляй, — ни дать ни взять герой-любовник, этакий фермер со Среднего Запада, не хватает только рубахи в клеточку и груды тыкв на заднем плане. Со Среднего Запада в Штатах, разумеется. Средняя Англия — это, по сути, Бирмингем, а он не славится романтическим героями, не говоря уже о тыквенных полях. За его спиной я увидела пару полицейских в форме. Они беседовали с гостями, толпившимися в вестибюле гостиницы. Думаю, там были и другие сотрудники, в штатском.

Тони встал:

— Да.

— Я старший инспектор-детектив Уитерс, — Уитерс, конечно, не самая подходящая фамилия для киношного героя, но нельзя желать невозможного, — я веду расследование смерти миссис Пенхалигон.

— Бывшей миссис Пенхалигон, — резко сказал Тони.

Я предостерегающе дотронулась до его руки.

— Насколько мне известно, она все еще носила эту фамилию? — сказал Уитерс.

Тони пожал плечами. Мне хотелось его треснуть — он вел себя так, будто у него рыльце в пушку. Ну ладно, может, не убийца, но уж точно хам и упрямец.

— Да, Пенхалигон. Бедная Мел. Тони просто на взводе, — сказала я. — Что, в общем-то, понятно.

Уитерс смерил меня взглядом, полным презрения, вполне в духе своей фамилии.

— Вы кто? Повар?

— Джоди Паркер, бывший офицер полиции Метрополитен. Служила в Кеннингтоне.

— А теперь вы повар. И ваше место на кухне.

Надменный тип.

— Ага.

Он махнул рукой.

— Ладно. Возможно, с вами позже кто-нибудь поговорит, так что никуда не уходите. А теперь, мистер Пенхалигон, давайте побеседуем о том, что произошло прошлой ночью…

Глава 5

Я не знала, чем еще заняться, поэтому вернулась на кухню и принялась шинковать яблоки самым большим и острым ножом, какой только нашелся.А теперь вы повар.Он хотел сказать, что я не справилась — я с размаху вогнала нож в ни в чем не повинное зеленое яблоко — со службой в полиции. Скотина. Он ведь понятия не имел, почему я ушла из полиции и как сильно скучаю по службе, хотя, надо признать, проводить больше времени с Дейзи и заниматься другим, не менее любимым делом, то есть кулинарией (если быть совсем точной — измельчением яблок до состояния каши), мне тоже очень нравилось.

— Ты хорошо себя чувствуешь, а? — переглянувшись с Дейзи, осторожно поинтересовалась мама, наблюдая, как я крошу очередное яблоко и отшвыриваю огрызок. — Мы же, кажется, собирались их сперва почистить?

Черт!Я с размаху вонзила нож в разделочную доску — рукоятка раскачивалась, а лезвие мелко завибрировало с приятным «бздынь» — и сгребла

— Держи.

Дейзи забрала у меня миску и всунула в руки кружку чая. Я сразу улыбнулась и подумала: «Как же мне все-таки в жизни повезло — несмотря на то что считает детектив Уитерс с его гладко выбритым, но мужественным подбородком и кубиками на животе (которые, разумеется, я не видела, но представить себе могла без труда)».

— Я ж тебя как надо воспитала, а? — сказала я, не очень похоже передразнивая кокни. Она пожала плечами.

— «Дейзи, поставь чайник и ни о чем не спрашивай», — процитировала она, и мы с мамой расхохотались.

— Умница моя. Спасибо.

Мы выпили чаю не присаживаясь. Что делать дальше, мы не знали.

Есть ли смысл готовить все остальное? До бракосочетания оставался час, а невеста, насколько мне было известно, так и не объявилась. К тому же место преступления оказалось как раз там, где планировали торжественную церемонию. Согласитесь, теперь там будет трудно настроиться на романтический лад, да и вообще плохое предзнаменование вряд ли сулит молодым счастье в браке. «Если счастливые браки вообще существуют», — цинично подумалось мне, но это же я зареклась связываться с мужиками, даже (а может, особенно) с красавчиками-детективами, так кто я такая, чтобы судить? И Шерил наверняка уже слышала о Мел; ну неужели, если она просто передумала выходить за Тони, она не могла хотя бы прислать пару слов, мол, жива-здорова? На мой взгляд, оставалось только два варианта: либо она тоже мертва, либо она — убийца…

Но зачем ей было убивать Мел? Обвинение Мел — каким бы туманным и загадочным оно ни было — едва ли тянуло на сенсацию, и, судя по всему, Тони не воспринял бы его настолько всерьез, чтобы отменить свадьбу. Или Мел раскопала о семействе Лейти куда больше, чем успела мне рассказать? Мы с ней вроде как дружили через Тони, но никогда особо не сближались, так что у нее не было причин мне доверять. С другой стороны, мне начинало казаться, что Тони и сам что-то знал; уж слишком он занервничал, когда я рассказала ему, в чем Мел обвиняла Шерил. А ведь я же отправила его гулять по территории отеля утром, чтобы поискал сбежавшую невесту, вдруг она просто воздухом дышит. Как он мог не заметить тело Мел? Собака ведь лаяла, когда я его оставила, — я бы, на его месте, точно пошла проверить, в чем дело, или хотя бы попросила хозяина унять пса.

И тут мне в голову пришла еще одна неприятная мысль. Если Тони заподозрил, что Мел что-то знает о его будущей жене, мог ли он решиться заткнуть ей рот? Или он застал Шерил за сборами, понял, что она его бросает, вышел из себя и убил ее, чтобы не отпустить, а потом и Мел, потому что все из-за нее?..

Или я совсем тронулась головой? Тони не убийца, коварно нашептывал внутренний голос,но насколько хорошо ты вообще теперь знаешь Тони?

— О чем задумалась? — спросила мама. Я встряхнулась: делиться своими — вероятно, очень надеюсь, беспочвенными — подозрениями я ни с кем не собиралась. Особенно с мамой, которая, благослови ее Господь, за чашечкой кофе не задумываясь выложит все без разбору своим соседкам-сплетницам.

— Ничего интересного, — ответила я, улыбнувшись ей и Дейзи. — Давайте пока все упакуем и уберем в холодильник. Что-то не верится, что эта свадьба теперь состоится, да?

Мы все обтянули пленкой и, что могли, запихнули в холодильник отеля; тут места было больше, чем у меня дома, да и вообще я не знала, что Тони захочет делать со всей этой неиспользованной едой. Я уже собиралась найти управляющего, мистера Блума, чтобы сообщить ему, что все убрано, и я вернусь забрать продукты позже, когда станет ясно, что к чему, как в кухню вошел старший детектив-инспектор Уитерс.

— Миссис Паркер?

— Да? — Мама подняла голову и мило ему улыбнулась. Он посмотрел на нее, потом на меня, в замешательстве.

— Нет, я имел в виду…

— Я — мисс, не миссис. Миссис Паркер — моя мама, — пояснила я.

— Ширли, — представилась мама любезнейшим тоном. У нее глаз на симпатичных мужчин, что временами вызывает неловкость.

Он нетерпеливо кивнул:

— Хорошо,миссПаркер. Можно задать вам несколько вопросов о вчерашнем вечере? — Он чуть отступил назад, как бы приглашая меня идти за ним.

— Конечно, — ответила я, не двинувшись с места. Мелочно, знаю, но мне не хотелось облегчать ему задачу. Кроме того, я заметила, как подчеркнуто насмешливо он произнес «мисс».

Мама подняла кружку:

— Не угодно ли чаю? Чайник еще горячий.

— Нет, спасибо. Можно…

— Вы уверены? Я могу поставить его заново, он быстро закипит.

— Нет, спасибо, не стоит. — Инспектор Уитерс уже начал отступление перед обаянием моей мамы. — Можем ли мы пройти куда-нибудь, где будет потише?

— Мы не помешаем, — невинно сказала Дейзи. Любопытства в ней было почти столько же, сколько во мне. Семейная черта. Но Уитерс не собирался сдаваться двенадцатилетней девчонке.

— Спасибо, но нет. Мисс Паркер? Пойдемте? — Он шагнул назад и решительно указал на дверь. Было бы грубо (хоть и забавно) продолжать его дразнить.

Я вышла из кухни, и он последовал за мной. Я остановилась, обернулась, и он указал в сторону банкетного зала, в котором мы были вчера.

Я вошла и села за стол, дожидаясь, пока инспектор присоединится. Он достал блокнот и ручку и устроился напротив.

— Мистер Пенхалигон сказал, что вы его давняя подруга, — заметил он непринужденно. Говорил четко, как диктор Би-би-си, но с легким налетом регионального акцента, который я не смогла точно определить. Может, и правда с тыквенной фермы под Бирмингемом…

Я кивнула:

— Да. Мы вместе учились в школе.

— Значит, очень старая подруга, — заметил он. «Наглец!» Уитерс, видимо, обратил внимание на то, как мое лицо напряглось, потому что тут же добавил: — Я просто имел в виду, что вы знаете его дольше, чем кто-либо. А миссис Пенхалигон — Мелисса Пенхалигон?

— Она переехала сюда, когда мы учились в старших классах, так что да, я ее тоже давно знаю, но в основном через Тони. — Я запнулась, осознав снова, что бедная Мел мертва. — То есть… знала ее.

— Вы ведь видели ссору прошлым вечером между ней и мисс Лейти, не так ли? — Уитерс посмотрел в свой блокнот, и прядь мягкой челки упала ему на лицо. Мне вдруг захотелось заправить ее за ухо — как заботливой мамочке и раздраженной разведенке одновременно. Что со мной творится? Я встряхнулась.

— Я не дала ссоре выйти из-под контроля. Остальные просто онемели от неожиданности.

— А потом вы вывели ее на улицу, чтобы она успокоилась?

Я кивнула.

— Она сказала вам, почему напала на мисс Лейти?

Я колебалась,

— Она думала, что Шерил, мисс Лейти, выходит за Тони только ради того, чтобы прибрать к рукам его магазин. — Вслух это прозвучало нелепо. Скромный универмаг в курортном городке — это вам не нефтяная империя. Это Пенстоун, а не Даллас. Уитерс, судя по тому, как у него поползли вверх брови, был того же мнения. — Я знаю, это глупо. Наверное, она имела в виду, что Шерил выходит за него из-за денег или что-то в этом роде.

— А вы тоже так считаете? Думаете, поэтому она и исчезла?

Значит, полиция воспринимает исчезновение Шерил всерьез. Хорошо.

— Честно говоря, не могу сказать. Я была представлена ей всего неделю назад. Я… я совсем ее не знаю.

Уитерс внимательно изучал мое лицо — так, что мне стало немного не по себе. То ли мне самой стало казаться, что я что-то скрываю (вроде своих глупых мимолетных подозрений насчет Тони), то ли потому, что он был чертовски хорош собой, а на меня уже очень давно никто не смотрел столь внимательно, тем более такие красавцы. Хотя, разумеется, интересовала его не я, а то, что я говорила. Точнее — чего не договаривала.

— Босс? — В дверях появился полицейский в форме. Уитерс кивнул ему, потом снова повернулся ко мне, захлопнул блокнот и поднялся. — Спасибо, миссис… э, мисс Паркер. Возможно, нам потребуется поговорить с вами еще, так что, пожалуйста, оставьте свои контакты одному из полицейских, прежде чем уйдете.

***

Я вернулась на кухню в задумчивости. Мама подняла на меня глаза — в них сверкнул слишком хорошо знакомый мне огонек.

— Ну, такой приятный моло…

— Ничего подобного. Хватай, что можешь унести, и уходим.

Мы прошли через вестибюль отеля, я остановилась у выхода, чтобы оставить свои контакты молодому офицеру. Обернувшись, я увидела Тони в дверях ресторана, где мы расстались ранее. Вид у него был измотанный. Вокруг суетились его пожилые родители — Бренда и Малкольм.

— Тони! — окликнула я.

Он поднял голову и криво улыбнулся, а мама поспешила к Пенхалигонам. Она обняла Бренду и похлопала Малкольма по руке.

— Как вы, держитесь? — спросила она.

Бренда храбро улыбнулась, а Малкольм покачал головой.

— Ужас какой, а, Ширл? — сказал он. Похоже, он не мог до конца поверить в случившееся. — Ужас.

— Мы уходим, — предупредила я Тони. — Здесь нам больше нечего делать. Понимаю, тебе сейчас не до продуктов, но, если скажешь, что делать с едой, я попозже зайду и все улажу.

— Ладно, — согласился Тони в полной растерянности. — Я сам толком не знаю…

— Не думай об этом сейчас, — произнесла я. — Она убрана, не пропадет. А ты сам? Дознаватели тебя отпустили? Похоже, они хотят, чтобы все разошлись.

— Они сказали, что я свободен, но я хочу задержаться, вдруг Шерил вернется…

Краем глаза я заметила, как Пенхалигоны и моя мама обменялись тревожными взглядами.

— Даже не знаю, — сказала я. — А если она отправилась домой? Может, не захочет возвращаться в отель, если считает, что тут все еще полно гостей. Полиция свяжется с тобой, если она появится.

— Когда она появится, — обрубил Тони.

— Когда, да, именно это я и имела в виду. — Я не могла смотреть ему в глаза. Я придвинулась ближе. — Между нами, мне кажется, Бренде лучше поехать домой. А она не уйдет, пока ты тут. Она не захочет оставить тебя, а твой отец — ее. Так что… может, тебе стоит поехать к ним — на всякий случай.

— Выпьешь там чаю, передохнешь, — поддержала меня мама, и Бренда кивнула.

— Отличный план, — сказала она. — Как тебе, милый? Поедем к нам на время. Ты всегда сможешь вернуться и разобраться с делами, когда почувствуешь, что готов.

— Наверное, да… — прозвучало это без энтузиазма, но после недолгих уговоров Малкольм поднял сына на ноги. — Мне, наверное, стоит заехать к матери Мел по пути, — сказал Тони. — Она будет в отчаянии.

— Вовсе не обязательно, — перебила я. — У Мел ведь была еще родня: кузены, тетя… Полиция уже, скорее всего, связалась с ними, ее мама не одна. Ей сейчас не нужно, чтобы дом был полон людей, даже если они и с самыми добрыми намерениями. Езжай домой, Тони.

Он с сомнением посмотрел на меня, но кивнул. Мы вместе направились к двери, ведущей на стоянку.

Вид фургона с затонированными окнами и надписью «Частная скорая» на задней двери заставил нас остановиться. Двое неулыбчивых мужчин в темной одежде бережно перегрузили с носилок в машину тело в черном мешке — буквально мертвый груз. Все происходило без суеты и церемоний, но все равно с уважением: с Мел обращались так, словно она была не телом, а больной, которой нужна помощь.

Мы смотрели, как двери надежно закрылись, мужчины сели в фургон и бесшумно увезли тело Мелиссы Пенхалигон прочь.

Глава 6

Мы ехали домой в тишине — насколько это было возможно в нашем похаб-мобиле: при переключении передачи он всякий раз издавал отвратительный скрежет.

Я предложила подвезти маму до дому, но события дня, очевидно, потрясли ее сильнее, чем она была готова признать.

— Давай-ка я лучше поеду к вам, — сказала она, потом наклонилась поближе и добавила заговорщицким шепотом: — Мне кажется, Дейзи расстроена. Я помогу ей отвлечься.

Я взглянула на Дейзи — она определенно все слышала, но дипломатично (даже не знаю, откуда у нее это) ничего не сказала. С виду она вовсе не казалась расстроенной: напевала себе под нос и переписывалась с кем-то из старых лондонских друзей, наверняка рассказывая про весь этот переполох.

— Конечно, ты права, — согласилась я, слегка усмехнувшись. — Лучше поедем к нам.

Я выгрузила сумки (немного канапе, немного свежей зелени и отличный картофельный салат — вот и готовить сегодня уже не надо) и без сил рухнула на диван. Усталость навалилась внезапно. Ну и денек! А ведь всего половина четвертого.

Следующие пару часов мы провели, подъедая остатки (а я-то планировала приберечь их на ужин), попивая чай и сплетничая.

— Мне эта Шерил не понравилась, — решительно заявила мама.

Я не могла не согласиться: всю последнюю неделю она показывала себя настоящей «невестозаврой», придираясь к каждой строчке в меню, пока Тони вежливо, но твердо не пресек это, сказав, что, если она не оставит меня в покое, банкет вообще не состоится. И все же неправильно было говорить это вслух, учитывая, что сейчас она считалась пропавшей без вести, а может, и погибшей. Мне не верилось, что, будь она жива, она бы не отправила ему хоть пару слов. Он имел право на это.

— Такая холодная, — продолжила мама. — Не то что ее

Я чуть не подавилась слоеным тестом:

— Ты знаешь ее мать?

— Еще бы!

— Бабуля знает всех, — сказала Дейзи и, похоже, была права.

— Помнишь, я работала в «Коопе»?

Я кивнула. На самом деле я не помнила, но знала, что мама в свое время успела поработать почти во всех магазинах Пенстоуна.

— Я тогда с ее мамой и работала. Она была моложе меня, конечно, лет восемнадцать-девятнадцать. Как же ее зовут?.. — Мама изо всех сил пыталась вспомнить, так что чуть пар из ушей не повалил. — Клэр! Точно. Она была… Ой, нет, не Клэр. Айлин. Вечно я путаю эти имена.

Дейзи посмотрела на меня с немым вопросом: как можно перепутать Клэр и Айлин? Я едва заметно покачала головой.

— Или все-таки Клэр? — Мама задумалась.

Я чуть не завопила от нетерпения.

— В общем… — подсказала я.

— В общем, да, эта Клэр была очень милая девочка, симпатичная, — с удовлетворением закончила мама.

«И это все?» — чуть не закричала я.

— Тони говорил, что семья Шерил не из этих мест, — мне хотелось продолжить разговор. Мама кивнула.

— Все верно. Клэр… нет, Айлин. — Я не рискнула посмотреть на Дейзи. — Она была чудесная девушка, живая, веселая. Выросла здесь, в Пенстоуне, а вот семья Лейти — нет; у них был кемпинг где-то под Боскаслом. Сейчас у них, конечно, уже целая сеть. — Мама покачала головой, но, как мне показалось, с восхищением, а не с осуждением. — Та еще штучка! Оба брата Лейти на нее глаз положили, и она их, в целом, поощряла. Оба у нее на побегушках были вначале! Не представляю, как она с ними познакомилась, но они приходили и ждали, пока она смену закончит. Старший был такой приторный, весь из себя, а младший — хороший парень, красивый. Думаю, старший затаил обиду, когда она выбрала младшего.

Я пыталась уследить за сплетнями:

— То есть старший — это дядя Шерил? Роджер Лейти?

— Да, он всегда так элегантно одевался… — Мама мечтательно улыбнулась. — Я тогда твоему отцу сказала: «Почему ты не можешь одеваться как этот Лейти?»

— И что он ответил?

— «Потому что я не альфонс, вот почему».

Дейзи расхохоталась, я тоже улыбнулась:

— Да, это в его стиле. Но почему ты думаешь, что там осталась обида?

— Это допрос? — Мама подняла бровь.

— Мне просто интересно, — успокоила ее я.

— Он, конечно, был весь из себя, но увлекся всерьез, — сказала мама. — Сомневаюсь, что ему понравилось, когда младший брат увел Клэр…

— Айлин, — пробормотала Дейзи.

— …и вскружил ей голову. Думаю, именно поэтому они и уехали. — Мама потянулась за еще одним волованом. — Это вызвало напряжение. Они потом куда-то переехали, в Бристоль, что ли. Говорят, Роджер долго приходил в себя — сильно переживал.

Я вспомнила того самодовольного молодого человека, который пришел вчера вечером с Роджером Лейти — того самого, из-за кого Тони чувствовал себя явно неловко.

— У него же есть сын, да? Он был на вечеринке вчера, такой нахальный тип.

Мама кивнула:

— Пасынок. Крэйг. Тот еще хулиган, постоянно вляпывается в какие-то истории. Его мать была замужем за деловым партнером Роджера, и когда тот умер от инфаркта…

— Откуда ты все это знаешь? — спросила я, не веря своим ушам.

Она пожала плечами:

— Старые приятельницы. Все не прочь поболтать.

Дейзи расхохоталась:

— И приз за недооцененность года уходит…

— Надо ж как-то развлекаться, — с обидой сказала мама. — Тут ведь никогда ничего не происходит.

Мы переглянулись — и разразились истерическим хохотом. Конечно, ничего особенно захватывающего в этот день не случилось.

— Так как насчет того симпатичного молодого детектива? — спросила мама, когда мы немного пришли в себя.

Я застонала:

— Только не начинай.

Мама попыталась сделать невинное лицо, но у нее не получилось.

— Серьезно, не надо. Ты же знаешь — никакой личной жизни. Сейчас для меня главное — вы с Дейзи.

— Ты же не станешь возражать: там есть, на что взглянуть.

— Стану, — сказала я. Хотя не очень энергично. — Ну ладно, да, он чертовски хорош. Но при этом заносчив до…

— Я думала, это как раз твой тип.

— Ла-ла-ла! — запела Дейзи, затыкая уши пальцами. — Давайте не будем говорить о том, какой типаж нравится маме. Мы в опасной близости от темы «Личная жизнь».

Я рассмеялась:

— Если бы…

— ЛА, ЛА, ЛА, ЛА, ЛА, ЛА!

— Твоя мама еще молодая… — заметила мама.

— Спасибо, — сказала я.

— …и относительно привлекательная, — продолжила она.

— Относительно?

— Есть такая игра, — сказала мама. — Я слышала, как девчонки в автобусе играли. Называешь трех парней и решаешь, за кого бы ты вышла, с кем бы… ну…

— О, я эту игру знаю! — воскликнула Дейзи. — Называется «Тр…», то есть «Целуй, женись, посторонись».

Я бросила на нее предупреждающий взгляд:

— Мне известно, как она называется.

— Хорошо, — сказала мама. — Тот симпатичный полицейский…

— Инспектор Уитерс, — уточнила я.

— Уитерс? Ужасная фамилия. Джоди Уитерс…

— Отстой! — сказала Дейзи.

Я рассмеялась:

— Вот именно!

— Ладно, инспектор Уитерс, Крэйг Лейти и Тони. — Мама скрестила руки и посмотрела на меня. — Кого бы ты… ну… поцеловала?

— Конечно, копа, — уверенно сказала Дейзи.

— Мне казалось, ты не хочешь даже думать о моей личной жизни?

— А кого еще целовать-то? Тони?

Я демонстративно передернулась, хотя если честно, сама мысль была не ужасной — просто странной.

— Господи, нет, это все равно что целоваться с… двоюродным братом.

— Хотя, строго говоря, целоваться с кузеном не считается инцестом, — замечает Дейзи с умным видом.

— Легко тебе говорить, у тебя их нет. И ты вряд ли помнишь моего кузена Кева. Того, что уехал в Гастингс. — В этот раз я поежилась всерьез. — У него так пахло изо рта, что глаза слезились.

— А Крэйг Лейти? Он ведь ничего такой, — сказала мама.

— Ба!

— Ну правда! Такой дерзкий и брутальный. Будь я лет на двадцать моложе… ладно, на тридцать…

— Все равно годилась бы ему в матери. Нет, я бы его и на милю к себе не подпустила. — Я покачала головой. — Избегать. Как чумы.

— Значит, Крэйга — в игнор, Тони — не целуешь, остается только инспектор Уитерс. А это значит, ты — будущая миссис Пенхалигон! — засмеялись мама с Дейзи.

— Не думаю. Обеим миссис Пенхалигон — что бывшей, что будущей — не особо повезло, — отрезала я, и они сразу притихли.

— Да, — сказала мама. — Бедняжка Мел.

Мы на минуту замолчали, думая о несчастной Мел. И о Тони. Как он там? Я надеялась, что он у родителей, и они суетятся, пытаясь утешить сына.

— Надо бы позвонить Дороти, узнать, как она, — сказала мама. — Даже не представляю, что она чувствует — потерять вот так дочь.

Мы снова погрузились в молчание, которое нарушил телефонный звонок, да так неожиданно, что все мы подпрыгнули.

Глава 7

— И теперь это — моя ответственность. Простите, а почему? — спросила я.

«Это», белое и пушистое, уселось на задние лапки и, склонив голову набок, уставилось на меня с таким выражением, от которого тают самые черствые сердца, а суровые мужчины переходят на умилительный лепет. Но я (напомнила я сама себе) тверда, как скала. И я только что переехала, и у меня ремонт в разгаре. Да, кое-какие сбережения имеются, но стабильного дохода пока нет. Кормить еще один рот, то есть пасть, да еще чтобы она путалась у меня под ногами — только этого мне сейчас не хватало, даже если она такая милая… и мягкая… и пушисто-мимимишная (да, есть такое слово!), что так и тянуло ее обнять и зарыться лицом в этот мех…

Я опомнилась и взглянула в умоляющее лицо сотрудницы за стойкой регистрации.

— Простите, но я не знала, что еще делать, — извинилась она. — Я ее забрала оттуда, когда приехала полиция, чтобы она не мешала, но мистер Блум сказал, что нужно найти ее хозяев…

— Ее хозяйка мертва, — деликатно заметила я.

Та кивнула:

— Я знаю. Я не представляла, к кому обратиться, так что позвонила мистеру Пенхалигону, а он предложил связаться с вами, потому что, цитирую, «Джоди всегда знает, что делать». — Я вздохнула. Иногда за умение сохранять спокойствие и невозмутимость в минуту кризиса приходится потом расплачиваться. — А еще он сказал, что ваша дочка, возможно, не прочь с ней повозиться, пока вы не найдете ей новый дом.

«Пока мы не найдем ей новый дом»? Ага, конечно. Как только эта собака переступит порог моего дома, назад пути не будет. Дейзи мне этого не простит.

Я присела на корточки, чтобы взглянуть ей в глаза. Она тут же вскочила, подошла ближе, ткнулась носом в мою ладонь, и я поняла: все, я пропала.

— Я не знаю, стоит ли мне ее брать. По закону она, наверное, принадлежит матери Мел… — сделала я еще одну отчаянную попытку.

Портье улыбнулась, понимая, что я заколебалась, и покачала головой.

— Мистер Пенхалигон сообщил, что ее матушка живет в доме престарелых, а там нельзя держать животных, — сказала она. — Так что либо вы, либо приют. А бедняжка только что потеряла хозяйку, ей так надо, чтобы кто-нибудь ее приласкал и позаботился…

«О, уж приласкать-то я могла бы… Нет! — одернула я себя. — Прекрати!» Жермен тихонько заскулила и лизнула мне руку. «Их что, специально вывели, чтобы играть на наших чувствах?»

— У меня даже поводка нет… — неубедительно пробормотала я, сдаваясь.

Портье торжествующе улыбнулась и вытащила из-под стойки какой-то предмет.

— У нас есть услуга выгула собак для гостей, — сказала она. — Это запасной, можете оставить себе. И вот еще. — Портье вручила мне упаковку пакетов для собачьих экскрементов с логотипом отеля. — Она только что поела, так что корм вам пока не нужен, до утра она не проголодается.

— Спасибо…

Я остановилась в дверях отеля, разбираясь в устройстве поводка. Это была рулетка — лента внутри пластикового корпуса с кнопкой, чтобы фиксировать длину или отпускать собаку подальше, и сматывалась она автоматически. Жермен была умницей и терпеливо сидела, пока я пристегивала поводок к ошейнику и запихивала в карман пакетики.

Может, заодно выгулять ее, чтобы она сделала свои делишки? Не может быть! «Сделать делишки». Я уже разговариваю как заправская собачница. Неизвестно, сколько она просидела взаперти, а похаб-мобиль — вопреки здравому смыслу, мне все же пришлось приехать на нем, ведь я понятия не имела, что именно придется забрать из отеля, — и так попахивал странно (я даже думать не хотела, чем именно занимался в нем прежний владелец), поэтому рисковать не стоило — а вдруг новый член семьи там еще и кучу наложит? И вообще, вечер только начинается, еще совсем светло, погода прекрасная. Решено, короткая прогулка по территории!

Жермен повела меня вниз по лестнице и на парковку. Там она сразу повернула к видавшему виды «Воксхоллу». Со вчерашней ночи он не сдвинулся с места, только был обмотан полицейской лентой — видимо, считался уликой. Единственное, что изменилось, — заднее окно, из которого раньше торчал собачий нос, теперь было опущено гораздо ниже. Я посмотрела на собаку.

— Твоих лап дело, Гудини? — спросила я, вспомнив жалобы Мел, что собака умеет выбираться из машины. Жермен вильнула хвостом, терпеливо ожидая, когда ее наконец впустят внутрь. Я вздохнула и наклонилась, чтобы ее погладить. — Прости, милая, но тебе придется прокатиться в моем старом вонючем фургоне.

В заднем кармане джинсов завибрировал телефон. Сообщение от Тони:«У тебя все в порядке?»Вот хитрюга. Он прекрасно знал, что к этому моменту я буду втянута в судьбу несчастного шпица по уши.

Я только начала набирать слегка ехидный (но не слишком — он же наверняка сейчас весь на нервах) ответ, как Жермен что-то учуяла.

Видимо, я как следует не зафиксировала кнопку на пластиковой ручке — она сорвалась с места и уже была на другом конце парковки, прежде чем я сообразила, что происходит. Я попыталась смотать поводок обратно, но она набрала очень большую скорость, да и ленты было слишком много — она вся размоталась. Я натянула нейлоновый поводок — собака оказалась тяжелее, чем я ожидала. Так, наверное, чувствуют себя рыбаки — ну, знаете, в этих передачах про экстремальную рыбалку, — которые ловят барракуд на Багамских островах, привязав себя к лодке, чтобы чудовище на другом конце лески не утащило их за борт. Вот и со мной было так же, только вместо акулы — крошечный шпиц. У меня не осталось выбора — пришлось бежать следом.

Скоро стало ясно, куда она мчится. В общем-то, неудивительно. Я бросилась в сторону прудика с рыбками и быстро догнала Жермен. Собака сидела там, где несколько часов назад лежала ее покойная хозяйка, и выла тонким, пронзительным воем, от которого разрывалось сердце.

На месте преступления судмедэксперты установили палатку без дна, чтобы спрятать тело от зевак и уберечь улики. Вход перегораживали натянутые крест-накрест полосатые ленты; и я слегка удивилась, что рядом не дежурит ни один полицейский. Но, возможно, эксперты уже завершили работу, а мы, в конце концов, в Пенстоуне — здесь и в лучшие (или все-таки в худшие?) времена людей не хватало. Во времена моего отца, во всяком случае, точно было так.

Я снова присела перед Жермен на корточки. Не знаю, как там дальше сложится, но с собакой такого калибраикры я точно подкачаю. Я протянула руку и погладила ее, надеясь утешить.

— Прости, лапушка, но мамы тут больше нет, — сказала я с комом в горле.

Бедная Мел. Бедная Жермен. Собака посмотрела мне в глаза — и я часто заморгала, чтобы не

Жермен лизнула мою коленку; странно, но меня это немного успокоило. Потом она опустила голову к земле, принюхиваясь, и принялась рыскать в траве. Я наблюдала, не трогаясь с места. Травы почти не осталось. Здесь мы с Мел сошли с дорожки, чтобы присесть на скамейку, а позднее тут же побывал Тони. Потом здесь собралась целая толпа зевак поглазеть на тело. И в конце концов появились полицейские в своих тяжеленных башмаках и все вытоптали.

Жермен повернулась прочь от палатки и фыркнула — она снова что-то учуяла. По-хорошему, надо было сматывать поводок и уводить ее оттуда. Я поднялась, но, не выпрямившись до конца, снова присела на корточки. Сверху, стоя, ее было не заметно, но отсюда, снизу, в траве просматривалась даже не тропинка, а так, примятая трава, явно уходящая в сторону от скамейки. Жермен пошла по ней, виляя хвостом — явно учуяла след.

Я снова поднялась и осмотрелась. Поблизости никого не было. Я твердо знала, что полиция не приходит в восторг, когда кто-нибудь шныряет рядом с местом преступления, но охраны не было, и если уж моя собака сорвалась с поводка — что мне еще остается?!

Я последовала за пышным, нелепо виляющим хвостом. Трава была примята полосой примерно в метр шириной. «Может, и нет там ничего», — говорила я себе, но предчувствие — шестое чувство полицейских — не отпускало.

Жермен бодро бежала вперед, словно оставив все мысли о бывшей хозяйке рядом с палаткой. След вился по траве метров пятьсот, и я уже подумывала, что это просто звериная тропа или что-то в этом роде, когда мы вышли к покосившемуся забору из штакетника. За забором была обочина шоссе между Пенстоуном и Лонстоном.

Жермен затормозила, весьма довольная собой, уселась, задрала вверх заднюю лапу и принялась вылизываться. Я вздохнула и обернулась в сторону отеля, практически скрытого от нас кустами. Должно быть, я проезжала мимо этого места тысячу раз и ни разу его не замечала.

Я взглянула на Жермен, начала сматывать поводок — и замерла от удивления. На кусте рядом с ней висела, зацепившись, серьга — крупная, блестящая, золотая. Собака тихонько взвизгнула — видимо, я слишком натянула поводок. Я слегка ослабила ленту в рулетке и наклонилась, чтобы получше рассмотреть находку.

Я была уверена, что узнала серьгу. Большой золотой диск, около пяти сантиметров в диаметре, покрытый чеканкой, с красным камнем в центре. Девяносто девять из ста — она принадлежала Шерил. Вчера вечером она надела точно такие, в тон шикарному ярко-алому коктейльному платью. Я еще обратила внимание: когда я была маленькой, у мамы были похожие. Я ей завидовала, но прокалывать уши было еще рано, а когда подросла — мода изменилась, да и мой вкус тоже.

Я потянулась, чтобы подобрать украшение, но в последний момент остановилась. Как оно здесь очутилось? Я выпрямилась и уставилась на едва заметную тропу, ведущую обратно к отелю. Как она вообще появилась? Слишком широкая для сбежавшей невесты, даже если она вела к свободе — к шоссе… Я задумалась, а затем, под озадаченным взглядом Жермен, легла на землю.

Тропа была шириной ровно с мое тело, если вытянуть руки вдоль. Значит, возможно, это след не от ног, а от тела. Тела, которое волокли до самой дороги.

Я встала и осмотрела забор. Его легко можно было перелезть, особенно если встать ногой на одну из поперечин. Древесина была старая и шершавая, и я тут же занозила палец. Привязав Жермен к забору, я весьма неизящно перелезла на ту сторону, надеясь, что в этот момент никто не проедет мимо, чтобы увидеть меня в таком неприглядном виде.

С другой стороны за забор зацепился клочок ткани. Белый хлопок, с вплетенной тонкой синей нитью. Ничего особенно примечательного, совсем не похоже на красный шелк, в котором я видела Шерил в последний раз. Хотя, разумеется, если бы я задумала сбежать с собственной свадьбы, то наверняка переоделась бы во что-то более удобное. Но зачем было приходить сюда, оставив машину на парковке? И зачем бросать чемодан?

Я оглядела обочину. Ничего примечательного — только вечный мусор и подозрительно пахнущее мокрое пятно, как на любой обочине вдали от общественных уборных. На асфальте у самого края — наверное, от масла или чего-то подобного. И всё.

Я перелезла через забор обратно. Какое-то мгновение я собиралась упаковать серьгу как улику, но тут вспомнила: 1) у меня в кармане только пакетики для собачьего дерьма с логотипом отеля, и 2) это теперь не моя работа. Вместо этого я достала телефон и позвонила в полицию.

Глава 8

Старший инспектор Уитерс театрально вздохнул. Вероятно, этот вздох должен был вызвать у меня жалость к измотанному непосильным трудом полицейскому, но я испытывала лишь презрение.

— Не объясните ли вы, зачем вам понадобилось шариться по кустам рядом с местом преступления, которое я расследую? — спросил он.

«Нет», — подумала я про себя.

— Я нигде не шарилась. У меня собака вырвалась с поводка и убежала. — Это было почти правдой.

— Хм-м, — промычал Уитерс. Очевидно, я была неубедительна.

— Если, по вашим словам, вы пробрались туда не тайком, то как вам удалось пройти мимо сотрудника, охранявшего место преступления?

Он кивнул в сторону молодого полицейского в форме, который стоял позади него и явно нервничал. Молодой человек побледнел и бросил на меня умоляющий взгляд.

— Мне не пришлось красться, — сказала я. — Я объяснила ситуацию, и офицер проявил исключительно здравый смысл, позволив мне пройти. Мы ведь не могли оставить собаку бегать там без присмотра, но и покинуть пост он никак не мог, это означало бы напрашиваться на неприятности.

Молодой полицейский с облегчением выдохнул и взглянул на меня уже с благодарностью. Значит, не одна я считала Уитерса занудным придурком.

— Хм-м. — Уитерс внимательно осматривал вытоптанную траву, совершенно меня игнорируя.

Я дала ему несколько секунд, но молчать дольше было выше моих сил:

— Если взглянуть на траву, она лишь слегка примята, не так, как на месте, где обнаружили тело. Полагаю, здесь прошел один, ну максимум двое.

— До того, как тут начали топтаться вы.

Я проигнорировала колкость.

— И ширина полосы примятой травы примерно как у тела с вытянутыми по бокам руками.

— Как вы можете это утверждать?

— Я легла и проверила, — ответила я.

Уитерс приятно удивился — мне даже показалось, что он вот-вот рассмеется, — но лишь на мгновение.

— Вы

Господи, да что ж такое! Мое терпение было на исходе.

— Да, я легла, вот здесь, но вы же все равно возьмете у меня образец ДНК, чтобы исключить ошибочные версии, так? — Он вновь удивился, на этот раз неприятно. — Я ведь разнимала Мелиссу и Шерил. Или вам это не пришло в голову?

— Пришло, конечно, — ответил он, но я поняла — с утра он отнесся ко мне с таким пренебрежением, что совершенно упустил факт: моя ДНК в изобилии найдется на теле Мел.

— Вам также понадобится ДНК Шерил, — добавила я. — Но раз уж она пропала, придется брать образец с ее вещей — с расчески, например, или…

— Благодарю вас! — перебил Уитерс. — Все под контролем. Один из моих сотрудников сейчас возьмет у вас мазок.

— Эм… дознаватели уже разошлись по домам, сэр, — пробормотал нервный офицер в форме.

Уитерс снова тяжело вздохнул:

— Ладно, тогда утром. Попрошу вас заглянуть в участок и… УБЕРИТЕ СОБАКУ! ОНА ПИСАЕТ НА УЛИКИ!

***

Наконец мы с Жермен от него удрали. Я отнесла ее обратно к похаб-мобилю и устроила на пассажирском сиденье — не очень безопасно, но что еще оставалось? — и немного погладила.

— А кто у нас хорошая девочка? Жермен хорошая девочка! — заворковала я. — А кто разозлил самого Старшего Инспектора Зануду? А кому мы дадим что-нибудь вкусненькое?

Я услышала сама себя и замолкла в отвращении. Не прошло и двух часов, а я уже разговариваю как старая собачница. А завтра, глядишь, напялю свитер с мопсиками и не замечу, насколько это нелепо.

***

Стоило Жермен перепрыгнуть через порог нашего дома, как Дейзи, разумеется, пришла в экстаз. Она тут же забыла свой имидж умудренной жизнью уроженки южного Лондона, которую ничем уже не удивишь, и завизжала от восторга при виде пушистого белого комочка, который теперь стал членом нашей семьи. Она чуть не захлопала в ладоши от радости, но в последний момент все же сдержалась — положение обязывало. Тем не менее она опустилась на колени и крепко обняла Жермен, уткнувшись лицом в меховую шубку — именно так, как я сама хотела бы сделать.

Становилось поздно.

Я предложила маме отвезти ее домой, но она так устала, что я выдвинула другую идею — остаться у нас еще на одну ночь. Долго уговаривать ее не пришлось. Я начинала подозревать, что не так уж ей важны свобода и независимость.

Дейзи нехотя пошла спать — нехотя потому, что не желала расставаться с Жермен и умоляла меня разрешить собаке спать у нее в комнате. Но я не была уверена, что она быстро успокоится (собака, а не дочь), так что, в последний раз крепко обняв (опять же собаку, не меня), Дейзи поплелась наверх. Я сварила маме какао, и мы еще посидели, обсуждая события дня, пока она тоже не отправилась в гостевую спальню.

Я устала, но в голове теснились дневные впечатления, и я чувствовала, что не смогу уснуть. Жермен растянулась на диване. Мне не очень нравилась эта идея — испортить новехонький предмет обстановки собачьей шерстью, но она устроилась так уютно, что согнать ее просто рука не поднималась… Я размышляла, стоит ли выйти с ней еще разок, прогуляться по кварталу, чтобы она справила нужду перед сном, как вдруг завибрировал телефон.

Еще одно сообщение от Тони:«Не спишь? Мне не спится».

***

— Я — как подросток, тайком удравший на свидание в полночь.

Тони смотрел на море, опираясь на парапет. От моих слов он вздрогнул и обернулся, улыбнувшись мне, а потом взглянул на часы.

— Всего-то полдесятого, — сказал он. — Я был выжат как лимон и хотел лечь пораньше, но не смог уснуть — пришлось снова вставать.

— У меня то же самое, — ответила я.

Жермен виляла хвостом и обнюхивала его туфли.

— Ты не сердишься, что я спихнул на тебя собаку? — сказал он. — Прости, надо было сначала спросить, но я тогда совсем не соображал.

— Все нормально. Теперь ты официально внесен в список любимчиков Дейзи.

— Я бы сам ее забрал, но у Шерил аллергия на собак, и я подумал… когда она вернется… — Голос его затих.

Для субботнего вечера в городе было относительно тихо. Пара пабов на набережной еще работала, и несколько подвыпивших компаний громко болтали и смеялись на улице, но в последние годы полиция всерьез взялась за пьянки на пляже — слишком много людей напивалось и решало искупаться при луне, — так что, за исключением мрачных подростков на скейтах, смолящих косяки на парковке, и пьяной парочки, жарко целующейся в дверях магазина, пляж был в нашем полном распоряжении.

Мы спустились по каменным ступеням на песок и сели на груду валунов. Тонкие трикотажные брюки не спасали от холода, а в голове звучал мамин голос: «Не сиди на камнях — заработаешь геморрой». Я его игнорировала.

— Как родители? — спросила я.

— Нормально, — сказал Тони. — Я сегодня у них ночую. Я бы лучше пошел домой, но мама волнуется, сама понимаешь. — Я кивнула. — Думаю, поэтому и не спится. В их доме у меня всегда клаустрофобия. Как будто стены давят.

— Пожилые люди любят, чтобы всего было много, — сказала я.

Он мягко рассмеялся:

— Ага, у мамы за долгую жизнь накопилась куча всякой ерунды…

Мы посидели молча, слушая шум волн. Настало время отлива, край воды был далеко от пляжа, и влажный песок отражал лунный свет — сиял, как зеркало в темноте. Это было и романтично, и в то же время жутковато.

Жермен радовалась жизни, роя ямы в песке, и я уже видела, как в чудесной белой шубке запутываются комки грязи. Прежде чем впустить в дом, придется ее хорошенько вычесать.

— Ты сам-то как? Что-нибудь слышал? — спросила я.

Я колебалась, стоит ли упоминать о найденной сережке Шерил. Рассказ о находке едва не сорвался у меня с языка, но я притормозила. Все указывало на то, что с ней случилось несчастье, и какой смысл расстраивать Тони сейчас? Пусть еще немного побудет в блаженном неведении. Так ли поступают настоящие друзья, я не знала.

— Нет, ни слова, — сказал он. — А ты с кем-нибудь обсуждала это все, когда забирала собаку? Может, кто что-нибудь обронил случайно? Ты ведь дочь Эдди Паркера, как-никак…

Я рассмеялась:

— Думаю, старший инспектор Уитерс о моем отце и слыхом не слыхивал. Отец служил тут задолго до него, а большинство из тех, кто был под его началом, сейчас, наверное, уже на пенсии или около того.

— Да, наверное.

— Я так понимаю, от Шерил ни слова? А от дяди с тетей? Или от кузена?

Тони покачал головой:

— Ты же видела ее дядюшку. Он меня терпеть не может, впрочем, это взаимно. Тетя у

— Половина гостей были в дурацких шляпах, — заметила я.

Он улыбнулся.

— Что за обычай — надевать на свадьбу эти идиотские шляпы? — спросил он. — Ты бы видела, что мамочка собиралась приобрести по этому случаю. — Он поерзал на валуне. — Я уже сам ничего не понимаю. Этот Уитерс завалил меня вопросами про отношения с Мел, потом перешел к Шерил и начал допрашивать, есть ли у меня основания думать, что она собиралась меня бросить…

— А они есть?

Он вздохнул:

— Не знаю.

— Слушай, — начала я. — Когда я сказала тебе, в чем Мел обвиняла Шерил, ты заметно удивился. И, мне показалось, вздохнул с облегчением.

Он покачал головой:

— Не совсем так…

— Тони, расскажи.

— Рассказывать особо нечего. — Он вытянул ноги. — То, что ты говорила про магазин, будто Шерил на него нацелилась? Это чепуха. Магазин ведь не мой.

— Он все еще принадлежит твоему отцу?

— Он и ему-то толком не принадлежит. Отец часто говорил, что передаст мне магазин, когда выйдет на пенсию. Наверное, Мел и подумала, что он мой. Но он просто имел в виду, что я буду им управлять. Само помещение — здание — принадлежит семейному трасту. Если бы я захотел его продать, пришлось бы согласовывать это со всеми, кто записан в трасте: с мамой, папой, дядей и тетей из Ньюки, сестрой — хотя она живет в Новой Зеландии и ни возвращаться, ни интересоваться магазином не собирается — и с какими-то кузенами, которых я почти не знаю. Само здание, может, расположено и неплохо, но если выплатить долю каждому… В общем, Шерил это знает, так что магазин или деньги ей были не нужны — что бы там Мел ни думала. У меня не так много, чтобы ради этого стараться.

— Но все-таки что-то есть, да? — не отставала я.

— У тебя хватка как у бульдога, мертвая. Раз вцепилась — уже не отпустишь. Ничуть не изменилась.

— Зачем мне меняться, если я достигла совершенства? — сказала я.

Он засмеялся:

— Ну, если ты так говоришь, дорогая… — Тони взглянул на небо, где сияла полная луна, и на мгновение мне показалось, что он сейчас запрокинет голову и завоет. Но он просто обернулся ко мне: — Это все немного… туманно. Наверное, ерунда. Я, если честно, вообще об этом не вспоминал до сегодняшнего утра.

Я ободряюще ему улыбнулась, но ничего не произнесла. За годы практики я поняла: если человеку есть что рассказать, он сделает это сам, но если давить, то он сразу закроется. Лучше просто сидеть и ждать.

— Примерно два месяца назад начали пропадать вещи, — начал Тони.

— Пропадать? Из магазина?

— Нет-нет, из дома. У меня ничего не пропало, я говорю не про кражу. Я сам не понимаю, как это объяснить. Первым делом я заметил, что исчезла статуэтка, принадлежавшая Шерил. Уродливая фарфоровая фигурка. Дядюшка подарил ей на двадцать первый день рождения, и стоила она довольно прилично.

— Сколько?

— Не знаю… фунтов пятьсот? Шестьсот? В общем, я ее терпеть не мог, но Шерил ее обожала и настаивала, чтобы она стояла на каминной полке. А потом я как-то пришел домой — и ее нет.

— Ты ее спросил?

— Да. Она сказала, что задела ее, когда вытирала пыль, и та разбилась. Мне это показалось странным, ведь она ее так любила. Я думал, Шерил попробует ее склеить. Но она сказала, что просто выкинула осколки в мусорное ведро.

— Ладно… А потом начали пропадать и другие вещи?

— Да, всякая ерунда типа кухонной техники. Исчезли блендер, миксер, соковыжималка — хотя мы ею вообще не пользовались. Шерил сказала, что отнесла все в благотворительный магазин, мол, на свадьбу нам наверняка подарят новые. Но все это было отличного качества и почти новое. А я и не хотел, чтобы нам дарили подарки — мне сорок лет, у меня все есть. Но подумал, может, она составила список подарков или что-то в этом роде.

— Что-то еще?

— Да. Самое странное — она попросила мой ноутбук, сказала, что ее сломался и она отнесла его в ремонт. А у нас в городе только одно место, где чинят технику…

— Мастерская Воннакоттов, — сказала я.

— Ага. Проходил мимо через пару дней, решил зайти узнать, когда будет готов, — а мне сказали, что у них его нет. Она туда его даже не приносила.

— Думаешь, она его продала?

— Полагаю, да. Думаю, она все это продала. Я ей ничего не говорил — не хотел, чтобы она считала, что я ее контролирую, — но зачем ей продавать такие вещи? Если бы ей нужны были деньги, она знала: стоит только попросить — я бы дал столько, сколько мог. Я уже начал предполагать, может, ей нужны деньги на… это глупо звучит, но ведь бывает, что люди распродают все подряд, чтобы купить всякую дрянь…

— Шерил употребляла? — Понятно, что по человеку не всегда видно, вокруг полно тех, кто живет с зависимостью и при этом выглядит совершенно нормально (пока получает дозу), но представить себе, что Шерил такая, я не могла.

— Глупо звучит, правда? — сказал Тони. — Я и сам не думаю, что она что-то принимала. Может, она хотела сделать мне сюрприз, что-то купить, чтобы я не заметил, как деньги уходят со счета. Но после того, как я сегодня утром нашел записку, подумал: может, она копила деньги на побег?

— На побег? От кого?

Тони отвернулся. До этого он держался, но сейчас — вот словно бы кто-то (ладно, я) расстегнул очень тугие джинсы: все, что сдерживалось этим тонким слоем ткани, внезапно вырвалось наружу — и зрелище было не из приятных. Он закрыл лицо руками и разрыдался. Его голос был едва слышен сквозь слезы:

— От меня.

Глава 9

Я оставила Тони на пороге дома, где жили его родители. Он хорошенько выплакался, и теперь был выжат до последней капли — но спокоен. Уходя, я обернулась и увидела, как открылась дверь и Бренда прижала к сердцу своего несчастного сына. Я была рада, что сумела настоять: надо идти не в свой опустевший дом, а к родителям, потому что в любом возрасте иногда просто необходимо обнять маму.

Вся эта буря переживаний старого приятеля вымотала и меня. Я мягкой щеткой вычесывала из собачьей шерсти песок, а глаза так и слипались. В бесконечный список покупок в зоомагазине надо бы добавить нормальную собачью расческу, отметила я про себя, а затем выключила свет. Думала оставить Жермен на ночь в кухне-столовой (я ведь даже позаимствовала у Дейзи кресло-мешок), но собака

— Ну ладно уж, пойдем.

Я, вздыхая, поднялась к себе, рухнула на кровать и мгновенно заснула, а Жермен свернулась калачиком у моих ног, прямо на одеяле.

***

Я спала лучше, чем можно было ожидать, и проснулась только в восемь (а для меня это уже поздно — я всегда была ранней пташкой). Жермен на краю кровати не было, и на мгновение показалось, что мне просто все приснилось. Но тут снизу донесся веселый лай и хихиканье — и все встало на свои места.

Мама с Дейзи были на кухне. Заднюю дверь оставили распахнутой, и Жермен могла спокойно бегать туда-сюда, но в этот момент двуногие жарили на завтрак бекон, так что четвероногую определенно больше интересовали события внутри дома.

— Мне кажется, не стоит давать ей бекон, — сказала я.

Дейзи пожала плечами:

— Это ж просто мясо, да? Собакам можно мясо.

— Да я не против, — ответила я, — просто надеюсь, что мне-то на бутерброд хватит!

Я включила чайник и с улыбкой наблюдала, как Дейзи присела и стала учить Жермен подавать лапу. Собака моментально поняла, чего от нее хотят, и протянула лапу в ответ. Показалось, что Жермен уже знаком этот трюк, но Дейзи так радовалась, что я не стала портить ей удовольствие.

— Ты вчера довольно поздно выходила, — заметила мама, переворачивая бекон на сковороде.

Я обычно запекаю его на решетке — так жир стекает лучше, — но по-настоящему хрустящим он получается только на сковороде.

— Ага, прошлась с Жермен вокруг квартала перед сном, — ответила я. Мне почему-то не захотелось рассказывать о ночной встрече с Тони. — Будешь бутерброд? С cоусом? Кетчуп или сладкий к мясу?

— Конечно сладкий, — ответила мама.

Я с театральным отвращением передернулась:

— Варварство.

Я намазала хлеб маслом (по-хорошему для настоящего бутерброда с беконом нужен пышный белый, но у меня был только цельнозерновой — из него лучше тосты выходят) и отправила Дейзи мыть руки. Потом мы уселись за стол и позавтракали. Крепкий ночной сон и прекрасный, сочный, жирный бекон, весь в растопленном масле и кетчупе, привели меня в великолепное расположение духа. Правда, только пока я не вспомнила, что мне предстоит зайти в участок и сдать ДНК, а еще разобраться с едой, оставшейся в отеле.

Зазвонил телефон. Я подумала, что это Тони, но номер был незнакомый.

— Алло? — пробормотала я с полным ртом бекона.

— Это Джоди? — в трубке раздался мужской голос с ярко выраженным корнуэльским акцентом. Я понятия не имела, кто это.

— Ага, а вы кто?

— Это Кэл. — Видимо, звонящий уловил в повисшей паузе мое недоумение и уточнил: — Каллум Робертс, мы вместе учились.

Боже мой! Каллум Робертс, может, и не был моим первым парнем (первым, если уж на то пошло, был Тони — две недели от силы), но он был моей первой большой, безответной и совершенно сумасшедшей любовью, это точно. Он был шикарен. Густые темные волосы вились, стоило им слегка отрасти: сам он их терпеть не мог, а девчонки таяли от восторга. И глаза — такие яркие, голубые-голубые. В них всегда поблескивало что-то… ну, слегка непристойное.

У многих парней бывает трудный период: все они такие худые, нескладные, с прыщами и нулевой харизмой, пока, наконец, не минует пубертат и они не станут хоть немного походить на мужчин. Каллум словно проскочил эту стадию и в одночасье превратился в настоящего мужчину, с мышцами, волосами в неожиданных местах и, ну не знаю… сексуальной привлекательностью. Мне, конечно, сейчас сорок, и звучит это немного мерзковато, но в шестнадцать этого было более чем достаточно, чтобы запустить гормональную бурю у всех девчонок в параллели разом. Представьте, в толпе невротичных подростков типа Адриана Моула вдруг обнаруживается Джордж Клуни. Книжка-загадка «Где Волли?», только с маркировкой «18+».

Я пригладила волосы пятерней, потом вспомнила, что мы говорим по телефону и он меня не видит, и наконец обрела дар речи:

— Каллум! Какая приятная неожиданность! Как дела?

Он, кажется, слегка опешил от моего энтузиазма, и я мысленно велела себе сбавить обороты.

— Да у меня все нормально, спасибо, Джоди. Я решил позвонить — обсудим, как уладить дела в отеле для Тони.

— А, точно, спасибо тебе.

— Ну, я же вроде как шафер, первый помощник… — Каллум, ты первый, всегда был первым! По крайней мере, раньше. Пришлось напомнить себе, что я не видела его двадцать лет. Он совсем исчез с горизонта, когда я переехала в Лондон. — Ну что, ты сегодня как? Сможем встретиться в отеле?

Я прикрыла глаза. После вчерашней нервотрепки свидание с Каллумом Робертсом в отеле показалось идеей лучше некуда. А полиция подождет.

— Конечно. Во сколько?

— Не знаю… через час?

Я улыбнулась:

— Договорились.

***

Не подумайте, что мне так уж отчаянно нужен был мужик. Ну да, иногда я, конечно, засматривалась на симпатичных мужчин, когда те встречались мне в повседневной жизни, — тот же инспектор Уитерс, к примеру. Любо-дорого смотреть и приятно представлять, что там у него под рубашкой (которая, к слову, сидит чересчур в обтяжку), но уж слишком он самодоволен — ни о каких отношениях и думать не хочется. Я же была вполне счастлива — если, конечно, не брать в расчет недавнее убийство.

Тем не менее мне было любопытно узнать, что вышло из Каллума, ведь подростком я несколько лет провела в мечтах о нем, а себя воображала миссис Джоди Робертс. А иногда — обычно, когда жизнь рушится, словно карточный домик, и ты ругаешь себя за сомнительные жизненные решения, — иногда невольно задумываешься: а что, если бы все тогда сложилось иначе, и мечты сбылись, и глупостей тех не натворила бы? Я не раз размышляла: а кем бы я стала, если бы мой отец не был полицейским? Если бы он был, скажем, каменщиком, парикмахером или рыбаком — неужели я и тогда пошла бы по его стопам? А если нет, то все равно оказалась бы в Лондоне?

Так что я явилась в отель, приложив, возможно, немного больше усилий, чем обычно (ну совсем чуть-чуть) — в память о подростковых грезах, раздираемая любопытством: кем же стал объект моих юношеских вздохов и как бы сложилась моя жизнь, если бы он, черт побери, обратил на меня хоть капельку внимания на школьной дискотеке в 1996-м.

Я припарковала похаб-мобиль и вошла в вестибюль. У стойки регистрации стояла семья. Жена громко болтала с портье; она говорила с северным акцентом — манчестерским, как мне показалось. Впрочем, я выросла в тех краях, где все, что севернее Дорсета, уже считают «севером». Дети — мальчик лет семи и девочка десяти лет — с диким визгом кружились, взявшись за руки, и я уже знала: рано или поздно один из них

Мужчины моей подростковой мечты тут явно не было. Я прошла в банкетный зал — он все еще был частично накрыт для свадьбы: отель уже убрал все столовое серебро, посуду и бокалы, но цветы и торт (и то и другое купили Тони и Шерил) по-прежнему были на месте.

Я обернулась — сзади кто-то вошел. В дверях стоял тот самый потный, толстый, лысый (упс, прощай, толерантность) мужик.

— Джоди? — спросил он все с тем же корнуэльским выговором.

— Каллум? — Я попыталась скрыть изумление в голосе, но не была уверена, что преуспела.

— Ничосе, Не-суй-свой-нос Паркер! Ни капельки не изменилась! — радостно воскликнул он и крепко пожал мне руку.

— Да, — сказала я, — ты тоже… ни капельки.

Я все еще пыталась переварить тот факт, что Каллум раздался как минимум вдвое, и к тому же теперь он — один из тех, кто говорит «ничосе».

— Дебс, гляди, это Джоди! Иди познакомься! — крикнул он через плечо.

Его жена — та самая блондинка с севера из вестибюля — подошла, оглядела меня с ног до головы, широко улыбнулась и пожала руку. Макияжа у нее на лице было столько, что хватило бы на целый косметический отдел в сетевой аптеке «Бутс». Возможно, несколько вульгарная, но открытая и доброжелательная, она мне сразу понравилась.

— Привет, я Дебби, — сказала она. — Замужем за вот этим, за грехи свои. — И она с теплотой посмотрела на Каллума.

— Очень приятно познакомиться, — ответила я.

В этот момент у Каллума зазвонил телефон, и он отошел, чтобы ответить. Дебби снова посмотрела на меня и ухмыльнулась:

— Только не говори, что ты — еще одна из его школьных поклонниц?

— Да нет, что ты, — запротестовала я, но она сразу распознала мою ложь, и я рассмеялась. — Ладно, признаюсь. Была по уши влюблена в твоего мужа лет двадцать назад — как, впрочем, и половина нашего класса.

— И ведь он ничуть не изменился, — улыбнулась она.

— Ну нет, он изменился, и сильно, — выпалила я, прежде чем успела себя остановить.

Дебби рассмеялась.

— О, еще как, — кивнула она, глядя на него с нежностью. — Мы познакомились много лет назад, когда он приехал в Манчестер работать в детской больнице. Он инженер, связан с газами в медицине — что-то в этом роде. Я в этом ничего не понимаю… Я тогда работала медсестрой, и тут он — с этой шикарной копной темных кудрей, с прекрасными голубыми глазами и этим чудным акцентом. Я была покорена. — Она театрально вздохнула. — Сейчас, правда, максимум, что ему покоряется, это бургеры.

Заметив, что мне неловко, она добавила:

— Ой, не переживай, я его все равно люблю. У него ведь остались и голубые глаза, и тот самый акцент.

— Насчет акцента — это точно, — сказала я, и мы обе засмеялись. — Я рада, что Тони выбрал его шафером. Ему сейчас особенно важно, чтобы рядом были настоящие друзья.

— Да, это точно, — согласилась Дебби, посерьезнев. — Как ты думаешь, что с ней случилось? Полагаешь, тот же, кто убил Мел… — Каллум вернулся, и она замолкла на полуслове.

— Тони будет минут через двадцать, — сказал он. — Хочет сначала заехать домой. Говорит, надо избавиться от всех цветов и торта.

— Можно отдать в местный дом престарелых, — предложила Дебби.

Я кивнула:

— Да, отличная идея. Или в хоспис — там цветам точно будут рады. И еды на кухне навалом. Тут есть благотворительная организация, которая собирает продовольствие? Все, что не испортится сразу, можно передать им.

Мы еще немного поболтали, и Каллум с гордостью познакомил меня со своими детьми — Матильдой и Джорджем. Потом я оставила их в зале и направилась на кухню.

Глава 10

Начала я с того, что вытащила все из холодильника и составила список — что там есть. К счастью, большинство канапе и закусок гости съели — кончилось тем, что мы раздавали их, пока полиция всех опрашивала. Но на горячее я заказала двести колбасок, и, хотя их можно было сохранить, в моей морозилке столько просто не помещалось. Может, отдать их Армии спасения для раздачи неимущим? У нас наверняка еще есть пара дней, а потом их надо либо съесть, либо заморозить. Или, может, продать их хозяину какого-нибудь паба? Сейчас во всех пивных подают еду, а туристы в Корнуолле обожают местные органические продукты, как, впрочем, и владельцы заведений — ведь за каждую колбаску можно накинуть фунта по два. Еще у меня было десять баклажанов под корочкой из пармезана — их надо было съесть сегодня же, а кроме гостей свадьбы — вегетарианцев (которые уже разъехались), никому они в Пенстоуне особо не нужны, да еще десять штук сразу. На гарнир к баклажанам предполагалось подать кускус, но приготовить я его не успела, так что тут все просто. Хуже обстояло дело с картошкой — мы с Дейзи начистили почти целое ведро (из нее собирались сделать пюре с трюфельным маслом к колбаскам). Теперь она нарезана и стоит в холодильнике в огромных пластиковых ведрах из-под мороженого, которые я откопала в глубине шкафа и наполнила водой. Я терпеть не могу выбрасывать еду — но что, черт возьми, мне с ней делать?

Я подумала, может, шеф-повар отеля согласится ее забрать, но во время нашей короткой встречи накануне он был угрюм и не слишком любезен. Похоже, тот факт, что меня вообще наняли, он воспринял как личное оскорбление и сомнение в его кулинарных способностях, что, по правде говоря, может и недалеко от истины — я ведь не пробовала его еду. На кухне он даже не появлялся; я подозревала, что он намеренно меня избегал. В общем, вряд ли он в разгар этого продуктового кризиса протянет мне руку помощи. Но сначала мне надо было поговорить с Тони…

На кухню ворвалась Дебби.

— Джоди, скорей! — крикнула она, уже разворачиваясь обратно.

— Что случилось? — спросила я, захлопывая холодильник.

— Тони… он сошел с ума…

***

Мы выскочили из кухни, промчались по коридору и влетели в вестибюль, но еще на подходе я услышала грохот, крики и голос Каллума — он пытался успокоить Тони. Администратор говорила по телефону и подняла глаза, когда я едва не поскользнулась на мраморном полу.

— Не вызывайте полицию! — сказала я. — Я все улажу. — По крайней мере, я надеялась все уладить. Но полицию звать и не требовалось — сквозь стеклянные двери я увидела на стоянке две полицейские машины. Ну разумеется, они еще не закончили работу на месте преступления.

— Он в банкетном зале, — сказала Дебби, хотя и так было

Тони стоял у главного стола — того самого, где вчера он должен был предлагать тост за новобрачную и краснеть от речи шафера. А сейчас он сжимал в руках средний ярус роскошного свадебного торта. Спрашивать, где верхние ярусы, не требовалось — они валялись на полу, растоптанные в кашу. Пылая от ярости, Тони поднял торт над головой.

— Тони! — крикнула я.

Он замер и взглянул на меня, словно не узнавая.

— Тони, успокойся. Торт не виноват! И ковер тоже. — Оттереть мастику и марципан с ворсистого ковра — тот еще квест. Я это усвоила на горьком опыте, после одного из первых дней рождения Дейзи. Когда игра в «Колечко» пошла не по плану, половина русалки оказалась втертой в аксминстерский ковер.

— А смысл? — пробормотал он. Он повертел в руках торт — судя по крошкам на полу, в нем было полно орехов и сухофруктов — и взглянул на изящные лиловые цветочки из сахарной мастики. — Ты знаешь, сколько этот торт стоил? Две тысячи. Две тысячи за сраный торт.

Тони занес его над головой, изо всей силы швырнул через весь зал — и угодил в сервант с бокалами. Что-то с громким звоном разлетелось.

— Тони, дружище… — Каллум поднял руки в примирительном жесте, но Тони лишь одарил его взглядом, полным ненависти.

— Каллум, ты знал? Спорим, все знали?

Он отломил кусок от следующего яруса, и я, против своей воли, подумала: «Черт, а ведь отличный торт…»

— Что знал? — Каллум, похоже, и вправду не понимал, о чем речь.

— Спорим, все знали. Кроме меня, — сказал Тони, разглядывая пальцы, измазанные кремом. Он на глазах терял рассудок. — Спорим, даже Не-суй-свой-нос знала.

— Тони… — начала я, а он тем временем принялся метать куски торта, стараясь угодить в уцелевшие бокалы, словно расшалившийся ребенок в ярмарочном кегельбане.

— Ты же знала, что она мне не пара, да? — Он метнул кусок, но промахнулся. — Она тебе не нравилась. Никому она не нравилась. Я, один я ее любил.

Он с размаху швырнул еще один кусок. Бокал упал на пол и разлетелся вдребезги. Он вскинул в воздух кулак, празднуя свой успех, и схватил следующий кусок.

В комнату вбежал Блум и застыл, потрясенный увиденным разгромом.

— Мистер Пенхалигон! — задыхаясь, воскликнул он, и Тони повернулся к нему с очередным сладким снарядом. Я бросилась между ними, раскинув руки, чтобы прикрыть управляющего.

— Тони, немедленно прекрати! — сказала я.

— А что, арестуешь меня? — съязвил он.

— Она — нет, а я — да, — раздался голос у меня за спиной. Уитерс. Проклятие.

Тони пожал плечами и метнул кусок торта в его сторону, но я умудрилась перехватить его на лету, чуть не упав от тяжести. Из-за спины Уитерса вынырнули двое в форме и кинулись к Тони, пока тот не успел вооружиться следующей порцией. Он все же успел схватить остатки яруса и с силой швырнуть их на ковер. В следующую секунду его скрутили и прижали к столу. Уитерс перехватил меня на бегу и оттащил в сторону, не дав прийти на помощь.

— Послушайте, это уж слишком, — сказала я, когда один из них начал надевать на него наручники.

Тони вырывался, чертыхался и каким-то образом успел выдернуть одну руку прежде, чем наручник защелкнулся. Он резко махнул рукой в сторону и нечаянно врезал Уитерсу прямо по идеальному носу. Ситуация стремительно выходила из-под контроля, но я почувствовала, что едва сдерживаю смех. Вся эта сцена была полна абсурда, а уж пощечина Уитерсу просто вишенка на торте. Я чуть не поперхнулась, стараясь не расхохотаться.

— Энтони Пенхалигон, вы арестованы за нарушение общественного порядка, сопротивление при задержании и нападение на полицейского, — начал Уитерс, хотя, зажимая пальцами ушибленный нос, он смог произнести лишь «Эддони Педгадигон».

Не будь ситуация по-настоящему серьезной, я бы лопнула от смеха.

— Ну прекратите. Он же нечаянно! — возмутилась я, уставившись на Уитерса. — Вы же сами все испортили, отправив своих ребят. Мы бы его наверняка уговорили!

— Отойдите, мисс Паркер, пока я и вас не арестовал за создание препятствий сотрудникам правоохранительных органов, — процедил он. Вид у него был далеко не радостный; уверена, он чувствовал себя глуповато, зажимая нос, из которого уже пошла кровь.

Тони, наконец, успокоился, только было уже поздно.

— Простите, — сказал он, и казалось, сейчас снова заплачет, — я не нарочно… Я просто не понимаю, что происходит… — Он был совершенно растерян, и у меня сжалось сердце. — Джоди, прости… не дай им…

Но остановить полицейских я уже не могла. Метнув в мою сторону еще один злобный взгляд, Уитерс и его подчиненные вывели Тони из отеля и посадили в дежурную полицейскую машину.

Глава 11

Нашим первым побуждением — и моим, и Каллума — было прыгнуть в похаб-мобиль и рвануть вслед за полицейской машиной. Но я понимала, что обычные формальности при задержании займут какое-то время и, скорее всего, они просто потомят его в камере, пока он окончательно не остынет. Кроме того, у меня было стойкое ощущение, что обвинение в нарушении общественного порядка — это так, для отвода глаз. Уитерс как-то уж слишком быстро его арестовал, хотя большинство знакомых мне копов на его месте попытались бы сначала уладить все по-хорошему и разрешить приятелям доставить его до дому. Меньше бумажной волокиты. Мне казалось, Уитерсу просто хотелось допросить его еще раз в связи с убийством Мел.

Так что мы с Каллумом и Дебби не стали пороть горячку на парковке, а взяли на кухне тряпки и принялись устранять последствия разгрома, который Тони устроил в банкетном зале. Даже дети, Матильда и Джордж, которых поспешно отправили играть на улицу, как только у дяди Тони случился срыв, вернулись и стали помогать. Джордж подобрал с пола приличный кусок торта и сунул его в рот, думая, что никто не заметил, и Каллум, похоже, и сам бы не отказался сделать то же самое. Не стану ни подтверждать, ни опровергать, что и у меня такие мысли были. Торт был, надо сказать, чертовски вкусным. Хорошо хоть, что пекла его не я. Столько труда коту под хвост…

Я думала уговорить Блума не выдвигать никаких претензий, надеясь, что он сжалится, если мы первые продемонстрируем добрую волю, отчистим ковер и предложим возместить прочие убытки. Дебби уже грозилась вмешаться и «убедить» управляющего проявить снисходительность, но Каллум — как я все яснее понимала, настоящий добрый великан — добрался до него раньше и справился без лишнего шума. Я легко могла представить, насколько «убедительной» была бы его жена; как бы она мне ни нравилась, в ней явно проглядывали черты Ины Шарплс[65].

Мы собрали с пола сахарную глазурь, сколько смогли, унесли

— Жалко, что пропадет, — произнесла я.

Каллум рассмеялся:

— Я все ждал, когда, наконец, кто-нибудь это скажет.

Так что мы все съели по кусочку (теперь Тони вряд ли был бы против) и заодно обсудили, что делать дальше.

— Если мы приедем в полицию, нам дадут с ним поговорить? — спросил Каллум.

Я покачала головой:

— Не думаю. Хотя… Интересно, остался там кто-нибудь из тех, кто служил с отцом?

— Твой отец был копом? — удивилась Дебби.

— Главный инспектор Эдди Паркер, — кивнула я.

— Легендарная личность в наших краях, — заметил Каллум. — Но с тех пор, как он… — Он запнулся. «Умер, — подумала я. — Все нормально, можешь сказать это вслух». — В общем, не знаю. Мы с Дебс сейчас живем в Манчестере. Приехали специально на свадьбу.

Я машинально отломила и отправила в рот еще кусочек торта, надеясь обрести вдохновение в его насыщенной фруктовой начинке (любой предлог хорош). И тут меня осенило. Я улыбнулась.

— Совсем забыла, что мне назначено прийти в участок сегодня, — сказала я. — Посмотрим, удастся ли мне что-нибудь выведать.

***

Было странно подъезжать к полицейскому участку Пенстоуна. В детстве я бывала тут десятки раз — встречала папу после смены. А когда он стал главным инспектором, то делил свое время между этим участком и мелкими станциями в Уэйдбридже и Лонстоне.

Как и все остальное в городе, участок почти не изменился. Это было бетонное здание родом из шестидесятых, покрытое грубой штукатуркой с примесью гальки. В окружении уютных каменных домиков и старинной церкви оно выглядело уродливым чудовищем. Единственное, что обновили за эти годы, — синюю табличку «Полиция» над дверью.

Внутри я почувствовала себя еще более странно. Вдоль стены тянулся ряд пластиковых стульев, пустых, если не считать тетки с кислой физиономией, которая все косилась на часы и тяжело вздыхала. Я подошла к стойке дежурного — теперь она пряталась за пластиковым экраном; в моем детстве все было открыто, и когда я заходила спросить, где папа, стойка казалась огромной. На месте никого не было, и я нажала на кнопку.

— Надеюсь, ты не спешишь, — проворчала тетка. — Они тут любят, чтоб мы подольше подождали.

— Хватит ворчать, Джун, — сказал дежурный сержант, входя в комнату сзади. — Говорю тебе, не стоит его ждать. Скоро и сам выйдет. — Он взглянул на меня и подмигнул. — Муженек у нее градус не держит, приходится предлагать ему переночевать здесь. Чем могу помочь?

— Меня попросил зайти старший инспектор Уитерс, сдать ДНК по делу Пенхалигон, — сказала я. — Я Джоди Паркер.

Сержант уже отвернулся, прикладывая пропуск к сканеру, чтобы пройти на свое место за барьером, но замер и повернулся ко мне.

— Джоди Паркер? Никак Эдди Паркера дочурка? — Он явно очень обрадовался.

— Она самая, — подтвердила я.

Он подбежал, схватил меня за руку, горячо потряс, и, не отпуская, уставился прямо мне в лицо.

— Малышка Джоди! Кто бы мог подумать! Сколько ж это лет прошло?

— Двадцать, — ответила я, слегка смутившись от такого пристального внимания. — Конечно, я приезжала погостить, но вот сюда не заходила уже лет двадцать. — Я наморщила нос. — Пахнет все так же.

Кислая тетка фыркнула и что-то презрительно пробормотала. Мы ее игнорировали.

— Вряд ли ты меня помнишь. Я тогда был просто констеблем, рядовой Адамс…

Меня озарило:

— Помню! У вас с собой всегда был пакетик мармеладных мишек.

Он рассмеялся:

— Это точно я. Между нами — я их до сих пор с собой таскаю.

Он снова приложил карточку, обошел стойку, выдвинул ящик и протянул мне пакет с мармеладками.

— Вот почему у меня с зубами беда.

— Как я рада вас видеть, — сказала я, выбрав красненького, — но надо бы мне сдать этот мазок. Уитерс — тот еще зануда, как по мне.

Сержант Адамс закатил глаза:

— Еще бы. Молодой, горячий… Всего пять месяцев тут, а уже все знает лучше всех.

Он набрал номер на телефонном аппарате и вполголоса заговорил. Я уловила «дочка Эдди Паркера» и невольно улыбнулась. Может, здесь и правда остался кое-кто из старой гвардии. Они относились к отцу с пиететом, а я этим воспользуюсь и немного их порасспрашиваю.

Адамс положил трубку:

— Сейчас за тобой кто-нибудь придет. Можешь пока присесть. — Он тепло улыбнулся: — Рад тебя снова видеть. Я ведь очень уважал твоего отца. Благодаря ему я и пошел в полицию.

— Правда?

— Еще бы. Я в юности был тем еще шалопаем, все время попадал в переделки. Не настоящий злоумышленник, а так, просто от скуки. Твой отец тогда патрулировал улицы. Однажды поймал меня за тем, как я швырял камни в пустующую булочную на Фор-стрит — хотел побить окна. Он тогда мне устроил такую головомойку, нагнал на меня страху. Сказал, до чего я докачусь, если не остановлюсь. В итоге — вот он я, по другую сторону баррикад.

— И столько лет спустя вы всё еще тут.

— Ага. Всё еще на службе. — Он выпрямился с гордостью. — Нас тут таких еще несколько. Рекруты Эдди Паркера.

У меня вдруг защипало в глазах. Аллергия, не иначе.

— Долго вы его еще держать будете? — заныла кислая тетка.

— Да заткнулась бы ты, Джун, — буркнула я и села на другой край ряда.

***

Молодая женщина-сержант провела меня во внутренние помещения участка, усадила в коридоре и ушла за набором для теста ДНК.

— Почему, куда не повернусь, всюду на вас натыкаюсь?

Хм-м-м. Я вовсе не рассчитывала застать Уитерса в участке — уж точно не надеялась что-либо у него выудить, — но упустить шанс поиграть ему на нервах? Ни за что!

— Ну надо же, инспектор Уитерс! Какая встреча! — бодро сказала я.

Он улыбнулся весьма натянуто:

— Я тут работаю. А вы зачем пожаловали? Хотите устроиться в столовую?

— ДНК, помните? — сказала я. — Я пришла сдать образец.

— А я-то вообразил, что вы явились сделать мне выговор за арест своего приятеля.

— Я женщина. Я умею делать несколько вещей сразу, — ответила я с улыбкой.

Сержант вернулась с набором.

— Хотите пройти в допросную? — спросила она.

Я ей улыбнулась:

— Не стоит, это ведь дело пары секунд. А потом мы с инспектором Уитерсом продолжим беседу.

Она удивилась, но все же достала ватную палочку и провела мне по внутренней стороне щеки, поместила образец в пластиковую пробирку и повторила процедуру со второй щекой. Уитерс наблюдал. Не знаю почему, но он не

— Спасибо, — сказала я сержанту.

Она улыбнулась и ушла.

— Вам не стоило задерживаться только ради меня, — заметила я.

Он снова кривовато улыбнулся:

— Напротив. Я решил удостовериться, что вы вновь случайно не окажетесь на месте преступления.

— Собака сегодня дома. Так та сережка все же принадлежала Шерил? А что с обрывком ткани на заборе, удалось что-нибудь выяснить?

Он покачал головой:

— Мисс Паркер…

— Джоди, — поправила я его и сама удивилась зачем.

— Джоди, — повторил он. Похоже, обращаться ко мне на ты и по имени ему было неловко. — Ты же понимаешь: я не могу разглашать информацию по текущему делу, особенно если ты близко общаешься с главным подозреваемым.

Я почувствовала, как заливаюсь краской:

— «Близко»? С кем — с Тони? Мы просто друзья… — И тут до меня дошел смысл его слов. — «Главный подозреваемый»? Ты что же, подозреваешь Тони?

— Мисс Па… Джоди, сама посуди: внезапно появляется бывшая жена и срывает свадьбу.

— Она появилась не на самой свадьбе, а накануне вечером.

— Ты понимаешь, о чем я. Она пришла и заварила кашу. А дальше невеста исчезает, ее серьгу находят в кустах, а бывшая жена убита. Картина совсем нерадужная.

— Да, но Тони и мухи не обидит, — сказала я, однако, пока говорила, вспомнила, в какое бешенство он пришел, когда я предположила, что Шерил — убийца, и как он набросился на бедный, ни в чем не повинный свадебный торт. Тони, которого я знала много лет назад, не обидел бы и мухи… Но тот ли он теперь?

Уитерс посмотрел на меня:

— Ну же? Ты ведь бывший полицейский. Ты не хуже меня знаешь — чаще всего самое простое объяснение и оказывается верным. И наверняка в курсе, что большинство убийств совершаются знакомыми жертвы. А женщин чаще всего убивают мужья или партнеры.

— Но не Тони… — Сложно согласиться с тем, что тут он был прав. Не будь мы знакомы с Тони, я бы первая его заподозрила.

— Тебе известен порядок. Мы должны действовать по правилам — ради Мелиссы Пенхалигон и ради Шерил Лейти. — Я уже открыла рот, чтобы спросить, нашли ли ее, но он опередил меня и быстро добавил: — Где бы она ни была. Оставь это нам. Ты больше не служишь в полиции. Искать ответы больше не твоя работа.

Глава 12

— Шеф? — За спиной Уитерса появился человек в штатском, на вид лет пятидесяти. Заметив меня, он остановился: — Извините, не знал, что вы заняты. Вас к телефону.

— Мы с мисс Паркер как раз закончили, — сказал старший инспектор Уитерс. — Проводи ее, пожалуйста.

Вошедший удивленно вскинул брови:

— Паркер? Неужто дочка Эдди Паркера?

Уитерс резко обернулся ко мне:

— Ваш отец — главный инспектор Паркер? Я много о нем слышал с тех пор, как приехал в Пенстоун. С его блестящей репутацией трудно тягаться.

Уитерс посмотрел на меня, и, возможно, мне показалось, но я была уверена, он подумал: «Слишком трудно быть в его тени — вот она и ушла».

— Шеф, — снова нетерпеливо позвал офицер.

Уитерс кивнул:

— Иду. Мисс Паркер, запомните, что я сказал. Это больше не ваша работа.

Вслед за офицером в штатском я вернулась приемную. Он обернулся.

— Сержант Адамс сказал, что ты вернулась, — произнес он с улыбкой. — Я хорошо помню твоего отца. Когда я только начинал, у меня был трудный период, и он не дал мне уволиться. Я всегда буду ему за это благодарен.

— Спасибо, — ответила я, но в голове все крутилось: «…трудно тягаться». Именно поэтому, если вкратце, я и пошла работать в лондонскую полицию, а не в Девон и Корнуолл. Нелегко быть дочерью человека, которого так уважают.

— Подождите!

Я обернулась. Уитерс стоял в дверях, ведущих во внутренние помещения участка.

— Постойте, у меня тут есть для вас… кое-что.

В приемную вышел, шаркая, сгорающий от стыда Тони. Он был совершенно вымотан. Я бросила в сторону Уитерса удивленный взгляд.

— Блум из отеля отозвал все претензии. Видимо, мистер Пенхалигон, у вас находчивые друзья — ловко устраняют последствия. — Он посмотрел на меня: — Полагаю, без вас не обошлось?

Я хотела сделать вид, что я тут не при чем, но, кажется, вышло весьма чванливо:

— Не могу ни подтвердить, ни опровергнуть…

— Отвезите его домой, — сказал он. — Мы скоро с вами увидимся, Тони.

***

По дороге я пыталась хоть что-то выяснить, но Тони был так измучен, что не мог сообщить ничего вразумительного. Я припарковалась у коттеджа из серого камня и повернулась к нему.

— Спасибо, Джоди, — бормотал он, суетливо отстегивая ремень безопасности — так спешил выскочить из похаб-мобиля.

Я придержала его за руку:

— Погоди-ка! По-моему, я заслуживаю объяснения. Что это вообще было утром, а?!

Он тяжело вздохнул:

— Прошу тебя… Я просто хочу лечь.

— Не выйдет. Выкладывай.

Он взглянул на меня. В глазах у него стояли слезы, и он сердито смахнул их ладонью:

— Ладно… Заходи.

***

Внутри царил хаос. Все, что можно, было разбито, разломано, разгромлено. Состояние дома живо напоминало свадебный торт. Тони заметил мой вопросительный взгляд и отвел глаза.

— Я заварю чай, — пробормотал он.

Я остановила его:

— Нет, я заварю. А ты иди, приведи себя в порядок, умойся хоть. А потом поговорим.

Я включила чайник и принялась за поиски в кухонных шкафах кружек и чая. Сверху донесся грохот — Тони хлопал дверцами. Вода как раз закипала, когда он спустился, в чистой футболке и с чуть более осмысленным видом.

Я выудила пакетики из кружек и выбросила в раковину. Тони протянул мне молоко и слегка улыбнулся.

— Прости, — сказал он.

— За что? За то, что у тебя нет обезжиренного молока, или за весь утренний цирк? Каллум очень волновался. Мы все переживали.

— Знаю, — сказал он, взял кружку и пошел в гостиную. Я направилась следом. — Мне, правда, очень жаль.

— Так что же случилось? — Я села напротив, не сводя с него глаз.

Он молча дул на горячий чай.

— С утра я вернулся от родителей. Хотел переодеться, прежде чем поехать в отель. — Он уставился в чашку. — У порога лежало письмо. На имя Шерил. Большой конверт с надписью «Не сгибать». Мне сразу стало интересно, что там.

— Ты его открыл?

— Конечно. Я подумал: «Вдруг это как-то связано с тем, о чем мы говорили вчера? С ее деньгами на побег или что там у нее было». Я надеялся, что это поможет ее найти.

Он наклонился, чтобы поставить полную кружку на журнальный столик. Рука заметно дрожала.

— И как? Помогло? Что там было?

Он уставился на меня с таким видом, будто его сейчас стошнит.

— Джоди… Я совсем ее не знал…

— Что ты имеешь в виду? Ради всего

Громкий стук в дверь заставил нас вздрогнуть.

Тони вскочил, посмотрел в окно и выругался:

— Только не это! Ну когда же они оставят меня в покое?!

— Мистер Пенхалигон! — Это был Уитерс. За его спиной у дома стояли две полицейские машины. — Сэр, откройте дверь, пожалуйста.

— Что он опять задумал? — сердито спросила я. Они ведь только-только его отпустили — и вот все снова. Хотят его окончательно запугать?

Тони нервно оглянулся, и я сразу догадалась, чтоу него на уме. Я преградила ему путь.

— Даже не думай! — сказала я жестко. — Если пустишься в бега, это сочтут признанием вины. А ты же не виноват, правда, Тони?

— Конечно нет! — воскликнул, умоляюще глядя мне в глаза. — Ты же знаешь! Я же пальцем никого не трону!

Я кивнула. Я ему верила. Это был все тот же Тони, я знала его всю жизнь. Я доверяла ему, как родному брату.

— Тогда сядь, а я их впущу.

Он сел, и я поняла, что Тони на меня положился. Оставалось надеяться, что он не ошибся.

— Мисс Паркер, — устало сказал Уитерс. — Вы все еще тут, так и думал.

Я кивнула в сторону похаб-мобиля, припаркованного у ворот. Сложно было его не заметить.

— Блестящая работа, детектив, — сказала я с сарказмом. — Если вы хотите войти, надеюсь, у вас есть ордер. Иначе это уже смахивает на безосновательное преследование моего клиента.

Он удивился:

— Клиента? Я думал, вы только повар. Неужели вы теперь оказываете еще и юридические услуги?

— Нет, — сказала я. Честно говоря, я сама не знала, что произнесу, пока сами собой не вылетели слова. — Я веду собственное расследование убийства Мелиссы Пенхалигон и исчезновения Шерил Лейти. Я хочу узнать правду, даже если вы этого не хотите.

Уитерс пару секунд смотрел на меня в полном изумлении, а потом расхохотался. Можно подумать, он в жизни ничего смешнее не слышал. Я уставилась на него в ярости, хотя больше злилась на себя за эти слова. Потому что теперь мне, черт подери, придется доказывать, что Тони не виновен, и если в Тони я не сомневалась, то в себе — еще как.

Я еще немного посверлила его взглядом.

— Ладно, не настолько уж это смешно, — пробурчала я. А он только головой покачал, все еще улыбаясь.

— Ну признай, это же правда смешно, — сказал он. — Играешь в частного детектива. Кем ты себя вообразила, мисс Марпл? Хотя нет… Магнум! Детектив в гавайской рубашке! Только усов не хватает. — Он вгляделся в мое лицо. — Постой-ка…

Я опустила глаза. Да, я уже в том возрасте, когда воск чаще применяешь к верхней губе, чем к зоне бикини… Я потянула дверь на себя, собираясь захлопнуть ее у него перед носом, но Уитерс, внезапно замолчав, подставил ногу.

В руках у него оказался документ.

— У нас ордер на обыск. Так что, если не хочешь, чтобы я обвинил тебя в препятствовании органам правопорядка, отойди от двери. — Он наклонился ближе: — Второй раз за один день приходится тебя этим пугать. Не доводи до третьего.

Я отступила и распахнула дверь. За ним вошли еще трое — в том числе тот, с кем я разговаривала в участке. Он казался смущенным.

— Снова здравствуйте, — сказал он, но тут же умолк под взглядом Уитерса.

— Что происходит? — растерянно спросил Тони.

Я села рядом и взяла его за руку.

— Все нормально. Они хотят только осмотреть дом, — сказала я.

Он встревожился:

— Но… я знаю, они уверены, что я что-то сделал с Мел. Они все сфабрикуют…

— Этого не произойдет, — сказала я. Что бы там я ни думала об Уитерсе, он производил впечатление честного полицейского.

***

Мы молча наблюдали, как полицейские методично прочесывали дом. Тони был так напряжен, что и мне стало не по себе. Один из офицеров стоял в углу комнаты, остальные осматривали помещения буквально с лупой. Я не понимала, что именно они надеялись найти, — подозреваю, что и они сами не знали.

— То, о чем мы говорили до этого… — Я обращалась к Тони вполголоса, не хотелось, чтобы полицейский услышал, но, к счастью, интерес к нам у него пропал, и он рассеянно смотрел в окно. — Что было в конверте?

Тони с трудом сглотнул:

— Фотографии. Шерил. Она мне изменяла. Изменяла и… кто-то прислал мне доказательства.

— Вы про эти фотографии, Тони?

Уитерс стоял в дверях кухни, держа на весу прозрачный пакет для сбора улик. Внутри был снимок формата A4. Фото было разорвано, но Уитерс его сложил — и даже с такого расстояния легко узнавалось лицо Шерил. Увы, лицом дело в кадре не ограничивалось.

— Красивая женщина, твоя Шерил, правда ведь? — беззаботно сказал Уитерс, разглядывая снимок. — Очень даже. Очень… фотогеничная.

Я почувствовала, как Тони напрягся рядом, и слегка сжала рукой его колено: спокойно, не поддавайся. Уитерс достал из-за спины еще один пакетик:

— А вот это мне особенно понравилось. Свет падает почти художественно. Идеальная резкость. Все видно, кроме того, с кем она.

Не успела я что-либо сделать, как Тони подскочил к Уитерсу. Я повисла у Тони на руках, чтобы друг не натворил глупостей.

Уитерс и глазом не моргнул.

— Вот как, по-моему, все было: Мел узнала, что Шерил тебе изменяет, и попыталась сорвать свадьбу.

— Я же тебе говорила, что сказала Мел, — перебила я. — Она воображала, что Шерил охотится за его деньгами.

Уитерс посмотрел на меня, подождал, пока я замолчу, и продолжил:

— Думаю, Мел столкнулась с Шерил и заявила ей, что все знает. А потом? Может, Шерил решила сознаться, а может, что лучше сбежать, пока тебе все не стало известно. Так или иначе, узнав об измене, ты вышел из себя. Ты решил ее проучить…

— Стоп, стоп, стоп! — сказала я, отпуская Тони и выходя вперед. Я была в бешенстве и стояла так близко к Уитерсу, что видела волоски, торчащие у него из носа. — Ты нашел тело Шерил? Нет? Тогда ты не можешь знать, что с ней случилось. В настоящий момент она считается пропавшей без вести. Ты не можешь вести дело так, будто это двойное убийство.

Уитерс поднял руки в притворном извинении, и мне пришлось отступить.

— Ладно, ладно, виноват. Просто немного увлекся. Это легко, когда кровь закипает, правда, Тони? Допустим, Мел спугнула Шерил, и вы винили ее за это. Вы пошли с ней разобраться, а она сообщила о своих подозрениях, но лишь сильнее вас разозлила, потому что в глубине души вы знали: такая женщина, как Шерил, никогда бы не выбрала такого, как вы.

Я увидела, как кулаки Тони начали сжиматься. Я встала между ним и Уитерсом, мягко, но настойчиво положив руку ему на грудь:

— Не реагируй. Он

Уитерс лишь поднял брови в ответ на мой сердитый взгляд и продолжил:

— Вы злились на Мел, потому что считали, будто она виновата в том, что Шерил вас бросила и сбежала прямо от алтаря, на глазах у всех родственников и друзей. И вы ее убили. А потом, придя домой, вы нашли эти фотографии и поняли, что были полным идиотом — ведь Мел оказалась права. Ну что, я угадал? Или эти фото у вас уже были? Может, вы сначала убили Шерил, когда узнали об измене, а потом вам пришлось убить Мел, потому что если бы она всем рассказала, то стало бы ясно, кто прикончил Шерил?

Тони открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог.

— Что-что? — спросил Уитерс, театрально подставив ухо.

— Я не… — прохрипел Тони, а потом сглотнул, будто в горле пересохло. — Я не убивал Мел.

— Тогда объясните мне, почему вашу ДНК нашли на теле жертвы? А еще есть свидетели, которые видели, как вы вышли из бара и направились в сад отеля. И слышали, как там громко ссорились мужчина и женщина.

— Они уверены, что это были Мел и Тони? — спросила я.

Уитерс промолчал — следовательно, нет. Тогда это ничего не значит. И наверняка есть простое объяснение присутствию ДНК.

Я повернулась к Тони. Ну скажи, что есть простое объяснение…

— Я действительно выходил в сад поговорить с Мел, — начал он. У меня похолодело в животе. — Это было сразу после того, как Джоди ушла…

Уитерс посмотрел на меня с вопросом.

— Я ушла из бара где-то в половине десятого. Поднялась наверх посмотреть, в порядке ли Шерил после драки с Мел.

— Ну и как?

— Все было в порядке. — Я не стала упоминать, что она будто бы собирала вещи, — не знала, будет ли это в его пользу.

— Я увидел Мел в саду, она выгуливала собаку, — сказал Тони. — Мне стало неловко: я ведь на нее наехал, когда Джоди вывела ее после драки. Хоть мы и расстались, я зла не держал. — Уитерс посмотрел с недоверием. — Правда, не держал. Ну, сначала — да. Но потом встретил Шерил — и простил. Я вышел — хотел, чтобы мы снова стали друзьями. Я был счастлив, и я хотел, чтобы и Мел было хорошо. — Глаза Тони снова наполнились слезами, и я ему поверила. Я знала, что Мел разбила ему сердце, но также верила, что Шерил его излечила.

— Сколько времени вы разговаривали?

— Не знаю… где-то с полчаса? — Тони в изумлении смотрел на офицера, ведущего подробную запись разговора.

— И как ваша ДНК оказалась на ее теле? — спросил Уитерс.

— Мы поговорили, помирились… и обнялись, — сказал Тони. — Единственный раз, когда я до нее дотронулся, — это когда обнял.

Уитерс уставился на него:

— Вы обнимали женщину, которая едва не задушила вашу невесту и почти сорвала вашу свадьбу? — Он недоверчиво покачал головой и перешел на официальный тон: — Энтони Пенхалигон…

— Только не это! — сердито вмешалась я.

— …вы арестованы по подозрению в убийстве Мелиссы Пенхалигон. Вы не обязаны говорить, но все, что вы скажете, может быть использовано против вас. Вам понятно?

— Да, — тихо произнес Тони. В его голосе звучало поражение.

Я смотрела, как полицейские выводят его из дома, а потом села, надеясь понять, что вообще происходит.

Глава 13

— И вот он снова в участке, — закончила я, глядя в ошеломленные лица своих собеседников.

Я вернулась домой, убедившись, что после визита полицейских в доме Тони все более-менее в порядке, и созвала «военный совет»: родители Тони — Бренда и Малкольм, Каллум и Дебби (дети были у родителей Каллума) и, конечно, моя мама, которая все еще жила с нами. У меня было ощущение, что в ближайшее время от ее присутствия я не избавлюсь. Впрочем, я не возражала. Дейзи пока увела Жермен на прогулку, они уже успели подружиться.

— Я не понимаю. Они арестовали его, потом отпустили, а потом снова арестовали? — Бренда готова была расплакаться, явно сходя с ума от тревоги за сына. Я осознала, что, сколько бы ни было твоим детям, если они попали в беду, они снова всего лишь твои крошки. — Это жестоко, играть с ним, словно кошка с мышью.

— Согласна, со стороны это выглядит именно так, но вы ошибаетесь, — сказала я. — Полагаю, вчера в отеле они взяли у него ДНК, а сегодня получили результат и запросили ордер на обыск. После утреннего переполоха Уитерс наверняка надеялся, что ордер придет, пока Тони еще у них в руках. Тогда бы они провели обыск и, всплыви хоть что-то, сразу предъявили бы ему обвинение в убийстве Мел. Но управляющий Блум снял претензии — и пришлось его отпустить и ждать ордера.

— А что они искали? — спросил Каллум. — Орудие убийства?

— Скорее всего, — ответила я. — Думаю, большая часть травм была результатом падения: Мел ударилась о скамью, а потом о землю. Но на лбу у нее была еще одна рана, будто от удара чем-то тяжелым. Крови было много… — Бренда побледнела, и я вспомнила, что она оказалась на месте одной из первых. Она всегда ладила с бывшей невесткой, и увидеть ее безжизненное тело, должно быть, стало тяжелым испытанием. — Извините, Бренда. Убийца мог использовать тяжелый предмет, чтобы добить ее. Но в доме Тони его не нашли, разумеется. Потому что это сделал не он.

— Конечно не он, — уверенно произнес Малкольм, и все невнятно забормотали в знак согласия.

— Думаю, они также искали улики по делу о пропаже Шерил, — сказала я. — Хотя тела нет, они почему-то уверены, что она мертва.

Все снова дружно согласились.

— Может, она просто его бросила, — заметила Дебби. — Если у нее был роман на стороне, она могла выбрать другого.

Я задумалась над этим предположением:

— Возможно. Но зачем тогда бросать машину? И чемодан? Тони сказал, что они собирались на медовый месяц прямо со свадьбы. Интересно…

— Что интересно? — спросила мама.

— Интересно, что в этом чемодане. — Остальные переглянулись в недоумении. — Подумайте: может, она пытается сделать вид, что исчезла, инсценировала свою смерть или что-то в этом роде…

— Шерил? — мама скептически подняла бровь. — Не уверена, что у нее хватило бы ума на такое.

— А если ей помог любовник? — предположила я. — Или она оставила вещи, чтобы сбить Тони с толку и выиграть время для побега. Вот почему мне так интересно, что в чемодане. Куда, кстати, они собирались ехать на медовый месяц? — спросила я у Бренды.

— На Корфу, — ответила она. — Две недели в Мессонги, полупансион. Чудесный отель.

— Значит, ее паспорт, если ее убили, должен быть в чемодане или в гостиничном номере… — пробормотала я. — А если его там нет,

— Тогда надо пробраться в ее машину, — сказала Дебби, вставая и похрустывая костяшками пальцев. Каллум застонал. — Ну что? Пусть дети еще пару часов проведут с бабушкой и дедушкой. А мне хоть какое-то развлечение. Я же круглые сутки работаю мамой. Откуда взяться острым ощущениям?! Максимум — угадать, кого из детей первым стошнит в дороге.

— Джорджа, — рассеянно сказал Каллум. — Джорджа всегда рвет первым. Но мы же не можем взломать ее машину…

— А нам и не придется, — сказала я, вспомнив, что ключи от машины лежали на туалетном столике, когда мы с Тони были в комнате. — Но придется обойти мистера Блума…

***

Дебби припарковалась у отеля. Мы были в машине Робертсов: Дебби бросила на похаб-мобиль быстрый взгляд, покачала головой и отправилась забирать ключи от машины у своего безропотного мужа. Она была права. Нам не стоило привлекать к себе внимание, и можно себе представить, что сказал бы инспектор Уитерс, если бы, вернувшись на место преступления, в очередной раз застал там меня. Во мне боролись два желания. Я жаждала вновь помериться с ним силой — он всерьез меня задел! Но здравый смысл подсказывал, что дразнить его сейчас, пока Тони все еще числится подозреваемым в убийстве Мел, — чистое безумие.

Мы, не торопясь, вошли в вестибюль. Для появления в отеле у меня был вполне законный предлог: я ведь так и не успела забрать все с кухни; мне помешал Тони, устроив свою грандиозную истерику с метанием кондитерских изделий. Но на самом же деле мне хотелось заглянуть в номер Шерил — вдруг она оставила там что-то, доказывающее запланированность ее исчезновения. И конечно, хотелось найти ключи от ее машины.

Дебби уверенно подошла к стойке администратора, и я вспомнила, что они уже болтали утром. Все происходило невероятно быстро, и мне пришлось самой себе напомнить: тело Мел нашли только накануне.

— Привет, — начала она. — Можно нам ключ от номера Шерил? Тони сказал, что сегодня все должны были выехать, так что мы подумали забрать ее вещи. — Она наклонилась к администратору: — Бедняга, он так убит горем. Мы подумали, что хоть как-то могли бы облегчить ему жизнь, понимаете?

Администратор подняла трубку:

— Мне надо согласовать это с мистером Блумом…

— Мы бы не хотели его беспокоить, — быстро вмешалась я. — И, честно говоря, нам неловко после всего, что произошло утром…

Администратор улыбнулась, но трубку не положила:

— Я понимаю, но мистер Блум распорядился сообщать ему, если придет кто-либо, связанный с… этими событиями. Мистер Лейти уже приходил за вещами мисс Лейти, но полицейский, тот, который был здесь раньше, велел никого не впускать.

Черт. Я надеялась, что раз Шерил пока числится пропавшей, а не убитой, полиция будет больше сосредоточена на Мел. Но Уитерс, похоже, был убежден, что Шерил тоже мертва, и вопрос лишь в том, когда найдут тело. А я-то почему сомневалась? Все, что говорил Уитерс о Тони — что тот мог убить Шерил после того, как нашел фотографии, — звучало логично. У Тони был мотив, и отрицать, что она исчезла бесследно, было невозможно. И все же…

И все же я знала Тони. В подростковом возрасте мы были очень близки — даже несмотря на злополучные две недели, когда мы встречались. И хотя я давно уехала, он всегда оставался одним из тех немногих друзей, с которыми я виделась при каждом приезде. Большинство разъехалось или отвалилось по пути, но у нас была та дружба, где неважно, сколько времени прошло: встретились — и продолжили с того же места. И я знала: он не мог — не мог! — убить никого. Тем более Мел. Даже Шерил. Как бы неприятна она мне ни была.

— Полицейский… — начала я, и администратор мечтательно закатила глаза.

— Тот симпатичный, — уточнила она. — Имени не помню.

— Инспектор Уитерс, — сразу сказала я. Не знаю, почему Дебби посмотрела на меня с насмешливой улыбкой. — Он сейчас здесь?

— Нет, — ответила та с оттенком сожаления.

— Жаль, — сказала Дебби, все еще ухмыляясь. — Ну пойдем проскочим. Мы не собираемся устраивать беспорядок.

— Можете просто подняться и спросить полицейского у двери ее номера, — добавила она задумчиво. Потом рассмеялась: — Старина Дэйви, конечно, не такой красавец, как тот, но мужик хороший.

Я вздрогнула от неожиданности:

— «Старина Дэйви»? Неужели Дэйви Трелони? — Она кивнула. «Бинго», — подумала я, едва удержавшись, чтобы не вскинуть кулак. Я улыбнулась: — Спасибо, мы поднимемся и поговорим с ним.

Глава 14

Констебль Дэвид Трелони, или Старина Дэйви, как его тут звали, был еще одним «кадром» из набора моего отца. Сын местного трактирщика, он любил выпить и не раз проводил ночи в камере за пьянку, пока отец однажды не сказал ему: мол, если тебе так нравится в участке — может, стоит устроиться сюда на работу? Правда, он сильно сомневался, что Дэйви сдаст нормативы по физподготовке.

Местная легенда гласит, что это подействовало на Дэйви как красная тряпка на быка (внешне он, кстати, на быка и походил). В итоге он бросил отцу вызов — забег наперегонки по пляжу Пенстоуна.

Отец обошел его без особого труда. К тому же на глазах у доброй половины города.

Дэйви сильно расстроился, но вместо того, чтобы упиться местным сидром из падалицы (о котором ходили слухи, что в больших дозах он вызывает слепоту), он взялся за тренировки. Вызвал отца на новый забег… который отец снова выиграл, но уже с трудом.

Но и этого Дэйви показалось мало. Он вовсе бросил пить, начал бегать по утрам и выжимать пивные бочонки из папашиного паба вместо гирь и штанги. А потом вызвал отца еще на один забег, уже с бочонком над головой.

Отец проиграл. Он и поднял-то бочонок с трудом, а о том, чтобы с ним бежать, речь уже не шла. Наутро отец явился в паб (где накануне Дэйви отпраздновал победу, а теперь мучился от тяжкого похмелья) и принес ему заполненное заявление в полицейскую академию. А дальше все покатилось как по маслу. С тех пор Старина Дэйви — полицейский, а не алкоголик (хотя, как известно, одно другого не исключает).

Внешне Дэйви, как я уже упомянула, был похож на быка, накачанного стероидами. Он был верен своей службе, и не было на свете полицейского честнее, чем он. Единственное несоответствие — старым он не был. Даже теперь.

Мы свернули в коридор к номеру Шерил и затормозили: у дверей высилась глыба мускулов в полицейском мундире. Ему должно было быть под шестьдесят, но он все еще выглядел внушительно. Дважды подумаешь, прежде чем завести с ним разговор о пенсии.

Дебби удивленно посмотрела на

— Почему его зовут Старина Дэйви? Я думала, будет какой-нибудь дряхлый дедухан…

— Доброе утречко, — сказал Старина Дэйви. — Дальше вам нельзя, дорогуши. И войти тоже нельзя.

— Привет, Дэйви, узнаёшь? — спросила я.

Он прищурился, всматриваясь.

— Что-то не припомню, птичка моя, — сказал он. Внезапно его лицо прояснилось. — Не может быть! Малышка Джоди?

Я улыбнулась и кивнула. Среди сослуживцев отца я всегда была Малышка Джоди — почти с тех пор, как он стал Стариной Дэйви. Хотя я уже давно не ребенок.

— Я самая. Как ты? Как это тебя до сих пор не отправили на покой…

Он рассмеялся:

— Нахалка! Всегда такой была. Слышал, ты вернулась. Но что ты тут делаешь?

— Ужасная история, правда? — сказала я.

Он кивнул:

— Ага, не то слово!

— И ведь думают, что это сделал Тони Пенхалигон!

Он замялся:

— Ну, у него ведь был мотив, не поспоришь. Но я бы в жизни не подумал, что он способен на такое. Убийство — это уж слишком.

— Вот и я так думаю. Ну а мы просто хотели забрать вещи Шерил. У отеля новые постояльцы, им же нужен номер…

Старина Дэйви покачал головой:

— Нет, не нужен. Что вы тут затеяли? — Он ухмыльнулся. — Уж не ты ли та назойливая дамочка, что все время сует свой нос в это дело и на которую босс постоянно жалуется?

— О, это точно я, — весело отозвалась я. — Так пустишь нас или как?

— Что ты, — ответил он. — Не могу, как бы ни хотелось.

— Ой, да ладно тебе… — Я одарила его улыбкой, но это не сработало. А вот в кино всегда работает.

— И что вы надеетесь найти? — спросил он с подозрением. Мы с Дебби переглянулись, она пожала плечами. Ну, значит, скажем.

— Шерил пропала, так? Счастливая парочка собиралась в медовый месяц, и мы подумали: если она оставила паспорт в номере или в машине, значит, исчезать она не собиралась. Ведь такие вещи всегда берут с собой, правда? И кредитки, и все такое. Тогда выходит, что ее, возможно, убили. Именно так считает инспектор Уитерс, верно? — Дэйви молчал, и я продолжила: — Но если мы все обыщем и не найдем ни паспорта, ни кошелька, значит, они были при ней. А это уже больше похоже на то, что она все спланировала и жива. И Тони ее не убивал.

Дэйви посмотрел на нас задумчиво:

— Ты ведь понимаешь, что разглашать информацию по делу я не могу? Ты тут не служишь, и Тони ты не адвокат.

— Я понимаю. Но, может быть…

— Я бы тебе ничего не сказал, даже если бы мы уже об этом подумали и обыскали вещи мисс Лейти здесь и в машине, — произнес он с очевидным намеком. Ага, значит, уже обыскали. Уитерс так уверился в виновности Тони, что искал доказательства против него, а не убийцы Мел — тонкая разница, но разница. — Конечно, если бы мы нашли паспорт мисс Лейти, это выглядело бы так, будто с ней случилось что-то плохое. Ты ведь понимаешь, я тебе этого сказать не могу, да?

— Да, — подтвердила я. — Понимаю. А есть еще что-то, чего ты не можешь мне сказать?

Дэйви растерялся:

— Нет, когда я произнес «не могу сказать», я имел в виду…

— Да-да, я поняла! — перебила я. Дэйви был хороший мужик, но явно больше работал мускулами, чем мозгами, и такое умственное напряжение было точно не для него. — Слушай, я буду задавать вопросы, а ты отвечай «да» или «нет», если хочешь. Или, если решишь рассказать что-то большее, — я никогда не проболтаюсь, что это был ты. Уитерсу знать не обязательно, ладно?

Старина Дэйви замялся.

— Ты знаешь, Эдди всегда тобой гордился, — сказала я, беззастенчиво играя на его верности моему отцу. «Прости, пап, но это во имя благой цели».

Старина Дэйви обреченно улыбнулся:

— Ладно, но только потому, что я в долгу перед твоим отцом.

— Отлично. Ну… время смерти?

— Вот это сложный вопрос, я слышал. Все из-за собаки.

Теперь моя очередь была удивляться:

— Из-за Жермен? Собаки Мел?

— Ага. Администратор сказала, что, когда она пришла к шести утра, собака лаяла. До этого жалоб на лай не было.

— То есть ты думаешь, Мел могли убить утром? Но что бы она делала здесь так рано?

Дэйви медленно покачал головой:

— Мы не знаем. Может, она вернулась еще разок попробовать сорвать свадьбу. Но инспектор уверен: ее убили ночью, во время вечеринки. Судмед сказала, что обычно можно определить по разнице между температурой тела и окружающей среды…

Дебби взглянула на меня в замешательстве. Была ее очередь удивляться.

— Обычно температура тела человека около тридцати шести с половиной градусов, — объяснила я. — После смерти тело остывает примерно на полтора градуса в час, пока не сравняется с температурой окружающей среды. Так обычно можно достаточно точно определить, как долго человек мертв.

— А, понятно… — сказала она, но вид у нее был по-прежнему озадаченный.

Я повернулась к Дэйви:

— Так в чем проблема?

— Если тело пролежало на улице всю ночь, как думает босс, ночью было холодно, и охлаждение замедлилось. А когда ее нашли, был жаркий день, да еще собака сидела у нее на груди, согревала ее неизвестно сколько.

— То есть скорость охлаждения сбилась, и время смерти толком не определить.

Дэйви кивнул.

— Но если ее убили ночью, то наверняка кто-то услышал бы лай задолго до шести, — сказала Дебби. — Отель полон людей, кто-то ведь должен быть проснуться.

— Да, — сказала я. — Что наводит на мысль: собака была рядом с ней не всю ночь. Однако возможно, что Мел все же была там. Она сама говорила, что Жермен — настоящий Гудини. Вечно сбегает. Поэтому Мел оставляла в машине щелочку совсем маленькую, иначе та пролезла бы. А вчера, забирая собаку, я заметила: окно было опущено больше, чем в прошлый раз. Так что, может, Мел убили ночью, а собака была в машине и выбралась искать хозяйку только утром?

Дэйви пожал плечами:

— Может быть. Я упомяну об этом боссу. Только не скажу, как выяснил. Не знаю, как это повлияет на дело.

Я задумалась:

— Когда мы с Мел прощались, она сказала, что выведет собаку прогуляться по саду — та слишком долго сидела в машине. Я вернулась на вечеринку минут на пятнадцать, а потом направилась к Шерил. Тони ушел вскоре за мной. Он говорит, что заметил Мел с собакой через окно. Есть свидетели, которые видели, как он покидал вечеринку, и именно на этом Уитерс строит свои доказательства. Поверить, что она выгуливала собаку пятнадцать минут, вполне можно, да? Но ее не могли убить тогда: если бы убили при собаке, она бы принялась лаять и не успокаивалась бы

— Ну да… — Произнес Дэйви с сомнением. — Но это не значит, что Тони не мог выскользнуть из отеля позднее и тогда убить ее.

Я вздохнула:

— Знаю. Но свидетелей того, что он еще раз выходил из отеля, ведь нет?

— Нет. — Дэйви неловко переступил с ноги на ногу. — Слушай, больше я ничего не скажу. Во-первых, я больше ничего и не знаю. А во-вторых, Уитерс с меня живьем шкуру сдерет, если ему станет известно, что я с тобой болтал.

— Ничего, — сказала я. — Спасибо. Я тебе очень благодарна.

— У меня вопрос, — сказала Дебби. Я удивленно на нее посмотрела. — Почему тебя зовут Старина Дэйви, если ты не такой уж старый?

Он рассмеялся:

— Дело в том, что меня почти всю жизнь звали Старина Дэйви — из-за деда. Он тоже был Дэйви. Мой отец был младшим из шестерых, а я — младшим из его детей. Так что, когда я появился, дедушка Дэйви был уже глубоким стариком. Его шутки ради звали Молодой Дэйви — знаешь, как здоровенных парней иногда зовут Крошка или вроде того. Ну и меня пришлось звать Старина Дэйви, чтобы было понятно, о ком речь.

— Ну конечно, — сказала Дебби. — Теперь все ясно…

— Ясно, если ты корнуоллец, — заметила я.

Глава 15

Мы вышли из отеля. Я старалась не смотреть в сторону машины Мел на стоянке — она уже была огорожена полицейской лентой. Теперь и автомобиль Шерил тоже огородили.

Мы сели в машину Дебби.

— Ну, и что мы выяснили? — спросила я.

— Ни черта? — предположила Дебби.

Я покачала головой:

— Нет. Мы выяснили примерное время смерти Мел.

Дебби удивленно уставилась на меня:

— Правда?

— Да. Тони видел ее в 9:30 вечера. Похоже, они успели поболтать, даже обняться. Потом она вернула собаку в машину — пусть на это ушло полчаса, как минимум. Значит, время смерти — после десяти вечера и до шести утра, когда собака начала лаять. — Я задумалась. — В то же самое время я говорила с Шерил, стало быть, она была в своем номере. Похоже, я была последней, кто ее видел. Все думали, что она легла пораньше накануне свадьбы. Тони отправил ей сообщение около полуночи, но ответа не получил. Значит, она вполне могла это сделать между десятью и двенадцатью — если предположить, что она убила Мел, а потом сбежала. Иначе почему она не отвечала на звонки?

Дебби уставилась на меня во все глаза:

— Ты думаешь, Шерил убила Мел? Но зачем?

— А почему нет? Если Мел знала о ее романе, у Шерил был мотив заткнуть ей рот не меньше, чем у Тони. Даже больше. У Тони мотив появляется, только если Шерил мертва и он убил и ее тоже.

— Но мы же не уверены, что Шерил мертва.

— Вот именно! Уитерс ведет себя так, словно она точно мертва, хотя тела нет. Только в этом случае версия, что убийца — Тони, имеет хоть какой-то смысл.

Дебби задумалась:

— Хорошо… Но, как мы уже говорили, зачем тогда Шерил бросать паспорт и все вещи? Разве что она хотела, чтобы выглядело так, будто и ее убили… А мы точно знаем, что Мел знала об этом романе? Она же тебе не говорила, да?

— Нет, она… Ох, черт!

На стоянку как раз въехала черная машина: Уитерс. Я посмотрела на Дебби и съехала вниз по сиденью. Она сделала то же самое.

— От кого мы прячемся? — прошептала она.

— От инспектора Уитерса, — ответила я. Она ухмыльнулась, но это я проигнорировала. — Он уже дважды отчитывал меня сегодня, и я не хочу, чтобы он снова меня здесь увидел.

— Ладно… Но сколько раз это было в кино! Как раз в тот момент, когда кажется, что пронесло…

В этот момент мы вздрогнули — в окно с моей стороны постучали. Я вздохнула. Можно было не смотреть, я и так знала, кто это.

— Ага, — ответила я. — Я такое в кино тоже видела.

Я выпрямилась и опустила стекло. Уитерс наклонился, и его красивая, но ужасно раздражающая физиономия оказалась вровень с моей.

— Ах, инспек…

— Выйди из машины, Джоди.

— Вообще-то мы уже уезжаем. Я всего лишь возвращалась за… колбасками… — Я почувствовала, как у меня загорелись щеки. Черт, почему я лепечу про колбаски именно этому мужчине?!

— Мисс Паркер, прошу вас. — Он посмотрел на меня взглядом «только-не-унижай-себя-этими-жалкими-отговорками». Я оглянулась на Дебби и открыла дверь.

Дебби тоже потянулась к дверце.

— Нет, не вы, миссис… мисс… — Уитерс бросил на меня быстрый взгляд, будто именно мое присутствие напомнило ему, что нельзя так фамильярно обращаться к посторонним (чему нас учили в Скотленд-Ярде, но, похоже, досюда это еще не дошло).

— Дебби Робертс, — сказала Дебби, ослепительно улыбнувшись.

«Стоп-стоп-стоп, — подумала я, — ты же замужем за мужчиной моей юности. Даже не думай кокетничать с этим!»

Уитерс улыбнулся в ответ, продемонстрировав белоснежные зубы и мужественную челюсть. Господи, ну прямо сама обходительность.

— Дебби. Мне необходимо побеседовать с мисс Паркер, а вы можете ехать.

— Но она должна меня подбро… — вяло начала я.

— Уже нет, — сказал он.

Дебби посмотрела на меня с извиняющимся видом и вернулась в машину. Уитерс дождался, пока она уедет, весело, но решительно помахав на прощание, стоило ей замешкаться у выезда, потом повернулся ко мне и тяжело вздохнул.

— Что тебе непонятно в словах «не суй свой нос»? — спросил он.

— Не знаю… наверное, то же, что тебе непонятно в «невиновен, пока не доказано обратное», — ответила я.

Он приподнял бровь:

— И в чем же именно проявляется мое непонимание?

Я пожала плечами:

— Не знаю. Может, сведений не хватает?

В данных обстоятельствах я сочла свой ответ весьма остроумным. Уитерс явно был другого мнения. Он схватил меня за руку и потащил подальше от отеля, в дальнюю часть парка.

Там стояла старая беседка — или что-то вроде пагоды, — выкрашенная белым, увитая сиреневой глицинией и розовыми плетистыми розами. Красота, романтика — я бы не возражала уединиться в ней с мужчиной, но не с этим и не при таких обстоятельствах.

Он поднялся по ступенькам, усадил меня на скамью и встал напротив.

— Почему у меня с тобой столько неприятностей? В чем, собственно, ты меня обвиняешь, мисс Паркер? — сказал он. Похоже было, что он слегка раздражен.

«Ну и отлично», — подумала я.

— А какое тебе дело до того, что я считаю? — спросила я. Он продолжал глядеть на меня в упор, молча. — Дай угадаю: ты тут недавно и чувствуешь себя неуверенно в новой роли. Полагаю, Пенстоун совсем не похож на

Он тонко усмехнулся — ну просто мастер мирового уровня по части тонких усмешек, — но было ясно: мне удалось задеть его за живое.

— Можно и так сказать.

— Это твое первое крупное дело здесь — точно первое убийство. В наших краях редкость. Ты хочешь произвести впечатление и поскорее раскрыть дело. Но это Корнуолл. Здесь не принято все делать быстро. И мы не ждем от тебя скорости. Мы хотим, чтобы ты сделал все правильно.

— Я и делаю все правильно.

— Вот и нет, — сказала я. — Ты уже решил, что убийца — Тони Пенхалигон. — Он открыл рот, но я подняла руку, останавливая его: — Да, я в курсе: у него самый очевидный мотив. И чаще всего самое простое объяснение оказывается верным. Но…

— Но ты же знаешь Тони, — перебил он саркастически.

— Да, знаю. И у тебя есть теория, и ты пытаешься подогнать под нее доказательства, вместо того чтобы посмотреть на факты и уже на их основе строить версию.

— Я так не делаю, — произнес он, но уже не так уверенно.

— Понимаю, — сказала я. — Твоя теория вполне правдоподобна, даже звучит убедительно. Но только если Шерил мертва, а это неизвестно. Тела нет. Если Мел знала, что у нее был роман, и если Шерил решила уйти, потому что Мел пригрозила ее разоблачить, и если Тони все равно все выяснил и сорвался на Шерил, и если он понял, что Мел знала… Слишком много «если».

Уитерс сел рядом. К моему удивлению, он даже выглядел так, словно я заставила его задуматься.

— У Мелиссы Пенхалигон не было врагов, — сказал он. — Я расспрашивал: все ее любили, даже после того, как она бросила Тони. Все считают, что она получила по заслугам, когда любовник ее бросил. Единственный, у кого был хоть какой-то мотив, — это Тони.

— И Шерил, если Мел пригрозила раскрыть их роман Тони.

— Ну да… — Уитерс никак не мог этого отрицать. — Но если она пошла на убийство Мел, чтобы спасти свои отношения с Тони, то почему не осталась и не довела дело до свадьбы? Зачем убивать, чтобы защитить то, что потом все равно бросаешь?

Мы уставились друг на друга, потом одновременно отвели взгляд и принялись разглядывать цветы, увивавшие беседку, делая вид, что глубоко задумались.

— Остается еще Роджер Лейти, — воскликнула я, как только вспомнила о нем.

Уитерс резко обернулся:

— О чем ты?

— Мел говорила, что Шерил нацелилась на магазин Тони, — ответила я.

Он кивнул:

— Да, ты уже упоминала. Но мистер Пенхалигон — старший мистер Пенхалигон — сказал мне, что магазин записан на семейный траст. Он не принадлежит Тони единолично, и тот не может им распоряжаться.

— Я знаю. И Шерил знала. Но, кажется, Роджер Лейти был замешан в каких-то мутных делах в городском совете. Ничего незаконного, судя по всему, но этически весьма сомнительно. — Я пыталась точно вспомнить слова Мел. — Она говорила, что ее двоюродная сестра работает там и что-то слышала. И что у семьи Лейти есть планы на Пенстоун, которые понравятся не всем.

— Да что это вообще значит? — спросил он раздраженно.

— Даже не представляю, — сказала я. — Но, может, это как-то связано с магазином. Первое, что спросила Мел, когда увидела меня, — не расследую ли я делишки семьи Лейти.

— Хм… — Уитерс достал телефон и открыл сообщение. — Так я и думал. Мне присылали сообщение, что Роджер Лейти заходил и спрашивал, можно ли забрать вещи Шерил домой.

«Я знаю», — подумала я, но благоразумно не стала это упоминать. К тому же я забыла, что администратор обмолвился об этом еще до моего разговора со Стариной Дэйви.

Уитерс ухмыльнулся:

— Мне еще пришло путаное сообщение от констебля Трелони про собаку, сбежавшую из машины, и я на секунду решил, что он наверняка съел какой-то тухлый пирожок и галлюцинирует. А потом подумал: а кто у нас недавно получил в наследство собаку, которую не может удержать и которая постоянно возникает на месте преступления?

— Понятия не имею, о чем ты… — сказала я, делая вид, что очень внимательно рассматриваю розу, но успев заметить насмешку в его глазах. Улыбаясь по-настоящему, он был даже симпатичен. Я понюхала розу, потом снова посмотрела на Уитерса, но он уже отвернулся.

— Так зачем Роджеру Лейти понадобились вещи Шерил? Я знаю, что он был ее опекуном, но она ведь больше не жила в его доме. К тому же, скорее всего, вещи забирал бы Тони. К чему спешка? Она пропала меньше чем сорок восемь часов назад.

— Да… — Уитерс на мгновение задумался, потом принял решение и встал. — Ладно, пора доставить тебя домой.

Я поднялась, разочарованная тем, что меня вновь так легко задвинули, и пошла за ним вниз по ступенькам к его машине. Он открыл для меня дверь, затем сел сам и завел двигатель. Несколько секунд сидел, давая мотору поработать на холостых, потом слегка повернулся ко мне:

— Если ты не против, заедем ненадолго еще в одно место.

Глава 16

Мы выбрались с парковки и поехали по аллее, ведущей от гостиницы к дороге. Но вместо того, чтобы повернуть налево, в сторону Пенстоуна, он свернул направо, а потом снова направо, выехав на трассу A-39, на юг.

— Куда мы едем? — спросила я.

— Увидишь, — сказал он. — Я делаю это только ради того, чтобы заткнуть тебе рот.

— Что делаешь?

Он не отрывал глаз от дороги.

— Перестань болтать, пока я не передумал.

Я уставилась на мелькающий за окном пейзаж. Было тихо, и эта тишина становилась неловкой — совсем не такой, как уютное молчание рядом с Тони. «Господи, включи хоть радио или диск», — подумала я, и вдруг он именно это и сделал.

Уитерс настроился на местную станцию, где крутили безобидные хиты из чартов. Большинство я не знала, и все они были на один мотив. Кажется, я старею.

— Ну и музыка! Как будто одну и ту же песню крутят, — сказал инспектор Уитерс, и я вздрогнула от неожиданности. Он будто мысли мои читал.

— Ты же понимаешь, что это признак подступающей старости? — спросила я, и он рассмеялся:

— Угу.

Мы приближались к повороту на дороге, который я знала слишком хорошо. Я напряглась, как всегда после аварии, хотя в последние годы я здесь почти не ездила.

Уитерс заметил:

— Что такое? Я вообще-то аккуратно вожу.

— Верю, — сказала я. — Просто один мой знакомый попал здесь в аварию, вот и всё. — Больше я рассказывать не собиралась. Мы проехали мимо указателя на Крэкингтон-Хейвен.

— Вот это да, название просто шикарное, — заметил он. Он действительно пытался разрядить обстановку. Я не переставала удивляться.

— Ты там был? Приятное место для прогулок, суровое, но красивое.

— Ага,

— Так что, заедем на кружку пива?

Он рассмеялся:

— Было бы очень кстати, но нет. Мы едем в Боскасл.

— В Боскасл?

— Дом некоего Роджера Лейти.

— Ты везешь меня к Роджеру Лейти?

— Нет, я везу тебя, чтобы ты тихо посидела в машине, пока я с ним поговорю. Надеюсь, мне не придется об этом пожалеть.

— У меня рот на замке, — сказала я, и он бросил на меня взгляд, который можно было описать лишь как «тот самый взгляд».

— Поверю, только когда сам увижу…

***

Дом семейства Лейти располагался на окраине Боскасла. Он торчал на склоне холма, с видом на милый городок и гавань. Широкая гравийная дорожка вела через ухоженные газоны и цветущие клумбы к величественному каменному особняку в георгианском стиле. Такой домище богатые приезжие среднего класса назвали бы «загородным коттеджем», а все остальные — «чертовски огромным домом». И он действительно был чертовски огромным.

Рядом с ним находилась каменная постройка, побеленная и переделанная, видимо, то ли в гараж, то ли в мастерскую. По размеру она была примерно с тот дом, в котором я поселилась. Дверь была закрыта, а матовые стекла в окнах не позволяли строить догадок о внутреннем убранстве.

Перед домом стоял довольно новый «Рендж Ровер» — обязательный атрибут богатого сельского жителя. В отличие от Лондона, где такие машины использовались лишь для преодоления «пересеченной местности» Кенсингтона и Челси или «снежных пустошей» Ислингтона, этот явно побывал там, где ему и положено — на бездорожье: колеса были в грязи, а из одной из передних решеток нелепо торчали сорняки с желтыми цветочками.

Когда инспектор Уитерс остановил автомобиль рядом, из дома вышел Роджер Лейти. Он нес в руках спортивную сумку и, увидев нас, явно удивился.

Уитерс посмотрел на меня:

— Оставайся здесь.

— Зачем ты меня сюда взял, если выходить нельзя? — спросила я.

— Провались я на этом месте, если знаю, — пробормотал Уитерс. — Я привез тебя, чтобы ты увидела: я действительно прорабатываю все направления расследования. А потом ты отстанешь от меня, ладно?

— М-м, — сказала я. Я не собиралась давать обещаний.

Он закатил глаза и нажал кнопку, чтобы опустить мое окно.

— Можешь слушать, на этом все. — Он открыл дверь, и я услышала, как он, выходя, пробормотал: — Я еще об этом пожалею…

Роджер Лейти подошел к машине с насквозь фальшивой, стопроцентно показушной улыбкой. У меня возникло ощущение, что он был не только удивлен нашей встречей, но и явно недоволен. Он по-дружески протянул Уитерсу руку, но глаза его тепла не излучали.

— Старший инспектор… Уитерс, верно? Я никогда не забываю имен, — сказал он, слегка наклонившись, чтобы разглядеть меня в машине. — А это та молодая леди, что так эффектно проявила себя той ночью. Что вас сюда привело? — Он быстро изобразил искренность. — Есть какие-то новости о моей племяннице?

— Увы, нет, — ответил Уитерс. — Мы просто проезжали мимо, и я подумал заглянуть, спросить кое о чем, чтобы ничего не упустить.

Улыбка Лейти стала еще более натянутой. Было невозможно «просто проезжать мимо» Боскасла — в него можно было попасть лишь нарочно. Он прекрасно понимал, что визит Уитерса не случаен, как тот пытался изобразить. Лейти переложил сумку из руки в руку. Уитерс посмотрел на нее.

— Простите, вы, похоже, куда-то собирались, — сказал он.

— Нет, — ответил Лейти. — Всего лишь к другу.

— Я не задержу вас надолго. Так вы живете здесь с женой? А ваш сын? Здесь сейчас?

— Нет, — ответил Роджер. — Жена уехала погостить к матери на пару дней, в Хелстон. Ей и в лучшие-то времена нездоровилось, а вся эта история окончательно расстроила ей нервы.

— Мне очень жаль, — сказал Уитерс. — А ваш сын?

— Крэйг? — уточнил Лейти. — Он съехал от нас пару месяцев назад. Сегодня утром вернулся домой. Завтра на работу.

— Понятно. А где он живет?

— В Оксфордшире, — сказал Лейти. — Насколько я понимаю, он вчера давал показания, хотя ничего не видел.

— Прекрасно. — Голос Уитерса звучал успокаивающе. — Конечно, нас беспокоит местонахождение Шерил, но на самом деле я хотел бы поговорить с вами об убийстве Мел Пенхалигон. Насколько хорошо вы знали жертву?

Лейти удивился, но лишь на долю секунды. Он не стал бы успешным бизнесменом (с таким чертовски огромным домом), если бы не умел контролировать собственные эмоции. Он напустил на себя растерянный вид.

— Хм, дайте подумать… Честно говоря, мне кажется, что мы с ней не были знакомы.

— Она никогда у вас не работала и не имела отношения к вашему бизнесу? Напомните, чем вы занимаетесь?

Лейти определенно почувствовал себя немного неуютно.

— Я владею сетью кемпингов вдоль этого побережья. Очень успешные кемпинги. Я действительно нанимаю довольно много людей, в основном сезонных, конечно, но не припомню, чтобы когда-либо нанимал ее.

— О. Как странно… — покачал головой Уитерс. — А, неважно.

Лейти встревожился:

— Что странно?

Я ерзала на сиденье от раздражения. Дали бы мне с ним поговорить! Но, надо признать, Уитерс справлялся довольно неплохо, особенно учитывая, что мы даже толком не знали, в чем именно обвиняем Роджера Лейти — если вообще обвиняем.

Уитерс был озадачен:

— Я думаю, вряд ли тут что-то серьезное. Просто, похоже, жертва выдвигала кое-какие обвинения в ваш адрес. Что-то насчет ваших дел с местным советом. Вы догадываетесь, о чем речь?

Лейти был уже не встревожен, только раздражен.

— Мои дела с советом — мое личное дело.

— Зависит от того, что за дела, — парировал Уитерс. — Не переживайте, я завтра поговорю с ними и посмотрю, смогу ли докопаться до сути. Спасибо за уделенное время, мистер Лейти.

С этими словами он отвернулся, оставив Роджера Лейти в яростном изумлении. «О, вот это хорошо разыграно», — подумала я. Он определенно был в чем-то замешан; и все выглядело так, что, возможно, у Мел все-таки был враг.

Уитерс открыл машину и подмигнул мне, потом снова повернулся к Лейти, чему я была рада, потому что щеки у меня, как назло, вспыхнули, — глупость какая!

— Ах да, вы ведь сегодня в отеле справлялись о вещах Шерил? Они на месте преступления, поэтому мы пока хотим их оставить, но если вам необходимо что-то конкретное…

Лейти покачал головой:

— Нет. Я просто хотел, чтобы они были у меня. Я все еще цепляюсь за надежду, что она жива, что она образумилась и ушла от этого… этого идиота Тони, и я хотел бы, чтобы ее вещи ждали ее здесь, когда она вернется.

— Понимаю. Они будут нам нужны еще некоторое время, но я дам вам знать, когда их можно будет забрать. Спасибо еще раз.

Он сел в машину, но не завел двигатель. Я открыла рот.

— Еще рано, — сказал он.

Роджер Лейти неловко посмотрел на нас, явно дожидаясь,

— Он смотрит? — спросил он. Я украдкой взглянула на Лейти.

— Да, — ответила я. — Ему явно не по себе.

— Отлично, — сказал Уитерс, опуская телефон с ухмылкой и заводя двигатель.

Мы отъехали от дома. В зеркале заднего вида я увидела, как Лейти достал телефон и вернулся в дом. Я встретилась взглядом с Уитерсом в зеркале: он тоже это заметил.

— Абсолютно непохоже, будто совесть у него нечиста, не правда ли? — спросила я, и он рассмеялся.

— Образцовый гражданин, каких поискать.

Глава 17

Назад в Пенстоун мы ехали уже не в таком неловком молчании, как по дороге в Боскасл. Пару раз я пыталась завести разговор, но Уитерс, похоже, был глубоко погружен в свои мысли и, хотя отвечал вполне любезно, беседу не поддерживал. Мне нестерпимо хотелось спросить, к каким выводам (если вообще к каким-то) он пришел после нашего визита к Роджеру Лейти, но я решила не торопиться: это и без того был весьма крупный и неожиданный шаг — позволить мне сопровождать его. И если я хотела сохранить его доверие, разумнее было дождаться, когда он сам со мной поделится, а не донимать его расспросами.

Мы свернули на мою улицу и остановились у дома.

— Ну… — произнесла я, не совсем понимая, что надо сказать. — А что теперь?

— А теперь ты позволишь мне заняться своей работой.

Я удивилась:

— Но я думала… Зачем было все это? Зачем ты меня повез к Лейти?

— А для того, чтобы показать тебе, что я и вправду отрабатываю все линии расследования, вне зависимости от того, что ты там надумала. — Ситуация его явно забавляла. — Ты что, вообразила, что мы теперь напарники или что-то вроде того?

— Конечно нет, — сказала я, смутившись, потому что, как ни глупо, но именно это я и подумала. Разумеется, мы не были напарниками. Я — шеф-повар, а не полицейский. — Но что ты будешь делать с Роджером Лейти?

— А что ты хочешь, чтобы я делал?

— Ну, он же вызывает подозрения, разве нет?

Уитерс вздохнул и повернулся, чтобы взглянуть на меня в упор:

— Джоди. Хватит. Да, вид у него был виноватый, но в чем он виноват? Явно не в убийстве.

— Ты не можешь утверждать наверняка, — упрямо сказала я, понимая, что он прав.

— Могу. Ты видела его, когда я упомянул Мел: он был совершенно ошеломлен. Я уверен, что совесть у него нечиста — для таких, как он, это обычное дело, — но очевидно, что об этих обвинениях со стороны Мел он услышал впервые в жизни.

— Но разве мы не можем… то есть ты… хотя бы выяснить, чем он занимается?

— Нет, в общем-то. — Уитерс начинал раздражаться. — Только если его мутные дела с советом напрямую связаны со смертью Мел, а я не вижу этой связи. Ради всего святого, он всего лишь держит кемпинги.

Я уставилась в окно. Как ни печально это признавать, но он вновь был прав. Что Тони совсем не помогало. Видимо, Уитерс догадался, о чем я думаю, потому что тон его смягчился:

— Слушай, я вижу, ты пытаешься помочь своему другу, но я проверил ту зацепку, которую ты мне дала, и это тупик. У Роджера Лейти нет реального мотива убивать Мел, и ничто не указывает на его причастность к исчезновению Шерил. Мы обыскали ее вещи, и, насколько я могу судить, там нет ничего, что могло бы его скомпрометировать или создать ему проблемы. Это просто встревоженный дядюшка.

— Знаю… — сказала я. Но все же должно было что-то быть.

— Для меня Тони все еще главный подозреваемый, — мягко сказал Уитерс. — Извини, но слишком многое указывает именно на него, а не на кого-то другого. А информация, которую ты нам дала про собаку, лишь усиливает вероятность того, что Мел была убита в пятницу вечером, примерно в то время, когда свидетели видели, как он выходил на улицу.

— Я знаю, что он этого не делал, — твердо сказала я.

Он вздохнул и покачал головой.

— Если это не он, то ему нечего бояться, так? Я не пытаюсь его подставить, я хочу найти истину. Улики есть — с их помощью мы его либо оправдаем, либо обвиним, и в любом случае я в этом разберусь. Но ты должна оставить меня и моих офицеров в покое, чтобы мы могли работать. Ты больше не коп, Джоди. Привыкай.

***

«Привыкай». Легче сказать, чем сделать, если Тони заперт в камере. Я посмотрела, как Уитерс уезжает, и вошла в дом.

— Где ты была? — Дейзи набросилась на меня, едва я переступила порог, и я сразу почувствовала себя ужасно.

— Прости, дорогая, разве ты не с бабушкой?

— Да, я здесь, — сказала мама, торопливо выходя в прихожую. — Но мне, наверное, пора домой…

— Хотя бы поужинай с нами, — предложила я. — Уже поздновато.

— Хорошо, — согласилась мама, а мы с Дейзи переглянулись. Мы понимали, что она на самом деле очень рада снова быть не одна.

Я прошла на кухню и принялась рыться в холодильнике.

— Извини, что меня не было так долго, — сказала я, вытаскивая куриные грудки, у которых оставался всего один день до окончания срока годности, и немного цветной капусты и прочих овощей, которые нужно было приготовить. — Старший инспектор Уитерс хотел со мной поговорить.

— Я же говорила, он в ее вкусе, — с удовлетворением обратилась мама к Дейзи.

— Э-м-м… я все слышу, — сказала я, доставая разделочную доску, чтобы нашинковать овощи. — Это был не дружеский визит, это касалось дела. Можете достать чеснок и оливковое масло?

Я раздала им задания, и уже вскоре мы втроем толкли чеснок, поливали овощи оливковым маслом и ставили их запекаться в духовку. Я взяла еще одну разделочную доску, нарезала куриные грудки кусочками, посыпала молотым кумином и кориандром, а Дейзи насаживала их на шпажки вместе с кусочками грибов и красного лука. Я улыбнулась: стресс последних дней начал уходить — готовка всегда так на меня действовала. Я чувствовала себя счастливее.

Я всегда любила готовить — если любишь поесть, как я, уметь готовить полезно, — но по-настоящему это вошло в мою жизнь лишь после нескольких лет службы в полиции. На меня свалилось больше обязанностей, а значит, количество стресса увеличилось. Я поняла, что сам процесс приготовления еды — настоящая готовка, а не протыкание пленки на лазанье из микроволновки — творит чудеса с моей психикой. Включить музыку, потанцевать на кухне, следуя рецепту, даже тому, который уже знаешь наизусть и куда можешь не заглядывать, — все это помогало очистить голову.

Через сорок минут мы сели за вкусный ужин: марокканские куриные шашлычки, запеченные овощи, в которые я добавила ложку острой пасты

Именно это мне и требовалось — хороший ужин в компании самых дорогих людей, в нашем новом доме. Жермен сидела под столом, изредка поскуливая, чтобы выпросить кусочек, и, несмотря на наши клятвы не поддаваться на шантаж, к концу ужина неплохо подкрепилась.

После мы уселись смотреть телевизор — какую-то комедию на «Нетфликсе». Она нам понравилась, но уже на следующий день я бы ни за что не вспомнила ни названия, ни актеров. Я сварила какао, и Дейзи примостилась на диване клубочком, прямо у меня под боком — такого давно не случалось. Я знала: чем старше она становится, тем реже будут эти моменты, и поэтому старалась насладиться ими сполна.

Мама больше не заикалась о возвращении домой. Я была рада, что она останется у нас еще на ночь, но про себя решила, что завтра надо будет свозить ее домой — хотя бы за тем, чтобы она взяла вещи, если захочет пожить с нами подольше.

Она сделала глоток какао и подняла тему, о которой я весь вечер старалась даже не думать:

— Почему ты так упорно пытаешься оправдать Тони?

— Потому что он этого не делал конечно! — сказала я, про себя думая: «Давайте не будем говорить об этом сейчас…»

— Но почему именно ты? — спросила Дейзи. — Мы же переехали сюда, чтобы держаться подальше от всех этих полицейских дел.

Я сжала в руках ее ладошку:

— Это совсем не то, милая. Я не собираюсь рисковать или ввязываться в опасные приключения. Я же обещала тебе, правда? Я просто помогаю старому другу. Мне кажется, я поступаю правильно.

Мама покачала головой:

— Мы понимаем, но все же… почему бы не оставить это тому симпатичному полицейскому?

— Может, он и симпатичный, но он убежден, что Тони виновен, — сказала я.

— Но, если он невиновен, они же не смогут его обвинить, да? Я знаю, по телевизору полно историй, где осуждают не того, а потом он выходит и жаждет мести и все кончается кровавой баней, — я пыталась сообразить, чего это мама насмотрелась, — но ведь ты сама говорила, что даже в Скотленд-Ярде такого почти не бывает. Куда чаще виновные уходят от наказания, чем невинные попадают за решетку.

Это было правдой, но мало утешало, когда речь шла о твоем друге, который мог стать тем самым исключением из правила. Только не на моей территории!

Может, дело именно в этом. Кого я обманываю? Определенно в этом. Только это было не мое поле — это была территория отца.

Я вздохнула:

— Никогда раньше не замечала, но в нашем городе повсюду эхо папиной жизни.

Мама молча кивнула.

— Я имею в виду, что в участке до сих пор работает кое-кто из его ребят. Я думала, они все уже на пенсии. Даже Уитерс о нем слышал. Будь папа здесь, он помог бы Тони, он бы знал, что Тони невиновен. Мне кажется, я должна проследить, чтобы на его участке восторжествовала справедливость.

Мама покачала головой:

— Ты не должна ничего доказывать папе, милая.

— В каком-то смысле должна, — ответила я. — Я всегда хотела быть такой, как он, но не стала, правда? Я ушла из полиции. Я не продвинулась так далеко, как он. Я переехала в Лондон, чтобы чего-то достичь, чтобы он мной гордился, но, проработав в Скотленд-Ярде семнадцать лет, я так и не поднялась выше сержанта.

— Я не знала, что для тебя это было так важно, — сказала мама; и я на миг рассердилась, потому что она была права, а мне просто захотелось поплакаться. — Ты сама говорила, что тебе больше нравилось работать на улицах. Помню, ты жаловалась на кучу бумажной работы и меньше работы в поле, даже когда стала сержантом. В этом ты была точь-в-точь как папа. Он любил свою работу, но тоже злился, когда приходилось торчать за столом.

— Да, но…

— Дедушка очень тобой гордился, — сказала Дейзи.

Я удивленно посмотрела на нее:

— Правда?

— Да. Мы приезжали сюда на Рождество, незадолго до его смерти, помнишь? Он читал мне сказку на ночь, и я не знаю, почему мы начали об этом разговаривать, но я сказала, что ты сажаешь плохих людей в тюрьму, и он ответил, что в курсе и очень тобой гордится. Я была совсем маленькая, но я помню, как он это сказал, потому что тогда и я стала гордиться тобой. — Она посмотрела на меня настороженно. — Ты не собираешься реветь?

— Нет, — солгала я, яростно шмыгая носом. Я крепко ее обняла, потом подошла мама и села рядом, обняв нас обеих, а потом и собака не захотела оставаться в стороне и тоже запрыгнула к нам, и я поблагодарила судьбу за то, что Тони продал мне диван, на котором можно обняться всей семьей.

Глава 18

На следующее утро я проснулась с чувством… ну, если честно, я сама не до конца понимала, с каким именно. Я несколько успокоилась насчет инспектора Уитерса: он действительно воспринял мою наводку про Роджера Лейти всерьез и даже съездил к нему. И, честно говоря, отрицать было трудно: маловероятно, что Лейти убил Мел — они, насколько известно, даже не были знакомы. Чем дольше я об этом думала, тем более искренним казалось его удивление тем, что она обвиняла его в махинациях с бизнесом. И все же…

Роджер Лейти явно что-то скрывал, и разве можно было без расследования уверенно сказать, что это никак не связано со смертью Мел и исчезновением Шерил? К тому же на протяжении всего нашего визита он испытывал явное беспокойство. Да еще эта спортивная сумка… Не знаю, может, это плоды моего воображения и я пытаюсь — как и Уитерс — подогнать факты под теорию, но он бессознательно перекладывал эту сумку из руки в руку все время, пока они беседовали.

По опыту работы «на земле» я знала: если человек не хочет, чтобы окружающим стало известно, что он несет с собой, или если он прячет дома нелегальный товар, то в семидесяти пяти случаях из ста он выдаст себя — глаза будут бегать, или он попытается загородить собой тайник, или еще как-то. Главное — суметь заметить. Что же было в той сумке? Куда он направлялся?

Конечно, скорее всего, я придавала всему этому слишком большое значение. Его жена уехала, и он, возможно, действительно собирался навестить друга — или даже любовницу. Может, сумка была набита пикантным нижним бельем!

«Ты больше не коп, смирись с этим», — приказала я себе. Дай Уитерсу спокойно поработать. Он знает, что делает. Он не собирается «повесить» все на Тони: он просто идет по наитию, начиная с самого вероятного подозреваемого. А когда доказательств против Тони окажется недостаточно (потому что он этого не делал), его придется отпустить. Я молилась, чтобы доказательств оказалось недостаточно, потому что, что бы я ни говорила маме, невиновных редко, но все же иногда сажают. Нечасто — хотя тюрьмы, как известно, переполнены «невинными», и, возможно, неправедно осужденных там куда больше, чем мы думаем, — но все-таки случается.

Но если они все-таки отпустят Тони, смогут ли они когда-нибудь выяснить, кто настоящий убийца? Чем дольше идет следствие, тем меньше шансов, что преступление удастся раскрыть. Есть так называемый «золотой час» в любом расследовании, когда улики свежи, место преступления не тронуто, а возможные свидетели и подозреваемые еще не успели забыть детали, сфабриковать алиби или попросту все выдумать. Как только обнаружилось тело Мел, полиция действовала быстро: они закрыли доступ к месту преступления, провели судмедэкспертизу, взяли образцы ДНК, опросили всех в отеле и задержали подозреваемого. Но прошло уже сорок восемь часов с того момента, как нашли тело, еще больше времени с тех пор, как ее убили, и Уитерс все еще был уверен, что убийца — Тони. Я считала, что они ищут не там. Когда же они начнут искать в правильном месте, след остынет. И тогда убийца Мел не будет наказан. Или убийца Шерил — если она и впрямь мертва. Мое мнение на этот счет менялось практически ежечасно. У меня не укладывалось в голове: как можно не дать знать жениху, пусть и бывшему, или родственникам, что с тобой все в порядке?! Это, конечно, если она вообще жива. Но если она мертва, то кто ее убил и где тело? А пока убийцу не найдут, тень подозрения будет висеть на Тони. Говорят, нет дыма без огня. Сущая чушь: вы бы поглядели, как мой изменник-бывший пытается приготовить что-нибудь съедобное. Но люди все равно продолжают верить древним поговоркам.

Пусть расследованием занимается полиция. Это больше не моя работа. Но тихий голосок у меня в голове — тот самый, что когда-то тянул томное «о-о-о», когда Уитерс мне подмигивал или играл мускулами (и которому поэтому верить было нельзя), — сказал: «Да ладно, ладно, мы оба знаем, что ты все равно этого так не оставишь». И на этот раз он был прав.

***

Я высадила маму около ее дома. Она не была там уже три дня, у нее закончилось чистое белье, да и дела накопились, так что мы с Дейзи оставили ее, велев позвонить, если она заскучает в одиночестве.

Я отвезла Дейзи и Жермен в Пенстоун. Каникулы только начинались, и припарковаться было уже непросто, а я знала, что местные вскоре начнут ворчать на орды отпускников, которые съехались в наш городок со всей страны: путаются под ногами, ставят машины где попало, мусорят… Впрочем, жалуются они вполголоса — половина жителей города вообще родом не из Корнуолла (он сильно вырос за последние двадцать лет, когда люди устали от высоких цен на жилье в других частях Южной Англии), и потом, туристы привозят деньги и охотно их тратят: в солнечные дни — на надувные игрушки для пляжа, мороженое и фиш-энд-чипс, а в дождливые — в крошечном местном кино или в боулинге. Для многих местных магазинов и лавочек удачный летний сезон означает спокойную зиму. Неудачный — визиты в местную службу занятости и питание консервированными бобами из дешевого супермаркета. Я знала многих, кто через это проходил.

Мы шли по Фор-стрит. Жермен то и дело останавливалась, чтобы принюхаться. Я ее понимала. Из дверей пекарни Роу доносился божественный запах: у них были лучшие в мире пироги с мясом и картошкой, и я всерьез поспорю с любым, кто с этим не согласится. Мы взглянули на булочки с шафраном и пироги на витрине и задумались, не устроить ли обед прямо сейчас. Немного рановато, но мы можем зайти сюда по дороге домой…

Мы миновали «Пенхалигонс». Магазин работал как обычно, будто ничего и не случилось. Если бы в субботу все пошло по плану, новоиспеченных мистера и миссис Пенхалигон в любом случае не ждали бы на работе — они были бы в свадебном путешествии. Мысль о том, что Тони в участке, вызвала острое желание защитить его. Уитерс, должно быть, без устали его допрашивал, добиваясь признания (самый легкий способ обеспечить обвинительный приговор). Я взглянула на часы: Тони арестовали вчера днем, около часу, а полиция могла удерживать его лишь сутки, а потом — либо предъявить обвинение, либо отпустить. Стало быть, у Уитерса оставалось только три часа на то, чтобы найти, на чем построить обвинение. И к сожалению, я не сомневалась, что он справится. И разумеется, ничто не мешало им продлить эти двадцать четыре часа или вновь арестовать его позже, если всплывут новые доказательства…

Я отогнала эту мысль и рассмеялась, когда Жермен запутала поводок, умудрившись обмотать и Дейзи. Дочка присела и принялась высвобождать лапы (собачьи, не свои) из тугого клубка, в который превратился нейлоновый ремень, и я подумала:«О, что за паутину мы плетем, когда впервые учимся лукавить…»[66] Дело и впрямь все больше походило на сложную паутину.

Может быть, для пирогов с мясом еще рановато, но мороженое можно есть круглые сутки, так что я купила нам у местного мороженщика по паре шариков (ежевика со взбитыми сливками себе и шоколадное — Дейзи), и мы уселись на скамейку, подальше от уличной суматохи, с видом на море. Мы лопали мороженое, не слишком заботясь о манерах. Я искоса взглянула на свою прекрасную дочь, и от счастья при виде чистой, неподдельной радости на ее мордашке сердце у меня забилось чаще. Я понимала, что переезд из Лондона дался ей тяжело: там остались ее друзья и никчемный отец. Но мы жили в тесном и нелепо дорогом двухэтажном домишке — две комнатушки внизу и две наверху — зажатом между такими же убогими строениями, с крошечным пятачком травы во дворе, а Дейзи всегда томилась в четырех стенах. Изредка мы выезжали на денек в деревню или на побережье, и еще малышкой она любила бродить по лесу и гоняться за белками (в какой-то момент она вообще хотела стать собакой). Нельзя сказать, что Пенстоун был ей совершенно незнаком: мы навещали бабушку с дедушкой как можно чаще, когда только у меня

Дейзи поприветствовала парочку детей, шедших нам навстречу: светловолосую девочку примерно ее возраста и мальчика лет семи-восьми, типичного младшего братишку, которого вынуждены терпеть, вот он и тащится следом.

— Ты их знаешь? — спросила я. Дети показались мне смутно знакомыми.

— Они живут на нашей улице, — сказала Дейзи. — Я вчера с ними разговаривала, когда гуляла с Жермен. Они вроде ничего.

Дети подошли.

— Привет! — У девочки было открытое, дружелюбное лицо и улыбка, от которой самой хотелось улыбнуться.

Она присела и погладила Жермен.

— Ой, какая хорошенькая! Мы идем на пляж. Хочешь с нами?

Дейзи бросила на меня неуверенный взгляд. Нам было хорошо вдвоем, но ей нужны были подруги ее возраста, и, если повезет, эта девочка, возможно, ходит в ту же школу, где Дейзи начнет учиться в сентябре.

— Я не против, — сказала я, и Дейзи улыбнулась.

Она поклялась позвонить, если что-то понадобится, а я сунула ей десятку, чтобы она могла купить себе и новым друзьям по пирожку или пакетик картошки фри. Я смотрела, как все трое спускаются на песок, младший брат бежит впереди, а девочки болтают.

Жермен заскулила и натянула поводок. Я наклонилась ее погладить и едва не стукнулась с ней лбом, потому что она поднялась на задние лапы, пытаясь лизнуть меня в лицо.

— Прости, девочка, — сказала я. — Собакам на пляж нельзя. Придется остаться со мной.

Но чем бы мне теперь заняться, когда я осталась одна? Снова зазвучал тихий голосок в голове: «А разве муниципалитет не в двух шагах отсюда?..»

***

Здание администрации Пенстоуна было типичным образчиком изысканной гражданской архитектуры семидесятых годов. Его строители, видимо, проигнорировали все уроки брутальной архитектуры шестидесятых, остановившись на проверенном и испытанном дизайне стиля «коробка из бетона». Эту бетонную крепость опоясывали ряды огромных окон, из-за которых работать там было невыносимо в любую погоду — летом жарко, словно в парнике, а зимой пронизывающе холодно, как в морозильнике, со всех сторон продуваемом сквозняками.

Это было одно из самых высоких зданий в Пенстоуне — целых шесть этажей. Вход украшала странная бронзовая скульптура, изображавшая спасательную шлюпку в манере Генри Мура, но третьего сорта. Позеленевшая от патины и измазанная белыми кляксами птичьего помета, она торчала на низком постаменте посреди бетонного бассейна.

Предполагалось, что бассейн будет наполнен водой, но на моей памяти ее пускали лишь однажды — в 2002 году, к пятидесятилетию царствования королевы, как раз перед моим переездом в Лондон.

В городе устроили грандиозный уличный праздник, и к концу вечера, думаю, половина гуляк (основательно накачавшихся дешевым сидром «Золотой юбилей», который местная пивоварня сварила в честь ее величества) справила нужду прямо в бассейн.

На следующий день его осушили, и он так и оставался пустым, не считая окурков, упаковок от чипсов и пивных банок, которые неизбежно в нем скапливались. Время от времени дворники их выметали.

Я проигнорировала объявление «С собаками вход воспрещен» (мне по-прежнему казалось, что я присматриваю за Жермен по просьбе Мел, и я не могла допустить, чтобы с ней что-то случилось. Мел бы мне этого никогда не простила) и вошла внутрь.

В вестибюле был высокий потолок, и мои шаги эхом отдавались по кафельному полу, пока я приближалась к стойке. Женщина за стойкой была погружена в работу, разглядывая что-то на экране компьютера, и не подняла головы, когда я подошла. Я откашлялась.

— Здравствуйте, — начала я и тут же осеклась, потому что сообразила: я ведь не знаю, кого ищу.

Женщина за стойкой подняла глаза, нахмурившись, но вдруг, увидев меня, просияла.

— Не-суй-свой-нос Паркер! — сказала она улыбаясь. — Слышала, ты вернулась.

— Она самая, — ответила я, стараясь не показать, что понятия не имею, с кем имею дело. — Рада тебя видеть.

Она рассмеялась:

— Ты ведь понятия не имеешь, кто я, правда? Нина…

— Нина Фалконер! Господи! — с облегчением воскликнула я, когда это имя вдруг всплыло в памяти. Она училась со мной в одном классе и играла нападающей в команде по нетболу (я была фланговым защитником, и мне это страшно не нравилось).

— Теперь я Нина Мэттьюз, — сказала она с улыбкой.

— Не может быть! Ты и Лиам? — Лиам Мэттьюз — главный хулиган среди пятиклассников в тот год, когда мы были несмышленыши-третьеклашки: сколько раз его отстраняли от занятий за курение в туалетах и драки!

— Ага. Я его обуздала, — сказала она с гордостью. — Узнала, что ты приехала, от Луизы Гиффорд…

— А она-то откуда знает? Я не видела Луизу лет десять.

— Твоя мама сказала ее маме.

— Ну конечно. Чего только они там ни обсуждают за кофе, эти пенсионерки…

Жермен потянула поводок, и я слегка толкнула ее ногой, надеясь, что она утихомирится. Разумеется, ничего не вышло. Нина приподняла брови и встала, посмотрев вниз на ковер, где Жермен изо всех сил старалась выглядеть мило, не привлекая внимания.

— Это ведь собака бедняжки Мел? — спросила Нина.

— Ага, больше некому было ее забрать. Ужасная история, правда?

— Да, ужасная. Ты думаешь, это Тони сделал?

— Тони? Ха! Мы говорим о парне, который падал в обморок на биологии, когда мы препарировали лягушку. Вряд ли. А ты как думаешь?

Нина колебалась:

— Не знаю. Я слышала, полиция его арестовала…

— Он помогает им с расследованием, но обвинений против него не выдвинуто, — твердо сказала я. — Впрочем, именно поэтому я здесь…

***

Двоюродная сестра Мел, Триш, работала в плановом отделе. В тот день, после семейной трагедии, ее не ждали на работе, но она была трудолюбива и, как она сама сказала Нине тем утром, лишь запутанная и извращенная логика местных градостроительных норм могла хоть ненадолго отвлечь ее от мыслей о случившемся.

Триш спустилась в вестибюль и пригласила меня в соседний кабинет. Она была бледна, под глазами темные круги, но просияла при виде Жермен, которая с радостным тявканьем принялась на нее прыгать. У меня екнуло сердце: у Триш было куда больше оснований считать Жермен своей, чем у меня, и если бы она решила забрать собаку, то я едва ли имела право возразить.

— Привет, Жермен! А кто у нас хорошая девочка? — Триш тискала собаку, теребя пушистую белую шерсть и глядя ей в глаза.

— Вы явно старые друзья, — сказала я, и Триш кивнула.

— Она чудесная, — произнесла Триш. — Спасибо огромное, что приютили ее. Вы из-за нее пришли? Ради бедняжки Мел

«Слава богу», — подумала я с облегчением.

— Нет, нет, нам с ней хорошо! Они с дочерью уже лучшие друзья. Я хотела поговорить с вами о Мел.

Она посмотрела на меня настороженно:

— Но вы ведь не из полиции? Это неофициально?

— Нет, — призналась я. — Я частный детектив. Ну, вроде того. Я обслуживаю банкеты. Но я еще и бывший полицейский, и я там была, и я ни секунды не верю, что это сделал Тони.

Она грустно улыбнулась:

— Я не знаю, чему верить. Но нет, Тони не тот человек, о котором первым делом подумаешь… как об убийце. Даже после того, как она с ним поступила, — а она, кстати, очень об этом жалела.

— Я знаю, она мне говорила. На самом деле рассказала многое, прямо перед убийством. И именно об этом я хотела спросить вас.

Глава 19

Я вышла из здания городского совета в еще большей растерянности, чем до прихода туда. Триш дала мне немало пищи для размышлений. Имело ли это хоть какое-то отношение к убийству Мел — гадать можно было бесконечно, но это вполне могло послужить рычагом давления на Шерил. Роджер Лейти совершенно ясно давал понять, что не в восторге от ее брака с «этим идиотом» Тони (я обиделась), но, возможно, он нашел способ обратить этот нежелательный союз себе на пользу.

Как бы то ни было, со слов Триш выходило, что дела Роджера Лейти с советом формально не были незаконными, но балансировали на грани и привлекли к себе внимание, в результате чего кое-что пришлось замять. Его можно было обвинить по меньшей мере в неэтичном ведении бизнеса, но, мне кажется, этим грешат многие успешные предприниматели.

Мой телефон звякнул — пришла СМС от Дейзи. У нее все прекрасно, с новыми друзьями весело, увидимся дома. Я улыбнулась и уже хотела убрать телефон в сумку, как он зазвонил.

— Похоже, веселье закончилось, а? — сказала я Жермен, во взгляде которой ясно читалось: ты еще не забыла, что я не говорю по-английски? Я рассмеялась, взглянула на экран и с удивлением увидела, что звонила не Дейзи. Местный номер, незнакомый.

— Алло?

— Джоди, это Бренда.

Я посмотрела на часы. Почти час дня. «Скоро должны выпустить Тони», — подумала я.

— Есть новости от полиции? — спросила я. — Я недалеко, могу его забрать, если хочешь.

В голосе Бренды послышалось отчаяние:

— Нет, только что звонил адвокат Тони. Его оставляют под арестом еще на двадцать четыре часа…

***

Я быстро шагала по Фор-стрит и свернула на Садовую улицу, где давно не было никаких садов, зато находился полицейский участок Пенстоуна. Позади раздался сердитый лай, и я замедлила шаг, устыдившись: Жермен охотно бегала, но ее лапки были короче (и куда пушистее), чем мои ножищи, и ей трудно было за мной поспевать.

— Прости, милая, — сказала я, не останавливаясь. Все во мне кипело от возмущения.

Я взлетела по пандусу к дверям участка как раз в тот момент, когда оттуда вышел инспектор Уитерс. Он выставил вперед руки, чтобы не сбить меня с ног, и удержал, когда я со всего размаху врезалась в его (весьма мускулистую) фигуру. Прежде чем опомниться и сердито на него воззриться, я не могла не заметить, что руки у него большие и держит он меня в них крепко и уверенно.

— Что за игры ты затеял? — выпалила я.

Он нахально улыбнулся:

— Собираюсь перекусить. Хочешь со мной?

— Нет, к черту, не хочу! Почему ты не выпускаешь Тони? Если ты не можешь предъявить обвинение, ты обязан его отпустить. — Тут я осознала, что он все еще держит меня, и резко дернула плечом, освобождаясь.

У него на лице снова возникла эта гадкая тонкая улыбочка. На этот раз мне уже всерьез захотелось дать ему по физиономии.

— Появились новые улики, — коротко сказал он.

— Какие еще улики?

— Надеюсь, ты понимаешь, что я вовсе не обязан перед тобой отчитываться? — Похоже, ситуация его забавляла, но вот-вот он начнет раздражаться. Впрочем, мне-то что?

— Надеюсь, ты понимаешь, что я не отстану, пока не услышу ответ? — парировала я, и он вздохнул, глянув на часы.

— У меня совсем мало времени, и мне нужно поесть. Пойдем, пообедаешь со мной.

Вот как вышло, что только что я испепеляла Уитерса негодующим взглядом в дверях участка — и вот уже сижу на открытой террасе паба «Королевский герб» с бокалом вина и тарелкой салата, а он устроился напротив и уплетает огромный бутерброд с креветками, запивая его целой пинтой лимонада? Жермен получила миску воды и поместилась под столом, изредка поглядывая наверх в надежде на угощение. Ей уже досталась маринованная луковка, которую я уронила, пытаясь наколоть ее на вилку. Надо было видеть гримасу на ее морде! Мы с Уитерсом дружно засмеялись.

— Ну, давай уже, — сказала я, слегка обескураженная таким поворотом событий. Он был (убеждала я себя) последним человеком, с кем мне хотелось бы обедать. «Интересно, сколько раз придется это повторить, прежде чем я сама в это поверю?» — Выкладывай.

Уитерс дожевал и проглотил кусок багета:

— Всему свое время. С тех пор как ты вернулась, в участке много говорят о твоем отце. Почему ты уехала?

— Многие из тех, кто вырос в городках вроде нашего, только и ждут, как бы удрать, — уклончиво сказала я. — Слишком у нас тихо.

— Ты хотела попасть туда, где все время что-то происходит? — Он сделал глоток из стакана, не отрывая от меня взгляда. Я заерзала — мне стало неловко.

— Типа того…

— Ты что, не ладила с отцом?

— О, а тебя в школе тоже дразнили Не-суй-свой-нос? — съязвила я.

Уитерс рассмеялся:

— Просто интересно. — Он откусил еще багета, продолжая пристально за мной наблюдать.

Я вздохнула:

— Ладно, если уж тебе так надо знать… Нелегко служить там, где все считают твоего отца героем. То есть он и правда был героем — для меня так же, как и для всех остальных. Он сыграл важную роль в жизни многих. Что бы я ни совершала, на его фоне это выглядело жалко. — Я возила вилкой по тарелке, вспоминая ссору с отцом, когда я сообщила ему, что иду в столичную полицию. — Я заявила ему, что он «большая рыба в маленьком пруду», а я хочу быть «большой рыбой в пруду побольше».

— О…

— Вот именно, «О». А потом, переведясь в Лондон, я поняла, что маленькие рыбешки-то на самом деле достигают куда большего. — Он вскинул брови. — Большие рыбы все время

— Но, разумеется, ты не могла вернуться и сделать то же самое, ведь пришлось бы признать, что он был прав.

Я удивилась, заметив на лице Уитерса сочувствие, и ощутила, как глаза наполняются слезами. Я скучала по отцу (и по маме, разумеется), когда жила в Лондоне, а теперь вернулась — по-настоящему вернулась, не просто в гости. Я ходила по улицам, где он ходил, сидела в пабе, куда мы иногда выбирались на воскресный обед, ехала по дороге, где… ну, в общем. Я становилась нелепо сентиментальной: мне необходимо было срочно взять себя в руки. Его нет уже семь лет, черт возьми. С какой стати я все это рассказываю старшему инспектору Уитерсу? Этому мужчине с ироничными бровями, рельефным прессом и классной прической…

— Ладно, это все в прошлом. Ты сказал, что появились новые улики? — твердо произнесла я. Тема «Я и мой отец» закрыта. Точка.

Уитерс кивнул, проглатывая креветку:

— Мы установили точное время смерти.

— Я думала, у судмеда были с этим проблемы?

— Так и было. Но на Мел был вот такой браслет, — он кивнул на фитнес-трекер у меня на запястье. — Он фиксировал ее пульс.

Я взглянула на свой браслет. Сердце билось чуть чаще, чем следует. Я списала это на быструю ходьбу — я почти бежала к полицейскому участку, — а вовсе не на близость к Уитерсу.

— Он фиксирует пульс и отправляет данные в приложение на телефоне, — сказала я.

Он кивнул:

— Эти данные еще и в облако уходят. Конечно, у компаний, производящих трекеры, существуют все эти политики конфиденциальности и они вас уверяют, что не продадут вашу информацию третьим лицам, — это та еще головная боль. Но в итоге мы уговорили их посмотреть данные Мел и определить, когда ее браслет перестал фиксировать пульс.

На меня произвело впечатление, что он до этого додумался, но я не хотела, чтобы он это понял.

— Ага. Но как это усиливает подозрение против Тони?

— Пульс Мел подскочил в 22:27 — мы предполагаем, что это момент нападения, — а потом замедлился и остановился в 22:42, когда она… — Его голос затих: договаривать не требовалось.

— Но Тони говорил, что пробыл с ней всего полчаса, значит, он вернулся на вечеринку к десяти.

Уитерс покачал головой:

— Только дело было не так. Есть свидетели того, как он ушел около 21:30, а вернулся лишь в 22:45. И на нем уже были другие брюки.

Это на секунду выбило меня из колеи. Но я все равно была убеждена в его невиновности.

— Значит, в это время Тони не убивал Мел, а просто переодевался. Но ты намекаешь, что он сменил брюки, потому что они были в крови Мел или что-то вроде того.

Уитерс пристально посмотрел на меня:

— Мы нашли ДНК Мел на рубашке Тони, но в лаборатории посчитали странным, что на брюках его нет, совсем. Малкольм Пенхалигон сделал несколько фотографий тем вечером, немного раньше, и, только изучив их, мы поняли, что брюки, которые Тони отдал нам на экспертизу, не те, что были на нем на фото. Мы вернулись к нему домой и нашли их в корзине для белья. Крови на них вроде нет, но зачем он тогда переоделся?

Картина получалась неважная, я не могла этого не признать.

— А как Тони это объясняет?

— Пока никак. Он разговаривает со своим адвокатом. — Уитерс откусил еще кусок бутерброда. — У нас также есть записи звонков Шерил за тот вечер. В 21:37 она написала ему, что им нужно поговорить. Примерно в то же время он ушел с вечеринки.

— А сразу после того, как я с ней поговорила, — сказала я. — Ох…

— «Ох» что?

— Я сказала ей, что Тони — хороший парень, и если у нее есть сомнения…

— И она тут же взялась за телефон. Похоже, сомнения у нее действительно были. Никто ведь не видел его в саду с Мел. Он поднялся к Шерил, услышал, что она его бросает, потом сразу вышел во двор, нашел Мел и убил ее за то, что она мутит воду, — мрачно улыбнулся он. — Хотя, по твоим словам выходит, что это ты навела шороху…

Я не хотела об этом думать.

— Тони сказал, что она ему писала, но утверждал, что увидел сообщение позже, когда она отправила другое — мол, не переживай, я ложусь спать.

Уитерс кивнул:

— Да, но это было уже в 23:20. Может, она уже сбежала и не хотела, чтобы он это обнаружил. А может, это он сам себе отправил сообщение после того, как с ней «разобрался», чтобы отвести подозрения.

Я устало вздохнула:

— Ты опять за свое. Тела нет, это не расследование двойного убийства…

— Пока нет, — сказал он. — Ну, Джоди, что еще могло с ней случиться? Где она? Она оставила все: деньги, паспорт — вообще все, кроме телефона. Даже если Шерил ушла от Тони, почему она не связалась с дядей и тетей, чтобы их успокоить, сообщить, что с ней все в порядке?

Я подумала, не рассказать ли ему все, что я узнала сегодня от Триш, но решила не рисковать. Я и сама пока не понимала, что это значит, а когда он выяснит, что я наводила справки о Роджере Лейти, взбесится.

— Зачем ты мне все это рассказываешь? — спросила я, стараясь увести его от темы семьи Лейти. — Ну, я, конечно, обещала тебя задолбать, но все же…

Он тихо рассмеялся:

— Знаешь поговорку «Не лезь в каждую драку»? Так вот, драки с тобой я бы предпочел избежать. Я могу ничего не сообщать тебе о ходе дела и смириться с тем, что ты будешь за мной таскаться и требовать ответов, или могу рассказывать, что происходит, и… — он ухмыльнулся так нахально, что я покраснела с головы до пят: я и не знала, что пальцы ног умеют краснеть, — и тогда ты будешь таскаться за мной совсем по другим причинам…

Я скорчила гримасу и запустила в него маринованной луковицей, которую, пожевав, выплюнула собака. Он легко увернулся, и, к моему ужасу, луковица плюхнулась в чье-то пиво на соседнем столике.

Под столом Жермен тяжело вздохнула и перелегла поудобнее, положив голову мне на ноги. Я знала, что через пару секунд мои кеды будут облеплены собачьей шерстью.

Уитерс улыбнулся:

— Это собака вздохнула или ты?

— Собака, — сказала я. — Но я ее понимаю.

Уитерс наклонился, приласкал Жермен, потом снова выпрямился. Флирт закончился, мы вернулись к делу.

— В

— Тогда почему не предъявишь?

— Потому что я не хочу отдавать дело в прокуратуру, пока у меня нет бесспорных доказательств.

Я удивилась:

— У тебя есть сомнения?

Он серьезно посмотрел на меня:

— Нет. Но, можешь верить, можешь нет, я не хочу обвинить не того. Я должен быть уверен.

— А ты не уверен.

— Постарайся помнить, что я тебе не враг, Джоди. Мне не настолько отчаянно необходимо закрыть дело, чтобы я ради галочки посадил первого попавшегося. Я хороший коп. Я хочу выяснить, что произошло. В идеале я хотел бы получить признательные показания.

— Не получишь, — сказала я.

Он раздраженно застонал:

— Я знаю. Все корнуолльцы такие упрямые и несговорчивые?

Я задумалась:

— Пожалуй, если ничего не изменилось…

Глава 20

К двум часам дня я наконец доела свой обед. Уитерс смёл остатки бутерброда и ушел минут двадцать назад, извинившись, что бросает меня в одиночестве. Я уже не знала, что о нем и думать. Чересчур самоуверенный, но это, пожалуй, часть должностной инструкции: полицейский не может позволить себе колебания или неуверенность — преступники (а точнее, их адвокаты) мигом это подметят и обратят себе на пользу.

Однако, объясняя мне, почему он держит Тони под стражей, но не предъявляет обвинение, он казался абсолютно искренним. Я знавала следователей, которые под давлением сверху подтасовывали улики под удобного подозреваемого — ровно в этом я поначалу упрекала Уитерса. Начальство порой так много значения придавало статистике раскрываемости, что казалось: им все равно, виновен человек или нет, — чем больше посадим, тем лучше показатели.

Я полагаю, большинство судит о полиции исключительно по числу раскрытых преступлений, а это опасный ход мысли. В то же время а чем еще измерить эффективность их работы? Тем, что люди в собственном районе чувствуют себя в безопасности? Тем, что подростков, которые могли бы перейти от шалостей к преступлениям, вовремя останавливают участковые? Тем, что за решеткой оказываются именно те, кому следует, пусть даже это означает меньше арестов? Для меня (и для моего отца) все это было не менее важно.

Сколько преступлений нам удалось предотвратить, предупредив людей о том, как позаботиться о себе и своих вещах, просто находясь рядом или запустив проекты, которые направляют энергию скучающих подростков в разумное русло, вместо того чтобы шататься без дела и влипать в неприятности? Все это не менее важно, но почти невозможно измерить.

Я усмехнулась про себя. Проповедь окончена. Уитерс, в общем-то, неплохой парень, хоть и немного нахальный. Но он все еще более или менее убежден в виновности Тони. Более или менее. Мне оставалось поработать над этим «более или менее» и добавить ему сомнений.

Я уже собиралась выйти из паба, когда зазвонил телефон. Мама.

— Привет, дорогая, — сказала она. — Я все дела переделала и теперь в замешательстве. А ты чем занимаешься?

Я на секунду задумалась. Следствие я должна была оставить инспектору Уитерсу. Но мы же все знаем разницу между «должна» и «буду», правда?

— Хочешь съездить в Боскасл? — предложила я.

***

Из Пенстоуна до Боскасла езды всего около сорока минут, но если у тебя нет машины, то он будто на другой планете. В той части Корнуолла нет поездов — ближайшая станция в Эксетере, автомобилем около часа.

Однажды я допустила ошибку: отправилась к родителям на поезде и опоздала на автобус, который ходил от Эксетер-Сент-Дэвидс раз в два часа и ехал до Пенстоуна почти столько же. В итоге пришлось взять такси: 85 фунтов, больно смотреть на счет, но оно того стоило.

Автобусы, конечно, ходят, но сельские автобусы — как честные политики (вроде существуют, но встречаются редко), и самый быстрый путь в Боскасл на общественном транспорте занимал часа два с половиной.

Мама не водила, и поэтому не бывала в Боскасле с тех пор, как умер отец, семь лет назад. Она смотрела в окно, наслаждаясь пейзажем, показывая на симпатичные коттеджи и садики, мимо которых мы проезжали, и я с грустью осознала, насколько сжался ее мир.

У нее было много друзей — так было всегда, — но, овдовев, она стала еще больше тянуться в клубы и сообщества, и теперь ее социальная жизнь была даже богаче моей. Но все это вертелось вокруг Пенстоуна. А теперь, когда я вернулась, не случится ли то же и со мной? Этот страх был одной из причин, по которой я вообще уехала.

— Итак, — сказала она, когда мы подъезжали к городу. — С чего это вдруг тебе приспичило поехать в Боскасл?

— Я подумала, что будет приятно… — начала я, но она перебила.

— Чепуха, — сказала она. — Да, было бы мило приехать сюда как-нибудь втроем, выпить чаю со сливками, но внезапная поездка в три часа дня? Хм-м. Этот Роджер Лейти, он ведь живет где-то поблизости?

— Правда? — невинно спросила я.

Я не стала ей рассказывать, что была тут накануне с Уитерсом. Она и так уж слишком старалась свести меня с «тем милым молодым следователем» (или любым другим, у кого хорошие волосы, все зубы свои и кто живет неподалеку — наверное, чтобы я снова не сбежала), и мне не хотелось, чтобы она что-то себе надумала.

— Я же говорила, что он тут живет, — сказала она, повернувшись ко мне. — Ты что-то узнала?

Какое-то мгновение я собиралась все отрицать, но она же моя мама, а у матерей врожденная способность распознавать ложь. Не представляю, как это работает, но я всегда точно знаю, если Дейзи привирает. Вот и мама меня видит насквозь.

Мы подъехали к небольшому карману перед развилкой, где дорога вела либо вниз, в город, либо вверх — к дому Лейти. Я свернула и заглушила мотор.

— Так и быть. Сегодня утром я кое-что разузнала о делах Роджера Лейти с городским советом. Думаю, это то самое, о чем говорила Мел. — Я барабанила пальцами по рулю, размышляя вслух. — Само по себе это не тянет на мотив для убийства, но могло быть причиной, по которой Шерил оставалась с Тони, так что не в интересах семьи было предание ее романа огласке.

— Ох, звучит многообещающе, — сказала мама, доставая из сумки пакет мармеладок и протягивая одну мне. — Давай дальше.

— Судя по всему, одного из членов совета попросили уйти в отставку. Поступали жалобы на его неподобающую близость с Роджером Лейти.

— О-о, ты хочешь сказать… — глаза мамы округлились. Я цокнула языком.

— Нет, они не… да что за мысли приходят тебе в голову? Я имею в виду: ловкач Роджер угощал его роскошными обедами, приглашал в театры и тому подобное. Не то чтобы прямо конверты с наличкой, хотя некоторые члены бросали

— Ох, — сказала мама, слегка разочарованная. Она порылась в пакетике и сунула в рот красную мармеладку. — Жаль. А ведь Роджер Лейти в молодости был такой красавчик.

Меня передернуло от мысли о той спортивной сумке, набитой пикантным нижним бельем, и я снова завела двигатель.

— В общем, не знаю, насколько это все важно, но если полиция не собирается его об этом спрашивать, то, думаю, это должна сделать я…

***

Мы ехали по узкой дороге к дому семьи Лейти. Я не была до конца уверена в том, что собираюсь ему сказать, но мне всегда хорошо давалась импровизация.

Как раз когда мы приближались к подъездной дорожке, с нее выехал тот самый «Рендж Ровер», который я видела вчера, и за рулем сидел Роджер Лейти. Я быстро проехала мимо — он направлялся в другую сторону, в Боскасл, — и продолжила путь, надеясь, что он меня не заметил.

— Это же он был? — спросила мама. Я кивнула. — И что теперь будем делать?

Я съехала на подъездную дорожку к другому огромному дому и развернулась.

— Пойду разведаю обстановку, — сказала я.

Я вернулась к повороту и замялась. Если я поеду туда и припаркуюсь, а он вернется, мою машину невозможно будет не заметить, и сбежать будет некуда. С другой стороны, если он застанет меня бродящей вокруг его дома посреди пустоты и без машины, я буду выглядеть как шпионка. Лучше всего — открытый подход и образ абсолютной невинности. Я свернула на дорожку, — мама охала и ахала при виде чудесного сада, — и припарковалась у гаража.

Я вышла из машины, мама последовала за мной.

— Что ищем? — спросила она, и я вынуждена была признать, что не имею ни малейшего понятия.

— Что-нибудь подозрительное.

— Например? Пластиковых фламинго? Странных садовых гномов?

— Просто оставайся у машины и дай знать, если услышишь, что он возвращается. — Я подошла к дому и постучала.

Я не ожидала, что дома кто-нибудь окажется: он сам вчера говорил, что жена уехала, а пасынок вернулся к себе. Но в таком огромном доме вполне могла оказаться домработница или хотя бы уборщица, и мне не хотелось, чтобы они выглянули в окно и увидели какую-то незнакомую женщину, шныряющую по кустам.

Никто не ответил. Отлично. Я отступила и подняла глаза на дом, сама не зная, чего жду, но… ничего не увидела. Я посмотрела под ноги: гравий захрустел, когда я шагнула назад на подъездную дорожку.

На гравии было темное пятно — прямо там, где вчера стоял «Рендж Ровер». Похоже на пятно масла или что-то вроде того, и выглядело оно довольно свежим. Хм. Где я недавно видела точно такое?..

— Все чудесатее и чудесатее, — пробормотала я себе под нос.

Я подошла к гаражу и заглянула через матовое стекло в двери. Потерла ладонью грязное стекло, но все, что удалось различить, — смутный силуэт машины.

Я огляделась, потом посмотрела на ручку двери. Это была старая деревянная дверь в конюшню. Под свежим слоем белой краски я видела старое потрескавшееся дерево. Точно как семья, что здесь жила: снаружи все чинно и благопристойно, а внутри — гниль. Гляньте-ка на меня: тянет на поэзию или философию или на все сразу. Видимо, это старость.

Я взялась за ручку, ожидая, что дверь будет заперта, но она легко поддалась. Я обернулась к маме, которая все еще с удовольствием жевала мармеладки, словно смотрела захватывающее кино, показала ей дурацкий жест «все окей» и вошла внутрь.

В гараже было темно, но чисто и аккуратно. Вдоль одной стены стоял верстак с подозрительно чистыми и блестящими инструментами, разложенными по размеру: секатор, садовые ножницы, сучкорез, бензопила…

Либо эти инструменты никогда не использовались, либо садовник страдает обсессивно-компульсивным расстройством (ОКР), либо Роджер Лейти — серийный убийца, который отлично умеет замывать следы, расчленив тела жертв. Я вздрогнула — и на этот раз вовсе не от мысли о нем в трусах.

Шерил словно сквозь землю провалилась. И что, черт возьми, было вчера в его спортивной сумке?

Я тряхнула головой, отгоняя нелепые фантазии. Старина Роджер любил выставлять себя безжалостным и успешным бизнесменом, но это Боскасл, а не «Американский психопат».

Я переключилась на машину под брезентом. Как и все остальное, брезент был чист — ни пыли, ни пауков и прочего мусора, который обычно видишь в гараже. Значит, либо машина стояла тут недолго, либо снова поработал садовник с ОКР.

Я приподняла брезент, ожидая увидеть автомобиль, который тип вроде Роджера укрывал бы с такой заботой: мерседес или красный спортивный кабриолет — символ кризиса среднего возраста, автомобиль-мечту. Но там был старый хлам — потрепанный «Пежо-205», которому, наверное, лет двадцать.

Я не могла представить Роджера Лейти за рулем такой машины и подумать, что он позволил бы ездить на ней жене, тоже не могла. Это не вязалось с образом.

Я сдвинула брезент еще немного. В ногах пассажирского сиденья лежал мобильный телефон.

— Все чудесатее и чудесатее, — снова пробормотала я. Я дернула дверцу — заперто. Но на верстаке лежала связка ключей с брелоком «Пежо».

Я открыла машину и подняла телефон (осторожно, краем футболки, чтобы не оставить отпечатков). Экран загорелся — заряд еще держался, значит, он пролежал здесь недолго.

Полиция так и не нашла телефон Шерил…

Я задрожала. От нервов? Возбуждения? Сама не знала. Достала свой телефон. У меня был номер Шерил: она много раз звонила накануне свадьбы, внося изменения в меню, пока Тони не положил этому конец. Я набрала ее номер и с надеждой уставилась на телефон в другой руке.

Он не зазвонил. Это был не ее телефон. Черт.

— Карр-карр! — издала мама снаружи нелепый птичий крик. Звучало тревожно. Либо на нее напали чайки (корнуолльские имеют славу настоящих бандитов), либо Роджер Лейти возвращался…

Глава 21

Я швырнула ключи обратно на верстак, натянула брезент на машину, пулей вылетела из гаража, захлопнув за собой дверь, и успела подойти к маме с невинной улыбкой как раз в тот момент, когда у парадного входа остановился «Рендж Ровер». «Чересчур рискованно», — подумала я, — хотя должна признать: мне нравился этот азарт — улизнуть в последнюю секунду.

Роджер Лейти вышел из машины и при виде нас заметно смутился. Быстрый взгляд в сторону гаражной двери за нашими спинами выдал его тревогу, но, убедившись, что она закрыта, он немного расслабился. На лице появилась дежурная улыбка.

— Добрый день, дамы, — сказал он. — Не ожидал увидеть вас вновь так скоро.

Мама удивленно обернулась ко мне, но промолчала.

— Простите, что вот так, без предупреждения, мистер Лейти, сэр, — сказала я самым вкрадчивым голосом. На

На его лице на миг мелькнуло раздражение, но тут же появилось подобие натянутой улыбки.

— Я, вообще-то, занят… — начал он.

— Понимаю. Я ненадолго. Просто хотела спросить: не было ли новостей от Шерил? Не знаю, в курсе ли вы, но она наняла меня организовать свадебный банкет.

Он посмотрел на меня с удивлением. Очевидно, он мог ожидать от меня вопросов о чем угодно, только не об этом.

— А, понятно, — сказал он, хотя явно ничего не понял. — Так чем могу помочь? Она вам не заплатила? Это долг Тони, не мой.

— О нет-нет, — быстро сказала я. — С оплатой все улажено. Тут дело щекотливое. Шерил упомянула, что вы собираетесь открыть отель в Пенстоуне, и сказала, что поговорит с вами обо мне как о заведующей кухней. По ее словам, свадьба стала бы чем-то вроде просмотра.

Роджер поджал губы. Казалось, он не знал, как реагировать.

— Не знаю, с чего вы взяли… — начал он, но я перебила.

— Я узнала это от знакомого в муниципальном совете — там же, где и Мел. Разве это неправда, будто вы купили два здания рядом с «Пенхалигонс» с надеждой превратить их в отель, но совет не дал разрешения?

Роджер перешел в оборону:

— Да, это мои здания. Я их сдаю…

— Ты имеешь в виду лавочку, где эта сумасшедшая хиппи торгует стекляшками? — мирно заметила мама. — Вряд ли она продержится там дольше одного сезона.

— Ее самую и книжный магазин рядом, — добавила я. — Но он подал заявку снести их и сделать парковку. Я слышала, что это для бутик-отеля, который Шерил должна была уговорить Тони открыть в здании «Пенхалигонс».

— Малкольм никогда бы на это не согласился, — потрясенно сказала мама.

— Если бы инициатива исходила от Роджера — никогда, — сказала я. — Но если бы на этом настаивала Шерил, Тони, скорее всего, в итоге согласился бы. А там, может, и уговорил бы отца войти в дело с Лейти. Ну а потом, разумеется, Роджер провернул бы то, что ему уже не раз удавалось, — нашел бы способ выжить партнеров из бизнеса.

— Немедленно убирайтесь с моей земли! — Роджер пришел в такую ярость, что не выкрикнул — выплюнул эти слова мне в лицо. Я попала в точку.

— Помните парня, у него был участок земли у дороги в Ньюки. Он сдал его вам под кемпинг, а потом вдруг обнаружил, что уже не является владельцем. А этот, в Труро, у которого был трейлерный парк…

— Вон сию минуту, пока я не вызвал полицию! — Роджер вытащил телефон.

— Исчезновение Шерил смешало все карты, а? — продолжала я. — Кто бы ни убил Мел, он тянул слишком долго; Шерил успела убежать и испортила вам всю игру. Теперь у вас на руках пара никому не нужных магазинов, и арендная плата даже не покрывает платежей по долговым обязательствам.

— Я набираю полицию, — заявил Роджер, показывая мне телефон. Я сильно сомневалась, что он и вправду это сделает, но сочла за лучшее удалиться, так, на всякий случай.

— Не беспокойтесь, мы уже уходим, — сказала я, подталкивая маму в сторону нашей машины. Уже открывая дверь, я еще раз оглянулась на него. — Мне известно, что вы во всем этом замешаны, мистер Лейти. Мне известно, что вы скрываете куда больше, чем мне удалось выяснить сегодня в городском совете. Полиция раскроет все ваши махинации. Не ждите, лучше явитесь с повинной.

Я села в машину, запустила двигатель, и мы уехали. Только тогда я заметила, что меня трясет.

— С тобой все в порядке, родная? — спросила мама, предлагая мне мармеладку, и сдержанно, как типичный житель Корнуолла, добавила: — Несколько напряженная была ситуация, а?

***

— ЧТО ты сделала?! — Дейзи не хотела верить своим ушам и уставилась на меня в ярости.

Мы сидели за кухонным столом, ужинали, и мама только что выложила все, чем мы занимались. Спасибо, мамочка.

— Мам, ты уже не коп! — заявила Дейзи. Она по-настоящему расстроилась, и я испытала острый приступ вины. — Нельзя этого делать! С тобой может что-нибудь случиться!

— Прости, милая, но никакой опасности не было. — Я попыталась дотянуться до нее через стол, чтобы взять ее за руку. — Бабушка была рядом. Я ни за что и никогда не подвергну опасности ее — и тебя.

— Да он бы у меня так получил, только бы пальцем попробовал ее тронуть, — воинственно заявила мама. — Я прошла курс самообороны для пожилых дам в нашем центре. Я бы огрела его сумкой, двинула локтем по одному месту и ткнула ключами в глаз.

Глядя на ее грозное выражение лица, мы с Дейзи прыснули со смеху. Она слегка обиделась, но поделом ей — нечего было сдавать меня дочери.

Я вышла из-за стола, чтобы убрать тарелки, все еще хихикая.

— Прости, дорогая. Я обещала, что больше никогда не стану лезть на рожон, и сдержу слово. Но я не могу пообещать, что не буду вмешиваться. Я волнуюсь за Тони. — На этих словах я прекратила смеяться. — У меня такое ощущение, что его никто, кроме меня, не собирается защищать. Бедные Бренда и Малкольм, наверное, с ума сходят от тревоги. И мама Мел… я хочу узнать правду и ради нее тоже.

— А что, если он и правда это совершил? — спросила Дейзи, и я не знала, что ответить. С какой стати я была так уверена в невиновности Тони?

От необходимости отвечать меня спас звук подъехавшей машины.

— Кто бы это в такое время? — спросила мама, хотя мы были у меня дома, и, разумеется, откуда ей знать, кто может навестить меня в этот час.

Я выглянула в окно и увидела Уитерса, марширующего к моим дверям.

— Ох, черт…

***

Он успел лишь поднять руку к дверному молотку, а я уже распахнула дверь.

— Инспектор Уи… — начала я, но меня перебили.

— Ты что себе позволяешь?! — Уитерс был в крайней степени раздражения. — Я поставил на кон свою должность, рассказал тебе, как продвигается дело, и вот твоя благодарность?

— Что случилось? — невинно спросила я, но мы оба знали, что я прекрасно понимаю, о чем речь.

— На тебя поступила жалоба.

Я стиснула зубы. Наивно было полагать, что Роджер Лейти не опустится до жалобы, учитывая, что он явно что-то скрывает.

— Сволочь…

— А ты что думала, Лейти так это оставит? — он в недоумении покачал головой. — Полагаешь, ему понравилось, что ты явилась к нему на порог и обвинила его в… впрочем, я не очень понял, в чем именно ты его обвинила…

— Добрый вечер, детектив! — рядом со мной появилась, радушно улыбаясь, мама. — Чаю хотите?

— Не хо… —

— Ну ладно, — сказала мама, но с места не сдвинулась.

Я закатила глаза:

— Он имеет в виду наедине, мам. Неважно.

Я отступила, пропуская его внутрь, и открыла дверь в гостиную.

Он пошел за мной и сел на диван, а я устроилась в кресле напротив.

— Что же мне с тобой делать, Джоди? — сказал он, качая головой. Он говорил спокойно, и большого ума не надо было, чтобы понять, что он больше не злится.

— Послушай, мне очень жаль, но я сегодня утром узнала про мутные делишки Роджера в совете, и подумала…

— Сегодня утром? То есть до обеда со мной? И тебе в голову не пришло рассказать мне об этом, прежде чем ломануться туда и вывести его из себя? — Между риторическими вопросами он сверлил меня взглядом. Слишком уж много риторических вопросов. — Это дает ему мотив убить Мел? Настоящий мотив? — спросил он, едва я открыла рот. Я замолчала. — Нет. Я так и думал.

— Отчасти да, — вставила я. — У него точно были веские причины желать, чтобы свадьба состоялась, несмотря на то что Тони он явно не жаловал.

— Желать, чтобы свадьба состоялась, и убить человека, с которым, насколько нам известно, он даже не знаком, — это две совершенно разные вещи, — терпеливо сказал Уитерс.

— Я знаю, но… — Я покачала головой. — Там что-то не так. Я нашла машину, спрятанную в гараже…

— Ты только послушай себя! «Спрятанную в гараже»? А что люди обычно держат в гараже?

Я посмотрела на него в недоумении:

— Ну, большинство моих знакомых держат там коробки, газонокосилки и всякий хлам. Я не знаю никого, кто бы реально ставил туда машину. Но дело не в этом. Смотри: у Роджера дорогущий «Рендж Ровер», который он паркует снаружи. Допускаю, что у миссис Лейти тоже есть приличная машина, но, конечно же, она так удачно — да-да — уехала в Хелстон, хотя ее племянница, приемная дочь, которую она растила с пятнадцати лет, пропала. Логично было бы ожидать, что Лейти станут держать один из своих крутых автомобилей в гараже. Но нет, там стоит какой-то старый хлам — не раритет, не классика, а просто старый «Пежо-205». И на полу перед пассажирским сиденьем лежал телефон, который явно попал туда недавно, потому что он еще держал заряд. Не знаю, как у тебя, а мой телефон надо заряжать через день.

Уитерс поднял руку:

— Так, стоп. Ты проникла в его гараж и рылась в его вещах? Ради всего святого, ты же знаешь, что даже как полицейский не имеешь на это права, не говоря уж о частном лице!

— Я не взламывала дверь, гараж не был заперт. Но это же странно, разве нет?

— Не особо. Ну, стоит старая машина. И что?

— Можешь хотя бы пробить номер машины? Я уже дома записала. Вот. — Я достала из кармана клочок бумаги. — У меня неплохая память на автомобильные номера, так что в начале я уверена, но вот последние цифры могла перепутать.

Уитерс взял бумажку и посмотрел на нее с видом человека, который сам не понимает, как сюда попал.

— Ну надо же. Я пришел тебя отчитать, а теперь ты думаешь, что я еще и номер пробью? — сказал он, качая головой.

— Но ты же все равно это сделаешь?

Он вздохнул:

— Да, сделаю. Но только чтобы доказать тебе, что в этом нет ничего подозрительного. — Он достал телефон и позвонил в участок. — Отлично, вы еще там. Пробейте номер машины, пожалуйста. — Продиктовал номер и ждал. — Нет, «Пежо». Попробуйте последние две цифры наоборот… нашли? На кого зарегистрирована? — Он обернулся ко мне. — Крэйг Лейти. Нет, все, спасибо…

— А на Крэйга еще какие-нибудь машины зарегистрированы? — спросила я.

— Подождите. На этого владельца еще есть машины? … Нет. Хорошо, спасибо. До завтра. — Он отключил звонок. — Загадка раскрыта. Машина Крэйга.

Я резко покачала головой:

— Нет, это вовсе не разгадка. Крэйг уехал домой, куда там… в Оксфорд? Как он туда добрался, если его единственная машина стоит в гараже?

Уитерс закатил глаза:

— Не знаю, может слыхала, есть такие штуки — поезда. Представь себе большого железного коня, который бежит по рельсам…

— Ах-ха-ха. Очень смешно. Где ближайшая железнодорожная станция?

Он пожал плечами:

— Не знаю. Буд?

Я поцокала языком:

— Буд? Да ладно. Скорее Эксетер. Выезжать куда бы то ни было отсюда на поезде — сущий кошмар. Зачем ехать на поезде, если у тебя есть машина? Не так уж просто потом вернуться, чтобы забрать ее. И чей это был телефон? Не Шерил. Я пыталась ей позвонить — он не зазвонил.

— Ну ладно, Шерлок, сама скажи: зачем Роджеру Лейти держать машину сына в гараже?

— Спрятанную в гараже.

— Она не спрятана. Ты же ее нашла — значит, не спрятана.

Я задумалась и… эврика!

— Я знаю почему. Это же очевидно, правда? — Похоже, для Уитерса это было совсем не очевидно.

Я улыбнулась:

— Мы же согласились, что у Шерил был роман, верно? Но мы так и не попытались выяснить, с кем именно.

Уитерс скривился:

— С Крэйгом? Фу-у. Они же кузены.

— Не совсем. Он пасынок Роджера. Они родственники только через брак.

— А еще после смерти родителей Шерил они выросли вместе. Фу-у еще раз.

Я покачала головой:

— Ей было пятнадцать. Он был примерно ее ровесником. В организмах подростков бушуют гормоны, а они при этом загнаны под одну крышу. Очевидно, на фотографиях она уже взрослая, так что, может, они поддались этому только позже. Может, это продолжается годами! — Я начинала заводиться сверх меры. — Они, по сути, не родственники, но раз уж выросли в одной семье, это все же мерзковато. Неудивительно, что они скрывали. Запретная страсть! В Боскасле!

Уитерс рассмеялся:

— Ладно, хватит, нечего вываливать на меня все «Пятьдесят оттенков».

Я удивилась, увидев, как он слегка покраснел. Я сама почувствовала, что мои щеки покрылись румянцем. Он снова расхохотался, встал и широким шагом подошел к окну, чтобы не смотреть на меня, чему я была только рада.

— Если у них был роман, то что дальше? Ты хочешь сказать, что они сбежали вместе или что-то в этом роде?

Я кивнула:

— Они все оставили, чтобы начать заново в другой части страны, как совершенно другие люди. — Я вздохнула, прежде чем успела остановиться. — В каком-то смысле это даже романтично.

— Э… ну да, если ты так считаешь, — сказал Уитерс прагматично. — Потому что начать с нуля — это так просто, правда? Новое имя — значит, нужны поддельные документы, поддельные рекомендации, чтобы устроиться на работу… Начать заново стоит

— Тогда есть менее романтичное объяснение, — сказала я. — Крэйг убил Мел, потому что она пригрозила выдать их тайну, а потом убил Шерил… ну, по какой-то причине. И теперь Роджер Лейти его где-то прячет. Или он в Хелстоне с мамой, и поэтому оставил машину в Боскасле. А Роджер тут пытается достать ему фальшивый паспорт или что-то такое, чтобы он смог уехать из страны. Бьюсь об заклад, это и было в спортивной сумке вчера!

Главный инспектор посмотрел на меня почти с восхищением:

— О, ты тоже заметила? Да, мне тоже эта спортивная сумка показалась подозрительной. Я думал, может, он ехал к любовнице, и там было полно… игрушек. — Мы переглянулись и вздрогнули. — Но там вполне могло быть все, что нужно Крэйгу, чтобы начать новую жизнь где-то еще.

Я кивнула:

— Крэйг Лейти убил Шерил. Может, Мел застала его, когда он тащил тело, и он убил ее тоже. — Я посмотрела на Уитерса. — Роджер Лейти укрывает убийцу.

***

Я проводила Уитерса к входной двери, где он остановился и повернулся ко мне с улыбкой.

— Да ты прямо Коломбо, правда? — сказал он.

— А я думала, что я Магнум, — парировала я. Он рассмеялся.

— Да, прости за это. Я тогда еще не до конца понимал, с кем имею дело… — Он посмотрел на меня открытым взглядом. — Слушай, скажу честно. Тони все еще самый очевидный подозреваемый. Ты это знаешь. Но я серьезно отношусь к твоей теории. Я пошлю запросы насчет Крэйга Лейти и посмотрю, смогут ли полицейские в Оксфордшире его найти.

— Он был в отеле в субботу, когда нашли Мел? — спросила я. — Интересно было бы взглянуть на его показания.

Уитерс покачал головой:

— Понятия не имею. Там была почти сотня гостей плюс персонал. — Он ухмыльнулся. — И кейтеринг. Мой сержант просмотрел все показания. Я гляну еще раз.

Мы оба подпрыгнули, когда в нас с разбегу врезался пушистый белый снаряд, чуть не сбив меня с ног.

Уитерс успел подхватить меня и удержать на ногах, потом наклонился, чтобы погладить Жермен — та устала сидеть взаперти на кухне с мамой и Дейзи и пришла посмотреть на гостя.

Она тут же встала на задние лапы, положив передние ему на ногу, обильно украсив его черные брюки своей белой шерстью.

— Извини, — сказала я, пока он отряхивал брюки. — Я все еще привыкаю к тому, что шерсть собаки оказывается повсюду.

— Повсюду? — переспросил он, приподняв бровь.

— Наглец! Ну не совсем повсюду… Кстати, я поняла, почему Тони сменил брюки. На них была шерсть, верно? Он переоделся, потому что Шерил прислала ему сообщение прийти к ней после вечеринки, а он говорил, что у нее аллергия на собак. Вот он и надел чистые. А потом, когда ты попросил его отдать одежду, в которой он был в ту ночь, он без раздумий отдал те, в которых был уже перед сном. — Я улыбнулась прямо в его недоверчивую физиономию. — Я права?

Глава 22

На следующее утро я проснулась с беспокойством. Было всего шесть утра, но солнце уже пробивалось сквозь щель в занавесках, и я сразу поняла, что день обещает быть прекрасным. По крайней мере, с точки зрения погоды.

Я вскочила с постели (ну, не буквально) и заварила чай.

Дейзи обычно тоже просыпалась рано, но на каникулах она нередко оставалась в постели с книжкой. Мама снова ночевала в гостевой комнате и, наконец, избавилась от привычки вставать ни свет ни заря — результат долгих лет собственной работы и папиной службы. Так что пару часов дом, скорее всего, будет только в моем распоряжении. Ну, если не считать Жермен, которая ткнулась носом мне в ладонь.

Я открыла заднюю дверь и выпустила ее в сад. Она была прекрасно воспитана, но даже после вечернего променада вокруг квартала утром все равно ждала у двери, скрестив лапы, отчаянно нуждаясь в прогулке. Мне сорок лет. Я ее хорошо понимала.

Я вышла с чашкой чая из дома и присела на каменную ограду, отделявшую наш сад от полей и видневшихся далеко за ними прибрежных скал.

Хотя на этой улице было всего с десяток домов, половина из которых выходила окнами на то же поле, здесь всегда было тихо и спокойно — даже днем. Разве что иногда слышалось «бе-е» — это наши общие соседи, овцы.

Вид был чудесный, но я сидела, глядя в другую сторону — в свой сад, и воображала, что можно сделать с этим унылым клочком газона.

Я люблю цветы, но, как правило, забываю их поливать, а потом пытаюсь наверстать недели забвения, заливая их литрами воды. Сюрприз-сюрприз! Эта схема не работает. Мне нужны трудноубиваемые растения.

А трудно ли было убить Мел?

Не знаю, с чего это пришло мне в голову, но для солнечного утра мысль не самая приятная. Я сделала глоток чая.

На первый взгляд (ну, если мой беглый осмотр места преступления можно так назвать: скорее, я просто пыталась удерживать народ подальше, пока не приехала полиция) казалось, что Мел упала и ударилась затылком о скамейку. Этого вполне хватило бы, чтобы потерять сознание. Так что это мог быть несчастный случай.

Но рана на ее лбу свидетельствовала об обратном. Может, ее сначала ударили, и от этого она упала? Или же, когда она уже лежала, кто-то добил ее ударом по голове?

Несмотря на солнце, меня пробрала дрожь. В какой ярости надо быть, чтобы опуститься на колени рядом с женщиной без сознания — или хотя бы обессиленной — и ударить ее по голове чем-то… чем?

Орудия убийства на месте не было, но это явно был какой-то тяжелый, тупой предмет. Может, камень? Несколько декоративных камней лежало у пруда.

Убийца мог схватить один из них — первое, что подвернулось под руку, — это бы говорило о спонтанности и отсутствии плана. А потом, возможно, швырнул камень в воду?

Жермен тем временем вовсю веселилась, облаивая тощий желтый цветок, который осмелился вырасти в сыром, тенистом углу у забора. Хватило же наглости. Она вцепилась в него зубами и потянула из земли, но он выскользнул, слегка хлестнув ее по морде. Жермен решила оставить его в покое, ограничившись предупреждением. Теперь цветок знал, что за ним следят.

Я рассмеялась, стряхивая желтые лепестки с собачьего носа.

— Отстань от него, — сказала я. — Если ему вздумалось расти в этом саду, то ему скорее надо помочь, а не выдергивать.

Я вернулась в дом и наградила Жермен за охрану сада от подозрительных сорняков миской собачьего корма. Себе я поджарила тосты и послушала, как она

Я оставила Дейзи в постели — она читала Жермен один из старых романов Агаты Кристи из маминых запасов (собака, похоже, слушала с интересом) — и отправилась в «Парквью Мэнор».

***

У отеля никого не было. Для постояльцев было еще слишком рано — если там вообще хоть кто-то остался после того, как нашли тело Мел. В их глянцевых рекламных буклетах такие опции, разумеется, не упоминались.

Я улыбнулась администратору — все той же, что и в мои предыдущие визиты, девушке, — и направилась на кухню.

Шеф-повар, Серж, бледный темноволосый мужчина лет шестидесяти с акцентом, происхождение которого определить было невозможно, но угадывалось в нем что-то восточноевропейское, как раз начинал готовить шведский стол.

Он встретил меня злобным взглядом и угрожающе замахал деревянной лопаткой, но ничего не сказал.

— Я только за колбасками, — успокоила я его. — И за десертами. Дайте мне десять минут — вы даже не заметите, что я тут была.

Серж фыркнул (не уверена, намекал ли он, что ему понадобится куда больше десяти минут, чтобы забыть меня, — и, возможно, помощь психотерапевта — или же я настолько ничтожна, что мне нет места в его мыслях, если он вообще удосужился меня в них допустить) и вернулся к своему бекону.

Я снова уложила все в пластиковые контейнеры, в которых привезла еду всего четыре дня назад, и потащила их к похаб-мобилю, явно понижавшему статус отеля своим нахождением прямо у парадного входа.

Чтобы все перетащить, мне понадобилось два захода, и я не была уверена, что забрала все десерты, по крайней мере по одному каждого вида явно не хватало. Подозреваю, что Серж решил оценить конкурентов и их продегустировал. Ну все, конец. Возвращаться в этот проклятый отель мне больше не нужно.

Так что, если захочется еще раз взглянуть на место преступления, лучше случая не представится. Опять этот внутренний голосок, который вечно втягивал меня в неприятности. Но надо признать: в этот раз он был прав. Я захлопнула дверцу фургона, огляделась и направилась к месту преступления. Тент уже убрали, но вокруг скамейки все еще висела полицейская лента. Больше ничего не напоминало о том, что здесь закончилась жизнь несчастной Мел. Я оглядела прудик: вокруг, как мне и запомнилось, действительно было несколько крупных, тяжелых камней. Они лежали по берегам, имитируя естественный беспорядок. Трудно было сказать, сдвигали ли их с места: расположены они были хаотично. Но, присмотревшись, я увидела в земле углубление. Совсем недавно здесь лежало что-то тяжелое. Я присела на корточки и заглянула в пруд. Подозреваю, что он был не слишком глубок, но из-за кувшинок и еще каких-то водорослей, которые лениво пощипывали карпы, вода казалось темной и дна не было видно. Я догадывалась, что все это уже приходило в голову Уитерсу. Как бы меня ни раздражала его уверенность в том, что Тони — единственный возможный подозреваемый (пока, как я надеялась, я не заронила зерно сомнений), приходилось согласиться: судя по всему, он был грамотным полицейским и знал, что делал. Но не настолько хорошим, чтобы я отстала и дала ему спокойно расследовать это преступление…

Я взглянула на едва заметную тропинку в траве, по которой Жермен повела меня тогда. Солнечные дни и утренние росы сделали свое: высокая трава и осока уже выпрямились и тропинка почти исчезла. Узнать ее можно было только по двум металлическим колышкам, вбитым в землю и опутанным полицейской лентой. Я обогнула колышки и пошла по высокой траве, местами настолько легкой и пушистой, что она щекотала опущенные вдоль тела руки.

Остальная территория вокруг отеля была ухожена безупречно: матушку-природу здесь причесывали, приглаживали и укладывали травинка к травинке, но в этом уголке парка был оставлен луг с дикими цветами. В траве среди пухлых метелок встречались ярко-синие васильки, желтые, как солнце, калужницы и крошечные бледно-розовые сердечки кипрея. Туда-сюда сновали жужжащие пчелы — в это время дня их еще было слышно, позднее же их заглушал нескончаемый гул автомобилей с трассы А-39. Настоящая идиллия — если не вспоминать, что это место как минимум одного убийства. Я решила, что след был оставлен телом, которое здесь волокли. А если его происхождение было иным? Может, это был чемодан на колесиках, который везли по неровной земле? Шерил оставила чемодан в машине, но, может, это была приманка, подставной чемодан, чтобы сбить всех со следа. Тони говорил, что она продавала вещи: может, она действительно копила деньги на побег и взяла с собой второй чемодан — «набор для побега»? Большой чемодан вполне мог оставить такой след. И все же…

Мне в это не верилось. Здесь тащили тело. Был ли человек мертв, ранен или одурманен — не знаю. Все было неправильно, не так. Убийства, с которыми я сталкивалась во времена работы в лондонской полиции (только в роли охранника или сопровождающего, я ведь была патрульным, а не следователем), всегда были проще. Девять случаев из десяти — бывший муж или партнер убивал женщину, которая осмелилась его оставить. Печально, но просто. Иногда случались бандитские разборки, но и они были понятны: наркоторговец рискнул загрести лишнего и его проучил босс или кто-то пытался влезть на чужую территорию. Но это дело — сплошная головная боль. И сердечная.

Под пение птиц я дошла до конца тропинки. Понятия не имею, что за птички, но слушать их все равно приятно. Я остановилась у деревянного забора, глядя на обочину, но не желая трогать гнилые доски и снова занозить руку.

О боже. Асфальт на обочине теперь был, можно сказать, чист, но я вдруг вспомнила, где видела такое же масляное пятно, как у дома Роджера Лейти…

Глава 23

Я не могла провести там целый день, размышляя, особенно когда в похаб-мобиле меня ждал груз фермерских колбасок (и это не эвфемизм), поэтому я задумчиво направилась обратно к фургону. Я была так погружена в мысли, что не заметила припаркованную рядом черную машину.

— Господи, когда же ты наконец от меня отстанешь? — Голос Уитерса вывел меня из транса. Он стоял на ступенях отеля, уперев руки в бедра (узкие и

— Я не просто так приехала, у меня есть законная цель! — запротестовала я. — Я приехала за своими… — почему-то произносить слово «колбаски» при этом мужчине было мучительно неловко, а добавить к нему еще и «фермерские» — и вовсе смерти подобно — …фермерскими колбасками, — закончила я, с треском провалив попытку избежать этих слов.

Он ухмыльнулся:

— Ох уж мне эти колбаски. Они реально существуют или только в твоем воображении, как предлог вернуться сюда в надежде на случайную встречу со мной?

— До чего ж ты в себе уверен! — воскликнула я. — Мне жаль вас разочаровывать, старший детектив-инспектор Уитерс, но если вы надумаете провести осмотр моего транспортного средства изнутри, то вы увидите, что оно доверху набито свининой.

Он громко рассмеялся:

— Честно говоря, давненько я не получал столь незаманчивых приглашений. — Он прошелся вдоль фургона, изучая наклейки.

— Странноватый дизайн для кейтеринга…

— Сначала я тоже так думала, но теперь он нравится мне все больше. Не буквально, конечно, — сказала я.

— Зато тебя легко заметить и трудно забыть. — Он облокотился о капот фургона. — Хотя у меня и так никаких шансов забыть о тебе: не успею отвернуться — ты опять на месте преступления.

Я вздохнула и села на ступени.

— Я не специально. — Он поднял бровь. — Ну ладно, специально. Ничего не могу с собой поделать. Думаю, я просто…

— Любишь всюду совать свой нос?

Я рассмеялась:

— Это мое школьное прозвище — Не-суй-свой-нос Паркер. В те годы я вовсе не отличалась любопытством. Надо признать, теперь оно мне больше подходит.

Уитерс сел рядом.

— Ну хоть в чем-то мы сошлись. Итак, Не-суй-свой-нос Паркер, хочешь узнать, что я только что выяснил?

— Что?

— Я побеседовал с сотрудником бара. Он сказал, что после того как ты разняла ту «кошачью драку» (хотел бы я на это посмотреть) и вечеринка продолжилась, Шерил и Крэйг Лейти о чем-то говорили.

— О чем говорили?

Он криво улыбнулся:

— Вот это было бы неплохо узнать, правда? К сожалению, он не слышал, о чем речь. Сказал, что они вроде как и не ссорились, но явно не хотели, чтобы кто-то их слышал: как только Тони подошел, Крэйг тут же удалился. И это еще не все.

— Продолжай…

— Крэйг ушел с вечеринки рано. Бармен точно не заметил, но думает, что Крэйг и Роджер оба уехали около половины одиннадцатого, без четверти, в то время как большинство гостей расходились ближе к полуночи.

— Хм…

— Что значит «хм»? Давай, Паркер, выкладывай.

— Обочина, там, где нашли сережку Шерил. Там было масляное пятно.

Он пожал плечами:

— На то она и обочина. Машины ломаются, подтеки: масло, тормозная жидкость, да что угодно. — Он ухмыльнулся. — Иногда и телесные жидкости.

— Фу-у. В любом случае это было не старое пятно. В субботу оно еще было, а сейчас исчезло. Было свежее, а теперь высохло.

— Ты только что сходила, чтобы взглянуть на обочину? Серьезно? Делать тебе нечего? Заведи хобби.

— У меня есть хобби: вмешиваться в полицейские расследования. Такое же пятно было на подъездной дорожке у Роджера Лейти — ровно там, где стояла его машина, когда мы приезжали в воскресенье.

— И ты заметила это вчера, во время своего неофициального визита?

— Ага.

— Хм…

— Вот именно.

Уитерс задумался:

— Надо проверить, сделали ли криминалисты фото обочины, а не только того места, где нашли сережку. Не уверен, что это можно использовать как улику, но…

— Но есть над чем подумать.

Он кивнул.

— Значит, ты наконец признаёшь, что Тони этого не делал?

Уитерс посмотрел на меня пристально:

— Нет. Но я признаю, что он не единственный с возможным мотивом и не единственный, у кого была возможность. Это максимум, что я могу сказать сейчас.

Я улыбнулась:

— Ну и на том спасибо.

***

Я оставила Уитерса разговаривать с администраторшей — через двери отеля было видно, как, отвечая на его вопросы, она с обожанием таращит на него огромные, как у Бэмби, глаза, — и поехала домой. Там разгрузила фургон и оставила маму с Дейзи решать, как уместить сотню ванильных панакот и шоколадных пирожных в холодильнике (подозреваю, что их решение будет заключаться в том, чтобы несколько тут же съесть), не говоря уж о злополучных колбасках, проклятии моей жизни. Потом сразу снова вышла. У меня было дело.

— Так вот он, знаменитый фургон?

Роб Треварроу вытер руки о масляную тряпку любимым с незапамятных времен жестом всех механиков во всех маленьких городках (вероятно, его освоение входило в курс автомехаников в колледже) и оглядел похаб-мобиль. Я училась с Робом в школе; в шесть лет он мечтал стать астронавтом, а к шестнадцати понял, что в семейной автомастерской у него куда больше шансов на успех. К счастью, у него всегда были умелые руки (по крайней мере, так утверждала моя подруга Хелен, встречавшаяся с ним в выпускном классе), и вскоре он понял, что способность отремонтировать любую железяку с мотором здесь весьма востребована: люди держались за свои древние драндулеты (и тракторы, и разбрасыватели навоза) до последнего.

— Да, понимаю, почему ты решила его перекрасить…

Я рассмеялась:

— Мне он даже нравится, но, боюсь, клиенты могут понять неправильно.

Он кивнул:

— ТО еще действует, так что, думаю, сделаем общий осмотр и, если что-то не так, дадим знать. Потом Гэри из малярки снимет все наклейки и перекрасит. Будет как новенький. Хочешь оставить его сейчас? У меня есть несколько заказов на неделю, но могу поменять тебе масло и фильтры между делом. Так даже быстрее получишь его обратно, если честно.

Я решила оставить похаб-мобиль в надежных руках Роба. Отсюда можно было дойти до дома пешком, и потом, у меня же была моя легковушка. Он показал, куда поставить фургон, чтобы не мешал.

Я пошла к конторе, чтобы передать ключи, но остановилась: на стоянке был припаркован знакомый «Рендж Ровер». Я вернулась к Робу.

— Вот, держи, — произнесла я, протягивая ему ключи от похаб-мобиля. — А это «Рендж Ровер» Роджера Лейти?

— Ага, — сказал Роб. — Не думал, что вы знакомы.

— Да, — ответила я. — Разговаривала с ним на днях. — До этого места все было правдой. — Он упоминал, что ищет механика, у него там протечка или что-то такое…

— В радиаторе, ага, — уточнил Роб.

— Я сама ему об этом сказала, потому что увидела: на месте, где стояла машина, было масляное пятно или что-то вроде этого, — произнесла я, слегка нахмурившись, будто припоминая разговор.

— Ну да, очень может быть. У него тосол течет. Наверное, шланг треснул. Тут это часто бывает — грунтовые дороги, рытвины.

— А пятна остаются? У меня как-то масло текло — так оно намертво въелось в бетон в гараже.

— Нет, обычно высыхает и исчезает.

«Как пятно на обочине, — подумала я. — Интересно».

Я вышла из

Я как раз дошла до конца Фор-стрит, когда мне позвонил, наверное, последний человек, от которого я ожидала звонка: Тони.

— Тони? Ты как? Где ты? Тебя отпустили?

— Если ты перестанешь сыпать вопросами хоть на секунду, я смогу ответить, — сказал он. Судя по голосу, он устал до изнеможения. — Я дома. Ты занята?

***

Тони открыл входную дверь, секунду смотрел на меня, а потом заключил в объятия. Я удивилась, но, честно говоря, мне это даже понравилось.

Наконец я высвободилась и вошла за ним в дом.

— Как так вышло, что тебя отпустили? — спросила я. — Я думала, у них есть время до часу?

— Я тоже так думал, — ответил он. — Но старший инспектор Уитерс сказал, что у них недостаточно доказательств для обвинения и что мне повезло иметь таких верных друзей. — Он посмотрел на меня. — Полагаю, он имел в виду тебя?

Я пожала плечами:

— Не только меня. Каллума и Дебби и твоих родителей…

— Но главное — тебя. — Он улыбнулся. — Я слышал, как Старина Дэйви говорил с кем-то из полицейских постарше… дежурным сержантом? — и тот сказал, что Уитерс был абсолютно уверен, что это все я, но потом передумал. И что его видели в компании некой особы, только что вернувшейся в Пенстоун…

— Может, и так…

Тони посерьезнел:

— Если это твоих рук дело — я бесконечно благодарен. В этой комнате для допросов Уитерс меня так запутал, что я сам чуть не поверил, что ее убил. — Он опустился на диван и закрыл лицо руками. Я села рядом и обняла его за плечи. — У меня такая каша в голове. Я не понимаю, как все это случилось. Все время думаю, что вот-вот проснусь и все будет в порядке.

— Боюсь, нет, милый, — сказала я, изобразив, как могла, корнуолльский акцент. За годы он у меня почти исчез. Я услышала его тихий смех.

— Говоришь как местная, не отличишь. — Он выпрямился. — Я знаю, ты не любила Шерил…

Я покачала головой:

— Это неправда. Я ее толком не знала. Ты ее любил — и это единственное, что имеет значение.

— Ну, не совсем. Если я еще когда-нибудь надумаю жениться, я хочу, чтобы моя невеста нравилась всем моим друзьям. Но неважно… Я встретил Шерил, когда она пришла работать в магазин. Она хорошо выполняла свои обязанности, держалась вежливо, но немного отстраненно. Честно говоря, сначала я решил, что она заносчивая стерва. Но однажды я увидел ее, когда она думала, что никто не смотрит, — будто маска слетела. И под ней она оказалась немного грустной, немного одинокой. — Он повернулся ко мне: — Я просто хотел, чтобы ей больше не было грустно, чтобы она поняла: маска ей не нужна.

В этом весь Тони. С виду — самый обычный корнуоллец, любитель сидра, пирожков с мясом и футбола (хотя теперь, если честно, он уже совсем не такой: мне пора признать, что сейчас он в отличной форме во всех смыслах), а внутри — куда более глубокий и чувствительный, чем можно подумать. Настоящий мягкотелый добряк. И я никак не могла вспомнить, почему наш роман продержался всего две недели.

Раздался стук в дверь. Мы переглянулись, разом вспомнив прошлый раз, когда мы уже сидели здесь и в дверь тоже стучали. Тогда все закончилось арестом.

Но не в этот раз. Снова постучали, и раздалось:

— Эй, милый, ты дома?

Это была Бренда.

Тони поднялся и открыл дверь. Я улыбнулась, услышав приглушенные голоса: очевидно, там вновь крепко обнимались.

Вошли Бренда и Малкольм — с улыбками облегчения, следом Каллум и Дебби. Тони был рад их видеть, но немного ошарашен таким нашествием.

— Чай, — твердо сказала я. — Давайте-ка пить чай. Я оставила их всех рассаживаться и болтать, а сама пошла на кухню.

Как только я взяла чайник, раздался короткий сигнал телефона. Уитерс.

«Брюки Тони покрыты собачьей шерстью (как ты и сказала). Следов крови нет, так что доказательств для обвинения или задержания недостаточно. Довольна теперь?? Н. У.»

На краткий миг я ощутила триумф. Уитерс признал мою правоту, у меня есть письменное доказательство, и я никогда его не удалю. А «Н. У.»? Интересно, как его зовут? Нил? Найджел? Умоляю, только не Найджел.

Я подняла глаза и увидела, что на меня с любопытством смотрит Тони. Я убрала телефон:

— Ничего интересного. Я собиралась заварить чай.

Он улыбнулся:

— Я сам. Просто хотел уйти от всей этой толпы. Это мило, что они пришли, но…

— Немного чересчур, когда все сразу.

Он кивнул:

— Именно.

Тони взял у меня чайник и подставил его под кран. Выглядел он совершенно измотанным и даже чуть покачнулся, так что я коснулась его руки, чтобы удержать.

— Ты выжат как лимон, — сказала я. — Когда ты вообще в последний раз ел?

— Не знаю. Там кормили, но я не мог даже притронуться. — У него в желудке громко заурчало.

— Если бы я знала, принесла бы тебе колбаску. — Он посмотрел на меня, и мы оба начали неудержимо хихикать.

— Спорим, ты всем парням это говоришь, — произнес он, задыхаясь от смеха. — Я ведь видел твой фургон.

От этих слов я засмеялась еще громче, и вскоре мы уже держались друг за друга, чтобы не упасть.

— Ой, хватит, хватит! — вскрикнула я, все еще смеясь.

— У вас все в порядке? — Бренда стояла в дверях и улыбалась.

Тони кивнул, но говорить в тот момент явно не мог.

Мы наконец успокоились, хотя время от времени достаточно было взглянуть друг на друга — и мы снова начинали истерически хохотать. Мы с Брендой отнесли чай в гостиную, а Тони достал пачку печенья и почти в одиночку ее уничтожил.

— Ну и что теперь? — спросил он. Под глазами у него были тени, ему давно пора было побриться, но выглядел он уже куда бодрее.

— Что теперь? — сказала Бренда. — Теперь ты сиди здесь и жди, пока полиция найдет настоящего убийцу.

— И пока найдется Шерил, — добавил Каллум.

— Тебе бы вздремнуть, — сказала Дебби.

Тони покачал головой:

— Все будет нормально после душа. Просто мне нужно чем-то заняться.

Я бы не стала его отговаривать; я тоже не находила себе места, когда он сидел за решеткой. Но я не была уверена, стоит ли делиться с ним всеми своими выводами — ну ладно, подозрениями и

Будто читая мои мысли, он сказал:

— Худшее — это неизвестность. Я не знаю, жива Шерил или нет. Не знаю, ушла она сама или ее похитили. Не знаю, злиться мне, или страдать, или горевать. Я просто хочу знать, что мне чувствовать.

Я должна была рассказать ему все, что знала, или думала, что знала. Но не сейчас.

— Может, сначала ты примешь душ, — сказала я, — а потом устроим еще один «военный совет».

***

Пятнадцать минут спустя он сидел перед нами — гладко выбритый, пахнущий куда приятнее, чем раньше, в чистой футболке и шортах-карго и с кружкой чая в руках. Он начинал походить на себя прежнего.

Надо ли его расстраивать?

Но шанса не представилось: он заговорил раньше меня. Достал из кармана несколько тонких бумажек и положил их на журнальный столик между нами.

— Я только что это нашел, — сказал он. — Переодевался и заглянул в тумбочку у кровати Шерил — на всякий случай, ну, не знаю… Они были засунуты в самый дальний угол.

Я взглянула: это были квитанции с логотипом ломбарда.

— Это ломбард на Нанкарроу-стрит, — сказал Малкольм.

— Ага. — Тони посмотрел на меня. — Значит, я был прав. Она и действительно все это продала.

— Что «все это»? — Бренда выглядела озадаченной.

Он протянул ей стопку бумаг, и она принялась их перебирать. Я наклонилась, пытаясь прочитать, что могла, хотя вверх ногами это было трудно.

— Это же те корешки от квитанций, по которым забирают вещи обратно, верно? — уточнила я.

— Ага.

— Значит, она ничего не продавала, — сказала я, ощущая, что это все меняет. — Она заложила вещи. И оставила у себя квитанции. Зачем их хранить?

Он пожал плечами:

— Не знаю.

— Тут все: ноутбук, статуэтка, даже кухонная утварь. — У меня уже шею свело, пока я все это читала.

Дебби наклонилась и вытащила одну квитанцию из рук Бренды.

— Ничего себе! Ей дали тысячу за кольцо?

— Ага, за день до вечеринки, судя по дате. И я даже знаю, какое именно. Ей от мамы осталось обручальное кольцо. Она собиралась надеть его на свадьбу как «что-то старое»[67], понимаешь? Но ты помнишь, мам, ты предложила одолжить ей свой жемчуг, в котором выходила замуж? Шерил сказала, что так будет и «что-то одолженное», и «что-то старое». — Он провел пальцем по тонкой бледно-желтой бумажке. — Тогда я не придал этому значения, хотя удивился, что она не надела мамино кольцо. Ну и что? Как это все меняет?

— Потому что она оставила квитанции. Значит, хотела выкупить вещи обратно, понимаешь? — Я подалась вперед и взяла его за руку. — Понимаешь, что это значит? Она рассчитывала оставаться здесь, дойти до ломбарда и забрать, что сможет. Точно ноутбук и кольцо. Она не собиралась тебя бросать! Ей просто срочно нужны были деньги.

— Но она могла просто попросить меня…

— Не если деньги были на то, о чем она не хотела, чтобы ты знал? — сказала Дебби.

Он вздохнул и провел рукой по волосам:

— Я начинаю думать, что вовсе ее не знал. То роман, теперь вот это. Ничего не понимаю.

— Точно! — воскликнула я, резко выпрямившись и расплескав чай. — Роман! Те фотографии, что тебе прислали. Ты внимательно их разглядывал?

Остальные уставились на меня как на сумасшедшую — или по меньшей мере абсолютно бестактную.

— Хочешь верь, хочешь не верь, я не собирался разглядывать их слишком пристально, — мрачно сказал Тони.

— Нет-нет, я понимаю, но я о другом: можно ли понять, когда они сделаны? Другая прическа или…

Он закатил глаза:

— Опять же, на прическу я не обратил внимания. Да и вообще она годами ее не меняла.

— Года этак с 1987-го, — пробормотала Дебби себе под нос, а Каллум как следует ткнул ее локтем в бок.

— Значит, их могли сфотографировать давно, еще до того, как вы сошлись? Когда вы познакомились?

— Два года назад. — Тони задумался. — Да, наверное, их могли сделать раньше…

— Значит, она тебе не изменяла, — сказала я. — Подумай: она выходит замуж за мужчину своей мечты, — Тони грустно мне улыбнулся, — и вдруг всплывает кто-то из прошлого.

— Не самый удачный выбор слов, учитывая, чтобыло на тех фото, но да.

— Он является с «доказательствами» и грозит сорвать ей свадьбу. Тони, она собирала деньги не на то, чтобы сбежать от тебя, — ее шантажировали!

Глава 24

Тони какое-то время пристально смотрел на меня, а потом покачал головой.

— Нет. Нет, я этого не понимаю. С чего бы мне волноваться из-за того, что у нее было до нашей встречи? Она же не утверждала, будто была монахиней. Я знал, что у нее есть прошлое, как и у меня.

— Она рассказывала тебе об этом?

Он снова покачал головой:

— Нет. Я вообще никогда не понимал этого — рассказывать партнеру обо всех бывших и о том, сколько у тебя было связей. Зачем мне это знать? Она как-то начала говорить, еще до того, как мы съехались, но я сказал, что мне совершенно все равно, был ли у нее один парень до меня или сотня. Не смотри так, я серьезно.

— Нет, я тебе верю, это очень… на тебя похоже. Просто вспомнила про Ричарда…

— Дика[68], — перебил он. Он никогда не любил моего бывшего мужа.

— Он терпеть не мог, когда его имя сокращали… — Я заметила, как Тони приподнял бровь. — Ах да, ты не об имени. В общем, Дик допытывался у меня, сколько у меня было мужчин, уверял, что ему все равно, а когда я сдалась и сказала, надулся. — Я рассмеялась. — Даже страшно представить, что было бы, назови я настоящую цифру.

Дебби засмеялась:

— О да, я тебя понимаю… — Увидев тревожный взгляд Каллума, она широко и неестественно улыбнулась: — Конечно, мне не пришлось врать Каллуму, ведь я правда была девственницей, когда мы познакомились…

Я хмыкнула.

Засмеялась и Бренда:

— О да, мужчины редко признают, что то, что позволено одному, должно быть позволено и другому.

Малкольм взглянул на нее с легким ужасом, но промолчал. Думаю, он просто не рискнул задавать вопросы.

Тони улыбнулся и стал помешивать чай пальцем: сверху уже начала собираться тонкая пенка (и именно поэтому я терпеть не могу жирное молоко).

— Так как же этот тип мог ее шантажировать, если она знала, что мне все равно? Ей тридцать один, понятно, что у нее было прошлое.

Я вспомнила машину, спрятанную в гараже Роджера Лейти, и подозрительное пятно — антифриза или чего там — на обочине в день, когда нашли Мел. Такое же пятно было у дома Лейти.

— Думаю, дело не в том, что она сделала, а с кем, — осторожно сказала я.

Он посмотрел на

— Что, типа она была с кем-то несвободным? — спросил Каллум.

— Но мне бы это было безразлично, — возразил Тони.

Я ждала, что он скажет что-нибудь вроде: «Я бы не отказался взглянуть на ещё пару фоток, хи-хи», — и тихо порадовалась, что он этого не сделал. Хотя, учитывая, что Мел бросила его ради своего инструктора по вождению, это неудивительно. А вот Дик никогда бы не упустил случая продемонстрировать одновременно и хамство, и сексизм — ну или просто собственный идиотизм. Боже, ну и вкус на мужчин у меня тогда был.

— Нет, но, может, с кем-то еще… например, с братом?

— У нее не было брата, — сказал Малкольм.

Но Тони и Каллум переглянулись — и я поняла, что задела за живое.

— Крэйг, — горько усмехнулся Тони. — Проклятый Крэйг.

— Думаешь, это возможно? Я понимаю, формально он ей не брат, но дядя с тетей точно бы не обрадовались. Они ведь воспитывали их как брата с сестрой, так что это выглядит немного… — Единственное слово, что пришло в голову, было то самое, которое вчера использовал инспектор Уитерс: — Фу-у.

— О да, звучит правдоподобно, — сказал Тони. — Он вечно около нее крутился. Они были очень близки, пока она сюда не переехала, а потом он разобиделся, и мы его почти не видели. Что меня, честно говоря, вполне устраивало. Когда мы только начали встречаться, она знакомила меня с дядей и тетей, и он там был. И они с Роджером весь вечер надо мной издевались — и насчет того, что Мел меня бросила ради инструктора, и насчет магазина, и вообще. Полин, ее тетя, была ничего, но как мышка — слова не сказала. Зато было видно, что Крэйг ею вертит как хочет. Да, пожалуй, Крэйг — единственный человек на свете, из-за которого я бы действительно расстроился, узнав, что она с ним. Но даже тогда… расстроился бы, но пережил! Неужели Шерил этого не понимала?

Я коснулась его руки. Тони — хороший человек и заслуживал лучшей участи, а не всего этого.

— Может, она скрывала это не только от тебя. Я ведь не единственная, кому это кажется мерзким… — начала я, но осеклась, осознав, что несу. Вряд ли ему хотелось бы, чтобы роман или что там у них было обсуждал весь город. Я быстро сменила направление: — То есть вы все ведь тоже считаете, что это неприемлемо, правда?

Остальные закивали, но Тони прекрасно понял, что я имела в виду совсем другое.

— Черт побери, Джоди, кто еще об этом знает? С кем ты это обсуждала?

— Только с инспектором Уитерсом, — сказала, стараясь не обращать внимания на то, как у Дебби взлетели брови при упоминании его имени. «Господи, да она хуже моей мамочки!»

— Прости, я встретила его вчера вечером и поделилась с ним своими подозрениями. Но о шантаже я тогда не знала, я подумала: может, они сбежали вместе или что-то в этом роде… — Мне не нужно было уточнять, что конкретно подразумевалось под «что-то в этом роде»: что Шерил мертва.

Тони глубоко вздохнул, стараясь успокоиться:

— Так почему ты думаешь, что Крэйг к этому причастен? Я его ненавижу, но, кажется, он даже не был знаком с Мел.

— Я знаю, что он был на вечеринке в пятницу вечером, — сказала я. — Не припомню его в баре, когда уходила, но, если честно, я и не смотрела. А в субботу он был? Я не уверена, что видела кого-то из Лейти.

— Роджер был, — сказал Каллум. — Я тогда выполнял обязанности шафера, пытался направлять первых гостей в бар на приветственный бокал. Роджер сообщил, что Крэйг задерживается, но будет к церемонии.

— Только Роджер-то знал, что он не придет, потому что…

— «Потому что» что? Что ты знаешь? — Тони подался вперед. — Джоди, говори. Я с ума схожу.

— Ладно. Во-первых, я ничего не знаю наверняка. Это всего лишь то, как, по-моему, все могло быть. — Я сделала вдох, чтобы дать себе секунду разложить все по полочкам. — Так. Вы же знаете, что полиция нашла серьгу Шерил? — Все кивнули. — На самом деле ее нашла я. В траве была тропинка, ведущая с территории к обочине трассы А-39. Серьга лежала недалеко от забора. Вы помните, в чем был Крэйг в пятницу?

Тони выглядел озадаченным:

— Понятия не имею.

Но тут Малкольм сунул руку в карман и достал телефон.

— Я сделал несколько фото, — сказал он. — Думаю, Крэйг и Роджер стояли тогда рядом с нами. Вот, я не вижу — очки дома оставил…

Малкольм протянул мне телефон, и я стала листать снимки. Там было несколько кадров чьих-то ног (предположительно самого Малкольма) и почему-то случайное фото спины Бренды, но, наконец, я нашла снимок с вечеринки. Группа мужчин у бара: Тони в центре, смеется над чем-то, что только что сказал Каллум (он тоже там был, а я его и не узнала). А за ними — хмурый Крэйг Лейти в белой рубашке в тонкую синюю или серую полоску. Точно такая же ткань, как тот клочок, что застрял на заборе.

— О, Тони, — сказала я, и голос у меня дрогнул. — Я начинаю думать, что права. Полагаю, он мог убить Шерил.

***

Я рассказала «военному совету» о тропинке в траве, которую мог проделать и чемодан, но, гораздо вероятнее, тело, которое волокли по земле. Я рассказала им о непонятном пятне — может, и простое совпадение, а может, это «Рендж Ровер» Роджера Лейти с его подтекающим антифризом стоял там недавно. Я рассказала о машине Крэйга, спрятанной в гараже в Боскасле, хотя говорили, что он уехал в Оксфордшир (и все согласились: никто, имея собственный автомобиль, в здравом уме не поедет отсюда поездом), о его матери, отбывшей в Хелстон. Я рассказала о Роджере Лейти и его спортивной сумке, в которой, возможно, лежали лишь пикантные трусики и какая-нибудь игрушка для взрослых на батарейках (мысль об этом, кстати, вызвала у всех еще большее «фу-у», чем идея о связи Крэйга и Шерил), но в ней с тем же успехом могли быть вещи и деньги для Крэйга, чтобы помочь ему скрыться.

— Ты думаешь, Крэйг… — Тони с трудом сглотнул, не в силах произнести вслух, — думаешь, он совершил какую-нибудь глупость, а потом рассказал Роджеру и попросил помощи?

— А разве он не матери позвонил бы первым делом? — спросила Бренда. По правде говоря, окажись Тони в такой ситуации, он бы точно позвонил ей, а не отцу — добрейшему человеку, но настолько классическому корнуолльцу — спокойному, ленивому и непрактичному, что толку в таких обстоятельствах от него было бы мало.

— Я думала об этом, — сказала я. — Из них двоих кто скорее смог бы что-то провернуть? У кого есть связи, кто знает, как быстро достать деньги, не

— Роджер, — кивнул Тони. — Да, ты права. Полин сделала бы для него все, но на деле она ничем бы не помогла.

— Так что, — сказала Дебби, — думаешь, он смылся?

Я покачала головой:

— Не так быстро. На то, чтобы сделать фальшивые документы, нужно несколько дней. Разве что он все заранее спланировал, но я не думаю, что он планировал убить Мел. Зачем? Он даже ее не знал. Могу лишь предположить: она застала его с Шерил и попыталась вмешаться. Нет, скорее он где-то затаился.

— Роджер его прячет, — решительно сказала Дебби.

— Ага.

— Он держит его в каком-нибудь трейлере на одном из своих кемпингов, — сказал Каллум.

— Возможно, — сказала я. — Но в каком? У него ведь целая сеть.

Тони вдруг опустил глаза, потом оглядел комнату:

— А где собака?

— Жермен? Дома. А что?

Он осклабился, и в глазах блеснул безумный огонек:

— Не хочешь с ней прогуляться?

***

Я не была до конца уверена, что таскаться с Тони по кемпингам, принадлежащим Лейти, — блестящая идея. Кто знает, что он сделает, если мы и правда наткнемся на Крэйга? Но после двух суток в камере, зная, что настоящий убийца где-то рядом, он был в беспокойном, слегка маниакальном настроении. И я чувствовала, что если не пойти с ним сейчас, он сорвется и натворит дел еще похлеще, чем я.

Мы загуглили «кемпинговую империю» Лейти и составили список тех, что находились в радиусе пятнадцати миль от Боскасла — просто потому, что все за один день не обойти. Мы исключили палаточные городки — спеша спрятаться от полиции, кто станет ставить палатку? — и сосредоточились на тех, где уже установлены трейлеры.

Осталось четыре кемпинга, и через каждый проходили или рядом тянулись общедоступные тропы.

— Мы проверим тот, что в Требарвите, — сказала Дебби. — Все равно хотели свозить детей в Тинтагель.

— А мы посмотрим в Сент-Джулиот, — предложила Бренда. — По дороге обратно заедем, выпьем чаю со сливками и джемом в этот симпатичный паб.

— А мы с тобой займемся двумя последними, — сказал Тони.

У меня все еще были сомнения, но теперь, когда я выпустила джинна из бутылки, рассказав всем о своих подозрениях, остановить их было невозможно. Они хотели найти Крэйга, и побыстрее.

— Ладно, — сказала я. — Но помните: никаких гражданских арестов, никаких задержаний. Мы едем туда, только чтобы посмотреть-послушать. Держитесь незаметно и не лезьте на рожон. — Я окинула взглядом свой «отряд»: двое пенсионеров, лысый толстяк и шумная северянка — и все воспринимают это как развлечение. Мне вдруг ужасно захотелось обратно к бывшим сослуживцам в Лондон. Я вздохнула: — Просто будьте осторожны.

Тони отвез нас за собакой. Мама и Дейзи тоже захотели с нами, и поначалу я сомневалась. Но вид их двоих и собаки явно немного успокоил Тони, и я подумала, что их присутствие поможет ему держать себя в руках. Честно говоря, я не надеялась, что мы действительно найдем Крэйга. Уж больно много мест, где он мог прятаться. И хотя нутром я чуяла, что он затаился, оставалась вероятность, что после моего вчерашнего визита Роджер переправил его подальше. Я начала понимать, что врываться куда попало без раздумий — не всегда лучший план. Но признаваться в этом старшему инспектору Уитерсу я бы не стала, даже под пытками.

— А давайте съездим в Миллук-Хейвен, — сказал Тони, будто это пришло ему в голову только что.

Мама с любопытством переводила взгляд с него на меня: может, она и простовата, но вовсе не дура и отлично поняла, что мы что-то замышляем. Однако мама промолчала.

День был чудесный. Мы шли по тропинке вдоль утесов, и впервые с того самого дня в магазине Тони, казалось, расслабился. Хотя он радовался предстоящей свадьбе, воображаю, как нервничала Шерил (теперь понятно почему — вдруг Крэйг появится и все испортит). А это, в свою очередь, накручивало и Тони. Обычно-то он был спокойный и покладистый.

Жермен бежала впереди в поисках кроликов, хотя я подозревала: попадись ей хоть один, она бы не знала, что с ним делать. Дейзи, смеясь, бежала следом, а мама дошла лишь до большого плоского валуна с видом на море, села и объявила, что подождет нас там. К сожалению, в последние дни артрит давал о себе знать и у нее побаливали колени.

Мы с Тони отправились дальше. Я наблюдала, как он жадно вдыхает морской воздух и на бледные щеки возвращается румянец. Он выглядел почти счастливым. Почти.

Он заметил, что я на него смотрю, и рассмеялся:

— Что?

— Ничего. Просто радуюсь, что ты снова похож на себя.

Он ухмыльнулся:

— Если ты ждешь, что я вытру нос рукавом…

— Ну, до такой степени походить, пожалуй, не стоит.

Мы пошли дальше. Море мерцало бирюзой на жаре, солнечные блики играли на ряби волн. Я прищурилась.

— Смотри, как солнце заставляет волны искриться, — сказала я. — Я думала об этом, когда рожала Дейзи. Пыталась обойтись без обезболивания…

— Господи боже мой, зачем? — Тони был поражен. — Я бы просил все лекарства на свете. Или лучше вообще быть без сознания.

Я рассмеялась:

— Да, в итоге я передумала, и мне дали эпидуральную анестезию. К черту естественные роды. Это продолжалось не один час, я вымоталась, а акушерка предложила представить себе «счастливое место». Вот я и представила: море у северного побережья Корнуолла. Мы с тобой и вся компания, купание на пляже Уайдмаут, когда мы видели дельфинов, помнишь? Я бывала в странах, где океан теплее, но цвет все равно не такой, как здесь в солнечный день. Это место остается с тобой, даже если уехать.

Тони улыбнулся:

— Конечно помню. Значит, ты вернулась насовсем?

— Никогда не говори «никогда», но да, такой план.

— Твоя мама, наверное, счастлива. Да и я тоже.

Мы остановились и повернулись к морю. Позади, на вершине холма, раскинулся кемпинг Лейти.

— Ты все еще хочешь это сделать? — спросила я.

— Найти Крэйга? Еще бы. Хотя, если подумать, можно было просто устроить засаду у дома Роджера и проследить за ним, когда он выйдет.

Я вспомнила ярость инспектора Уитерса, когда он явился ко мне вчера вечером после заявления Лейти.

— Нет уж, не стоит. Думаю, старина Родж и так вот-вот потребует издать запрет на приближение, а уж если он заметит, что мы его пасем… — Я криво улыбнулась. — Ладно, давай рискнем. Но не лезь напролом. Это моя работа.

***

Мы поднялись на холм и пошли по тропинке в сторону кемпинга.

Шла первая неделя летних каникул: весь Корнуолл — за исключением прекрасного, но слегка мрачного и малопригодного для семейного отдыха утеса, откуда мы только что пришли, — был забит людьми, и кемпинг не был исключением.

Мы бродили между трейлерами, направляясь к маленькому

Но его не было видно.

Все трейлеры явно были заняты.

Дети играли, снаружи висели пляжные полотенца, на порогах стояли вьетнамки с песком — все признаки Великого Британского Отпуска На Море.

Ни один не выглядел так, будто в нем кто-то прячется от закона. Впрочем, как это вообще должно выглядеть?

Тони посмотрел на меня:

— Поехали к следующему.

Мы побрели обратно вниз по холму, собирая по пути собаку, ребенка и маму, а потом проехали несколько миль вверх по побережью, в сторону Бьюда.

По дороге мы остановились перекусить в кафе с видом на пруд и заповедник, и я почти забыла, что это не просто милая семейная экскурсия.

Но стоило взглянуть на Тони — он нервно ковырял еду на тарелке и не мог съесть больше пары кусочков, — как сразу вспоминалось: мы ищем убийцу. В самых невероятных местах.

Глава 25

Мы закончили обед — салат из макрели, настолько свежей, будто только что плавала, — и заказали еще чайник чая, а для Дейзи — шоколадный молочный коктейль, который выглядел так аппетитно, что даже Жермен — чье дыхание подозрительно отдавало рыбой, несмотря на нашу общую договоренность не кормить ее от стола, — облизнулась.

Телефон Тони подал звуковой сигнал, и он взял его в руки.

— Сообщение от мамы, — сказал он. — Они отлично выпили чаю в Сент-Джулиоте.

Он бросил на меня выразительный взгляд, который я поняла как: «Больше сообщить нечего».

— Значит, следующим будет кемпинг в Бьюде, я так понимаю, — сказала мама.

Мы с Тони обменялись виноватыми взглядами, и она рассмеялась:

— Зря, знаете ли, вы меня держите за полоумную старуху.

Она заглянула в тарелку Тони:

— Будешь доедать?

Он покачал головой:

— Нет, я, оказывается, не очень голоден…

Он умолк, не договорив, и мы не знали, смущаться или возмущаться, глядя, как мама заворачивает остатки рыбы в салфетку и прячет к себе в сумку. В конце концов, мы же за нее заплатили?!

Я только радовалась, что Дейзи возилась с собакой и ничего не заметила. В свои двенадцать лет я бы умерла на месте от позора.

— Кемпинг граничит с болотами, — сказала я. — Мы можем пройти вдоль канала и потом срезать, если мама достаточно бодро себя чувствует.

— Дорога гладкая и ровная, — заметил Тони.

Мама закатила глаза:

— Я же вам сказала, я не старушка. Я вполне в состоянии ходить.

— Мы знаем, — ответила я ухмыляясь. — И потом, ты в любой момент можешь передохнуть, подкрепившись кусочком рыбы…

***

Мы отправились в путь. Кафе пользовалось популярностью среди гуляющих, и дорожка вдоль канала часто бывала оживленной, особенно ближе к концу сезона, когда семьи разъезжались по домам.

Сегодня, однако, было довольно тихо: большинство отпускников развлекались на песчаных пляжах Уайдемут- Бэя и Саммерлиза.

Дейзи гордо держала поводок Жермен — отпускать ее здесь было нельзя: вдруг ей вздумается нырнуть в камыши, погнавшись за уткой, и свалиться в канал, — и весело болтала с Тони, а я шла позади с мамой, которая, несмотря на свои бодрые заявления, все-таки слегка запыхалась.

— Мы по-прежнему можем вернуться к машине и доехать дотуда, — сказала я, но мама покачала головой:

— Нет, мне полезно выбраться из дома и пройтись пешком. — Она улыбнулась и кивнула в сторону наших более быстрых спутников. — Только посмотри на них. Уже подружились. — Она хитро глянула на меня. — Видишь? Не такой уж плохой вариант.

— Женщина, перестань, — проворчала я, хотя сердце у меня все же подпрыгнуло от того, как они ладят. Но скорее это было связано с тем, что моей прекрасной дочери редко выпадал шанс провести время со своим настоящим отцом: просто пройтись, поболтать, посмеяться, как сейчас с Тони.

Мы никогда толком не ездили в отпуск всей семьей. Даже сюда, к моим родителям, мы с Дейзи обычно приезжали вдвоем. Когда мы поженились, начальство неодобрительно смотрело на супружеские пары, работающие в одном участке, поэтому я перевелась (жертвовать всегда приходилось мне). Ричард при этом мог спокойно говорить, что не может взять отпуск или поменяться сменами, и я ни о чем не догадывалась. Лишь когда я случайно встретила старого знакомого, сержанта с того участка, и перекинулась с ним парой слов, я узнала, что все это была ложь: отпуск он получал, просто предпочитал проводить его с любовницей, а не с собственной дочерью.

Мы продолжали путь, улыбаясь другим гуляющим и здороваясь с ними; большинство направлялось в то самое кафе, которое мы только что покинули, предвкушая чай и булочки с джемом и взбитыми сливками. Мы пересекли тихую узкую дорогу и по мосту перешли на другую сторону канала. Здесь он начал расширяться; его русло было проложено параллельно реке Страт, что текла справа. Между ними лежали поля, которые переходили в болота, а за болотами был город.

Мне казалось, ничего лучше прогулки вдоль скал для Тони и быть не может, только здесь он настолько расслабился, что я бы не удивилась, начни он от радости насвистывать.

Он показывал Дейзи разные растения, и, хоть ей, бедняжке, это вряд ли было интересно, она делала вид, что ее это чрезвычайно увлекает.

Она остановилась, потому что Жермен потребовалось задрать лапу на старый пень, и мы их нагнали.

— Хорошая прогулка? — спросила я, и они оба улыбнулись.

— Да! Тони рассказывал мне, как наблюдал здесь за птицами, — сказала Дейзи.

Я слегка удивилась: представить его с биноклем в руках было трудно.

Он рассмеялся.

— Не смотри так! Я часто бывал тут с дедом. Тут полно всяких птиц, не только чайки. Черные коршуны, камышовки, иногда даже зимородка можно встретить. Я обожал эти вылазки. Давненько я тут не был.

Мы пошли дальше, миновали компанию детей на байдарках, потом свернули в сторону от города и перешли через Страт, оставив болота слева.

Жермен радостно тявкнула и кинулась на какую-то пичугу (я не знала, что это за птица, а вот Тони, возможно, знал), сидевшую себе, никому не мешая, на старом заборе в зарослях лилового дербенника, почти скрытом высокими стеблями.

Птица, разумеется, улетела, бросив на белую пушистую возмутительницу спокойствия полный презрения взгляд, а глупая собака умудрилась запутать поводок вокруг кривого столба.

— Ну ты и балда, — ворчала я, продираясь сквозь густую траву и возясь с поводком.

Это потребовало некоторого времени: остальные и не думали мне помочь, только стояли и смеялись, пока собака снова запутывала то, что я распутала, — но в итоге мы выбрались на тропинку, взъерошенные и запыхавшиеся.

Тони протянул руку, вынул что-то из моих волос и подал мне.

— Цветок, миледи, — сказал он с улыбкой.

Я взяла его.

— Подожди,

Я уронила стебелек, который он мне вручил, и принялась отряхиваться.

— Что? Где еще?

Он мягко отвел мою руку:

— Постой спокойно, я все сниму.

Он поднял цветок и рассмотрел его с интересом. У растения был чуть липкий, шероховатый стебель со множеством крошечных желтых цветков и кислотно-зеленых листьев, торчащих вверх.

— Ты ухитрилась сломать очень редкое растение. Крестовидка гладкая. Здесь единственное место в Корнуолле, где он растет.

— Спасибо, сэр Аттенборо[69], — сказала я, но внезапно замолчала, взяла растение у него из рук и рассмотрела внимательнее.

— Оно больше нигде не растет? Только здесь? — переспросила я.

Он кивнул:

— Да, именно так. В основном оно встречается на севере.

Я посмотрела еще раз, чтобы убедиться, но я была уверена.

— У «Рендж Ровера» Роджера такое же торчало из решетки радиатора, когда мы с инспектором Уитерсом приезжали к нему в воскресенье.

— Что? Ты уверена? — Я кивнула. — Значит, он был здесь, на болотах.

— Но на болотах негде спрятаться, — сказала я. — И незачем ехать через них, чтобы попасть в кемпинг.

— Нет… — Мы с Тони переглянулись задумчиво.

Не говоря ни слова, мы обернулись к тропинке, ведущей через болота к укрытию, где местные орнитологи-любители наблюдали за канадскими гусями, прилетающими сюда на зимовку.

В ограде на дальней стороне заказника была калитка, через которую проходили для регулярных проверок егеря.

Я повернулась к маме:

— Может, вы с Дейзи останетесь здесь и передохнете? Мы с Тони быстро посмотрим болотца, а Жермен туда все равно нельзя — из-за птиц.

Дейзи было запротестовала, но мама тяжело оперлась на ее руку.

— Побудь со мной, помоги присесть. Колено что-то разболелось, — сказала она и подмигнула.

Спасибо, мама.

Мы с Тони перемахнули через перелаз и двинулись по тропинке. Вокруг было по-прежнему красиво, светило солнце, но почему-то мне стало холодно. Мы не произнесли ни слова.

Мы дошли до укрытия. Там никого не было. Сквозь щели между досками мы оглядели заросли камыша, но ничего не увидели.

— Тут так тихо, — сказала я. И правда, стояла зловещая тишина. Тони взял меня за руку, и мы пошли дальше по тропинке.

Сюда посторонним уже было нельзя. Грунтовка вела от дороги к воротам, а за ними громоздились кучи старых бревен и рос густой кустарник — прибежище насекомых и ежей. Мы огляделись, но кругом было пусто. Заодно осмотрели ворота, предполагая, что они будут заперты, но замок заржавел и толком не закрывался. Цепь была намотана на столб и створку: кто угодно мог ее размотать и проехать.

Мы перелезли на ту сторону. В любую жару почва здесь оставалась влажной, и в грязи отпечатались следы шин. Мы пошли по следам. Они обрывались внезапно, недалеко от небольшого заросшего камышом окошка стоялой воды.

Я посмотрела на Тони — идти дальше мне не хотелось, и было видно, что ему тоже. Но мы обязаны были это сделать.

Мы дошли до берега, и вдруг все стало каким-то нереальным: блики полуденного солнца на неподвижной воде, жужжание насекомых в зарослях, щебет птиц… и мы двое, стоящие здесь.

Блип. Тихий звук входящего сообщения на телефоне Тони заставил нас вздрогнуть.

— Это Каллум, — сказал он. — Пишет, что на площадке в Требарвите есть один подозрительный фургон. Единственный, который, похоже, пуст.

— Крэйг мог затаиться там, — сказала я с сомнением.

— Вряд ли. А это что такое? — спросил Тони, внезапно охрипнув. Я посмотрела, на что он показывал.

Среди камышей что-то плавало. Сгорбленное, бесформенное, вздувшееся от влаги. Солнце так ярко сверкало на воде, что я не сразу разглядела темные волосы и белую рубашку. Отсюда невозможно было понять, в голубую рубашка полоску или в серую, но точно в полоску.

Мы нашли Крэйга Лейти.

Глава 26

— Полагаю, нет смысла спрашивать, что вы тут делали? — Уитерс саркастически изогнул бровь.

— Тони просто хотел показать мне тросиковую мышеловку, — невинно улыбнулась я.

Тони фыркнул, едва сдерживая истерический смех.

— Тростниковую камышовку, — выдавил он, едва совладав с собой. — Птица такая.

— Да, я понял. — Уитерс закатил глаза. — И вы совершенно случайно наткнулись на тело возможного подозреваемого в убийстве вашей бывшей жены?

— Ага, — сказал Тони. — Невероятно, правда? — Они уставились друг на друга, а я помахала рукой у лица, будто отгоняя назойливую муху.

— Фу, сколько тестостерона в воздухе, а? — сказала я.

Тони опустил взгляд, а Уитерс повернулся ко мне.

— Ну что ж, мисс Марпл, — сказал он, скрестив руки. — Объясните, как вам пришла в голову эта блестящая идея — привести главного подозреваемого…

— «Главного подозреваемого»? — перебил Тони. — Вы же меня отпустили, помните?

— …блестящая идея — прихватить главного подозреваемого, чтобы поискать другого единственно возможного на данный момент подозреваемого? Вам не пришло в голову, насколько это подозрительно: вы вдвоем приводите нас к телу Крэйга? — Он произнес это с театральным сарказмом: «О, смотрите-ка, упал в болото и утонул, дело закрыто». — Вам не кажется, что это уж чересчур удобно?

— Если честно, детектив, нет, не кажется, — ответила я. — Потому что мы не ожидали найти его мертвым. Мы думали, что он прячется в трейлере в одном из кемпингов своего отца. Я объяснила Уитерсу про крестовидку гладкую, которую заметила во время нашей невинной прогулки вдоль канала. Ему совершенно не обязательно было знать, что мы специально пошли прочесывать кемпинги Лейти и три уже обошли безрезультатно. Я рассказала, что видела тот же желтый цветок на машине Роджера, когда мы приезжали к нему.

Уитерс задумался.

— Помню, его машина была вся в грязи, — произнес он. — Но не могу утверждать, что заметил прилипшие к ней растения. Впрочем, а с чего вы вообще решили пойти через болото?

— Там, за полем, кемпинг, — сказала я. — Думаю, он принадлежит Роджеру Лейти. — Я не добавила, что прекрасно знаю это, и ни секунды не сомневалась, что он тоже понимал, что я знаю. — Мы подумали: вдруг часть его земли захватывает болота и он перегнал туда караван или поставил палатку, чтобы Крэйг мог затаиться. Раз уж мы были тут, решили быстренько глянуть, прежде чем звонить вам. Ну знаете, не хотелось тревожить вас зря.

— И как же вы оказались здесь? Кемпинг вон где.

— Мы кое-что увидели, — сказал Тони.

— С тропинки?

— Да.

— Вот с той пешеходной тропинки? Что-то метрах в четырехстах отсюда, сквозь камыши, да еще с орнитологическим домиком между вами и этим озерцом?

— Засидкой, — поправила я.

— Что?

— Он называется «засидка». Нет, конечно, мы не видели тело, но тут кружилась куча птиц, и мы решили, что там какая-то дохлятина, ну и пошли посмотреть.

— Звучит правдоподобно, — сказал Уитерс. — Полная чушь, конечно, но правдоподобно. Советую вам поехать домой, мистер Пенхалигон, чтобы мы знали, где вас

Мы с Тони одновременно открыли рты, чтобы возразить, но Уитерс продолжил, не дав нам вставить ни слова.

— Вы ведь захотите узнать, если появятся новости о мисс Лейти, не так ли? — Он повернулся ко мне: — А ты, Джо… вы, мисс Паркер, пожалуйста, помните, что ваша пожилая мать и ваша дочь-подросток плохо годятся на роль доктора Ватсона, так что, если уж вам непременно нужно совать нос, куда не следует, хотя бы оставляйте их дома.

С этими словами он развернулся и ушел, оставив нас в сопровождении полицейского в форме — того самого нервного паренька, которого я видела в отеле.

Тони пробормотал на ходу:

— Этот Уитерс что-то много о себе воображает. Сам собой любуется, да?

Я пожала плечами.

***

Вечер прошел спокойно. Тони отвез нас домой, а потом уехал к себе, хотя мама приглашала его остаться на ужин. Страшная находка — Крэйг, да еще в таком виде, — потрясла нас всех, не в последнюю очередь потому, что мы были уверены: именно он убийца, а Роджер его где-то скрывает. Тони всю дорогу домой молчал, и я поняла, что, несмотря на ненависть к Крэйгу, обнаружение его трупа не принесло ему ни малейшего удовлетворения.

Остаток дня мы провели в саду: вместе с мамой пололи клумбы (на самом деле полола я, а мама указывала, где я пропустила), а Дейзи просто сидела на ограде, свесив ноги в сторону пастбища, и болтала с овцами. Жермен лежала в тени позади нее, высунув язык — ей было жарко, но не хотелось покидать свою юную хозяйку. Это было так трогательно, и я в который раз подумала, как правильно мы поступили, переехав. Если не считать того, что с момента нашего приезда число трупов в городе резко возросло, Пенстоун был отличным местом, чтобы растить детей…

Мы неспешно поужинали — паста карбонара и салат. Я хотела сделать сосиски с пюре, но передумала. Боюсь, момент, когда мне вновь захочется иметь дело с колбасками, никогда не наступит. Потом мы уселись перед телевизором. В 21:30 Дейзи сама пошла спать, я поднялась и укрыла ее, хотя в этом не было необходимости (это нужно было скорее мне, ведь я очень скучала по тому времени, когда читала ей сказки на ночь. И почему только наши дети растут так быстро?), а потом я вывела Жермен на последнюю короткую прогулку вокруг квартала.

Стоял приятный вечер, все еще было тепло. Солнце только клонилось к закату, здесь, в юго-западном углу страны, оно садилось позже, чем в Лондоне. Я ждала, пока Жермен обнюхивала фонарный столб, решая, пометить его или пройтись до следующего, и погрузилась в размышления.

— Джоди! — Его голос заставил меня вздрогнуть. Я обернулась и увидела наблюдавшего за мной Уитерса. — Извини, не хотел подкрадываться. Занята?

Я жестом показала на Жермен, которая приподняла лапу в пробной попытке, явно высчитывая оптимальный угол орошения столба, но сочла его неудачным, опустила лапу и пошла дальше.

— Не совсем. Жду, когда она «сделает свои дела».

Он улыбнулся, и мы вместе пошли к следующему фонарю.

— Я подумал, что ты, возможно, хочешь узнать новости, — сказал он.

— Хочу, но… — Я остановилась. — Почему ты мне все это рассказываешь? То ты меня в упор не замечаешь, а теперь…

— Да, я был неправ, прости… — Он взъерошил волосы и от этого стал, чтоб его, еще привлекательнее. — Мне надо все с кем-то обсуждать. Раньше я это делал со своим боссом или еще с кем-то постарше, но здесь никого нет. Большую часть времени я самый старший по званию в участке, разве что ехать в Барнстапл. И поговорить, по сути, не с кем.

Он, должно быть, холост. Мама была бы в восторге, услышав это. Мне-то, разумеется, совершенно все равно.

— Тогда выкладывай.

Мы пошли дальше. Жермен трусила впереди, вытягивая поводок из рулетки.

— Я сходил к Роджеру и Полин Лейти, — сказал Уитерс. — Сообщил им плохие новости.

— Полин вернулась? Как она это восприняла?

— Она совершенно подавлена, конечно. Мне показалось, она искренне верила, что он уехал обратно в Оксфордшир.

— А как Роджер? Ты получил ордер на обыск гаража?

— Нет, не стал. Я не хочу, чтобы он догадался, будто мы что-то заподозрили. — Он вздохнул. — Если мы вообще что-то заподозрили. Я уже сам не знаю, что думать. Я расспросил его, что произошло, когда Крэйг уехал, во сколько он отправился, был ли он сам за рулем, каким маршрутом поехал, упоминал ли, что собирался к кому-то заехать.

— И?

Жермен навострила уши — на нашу улицу свернул еще один собачник: я узнала одного из наших соседей с пожилым лабрадором. Пес обычно яростно лаял, если кто-нибудь проходил мимо их участка, но стоило свернуть по дорожке к дому — немедленно затихал и даже слегка смущался, будто забывал, что он вообще должен делать дальше.

— Он сообщил, что Крэйг уехал в субботу, пока они в отеле ждали начала свадьбы. Полин очень расстроилась, потому что он ушел, даже не попрощавшись: просто оставил записку, которую они нашли в субботу днем, когда вернулись домой. Я спросил, сохранилась ли записка, но Роджер сказал — нет, он выбросил ее, пока Полин не увидела, потому что она и так уже была расстроена. — Он вопросительно посмотрел на меня. — Ты этому веришь?

— Ни капли, но ведь не у всех же складываются отношения с родителями, правда? — заметила я. — Они поссорились?

— Полин сказала — нет, но Роджер признал, что они повздорили накануне вечером.

— Из-за чего?

— Из-за того, что он пожаловал на свадьбу без приглашения.

Я коротко усмехнулась:

— А вот в пятницу, когда они вместе пришли на вечеринке, его ничуть не смутило, что Крэйга не приглашали. Тони было ужасно неловко, и Шерил тоже явно была не в восторге. Даже мне было очевидно, как им обоим не по себе, но Роджеру это показалось забавным. То есть он, по сути, сказал, что, насколько ему известно, Крэйг уехал домой и в субботу днем все было в порядке?

— Не совсем. Он сообщил, что машина Крэйга не заводилась, и он ее оставил.

— Ага, как же.

— Я спросил Роджера, как Крэйг собирался добраться домой без машины и обходиться без нее в Оксфордшире, но он ответил, что обещал отдать ее в ремонт и что Крэйг часто ездил автостопом, так что, вероятно, собирался добраться так до Эксетера, а потом сесть на поезд.

— То есть намекают, что он сел не в ту машину?

Уитерс кивнул.

— Не поверю ни на мгновение. Но мне также не верится, что Роджер убил его и потом сбросил тело в болото.

— Но он был на болотах. Желтый кресто-что-то, цветок, это доказывает.

— Но у нас нет этой крестовидки гладкой. К тому же я не мог ничего

— Правильно, она в мастерской на Гилл-стрит. Я сегодня отвозила туда свой фургон, и она там стояла. Очевидно, у нее протекает шланг.

Уитерс улыбнулся:

— Значит, ты была права насчет пятна? К сожалению, криминалисты не сфотографировали место на обочине, только забор, за который зацепилась рубашка Крэйга.

— Тьфу ты!

— Вот именно.

Мы дошли до конца дороги. Жермен задрала лапу и занялась делом, а мы деликатно отвернулись. Уитерс посмотрел на меня:

— Я действительно верю тебе насчет пятна на обочине и того, что его могла оставить машина Роджера. Даже насчет растения верю. И если ты помнишь, когда мы навещали его в воскресенье, Роджер сказал, что Крэйг уехал тем утром. Значит, он либо лгал тогда, либо лжет сейчас. Но ничто из этого не доказывает, что он совершил что-либо противозаконное. У него все еще нет мотива убивать Мел или Крэйга. А что насчет Шерил? Если с ней что-то случилось, какой у него мотив там? Как ты сама сказала раньше, от этого брака он выигрывал больше, чем от его расстройства, даже если он недолюбливал Тони. Раз у него были планы на «Пенхалигонс», кто лучше Шерил смог бы повлиять на владельцев? Есть только один человек, у которого на самом деле был и мотив, и возможность для всего этого.

— Неужели ты все еще подозреваешь Тони?

— Взгляни на дело с моей точки зрения. Мы знаем, что Шерил ему изменяла…

— Мы нашли залоговые квитанции на ее имя! — я сообразила, что еще не рассказала ему о нашей последней находке. — Мы думаем, ее кто-то шантажировал — вероятно, сам Крэйг угрожал показать Тони фотографии их связи, и она спешно продавала свои вещи, чтобы собрать деньги.

— А кто сказал, что ее шантажировала не Мел? Шерил не собирает достаточно денег, чтобы заткнуть ей рот, тогда Мел рассказывает все Тони, тот выходит из себя и убивает Шерил и Крэйга в приступе ревности, а потом вынужден убить и Мел, чтобы та не выдала его. Все вполне логично.

— Не логично, если ты знаешь Тони.

— К этому все и сводится. Ты знаешь людей, которые в это вовлечены. Я — нет. Я объективен, а ты — нет.

Я продолжала настаивать:

— Мой отец говорил, что быть полицейским в таком месте, как Пенстоун, — это одновременно благословение и проклятие, потому что ты всегда знаешь людей, в отношении которых ведешь расследование. Проклятие, потому что иногда ты абсолютно точно знаешь, что кто-то виновен, потому что представляешь, что он за человек. Но ты не можешь этого доказать, и он уходит от наказания, что просто сводит тебя с ума. А в других случаях ты знаешь людей, которые, как бы все ни выглядело, не могли совершить преступление, и ты не можешь не искать способа их оправдать.

Уитерс приподнял брови:

— А в чем благословение?

— Понятия не имею. Как думаешь, почему я пошла в столичную полицию?

— Суть в том, что ты не веришь в то, что Тони способен совершить одно убийство, не говоря уже о двух или трех, и, если честно, сколь бы очевидным это ни казалось, я тоже не верю.

— Не веришь?

— Нет. И это все ты. Я бы давно упек его за решетку, если бы не ты.

— Значит, хорошо, что я здесь. — Я улыбнулась. — Я бы не хотела, чтобы по твоей вине правосудие допустило ошибку. — Я взглянула на Жермен, которая уселась рядом со своей лужей, крайне довольная собой, а затем снова перевела взгляд на Уитерса. — Вопрос в том, куда мы — то есть ты — идем дальше?

Куда мы идем дальше?

***

В этом и был вопрос. И это определенно было «мы», независимо от того, что я сказала старшему инспектору Уитерсу, потому что теперь я ни за что не собиралась отступать.

Я лежала в кровати, слушая, как Жермен похрапывает в соседней комнате у Дейзи. Она прокралась к изножью ее кровати, отчего Дейзи пробормотала что-то и сонной рукой потянулась, чтобы погладить ее по пушистой макушке. Теперь обе они крепко спали, и, судя по дергающимся лапам, по крайней мере одной из них снилось, как она гоняется за кроликами.

«Куда мы идем дальше?» На мой взгляд, оставался лишь один вариант — вернуться к началу. К утру субботы, еще до того, как мы узнали о смерти Мел или Крэйга. Вернуться к исчезновению Шерил. Где она? И жива ли она еще?

Глава 27

На следующее утро я задавалась все тем же вопросом. Жива ли Шерил? Уитерс был убежден, что нет и что теперь они ищут не пропавшего человека, а тело, которое, возможно, не найдут никогда. Пенстоун расположен на морском берегу и окружен скалами и пустошами — в этих глухих местах тело может пролежать ненайденным годами, в зависимости от погоды и приливов. Я спросила его об этом накануне вечером, перед тем как пожелать спокойной ночи.

— Думаю ли я, что она мертва? Скажем так. — Уитерс начал загибать пальцы. — Первое: она исчезла в алом шелковом коктейльном платье и на высоких каблуках. Тони не смог назвать никаких других вещей, которых не хватало бы в ее гардеробе, и их не оказалось ни в чемодане, ни в гостиничном номере, так что мы почти уверены, что она была одета именно так. Не самый подходящий наряд, чтобы совершить двойное убийство или без следа исчезнуть. Второе: насколько нам известно, с собой у нее не было ничего, кроме телефона. Она оставила все вещи, кошелек со всеми банковскими картами и паспорт. На ее банковском счете тишина, она не снимала деньги, так что, если исключить тайный банковский счет, у нее в распоряжении нет ни гроша. Третье: ее нет ни на одной записи с видеокамер поблизости. В отеле камер нет, потому что здание охраняется как историческое, и, видимо, это важнее безопасности гостей. — Мы оба закатили глаза. — Но камеры есть у банкоматов в городе, а также на вокзалах в Эксетере и Барнстапле и на некоторых автобусных остановках, и нигде ее не видно.

— И в этом платье она бы точно бросалась в глаза, — сказала я.

Он улыбнулся:

— Да, не так уж много людей разгуливает по Пенстоуну в коктейльных платьях. И четвертое: мы думаем, телефон был при ней — во всяком случае, мы его так и не нашли, — и после того последнего сообщения Тони около одиннадцати вечера — тишина. Телефон выключен, отследить его нельзя. Если бы она убила Мел и Крэйга, чтобы скрыть роман от Тони, зачем ей было бежать? По крайней мере, если бы она была жива, полагаю, она дала

Так кто же тогда убийца? В глубине души я знала, что это не Тони. Он был добрым, веселым, великодушным: я видела слезы у него на глазах в кино; и он, ради всего святого, втайне любил наблюдать за птицами! Но…

У кого еще мог быть мотив убить всех троих? Я ни капли не доверяла Роджеру Лейти: он солгал Уитерсу о том, когда Крэйг уехал домой, и я на девяносто девять процентов была уверена, что в ту пятницу ночью он был на обочине и потом на болотах. Но Уитерс был прав: только у Тони был мотив. Если бы я не знала Тони, поверила бы я в его невиновность? И тот же голосок у меня в голове, слишком занятый бицепсами Уитерса, его щетиной и семейным положением, наконец спросил: «Если бы последние двадцать лет я провела в Пенстоуне, а не в Лондоне, продолжала бы я считать Тони невиновным?»

***

Я игнорировала этот голосок, пока готовила завтрак для нас с мамой и Дейзи; не обращала на него внимания под душем и задвинула в дальний угол сознания, когда одевалась. Но полностью заглушить его я не могла, и он начинал сводить меня с ума.

Я с удивлением обнаружила, что сегодня всего лишь среда. Казалось, будто прошли недели с тех пор, как должна была состояться Свадьба-которой-не-случилось. С тех пор как я вернулась из Лондона, прошло всего три недели, а уже так много всего случилось. И подумать только, ведь я боялась, что мне будет скучно, что жизнь здесь будет слишком замедленной!

Дейзи быстро проглотила тост. Вместе со своей новой подругой Джейд и ее друзьями она собиралась на один из редких автобусов до Барнстапла. Ее не будет почти весь день. Я была рада — ей нужны были друзья ее возраста, и это значило, что к сентябрю, когда она пойдет в новую школу, она уже будет кое-кого знать. Но еще это означало, что мне делать особо нечего. Теоретически я могла бы заняться сайтом «Банкеты и выпечка», или придумать текст рекламных листовок, или предпринять еще какие-либо шаги, которые приведут к новым заказам и заработку. Теоретически момент просто идеальный. Теоретически.

— Можешь пойти со мной в кофейный клуб, — предложила мама. — Познакомишься с моей компанией.

Эта идея — сидеть в помещении при церкви и пить чуть теплый растворимый кофе в компании престарелых маминых подруг — почему-то не вызывала у меня особого восторга, но, возможно, последние несколько дней были перенасыщены острыми ощущениями. Может быть, спокойное (читай — скучное) утро в компании маминых друзей, обсуждающих варикоз и тщательно избегающих тем, хотя бы отдаленно напоминающих о работе, — это именно то, что мне нужно, чтобы в голове слегка прояснилось и я могла взглянуть на ситуацию объективнее. А может, пустая болтовня заглушит этот надоедливый голосок, убеждающий меня в том, что Тони виновен.

До церкви было рукой подать, но после напряженных дней для мамы и это было далековато, поэтому мы поехали на машине, а Жермен сидела на заднем сиденье, высунув голову в окно. В понедельник я успела заскочить в зоомагазин и купила специальную шлейку, которая пристегивалась к ремню безопасности, чтобы она не смогла удовлетворить свою страсть к побегам на ходу. Ветер трепал ее шерсть, а на языке, когда она высовывала его во время движения автомобиля, немного пуская слюни, наверное, оставался вкус морской соли. Пришлось ей довольствоваться этим.

Мы припарковались довольно близко к церкви. Улица была заставлена машинами, очевидно, это было самое популярное место по средам утром. Отстегивая Жермен, я почувствовала вибрацию телефона. Пришло сообщение от Тони:«Доброе утро! Как ты сегодня?»

Я не ответила. Мне нужно было немного побыть без него, вдали от расследования и от того предательского голоска в моей голове.

— Не думала, что такие развлечения в твоем духе!

Я подняла глаза и увидела улыбающуюся Дебби. За ней Каллум тащил двух детей, которым явно надоело вести себя прилично, к машине, припаркованной неподалеку. Она наклонилась, чтобы обнять меня.

— Я слышала про вчерашнее. Ну и шок, должно быть, — найти Крэйга в таком виде! Как ты себя чувствуешь?

— Нормально, — сказала я, и это почти было правдой. Это был далеко не первый труп, который мне пришлось видеть. Но первый, к которому у меня был личный интерес. — Думаю, Тони это вывело из равновесия.

— Да, несомненно, — согласилась она. — Бедный Тони. У него сейчас не лучшие времена. А что сказал твой сногсшибательный инспектор?

— Он не мой инспектор…

— Но он ведь чертовски симпатичный, правда?

Я рассмеялась:

— Ну да… Не знаю. Он говорит, что Тони все еще самый очевидный подозреваемый, но доказать не может и сам уже не уверен в этом.

К нам подошел Каллум:

— Ну что, Джоди? Нам пора, дорогая, он нас ждет…

— О-о, звучит интригующе! — Мама не стесняясь подслушивала наш разговор. — Кто это вас ждет?

— Приношу извинения, — сказала я. — Мамочка не представляет, что такое конфиденциальность, и не признаёт личных границ.

Дебби рассмеялась и переглянулась с Каллумом.

— Все нормально. У нас встреча с риелтором.

— Означает ли это, что вы сюда возвращаетесь? — Я надеялась, что это было именно так. Хорошо было бы иметь такую соседку, как Дебби.

— Пока еще рано говорить, но… кто знает. Мы обдумываем покупку дома на дороге в Уайдемут-Бэй.

— Сообщи, как все пройдет! — крикнула я ей в спину. Каллум уже уводил ее вместе с детьми.

Мы прошли через большие стеклянные двери в здание, заплатили за вход 3 фунта (все деньги в пользу церкви) и направились в главный зал собраний, где уже были расставлены столы и стулья.

Мама шла впереди, на ходу здороваясь и приветствуя знакомых на другом конце зала, и останавливалась, чтобы перекинуться парой фраз. Ну просто мастер нетворкинга! Я плелась сзади, чувствуя себя немного лишней.

Незнакомые люди гладили Жермен, а кое-кто упоминал Мел и «ужасное дело», из-за которого собака досталась мне.

— Эй, Ширл, давай к нам! — пожилая парочка в одинаковых джемперах замахала нам из-за столика в углу.

Мама улыбнулась, а я без особого энтузиазма потащилась за ней.

— А вот и они, возмутители спокойствия! — сказала она, садясь за их столик.

Я смутно узнала их — Лесли и Джанет, — и мы обменялись приветствиями и вежливыми вопросами: как я обживаюсь, нравится ли мне новый дом, как там Дейзи.

В зале был лишь один настоящий предмет для разговоров, обрывки которого я слышала, пробираясь между столами.

— Ну как ты держишься, дорогая? — ласково спросила Джанет. — Страшное дело — так в это вляпаться.

— Страшное дело, — сказал Лесли, кивая, и мне пришлось согласиться: да, это действительно было страшное дело.

— Ну, знаете… — неопределенно

К нашему столику подошла еще более пожилая дама в кружевном передничке.

— Доброе утро, Джоани! — громко поприветствовал ее Лесли. Старушка Джоани явно плохо слышала. — Как вы сегодня?

— Да, да, именно так, — сказала Джоан, и все за столом обменялись улыбками — и веселыми, и сочувственными одновременно.

Мы сделали заказ — чай мне и Лесли, кофе маме и Джанет и тарелку печенья на всех, — и старушка, шаркая, удалилась.

К нам присоединились другие мамины друзья — люди, которых я раньше не видела и чьи имена не имела ни малейших шансов запомнить, — переехавшие сюда на пенсии с севера.

К тому времени, как Джоани вернулась с нашими напитками — она, может, и выглядела старой и неуклюжей, но руки у нее почти не дрожали, и в мое блюдце пролилось всего пару капель чая, — за столом уже сидело человек девять, и уровень шума в зале заметно возрос. Народу было битком.

Я расслабилась, прихлебывая чай и откусывая по крошке от шоколадного печенья.

Новые мамины друзья-северяне оказались очень милыми, и, хотя за глаза я несколько презрительно называла их старикашками (в основном, чтобы поддеть маму), на самом деле им было не так уж много лет.

Я не твердо знала, сколько лет маме. Ей было около тридцати, когда она родила меня (в те времена это считалось довольно поздно, но ей просто долго не удавалось забеременеть), так что сейчас ей должно быть в районе семидесяти; и я прикинула, что вся ее компания примерно того же возраста.

Если бы отец был жив, ему было бы семьдесят два, но он умер, в лучших традициях голливудского боевика про копов, всего за пару месяцев до выхода на пенсию.

Компания со смехом болтала о людях, которых я не знала, но мне нравилось сидеть в сторонке и просто молча слушать. Но затем одна из женщин, чье имя я забыла, повернулась к маме и сказала:

— Бедная миссис Лейти, должно быть, она в ужасе! Потерять сына и приемную дочь разом.

— Да, — сказала я. — Она уже была расстроена из-за исчезновения Шерил, а вернуться и узнать, что Крэйг тоже мертв… Бедная женщина.

— Вернуться? А где же она была? Странное дело — уехать, когда один из детей пропал, даже если он не родной, — удивилась Джанет. — Она вообще всегда была немного странная, эта Полин.

— Я могу понять, что Роджер переживает, но только не она… — добавила другая пожилая дама.

— Почему Роджеру должно быть особенно тяжело? — спросила я. Все они переглянулись; было очевидно, что им не терпится сообщить мне что-то, хотя они понимают, что делать этого не следует. — Что я упустила?

— Видишь ли, его брат Хэмиш и Донна уехали из города в спешке много лет назад…

— Кто такая Донна?

— Мать Шерил, — пояснила мама.

Донна, а не Клэр или Айлин… Я закатила глаза. Надо не забыть рассказать Дейзи. Вот уж она посмеется.

— Донна крутила сразу с обоими братьями Лейти…

— Так и есть, — подтвердила мама с ноткой восхищения в голосе.

— Дрянь, — сказала Джанет.

— Да, это я и имела в виду. — Мама сменила выражение лица на укоризненное, но я ни на секунду ей не поверила.

— В общем, они поженились и переехали в Бристоль, а через пять месяцев родилась Шерил, — сказала Джанет.

— Что… так ты думаешь, Роджер может быть… — Я повернулась к маме: — Почему ты мне об этом не сказала? Интересно, знает ли об этом инспектор Уитерс? Это может все изменить.

— Я не люблю сплетничать, — благочестиво сказала мама, а я фыркнула:

— Ха! С каких это пор?

— Все равно, нехорошо с ее стороны исчезать, когда муж расстроен, — произнес Лесли.

— Роджер сказал, что у нее нервы совсем ни к черту и она уехала на пару дней к маме.

Я потянулась за еще одним печеньем — с мармеладкой — и макнула его в чай.

Джанет рассмеялась и покачала головой:

— «Нервы»? У нее? Да ладно! А ее мать, кстати, уже много лет как умерла.

Я резко выпрямилась, разбудив Жермен, которая уснула у меня на ногах. Теперь на ее шубку просыпалось столько крошек, что хватило бы на основу для чизкейка.

— У нее нет матери? А отец или еще какая-нибудь родня? — Роджер ведь точно сказал, что она поехала к матери, но я уже знала, что его словам нельзя полностью доверять.

Джанет снова покачала головой:

— Отец у нее в доме престарелых или был там, во всяком случае. Не знаю, жив ли он еще. Кажется, у нее есть сестра в Рединге, может быть, племянники или племянницы. Когда Полин и ее первый муж Марк держали типографию, я работала у них секретарем. Она сама много не говорила, но именно она принимала все бизнес-решения. Марк играл в гольф с клиентами, а руководила всем она. С виду тихая мышка, но это только с виду.

— Когда Марк умер, она без колебаний продала компанию и всех уволила, а сама переключила внимание на Роджера, — сказал Лесли. — Шестнадцать лет Джанет там проработала, а потом в один день — все, работы больше нет.

— Итак, давайте уточним. У нее совсем нет семьи или какой-то родни в Корнуолле? Ну, скажем, в Хелстоне? — Туман в голове, вызванный усталостью и шоком от вчерашнего обнаружения трупа Крэйга, начал рассеиваться.

— Хелстон? Не думаю. Ах да, спасибо, еще чашечку, — сказала она Джоани, которая как раз подошла, чтобы предложить нам еще чаю или кофе.

Я отказалась от второй чашки и сослалась на то, что пора вывести Жермен на улицу. Мама бросила на меня быстрый взгляд — я знала, что она видит, как в моей голове крутятся шестеренки, — но вслух сказала лишь:

— Если ты хочешь уйти и заняться своими делами, не беспокойся обо мне. Кто-нибудь подвезет меня домой.

Я кивнула и ушла, глубоко погрузившись в водоворот мыслей.

Глава 28

Я вывела Жермен на улицу. Пока она обнюхивала траву на обочине, я в уме прокручивала все то, что только что узнала. Получается, Роджер — который мог быть отцом Шерил, а не ее дядей (а мог и не быть) — не единственный лгун в семье Лейти. Куда бы там Полин ни ездила, уж никак не к матери. Где же она была? В Хелстоне или в каком-то совсем другом месте?

Я вспомнила список кемпингов, которые мы составили накануне. Я была уверена, что один из них находился возле Хелстона, рядом с Ло — самым большим пресноводным озером в Корнуолле, очень живописным и популярным. В памяти всплыла картина — труп Крэйга лицом вниз в болотной воде. Неужели Шерил постигла та же участь

Я потрясла головой, отгоняя эту нелепую идею. Это Лейти, а не Мэнсоны[70]. Я могла представить Роджера и Полин в роли мошенников, обманом лишающих ближнего всех его сбережений, но чтобы они вместе пустились в убийственный загул, уничтожая собственных детей, — в это верилось с трудом.

Надо было ехать в Хелстон. Я пристегнула Жермен на заднем сиденье — она посмотрела на меня точно так же, как некогда малышка Дейзи, когда я сажала ее в автокресло, мол, ох, мама, ты все портишь, — и запрыгнула на водительское место. Потом завела двигатель, но замешкалась: стоит ли позвонить Уитерсу? Мне казалось, что на всякий случай нужно хоть кого-то предупредить, куда я направляюсь, но если я ему расскажу, то он меня остановит и не даст проверить все самой. Я не знала, пошлет ли он туда кого-либо или просто сочтет это чепухой. Нет, я поеду туда и очень осторожно осмотрю кемпинг, так же, как мы делали вчера, — без вылазок на болота и все такое. Если в кемпинге ничего подозрительного не окажется, я не совершу ничего опаснее прогулки с Жермен вокруг озера. А если увижу что-то неладное или подозрительное, не стану расследовать сама, а позвоню Уитерсу и буду его ждать. Я же не дурочка, я не собираюсь делать ничего опасного или героического. Я обещала Дейзи, что не буду. Так почему же тревога, словно свинцовый груз, залегла где-то в области желудка?

Может, стоит позвонить хотя бы Тони? Он мог бы поехать со мной. Точно. Я набрала его номер, подождала, пока он ответит… и попала на голосовую почту. Черт. Я сбросила и набрала снова, но вновь включился автоответчик.

Я дождалась сигнала и наговорила ему все, что только что узнала, а закончила Хелстоном. И поехала.

***

Дорога до Хелстона заняла у меня около полутора часов, и за это время я немного расслабилась. К тому моменту, как я миновала тот самый ненавистный поворот на A-39, я уже наслаждалась поездкой. Все замечательно! Как хорошо, что я снова в Корнуолле! И новая затея — компания по обслуживанию банкетов — отличная идея (если я, конечно, когда-нибудь ею займусь), но ни один французский соус на плите не даст мне столько адреналина, сколько нынешнее приключение. Я никогда не была детективом как таковым, но всегда любила сунуть куда-нибудь нос. Я опустила окно и включила музыку, подпевая во весь голос. Я была счастлива. Подавленность давно осталась в прошлом; с тех пор как я вышвырнула этого козла из нашей с Дейзи жизни, с тех пор как решила поступить в кулинарный колледж и перевести свою жизнь на другие, более здоровые рельсы, все было нормально. Есть что-то необыкновенное в сочетании солнца и морского воздуха, громкой музыки из магнитолы и предвкушения будущей радости (я не была уверена, чего именно, но подозревала, что дело не обойдется без старшего инспектора Уитерса), что превращает просто удовольствие в настоящее счастье.

Я проехала через город, направляясь в сторону Портлевена. Поворот на близлежащий парк аттракционов вызвал улыбку — не Диснейленд, конечно, но милое и забавное местечко, куда родители водили меня в детстве, — и продолжила путь к кемпингу.

Кемпинг находился в стороне от узкой сельской дороги, где негде было припарковаться, поэтому я въехала прямо на территорию и остановилась у небольшого домика — офиса и магазина одновременно. Слава богу, я была на своей машине, а не на похаб-мобиле: окажись здесь Роджер или Полин, они не узнали бы мою тойоту, но уж фургон заметили бы наверняка. Я взяла на заметку: впредь заниматься сыском только на машине, а не на фургоне. Сыском? Я заявила Уитерсу, что я частный детектив, но это было не всерьез, он меня просто разозлил. А может, в глубине души именно это я и хотела сказать?..

Я отстегнула Жермен и собралась ее выпустить, но остановилась: возле офиса висела табличка «С собаками вход воспрещен». Касалось ли это всей территории кемпинга? Я приоткрыла окно и погладила ее по голове.

— Прости, милая, — сказала я. — Я тебя здесь ненадолго оставлю. Потом мы замечательно… — я чуть не произнесла слово, которое вызвало бы приступ бешеного восторга, и тогда ее уже не оставишь, — П-О-Г-У-Л-Я-Е-М, обещаю.

Я закрыла дверь и, неожиданно для самой себя, вошла в офис. Молодая девица за стойкой со скучающим видом разговаривала по телефону, но стоило мне войти, прервала беседу и приветливо улыбнулась:

— Чем могу быть полезна?

— Здравствуйте, — сказала я. — Я хочу купить домик для отдыха где-нибудь поблизости, и моя подруга посоветовала этот кемпинг. Может быть, вы ее знаете? Шерил?

Девушка непонимающе на меня посмотрела и покачала головой:

— Нет, я ее не знаю. Хотите посмотреть трейлер?

— Можно ли мне просто осмотреть территорию? Я бы хотела сначала оценить место и удобства.

— Конечно. — Она протянула мне буклет с картой. — Стационарные трейлеры находятся вот здесь… — Она услужливо указала на участок, примыкающий к лесу, который, в свою очередь, спускался к озеру. — Вот этот и еще два рядом сейчас выставлены на продажу. Я не могу пустить вас внутрь без хозяев, но, если вам понравится место, приходите, и я проведу вас по выставочному трейлеру, посмотрите сами.

— Спасибо, — сказала я. — Вы очень помогли.

И она действительно помогла: если эти трейлеры продаются, значит, они вряд ли заняты отдыхающими и могли стать идеальным местом, чтобы спрятать тело, пока все не утихнет…

Я покинула офис и пошла по карте, игнорируя жалобное поскуливание Жермен из машины. Нехорошо так поступать с собакой, но это займет от силы пять минут: кемпинг был не так уж велик, всего порядка тридцати трейлеров. Я внимательно осмотрю те, что продаются, имея уже готовое оправдание на случай, если меня застукают, и между прочим взгляну на остальные.

В кармане завибрировал телефон. К своему удивлению, я увидела три пропущенных звонка от Тони, но здесь, в этой части страны, связь бывала нестабильной, особенно в сельской местности. На экране были всего две «палочки», но этого, наверное, хватило бы, чтобы дозвониться. Я решила перезвонить, когда вернусь к машине.

Я побрела по асфальтовой дорожке мимо рядов палаток. Большинство было застегнуто на молнию: их обитатели, очевидно, наслаждались прелестями Портлевена (там была одна пекарня, которую я помнила с детства, почти такая же хорошая, как пирожковая Роу в Пенстоуне… почти) или развлекались где-то на песчаном пляже. По краю кемпинга тянулся ряд деревьев и стоял туалетный блок. У мусорных контейнеров я свернула налево, и передо мной оказались трейлеры.

В этом уголке кемпинга было очень тихо, тенисто и прохладно.

Как и палатки, большинство этих трейлеров, казалось, были заняты семьями, приехавшими на отдых. Снаружи сушились купальники и полотенца — наверное, вчера был пляжный день, а сегодня они отправились поглядеть на гору Святого Михаила или потолкаться в толпах приезжих в Сент-Айвсе, — но признаков присутствия людей внутри не было.

Я подошла к первому из выставленных на продажу трейлеров. Шторы были раздвинуты, несколько окон приоткрыты. Вероятно, уборщики кемпинга получали деньги за то, чтобы иногда заглядывать сюда и проветривать пустующие трейлеры, даже если там никто не останавливался. Соседний трейлер был таким же — пустым, с открытыми шторами. К дверям с большими окнами спереди вели несколько ступенек, и я, стараясь выглядеть непринужденно, поднялась и прильнула лицом к стеклу. С порога были видны кухня и гостиная. Никого. Я обошла трейлер сбоку, но окна там были расположены слишком высоко, не заглянешь.

Следующие несколько трейлеров были заняты. Я подошла к предпоследнему, который тоже продавался. Он стоял немного в стороне от остальных, под деревом — в такой жаркий день, как сегодня, это было прекрасно, но зимой, когда морской туман накатывает и висит весь январь, жить в таком — сущий кошмар. В тени дерева было так темно по сравнению с ярким летним солнцем вокруг, что я не сразу заметила: шторы были задернуты.

Я постояла, размышляя, что делать. Постучать? Но ожидала ли я обнаружить там живую душу, или это временное место упокоения тела Шерил? Меня пробрала дрожь, и дело было не только в прохладе тени.

У этого трейлера, как и у многих других, были ступеньки к французским дверям спереди. Я поднялась, волнуясь, и прильнула лицом к окну. Внутри должно быть совсем темно…

Что это? Свет? Сквозь ткань шторы, кажется, проникал едва заметный свет, но трудно было понять, может, это солнечные лучи пробивались сквозь ветви над головой и отражались в стекле. А может, дверь в спальню была открыта и свет оттуда пробивался наружу? Я отступила в раздражении, так и не разобравшись. Но то, что шторы были закрыты, само собой показалось мне примечательным.

Если бы тело Шерил действительно было спрятано внутри, ему было бы уже несколько дней. И пахла бы она уже скорее не пряными духами от Кельвина Кляйна, а остатками его ужина двухнедельной давности. Я сглотнула, прижала нос к стеклу и осторожно вдохнула. Ничего.

Трупы действительно начинают смердеть очень скоро, и, если бы я подумала об этом заранее, а не кинулась с бухты-барахты (а что вообще значит это выражение? Надо бы выяснить, где такая бухта), я бы поняла, что это не самое подходящее место для сокрытия тела. Соседи уж точно заметили бы ужасный запах.

Я почувствовала облегчение; перефразируя Оскара Уайльда, найти два трупа за неделю можно счесть невезением, а три — это уже…

Но я так и не успела решить, что значит «три», потому что дверь передо мной вдруг приоткрылась и испуганный голос произнес:

— Джоди?

Глава 29

Я немного пришла в себя, подобрала с пола челюсть и уставилась в бледное лицо напротив. Без макияжа и пышной прически она была практически неузнаваема, но определенно жива-живехонька.

— Шерил? — Я видела, что это она, но не верила своим глазам. Уитерс убедил меня, что она мертва.

— Заходи быстрее! — она втянула меня внутрь и захлопнула дверь.

Я огляделась. Комнатка была неплохо обставлена, но из-за темноты казалась холодной и неприветливой. На полу возле дивана лежала стопка журналов, телевизор был включен, но со звуком почти на нуле. Шерил перешла в ту часть комнаты, которая очевидно служила кухней, и встала по другую сторону барной стойки. Между нами теперь был барьер.

Выглядела она неважно. Исчезла та безупречно ухоженная, самоуверенная молодая женщина, которая придиралась ко всем моим предложениям по меню, которая смерила презрительным взглядом мой наряд на вечеринке и которая разбила сердце моего старого друга. На смену ей явилась нервная, взвинченная тень прежней Шерил. Исчез блестящий, яркий маникюр: ногти, так восхитительно впивавшиеся в горло Мел, были обломаны и ободраны. От «громкого стиля» восьмидесятых не осталось и следа: алое шелковое платье сменил потрепанный спортивный костюм из черного велюра. Вместо гордой заявки на гламур и утонченность — «своя марка» местного супермаркета.

Но кое-что от прежней Шерил все-таки осталось: она заметила, что я ее осматриваю (впрочем, я и не скрывала этого) и собралась с силами, чтобы спросить:

— Чаю?

Я глядела на нее, разинув рот от изумления. Она разрушила жизнь Тони — и вот стоит здесь и предлагает мне чашку чая из пакетика? Шерил пару секунд дерзко выдерживала мой взгляд, но потом нижняя губа у нее задрожала, глаза наполнились слезами. «Ну вот и началось», — подумала я. И точно: ее лицо скривилось, она закрыла его руками и разревелась. Моей первой реакцией на ее появление были гнев и отвращение, но теперь мне стало ее жаль. Она была растеряна, далеко не та Шерил, которую я знала и недолюбливала еще до того, как все началось. Я обошла стойку и обняла ее, готовая к тому, что она меня оттолкнет, — но нет, Шерил уткнулась лицом мне в плечо и заплакала еще сильнее.

Я усадила ее на диван, нащупывая в карманах носовой платок. Потом села рядом и обняла ее, дожидаясь, пока стихнут рыдания.

Наконец она успокоилась; слезы иссякли, но дышала она часто и неровно.

— Итак, — сказала я. — Что, черт возьми, происходит?

Она снова посмотрела на меня со слезами в глазах.

— Я не собираюсь на тебя наезжать, — быстро добавила я. — Но мне нужно знать, что случилось, чтобы я могла помочь.

Она глубоко вздохнула, вытерла глаза, высморкалась и протянула мне платок. Я отмахнулась:

— Нет, оставь себе… Расскажи лучше, что произошло в пятницу вечером.

— Я не знаю, с чего начать…

— Ладно, тогда я расскажу тебе, что мы выяснили к этому моменту.

— Мы?

— Полиция. И мы с Тони. — Ее глаза снова наполнились слезами при упоминании его имени, и у меня в животе что-то кольнуло. Может, она и правда любила его. — Кстати, он в порядке. Конечно, волнуется за тебя.

«А еще боится, что его упекут за три убийства, которых он не совершал», — подумала я, но вслух этого не произнесла. Не хотелось снова доводить ее до слез.

— Мы

— Нет! — Она резко замотала головой. — Не было. Это было не так…

— Крэйг?

Она посмотрела на меня с чем-то вроде стыда и кивнула.

— Мы… мы были вместе. Это продолжалось и тогда, когда я познакомилась с Тони, но как только я поняла, что все серьезно, я порвала с ним. Мне наша связь всегда казалась неправильной. Я знаю, мы не настоящие брат и сестра, но нас воспитывали так, словно мы ими были. Когда я переехала к дяде и тете, мне было пятнадцать, а Крэйгу семнадцать, и с первой минуты, как я его увидела, меня сразу к нему потянуло. И он чувствовал то же самое. Мы сопротивлялись, но в мой восемнадцатый день рождения мы…

— Это продолжалось так долго? — Я была потрясена. Это же годы.

— Нет, нет. После той ночи мы старались не оставаться наедине, и в какой-то момент казалось, что мы это переросли, оставили позади. Он уехал работать, и все забылось. Но потом он вернулся. И все вернулось, будто мы снова стали подростками. — Она уставилась на свои ногти. — Глупее всего то, что тогда он мне уже даже не нравился. У него всегда было это жестокое чувство юмора, но пока он был в отъезде, оно стало еще хуже. Он озлобился, стал циничным. Но все равно имел надо мной власть. Не знаю почему…

— А что произошло, когда ты с ним порвала?

— Сначала казалось, что ему все равно. Он только ухмыльнулся и сказал, что я еще вернусь. Но когда он познакомился с Тони, то пришел в ярость. Заявил, что не может поверить, что я бросила его ради кого-то вроде Тони.

— То есть ради кого-то доброго, смешного и порядочного? — во мне вспыхнула волна возмущения.

Она кивнула:

— Именно. Он долго меня донимал, но я думала, что он наконец смирился. А потом, когда мы решили пожениться, он пригрозил рассказать все Тони, и я запаниковала. Предложила ему деньги, лишь бы он оставил нас в покое. И всё.

— Значит, в пятницу вечером ты явно не ожидала его там увидеть?

Она покачала головой:

— Нет. Я уже дала ему денег в обмен на обещание держаться подальше. А потом он появился… — Она посмотрела на меня с мольбой. — Это было словно… он пришел за мной; я бы никогда от него не избавилась, и, может, мне стоило просто сдаться и пойти с ним. Ты понимаешь?

Я понимала. В прежней жизни я видела достаточно случаев абьюза, чтобы распознать его.

— Он контролировал тебя. Он заставлял тебя чувствовать, будто он тебе нужен.

Она смотрела на меня почти с облегчением:

— Да. А тут еще Мел на меня наехала — сначала я подумала, что она знает о нем и собирается рассказать Тони. А потом появился Крэйг, и все стало невыносимым. Даже когда я поняла, что Мел ничего не знает, это было словно предостережение судьбы: вопрос лишь во времени.

— Когда я поднялась навестить тебя, ты собиралась сбежать?

Она вздохнула, встала и подошла к раковине, чтобы налить стакан воды. Прижала лоб к холодному стеклу, прежде чем заговорить:

— Я не знала, что делать. Я решила рассказать Тони после приема и посмотреть, захочет ли он быть со мной. А потом подумала, что напишу ему письмо, если не смогу объяснить лично.

— Но дальше «Дорогой Тони» ты так и не продвинулась, — сказала я, и она покачала головой.

— У меня не было шанса. — Она сделала глоток. — Крэйг позвонил и приказал встретиться с ним в саду, иначе он сразу же вернется в бар и покажет Тони фото. И он прислал мне снимки. Они были…

— Думаю, я могу догадаться, что там было, — сказала я. — Он отправил пару распечаток на офисной бумаге к тебе домой, и Тони получил их на следующий день.

— О боже… — Она отвернулась, но я видела, что она плачет.

— Тони бы смирился с этим, — произнесла я. — Ну, конечно, он расстроился, но, если бы ты сама ему рассказала, это было бы неважно.

— Я знаю. — Она взяла себя в руки. — Я была такой дурой. Я должна была сразу спуститься в бар и найти Тони, но вместо этого вышла в сад умолять Крэйга оставить меня в покое. Мел в тот момент усаживала собаку в машину, и я проскользнула мимо нее.

Шерил дрожала, и я взяла ее за руку. Может, я ее и не любила, но невозможно было не посочувствовать.

— Когда я сказала Крэйгу, что между нами все кончено, он просто сорвался. Плюнул мне в лицо и заявил, что никому другому меня не отдаст. Я подумала, что он меня убьет.

— Что он сделал?

Она молча оттянула ворот худи, застегнутый до самого верха. На шее у нее были синяки, настолько четкие, что я могла различить форму пальцев Крэйга. Она посмотрела на меня, вся дрожа, но взгляд оставался твердым.

— Я пыталась вырваться, но не могла. Я уже начинала терять сознание, когда вдруг он меня отпустил.

— Просто отпустил?

— Это была Мел. Должно быть, она услышала нас. У нее в руке был большой камень, и она ударила его по голове. Но не настолько сильно, чтобы убить. — Я видела в глазах Шерил страх, даже панику, вызванную воспоминаниями, и сжала ее руку. Она снова глубоко вздохнула, стараясь успокоиться. — Он обернулся, выхватил у Мел камень и ударил ее по голове. В следующий миг я увидела: она уже на земле, а он сидит сверху и душит ее, хотя мне показалось, что она уже мертва. Тогда я подняла тот камень и ударила его со всей силы. И убила его.

Шерил пошатнулась. Я взяла стакан из ее пальцев, пока она не уронила его, и отвела, почти отнесла ее обратно к дивану.

— Значит, это была самооборона, — сказала я, и она кивнула.

— Бедная Мел, — всхлипнула она. — Она ведь просто пыталась помочь мне…

— Но вот чего я не понимаю, — осторожно начала я, ведь не хотелось снова доводить ее до истерики. — Почему ты потом убрала тело Крэйга? Почему не позвонила в полицию?

— Я не знаю. Я запаниковала, — всхлипнула она. — Я позвонила дяде, но он не ответил. Наверное, был в баре и не слышал. Тогда я позвонила тете Полин. Мне просто хотелось, чтобы кто-то сказал, что делать.

— С какой стати она велела тебе убрать тело? И почему решила оставить Мел? Я не понимаю.

— Она сказала, что полиция в таких случаях женщинам никогда не верит. Сказала, что они увидят фотографии, которые Крэйг сделал со

— Чушь собачья. Если бы ты сразу пошла в полицию и все рассказала, тебе бы поверили. Тем более с репутацией Крэйга. А Тони? Ты просто бросила его, он понятия не имел, что с тобой стряслось.

— Полин говорит, что полиция считает, будто я убила их обоих, и теперь ищет меня. Тони, должно быть, понимает, что ему будет лучше без меня. Вот почему я прячусь здесь, пока дядя с тетей не помогут мне уехать за границу.

Я презрительно рассмеялась:

— Полин сошла с ума. Все думают, что ты мертва. А полиция арестовала Тони за убийство вас троих. — Я не стала добавлять, что его уже отпустили: если я не приведу в полицию саму Шерил, я вовсе не уверена, что его снова не арестуют.

— Но это же… Тони и мухи не обидит! — Шерил выглядела по-настоящему потрясенной. — Почему Полин мне не сказала? Я не понимаю…

— Чего ты не понимаешь? — Мы обе вздрогнули и обернулись: в боковой двери стояла Полин Лейти. — Ты! Что ты, ради всего святого, здесь делаешь? Ты же просто кухарка! Почему ты занимаешься чем угодно, только не своей дурацкой стряпней? Шерил, милая, я не знаю, что эта женщина тебе наговорила, но не слушай ее. Она охотится за Тони и хочет убрать тебя с дороги.

— Чушь! — сказала я. — Шерил, твоя тетя спятила. Если это она велела тебе перетащить тело Крэйга и бросить его в болоте, она только сделала все в сто раз хуже.

— Ты бросила его в болоте? — Шерил была в ужасе. — Я думала… Ты же сказала, что похоронишь его! Это же твой сын! Как ты могла?..

— Как я могла помочь женщине, которая его убила? — процедила Полин, и я вдруг удивилась, как кто-то мог считать эту женщину «мышкой». Она обманула Тони, обвела вокруг пальца даже инспектора Уитерса, купившегося на ее образ убитой горем матери. — Как я могла помочь женщине, которая разбила ему сердце и увела его у меня?

До меня наконец дошло.

— Вы и не думали ей помогать, — сказала я. — Вы делаете все, чтобы она оказалась виновной.

— Она и есть виновная! Она его убила!

— В целях самообороны, — спокойно сказала я. — Вам это известно. Иначе зачем было так стараться ее подставить и делать вид, будто она все спланировала? Ведь мы-то знаем, что это не так.

— Ничего ты не знаешь, — выплюнула Полин, но уже не так уверенно.

— Нет? Мы знаем, что тело Крэйга перевозили на автомобиле Роджера. Мы знаем, что он стоял на обочине, пока вы вдвоем тащили его тело по высокой траве и переваливали через забор. Мы знаем, что он въезжал на болото. Кто был за рулем — ты или он, — я не знаю. Думаю, ты втянула в это Роджера, а сама тем временем притащила сюда Шерил. Ты знала, что он готов ради нее на все.

Шерил выглядела растерянной:

— С чего это ты взяла?

Полин злобно уставилась на меня:

— Знаешь ли ты, сколько лет понадобилось Роджеру, чтобы он принял Крэйга как сына? Когда мы поженились, ему было всего четыре: он был ребенком, и ему нужен был отец. Каждый раз, когда Роджер представлял его как своего пасынка, у меня сердце разрывалось. А потом появилась ты, маленькая мисс Совершенство.

— Но дядя Роджер никогда…

— Но он же ей не дядя, правда? — сказала я.

Шерил уставилась на меня во все глаза, а Полин посмотрела на меня так, как кошка смотрит на мышь перед тем, как прыгнуть. Жутко.

Она медленно прошла на кухню, открыла ящик, достала большой нож и положила его на столешницу. Я внимательно следила за ее руками, пока она говорила.

— Мужчины такие тупицы. Ему понадобилось время, чтобы понять, но я знала это сразу, как только ты появилась, — сказала Полин. — Вот почему твоя мать сбежала, дорогая… Потому что знала: ребенок, которого она носила, был не от мужа, а от его брата. Я знала это, просто знала. А потом, когда Роджер наконец понял… Ты ведь знаешь, что он изменил завещание? Все, что должно было достаться Крэйгу, теперь твое. И мне пришлось смириться, относиться к тебе как к дочери. Будто мне было мало того, что он никогда не любил меня так, как любил твою мать.

— А вы знали об их связи? Знали, что Крэйг с ней делал?

Она снова рассмеялась:

— Что он с ней делал? Это она его использовала, пока не нашла кого-то, кто, как ей казалось, богаче. Вся в мать.

Шерил вскочила на ноги и рванулась к Полин, но я тоже вскочила и схватила ее за руку.

— Нет, — тихо сказала я.

Полин рассмеялась и подняла нож, рассматривая лезвие.

— У меня никогда не было ни малейшего желания убивать, — сказала Полин. — Я и тебя убивать не планировала, даже после того, как ты убила моего любимого мальчика.

— Любимый мальчик — мерзкий манипулятор и абьюзер? Отличная работа, Полин. Для вас наверняка найдется премия «Мать года», — сказала я, дразня ее. Мне нужно было выманить ее из-за стойки.

Я мягко оттолкнула Шерил за себя, к стеклянным дверям. Снаружи залаяла собака. Я узнала этот лай…

— Ты все только испортила своим появлением, — сказала Полин, все еще глядя на нож в руке. — Я думала продержать ее здесь как можно дольше, пока она не сойдет с ума, а потом сдать полиции. К тому времени она выглядела бы настолько виноватой, что села бы за оба убийства. А может, я дождалась бы, что она сама с собой покончит, не знаю. Я так далеко не загадывала.

Я отступила, заставив и Шерил сделать шаг назад. Полин вышла из-за стойки.

— Куда же вы так рано? Побудьте еще немного! — проговорила она, наступая на нас.

Лай снаружи становился все громче, Жермен снова сбежала и была прямо у стеклянных дверей. Я чуть повернулась и подтолкнула Шерил к выходу, а Полин бросилась на меня с поднятым ножом…

Все случилось разом. Шерил только протянула руку к дверям, как они распахнулись — на пороге стоял Уитерс, а за спиной у него Тони. Жермен ворвалась в трейлер и прыгнула на Полин, та вскрикнула и обернулась к собаке вместе с ножом.

— Не тронь мою собаку! — закричала я и со всей силы замахнулась огнетушителем, который заранее приметила у телевизора, и попала прямо ей по голове. Раздался громкий ШМЯК! — и Полин без сознания рухнула на пол.

— С вами все в поряд… — начал Уитерс, но замолчал, увидев меня над распростертым телом Полин.

— Тут было жарковато, — сказала я, помахав огнетушителем. — Но теперь все в порядке.

Глава 30

К моему облегчению, Полин пришла в себя через несколько минут. Поначалу я целилась ей в руку — хотела, чтобы она уронила нож, а не потеряла сознание, — но, когда она набросилась на Жермен, у меня в глазах просто потемнело. Судя по ее виду, она пожалела, что очнулась: руки в наручниках, а сама она под бдительным оком Старины Дэйви Трелони. Приехала скорая, ее подняли на ноги и отвезли, чтобы осмотреть, а потом доставить в полицейский участок Пенстоуна.

Шерил бросилась в объятия Тони и разрыдалась у него на груди. Тони явно испытал облегчение, увидев, что с ней все в порядке, но я не могла не заметить: он выглядел неловко и даже слегка отстраненно.

— Ты как? — спросил Уитерс.

Я устроилась на переднем сиденье его машины. Меня закутали в одеяло — я тоже всегда автоматически укрывала одеялом людей, испытавших шок, не особо понимая зачем, и сейчас это сделали со мной. Вначале было даже уютно, но теперь становилось все жарче (или это из-за присутствия самого инспектора Уитерса?). Кто-то принес мне кофе, а Жермен лежала у моих ног. У меня было чувство, что теперь она с меня глаз не спустит — и Дейзи, скорее всего, тоже, когда мы вернемся домой. Конечно, если я ей расскажу.

— Со мной все хорошо, — сказала я. — Но я очень, очень рада тебя видеть. Ты появился как раз вовремя.

— Ситуация была близка к критической, — заметил он. — Может, это наконец заставит тебя сосредоточиться на кулинарии?

— Разумеется, инспектор Уитерс, — улыбнулась я. Он рассмеялся.

— Господи, да тебе это все нравится, правда? — Он покачал головой. — Похоже, придется держать тебя под наблюдением.

Я сбросила одеяло, пока не загорелась. Несомненно, мне было жарко от солнца, а вовсе не от мысли о том, что инспектор Уитерс будет за мной присматривать…

— Так как же ты меня нашел? — спросила я. — Тони позвонил?

— О боже, нет. Я заехал к нему, чтобы снова арестовать, а он как раз выходил. — Он усмехнулся, и я поняла, что это шутка. — Он влетел в участок, тараторя про голосовое сообщение, которое ты ему оставила, и я решил приехать сюда, пока ты не вляпалась в неприятности.

— Несколько поздновато, — легкомысленно заметила я.

— Как всегда, — с кривой улыбкой сказал он. — Надо было догадаться, что к нашему приезду ты уже раскроешь дело. Твоя сумасшедшая собака как раз выбралась из машины, когда мы подъехали, так что мы просто пошли за ней — и она привела нас прямо к трейлеру.

Мы наблюдали, как парамедики закончили осмотр Шерил и кивнули Уитерсу, а тот жестом подозвал другого оперативника в штатском. Шерил аккуратно посадили в полицейскую машину и увезли.

— Что теперь с ней будет? — спросила я.

Он пожал плечами:

— Точно не скажу. В целом ясно, что Крэйга она убила в целях самообороны, а весь этот цирк устроила Полин Лейти, а не она. Думаю, она получит срок, но небольшой. Она ведь не представляет опасности. А вот Полин… страшная женщина. — Я рассмеялась, но он был прав: она ненормальная. — Она и Роджер оба сядут за воспрепятствование правосудию и пособничество убийству постфактум… Похоже, Роджер был готов на все ради своей дочурки.

— На все, кроме того, чтобы сказать ей, что она его дочь.

Он кивнул:

— Тяжело ведь сказать такое человеку, правда?

Я посмотрела в сторону скорой. Фельдшер захлопнул задние двери и уехал, оставив Тони стоять одного, потерянного. Уитерс проследил за моим взглядом.

— Ты бы с ним поговорила, — сказал он. — Не отыщи он меня, все могло бы обернуться совсем иначе. И это он настоял, чтобы мы поехали тебя выручать.

Я подошла к Тони на почти твердых ногах: адреналин, поддерживающий меня все это время, иссякал.

— Ну… — начала я.

— Ну… — ответил он, и мы оба засмеялись. — Я даже не знаю, что сказать. Ты как? То, что ты сделала… это было потрясающе…

— Спасибо.

— И глупо. Очень, очень глупо. Если бы с тобой что-то случилось…

— Но ведь не случилось.

— Нет. Слава богу. — Он взял меня за руки и вгляделся в лицо: — С тобой правда все в порядке? Прости, что я не ответил на твой звонок. Я пошел на работу, чтобы отвлечься, и просто не услышал телефон, а потом получил твое сообщение и так переживал, во что ты снова вляпалась…

— Знаю, Уитерс уже прочитал мне нотацию.

Тони улыбнулся:

— Я сразу рванул в участок и сказал ему, что мы должны тебя найти. Честно говоря, убеждать его долго не пришлось…

— Запал на меня, как ты и говорил, — самодовольно сказала я.

Он засмеялся:

— Ага.

— Так ты и Шерил…

— Не знаю. Посмотрим.

Глава 31

Два дня спустя я отправилась в Пенстоун, чтобы забрать из мастерской фургон. По дороге я вспоминала утренний разговор с Дейзи.

— Слушай, все это расследование… — начала она нерешительно. Меня кольнуло чувство вины, хотя, честно сказать, я не жалела, что вмешалась: я по-прежнему думала, что Тони, скорее всего, предъявили бы обвинение, если бы я не сунула свой нос. И я не могла обещать, что не сделаю этого снова. Но и не была уверена, что хочу сообщать об этом дочери.

— Милая, прости, — сказала я. — Я дала тебе обещание и, не успели мы сюда приехать, его нарушила, угодив в эту историю. Я знаю, мне не следовало, но я…

— Нет, ты все сделала правильно, — ответила она. Дейзи вздохнула, выглядя старше своих двенадцати, почти тринадцати лет. — Ты должна была помочь Тони, и я рада, что тебе удалось. — Она замолчала, помешивая овсяные хлопья в миске. — Тебе настолько нравилось работать в полиции, да? Я не понимала, как сильно тебе будет этого не хватать.

Я уставилась на нее:

— Это было мое решение — уйти.

— Но ты бы не уволилась, если бы я тебя не попросила, правда? — сказала она, и теперь уже она выглядела виноватой.

Я прижала ее к себе, поцеловав в макушку:

— Я твоя мама. Теперь главная цель моей жизни — заботиться о тебе и делать все, чтобы ты была счастлива.

— Я хочу, чтобы и ты была счастлива, — сказала она. — А ты несчастна, если не можешь сунуть нос куда не надо.

Я рассмеялась:

— Сформулировано несколько жестковато, но справедливо. — Она отстранилась и посмотрела на меня очень серьезно.

«Ей пришлось слишком быстро повзрослеть», — подумала я.

— Я больше не буду требовать от тебя обещаний, которые ты не сможешь сдержать, — сказала она. — Просто пообещай, что не будешь подвергать себя опасности.

— Это я с радостью обещаю, — произнесла я.

***

Дорога до

— Джоди!

Я остановилась и удивленно обернулась. Вот уж кого я тут никак не ожидала увидеть, хотя глупо — должен же он где-то жить, причем неподалеку, и где-то питаться.

— Старший инспектор Уитерс, — начала я.

— У меня выходной. Если уж я зову тебя Джоди, то в ответ как минимум зови меня Натан.

— Натан… — Так вот что означала буква «Н». Я попробовала его имя на зуб. Звучало непривычно, но хорошо, что хоть не Найджел (не хочу обидеть никого из Найджелов).

Он засмеялся:

— Ты что же, думала, меня при рождении окрестили «старшим инспектором» или как? — На последнем слове я узнала акцент, который он обычно старательно скрывал.

— А я все гадала, что за акцент у тебя, — сказала я. — Ну, если я вообще о тебе вспоминала…

— Ну да, конечно, — сказал он. Он придержал дверь, пропуская меня вперед, а следом вошел сам. — Можно угостить тебя кофе?

— Ладно… Натан.

Мы сели за столик и не начинали разговор, пока не подошла официантка и не приняла заказ: латте для меня, капучино и кекс с яблоками для него.

— Ты не похож на человека, который любит яблочные кексы, — сказала я.

— Нет? — Он развеселился. — Ответь-ка, раз уж ты повар… прости, шеф-повар. Если бы ты решила испечь для меня торт, что бы это было?

— Даже не знаю, — сказала я. — Надо тортально подумать.

Он простонал:

— Какая кошмарная шутка.

— Знаю. У меня под давлением всегда эклероз начинается, ничего не помню…

— Давай же! Это был бы торт или десерт?

— Будь ты настоящий дружок-пирожок, ты бы не спрашивал.

Он рассмеялся:

— Я отчаянно пытаюсь найти способ вставить в разговор «трубочку со сливками».

Я молча умоляла сама себя: «Только не краснеть, только не краснеть…»

— Нахал! Такое пирожн…

Подошла официантка с нашими заказами. Кекс был такой аппетитный! Жаль, что я не заказала такой же. Я вообще-то собиралась, но не захотела выглядеть обжорой перед Уи… Натаном. Ох, к этому придется привыкнуть. И я даже не буду задумываться, почему для меня так важно, как я выгляжу в его глазах.

— Знаете что, принесите еще один кекс, — сказал он официантке, улыбаясь мне. «Самоуверенный засранец!»

— Нет-нет, не стоит, — отказалась я, а он сделал вид, что удивился.

— Это не для тебя, я хочу два, — сказал он, а потом рассмеялся, когда я закатила глаза. Он положил в кофе сахар, размешал и сказал: — Ливерпуль.

— Что?

— Мой акцент. Я оттуда. Ну, из Кросби. Ливерпуль у моря.

— Понятно. И что привело тебя сюда?

— Мы с невестой думали, что здесь хорошо будет растить детей. — Почему-то у меня в животе неприятно заныло, но я ничего не сказала. Он сделал глоток. — Она была целиком и полностью за, поэтому я перевелся сюда и купил дом, а потом она решила остаться в Кросби, и вот…

— О нет, — сказала я, надеясь, что искренне. Хотя удивительным образом у меня сразу полегчало на душе. Официантка поставила передо мной кекс, и я с удовольствием за него принялась.

— В общем, я хотел извиниться за то, что угрожал тебя арестовать, — сказал он.

— Это за какой раз? — спросила я.

— А сколько раз я это делал?

— Если память мне не изменяет, минимум трижды.

Он рассмеялся:

— Ладно, извини за все разы сразу. Но ты ведь не сдаешься, да? Упрямая. Думаю, ты была отличным полицейским.

Я чуть не поперхнулась.

— А как же «тягаться с репутацией»? — спросила я слегка обиженно. Он выглядел искренне удивленным. — Ну, когда ты узнал, кто мой отец, то сказал: «С его блестящей репутацией трудно тягаться», я подумала, ты имел в виду…

— Ничего я не имел в виду! — запротестовал он. — Если уж на то пошло, я имел в виду себя. Твоего отца все любили, а меня тут не особо жалуют.

— Даже не представляю почему, — сказала я, но с улыбкой.

Он улыбнулся криво:

— Ага, конечно…

Мы немного помолчали, наслаждаясь кофе и кексами. Потом он поднял глаза и сказал:

— Я серьезно. Ты, должно быть, была хорошим копом. Почему ушла?

Вот он, вопрос на миллион. Удивляюсь, почему до сих пор никто мне его не задал; знала ведь, что тут есть люди — те самые, кто считал, что я зазналась, уехав в большой город, будто Пенстоун для меня был недостаточно хорош, — знала, что они наверняка судачили, почему я вернулась.

— Ты знаешь, как погиб мой отец? — спросила я.

Он покачал головой.

— При исполнении, вот и все, что я знаю, — сказал он.

Я кивнула:

— Да. Ну, вроде того. Когда он стал главным инспектором, он уже особо не выходил в патруль, в основном работал с документами. Ему было шестьдесят четыре. К тому времени он уже должен был уйти на пенсию, но его оставили, потому что работа была бумажная, не физическая, а опытных офицеров не хватало. Оставалась всего пара месяцев до дня рождения, когда его обязали бы уйти в отставку. — Я помню, как услышала эту новость. Я уже жила в Лондоне и чего угодно ожидала, только не этого. — Однажды вечером он ехал домой и увидел машину, за рулем которой была пара подростков. Он их знал и знал, что это не их машина, так что позвонил в участок и сказал, что едет за ними. Но они испугались, дали по газам и разбились на повороте на А-39. Ты знаешь этот поворот… И отец в них врезался. Такая дурацкая смерть, и все из-за пары малолетних бездельников.

— Мне жаль, — сказал Натан. — Но ты не тогда ушла из полиции?

— Нет, — ответила я. — Не знаю, помнишь ли ты, чуть больше года назад был теракт с фургоном в центре Лондона? Нам позвонили и сообщили, что в метро заложена бомба, и когда мы начали эвакуацию, какой-то псих врезался на фургоне в толпу пассажиров.

— Помню. Это было ужасно. Ты тогда была там?

Я кивнула:

— Да. Нас было пятеро, мы эвакуировали станцию, когда фургон выехал на тротуар и начал давить людей. Мы не знали, что делать: нельзя было отправлять всех обратно в метро, вдруг там взорвется бомба. Поэтому мы выстроились живым щитом перед людьми и направляли их в ближайший универмаг, все время наблюдая, как фургон приближается, и думая, не взорвется ли станция у нас за спиной.

— Черт возьми, Джоди… — Натан потянулся за моей рукой, но

— Могло быть хуже. Фургон врезался в автобусную остановку — к счастью, там уже никого не было, — и водитель выскочил, размахивая огромным ножом. Тогда мы все на него кинулись и обезоружили. Честно говоря, еще и изрядно его отметелили. Угроза бомбы оказалась ложной, ее придумали, чтобы выманить всех из метро.

— Должно быть, это было ужасно. Неудивительно, что ты ушла.

Я покачала головой:

— Я не струсила, если ты это имеешь в виду.

— Я не это имел в виду.

— Я бы осталась. Да, это меня потрясло, но ты же знаешь, что у нас за работа: все вместе, все друг друга поддерживают, так? — Я улыбнулась, вспоминая друзей-сослуживцев, шутки и подколы в столовой. Я это обожала. — Я проходила психотерапию. А моя дочь — нет.

— А-а… — сказал Натан.

— Сейчас же все снимают, правда? Чертовы мобильники. А новостные каналы еще и подстегивают это, показывая такие видео. Ей было всего одиннадцать, так что тогда она этого по телевизору не видела, но видели ее школьные подруги. Они спросили, видела ли она, как ее мама стала героем, и она нашла это в интернете. Потом неделями ей снились кошмары. Она плакала каждый раз, когда я выходила из дома. И я вспомнила, как сама в детстве переживала за отца, когда он отправлялся на дежурство. А ведь тут, в Корнуолле, ему приходилось иметь дело только с домушниками и угонщиками. У Дейзи же было гораздо больше поводов для тревоги.

— Вот почему ты ушла, — сказал Натан.

— Да. И как бы я ни скучала, я ни секунды не жалею.

Мы допили кофе и попрощались — странно… почти официально. Расследование было закончено, но ведь это не значит, что наши пути больше не пересекутся, пока мы оба живем в Пенстоуне. И я пошла назад в гараж, за фургоном.

Двигатель не кашлял, а урчал, и Роб был прав: выглядел и двигался он как новенький. За исключением того, что при определенном освещении, даже без старых наклеек секс-шопа и под несколькими слоями краски, все еще проступал слабый контур.

Я знала, что моему фургону навсегда суждено остаться похаб-мобилем. И поехала домой.

***

— У тебя тут гости, — сказала мама, открывая дверь в сад.

Я обернулась и увидела Тони.

— Привет, все нормально? — сказала я, подвинувшись, чтобы он мог сесть рядом со мной на ограду.

— Ага. Чем занята?

— Любуюсь пейзажем.

Он сел и перекинул ноги так, что мы теперь смотрели в одну сторону. Его ступни свисали над одним из многочисленных кустов утесника, усеявших корнуолльские поля.

— Ого.

— Ради этого вида я и купила дом, — сказала я, — но у меня почти не было времени просто сесть и полюбоваться.

Большая часть сада была сбоку от дома, позади — лишь маленький участок. Из-за склона каменная стена с этой стороны была невысокой, сидеть было удобно, но со стороны пастбища она была куда выше, так что мои парнокопытные полорогие соседи не могли (надеюсь) через нее перемахнуть.

За полем начинался скальный обрыв, а дальше — море. Солнце клонилось к закату, и небо переливалось цветами: от оранжевого к красному, от красного к пурпурному и темно-синему, отражаясь на поверхности воды.

— Тут так спокойно, — сказал Тони.

— Ага.

Мы сидели молча, наблюдая, как солнце опускается все ниже.

— Слушай, а ты ведь так и не спросил, почему я ушла из полиции, — сказала я.

Он улыбнулся:

— Думаю, я знаю почему. Я видел тебя по телику.

— Я не струсила…

Он рассмеялся:

— Я этого не говорил. Не рискнул бы! Ты ушла из-за Дейзи, правда? Я помню, как ты переживала за своего отца, и думаю, ты не хотела, чтобы она переживала за тебя.

Я повернулась к нему, глядя с восхищением:

— Тони Пенхалигон, да у тебя потрясающий эмоциональный интеллект!

— Не до конца понимаю, что это значит, но приму за комплимент.

Я почувствовала, как мама стоит у нас за спиной в саду, и обернулась. В руках у нее было две кружки.

— Подумала, вам захочется чаю.

— Спасибо, Ширли, — сказал Тони. — Присоединишься?

— Нет-нет, оставлю вас двоих… — Она юркнула прочь с многозначительной улыбкой. Интересно, была бы она так же довольна, если бы знала, что днем я пила кофе с симпатичным старшим инспектором полиции.

— Так вот, Шерил выпустили под залог, — сказал Тони, не отрывая глаз от горизонта.

— Я слышала, пересекалась сегодня с Натаном Уитерсом.

Я скорее почувствовала, чем увидела, как он повернулся ко мне с неодобрительным удивлением:

— А, теперь уже Натан, да?

— Он нормальный мужик, — сказала я, а Тони фыркнул. — В конце концов он ведь все сделал как надо, а?

— В конце концов, — нехотя ответил Тони. — Я бы все еще сидел за решеткой, если бы не ты.

— Насчет этого я не уверена.

Мы снова посидели в молчании, наслаждаясь обществом друг друга и видом, даже если и расходились во мнениях относительно местного инспектора полиции.

— Она приходила ко мне, — сказал он спустя время.

— Шерил?

— Да.

— О. — Мне хотелось задать ему миллион вопросов, но я промолчала.

— Она спросила, не попробовать ли нам еще раз, — сказал он, преувеличенно пристально вглядываясь в даль.

— Правда? — И снова у меня скрутило живот. Я не была до конца уверена, что чувствую по поводу того, что он и Шерил могут опять сойтись. Не то чтобы это было мое дело — ну, я же не хотела Тони себе или что-то в этом роде, — но он был моим самым давним и, как я осознала к собственному изумлению, самым близким другом. Эта непривычная эмоциональная сумятица была для меня слишком сильной. Наверное, у меня уже начиналась язва. — Знаешь, ее ведь могут посадить. Я понимаю, это была самооборона, и я ее не виню, но все же…

— Я сказал «нет».

Тони протянул руку и сорвал розовую армерию — из трещины в стене торчал целый кустик.

— Я простил ее, но этого недостаточно. Сказал, что если бы она по-настоящему любила меня, то доверилась бы мне и позволила помочь ей освободиться от Крэйга. Все, что ей нужно было сделать, — это быть со мной честной, но она не смогла. А потом — даже подумать о том, чтобы исчезнуть, не сообщив мне, что с ней все в порядке… Я знаю, Полин ее запугала, но она даже не задумалась, как это отразится на мне. Доказывать мою невиновность должна была не ты. Но я рад, что ты это сделала.

Он улыбнулся и повернулся ко мне, протянув цветок. Я взяла его.

— Ну, а ты как себя чувствуешь? Все будет в порядке? — спросила я. Он действительно заслуживал счастья.

— Да, все будет хорошо. Единственное, о чем жалею, так это о том, что так и

Я рассмеялась:

— Ну, это легко исправить. У меня в холодильнике двести свиных колбасок.

Я перекинула ноги обратно в сад и поднялась, протянув руку, и Тони последовал моему примеру. Я помогла ему подняться.

— Пойдем, — сказала я. — Пойдем, и я приготовлю тебе лучший в мире бутерброд с колбаской.

Дебора Массон

Исповедь жертвы

Серия «Tok. Национальный бестселлер. Британия»

Deborah Masson

I'LL BE WATCHING YOU

Перевод с английскогоЛ. Прокопенко

. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Шесть лет назад

Она касается педали газа носком кроссовки, едва-едва, а затем снова убирает ногу.

Маленький красный автомобиль стоит всего в нескольких метрах от обрыва, утопая колесами в жидкой вязкой грязи.

Перед ее взором простирается бушующее Северное море, окутанное клочковатым белым туманом вплоть до серого горизонта. Волны бьются и шумят так же громко, как гром, прорываясь даже сквозь толщу металлической коробки, в которой она находится.

Ее тело застывает. Лицо мокрое, как и море, дыхание – прерывистое, как порывы ветра снаружи.

Ее нога замирает над педалью. Хватит ли ей смелости, чтобы преодолеть этот путь до края утеса? Отправиться в свободный полет?

Нужно всего одно движение… Всего несколько секунд…

Ее потрепанная кроссовка в очередной раз задевает узкую педаль. Шумящая в ушах кровь напоминает о том, что она все еще жива. И о тех, кто лишился своих жизней из-за нее.

Она стонет и откидывает голову на спинку сиденья. Слезы скатываются дальше, на бежевую футболку, а горло сдавливает страхом и сожалением, душащими ее.

Она неистово бьет по рулю, хватает его обеими руками до побелевших костяшек пальцев, трясет, пока тот не начинает скрипеть, – и воет в ветровое стекло.

Ее лоб с силой врезается в руль – бах! – и она рыдает.

Заставляя себя дышать, она нащупывает пальцами ключи, болтающиеся в замке зажигания. Глушит двигатель, выдергивает их и поднимает голову, чтобы посмотреть на воду.

Она фантазирует, каково это будет – прыгнуть в пасть бездны, позволить ей поглотить себя без остатка. Окажется ли эта смерть столь же ужасна, как ее жизнь?

Кашляя и задыхаясь, она снова вставляет ключи в замок зажигания и оставляет их висеть там. А потом она опускает солнцезащитный козырек и разглядывает прикрепленную к нему фотографию, ведя пальцем по лицам, обращенным к ней. Берет снимок в руки.

Ее пальцы сжимаются на бумаге, и она открывает дверь. Она выходит из машины, и ветер хлещет ее по лицу и ногам, обжигая соленым морским воздухом. Дверь остается открытой; она не берет с собой больше ничего и делает шаг вперед, глядя только на свои стопы, которые влекут ее к обрыву, несмотря ни на что.

Она останавливается, не дойдя до края, так близко к пропасти, что может ощутить ледяные брызги на своем лице. Слизывает соль с верхней губы, в то время как ее ноги утопают в грязи, а тело раскачивается на ветру.

Ее голова наклоняется вперед, и зазубренные скалы внизу представляются ей зубами, готовыми сомкнуться вокруг ее тела, прежде чем сбросить его в глубокую темную глотку моря.

Если бы только она могла довериться ветру. Чтобы он подхватил ее. Унес в морскую пучину.

Ей уже нет пути назад, она знает это. Знает, что произойдет, если она вернется. Что уже случилось с близкими и дорогими ей людьми.

Она закрывает глаза и вспоминает о жизни, которая у нее когда-то была. А потом о тюрьме, в которую та превратилась. И уже никто не поможет ей сбежать.

Интересно, каким будет их воссоединение? Сжимая в руке крошечный снимок, она мечтает, как избавится от этой боли.

Ее нога, дрожа, приподнимается, и секунду, пока уговаривает себя шагнуть вперед, в ничто, она балансирует только на одной опоре. Битва между ее сердцем и разумом продолжается, даже когда она представляет, как выбирается из своей клетки. И позволяет себе освободиться.

Глава 1

Настоящее время

– Куда мне смотреть?

Я пристально вглядываюсь в девять огромных мигающих в темноте экранов на стене.

– На ту, которая машет руками. Только приготовься. Сейчас увидишь неприятные подробности.

Я обнаруживаю ее на третьей камере.

– Боже, гены не обманешь.

– Ага. Не знаю, как ты, но я рад, что мои маленькие рыбки никогда не будут плавать в этом генетическом бассейне.

Я бросаю взгляд на Робби. Не уверен, что его рыбки вообще имели счастье плавать где-либо. У него практически нет шеи, а задница свисает по обе стороны кресла.

Я тяну на себя тумблер на столе, и изображение размахивающей руками девушки появляется на изогнутом мониторе передо мной. Я увеличиваю зум. Сходство просто поразительное.

– Год там не пошел ей на пользу.

Робби издает нечто среднее между фырканьем и смешком, и из его рта вылетает кусочек глазури розового цвета, который приземляется на клавиатуру перед ним.

– Ее мать из тех же мест. Полагаю, она и сейчас за решеткой.

Шелли Баркер. Женщина, которая вряд ли может претендовать на звание матери года. Спутать ее дочерей с кем-то другим просто невозможно – они словно ее двойники, затащенные ею же в круговорот проституции и запрещенки. Старшая, Шэрон, уже мертва, а на младшую, Шарлин, мы сейчас и смотрим.

Лицо Шарлин измождено; она состарилась намного раньше времени. Еще бы, она столько раз попадала в тюрьму, что та для нее стала все равно что домом отдыха.

Некоторые люди с самого начали не имеют ни шанса, и девочки Баркер являются наглядным тому доказательством. Робби следил за ними с их юных лет; автокатастрофа их жизни разворачивалась прямо у него на глазах, и он ничего не мог с этим поделать.

В этом-то вся проблема. Эта работа подобна поездке по человеческим судьбам. Мы наблюдаем за происходящим из-за тонированного ветрового стекла, а они, шагающие перед нашим капотом, даже не подозревают о нашем существовании.

Пока Шарлин не доставляет больших хлопот, но скоро это изменится. Выпивохи, околачивающиеся в дневное время на Сент-Николас-стрит, давно стали проблемой, и проблемой серьезной. Мы ежедневно связываемся по внутренней связи с местными копами. Те отвечают на вызов, выезжают на место, и им приходится выслушивать отборную брань в свой адрес. Конечно, пьянчуги разбегаются, но минут через десять они снова будут здесь.

Робби присвистывает:

– Она ни капли не боится.

Шарлин подскакивает к какому-то парню вдвое больше нее и

Парень отшатывается, и его глаз скрывается за лохматой сальной челкой. Молния его некогда белой спортивной кофты«Kappa»расстегнута, демонстрируя отсутствие футболки и торчащие ребра.

Шарлин не унимается. Ее ладонь бьет по его скуле, и голова парня дергается в противоположную сторону. Грязный ботинок-угги приподнимается и пинает его в голень.

Рация оказывается у меня в руке ровно за секунду до того, как он наносит ответный удар.

– Ссора между женщиной и мужчиной на Сент-Николас-стрит.

И вот теперь уже он бьет ее. Шарлин падает на тротуар.

– Женщина сбита с ног.

Рация трещит, и один из патрульных докладывает, что они рядом и уже выдвинулись.

В комнате видеонаблюдения становится тихо. Ни я, ни Робби, и уж тем более ни две другие команды, работающие здесь с нами, – «Передвижение» и «Жилье», операторы которых столь же стремительны, как и их работа; мыши против нас, людей, – не производим ни звука. Все мы прячемся здесь. В самой заднице колледжа Маришаль, здания, которое туристический совет так любит преподносить как символ этого гранитного города. Но для меня это просто очередной рабочий день в офисе.

– Что у нас на обед? – спрашивает Робби, для которого еда – главный источник радости в жизни.

– Обед еще только через полчаса. Может, «Греггс»?

– Ты идешь, ты и выбирай. Я бы не отказался от рогалика.

Я оставил все попытки заставить Робби произнести слово «круассан», даже несмотря на то, что это его стандартное дополнение к двум сосискам в тесте.

Робби фыркает и стряхивает розовые крошки, прилипшие к растрескавшемуся желтому логотипу Бэтмена на его футболке. Я все еще ощущаю приторно-сладкий запах булочки, когда смотрю на этот логотип, и понимаю, что Робби считает, будто эта работа делает его супергероем, – но кто я вообще такой, чтобы разрушать его фантазии?

Так что сегодняшний день пройдет так же, как и любой другой до него. За наблюдением. Некоторые из этих людей значатся в списках хорошо известных нам лиц. Длинном перечне, находящемся всегда под рукой потому, что они стали объектом пристального внимания полиции. С подобными нарушителями правопорядка мы имеем дело изо дня в день. Более того, мы делаем ставки на их выбывание – иногда это происходит потому, что кто-то загремел в тюрьму, иногда потому, что его прибрала к себе смерть. А когда на улицы попадает новый, сомнительный вид наркотика – примерно каждые три года, – вычеркивается много имен. В какой-то момент мы даже начали заключать пари перед началом смены, пытаясь угадать, кто мог умереть за время нашего отсутствия. Потеря некоторых ощутимо расстраивала. Еще бы, ты так погружаешься в их жизнь, как погружаешься в жизнь людей, на которых подписан в социальных сетях, напрочь забывая о том, что конкретно в данном случае ты никогда с ними не общался, да уже и не сможешь. И что, пока они были еще живы, они и понятия не имели о твоем существовании.

И конечно же, наряду с завсегдатаями всегда есть ничем не выделяющиеся середнячки. Серая масса на фоне остальных. Те, кто редко отклоняется от нормы, но порой способные и удивить.

Но что мне по-настоящему нравится в этой работе, сложная она или нет, так это то, что каждое лицо из этой толпы сообщает мне невероятное количество информации, не произнося ни единого слова; каждое движение их тела говорит мне, что они чувствуют. А еще я могу видеть, как они ведут себя, когда думают, что на них никто не смотрит. Я вижу их «спрятанное ото всех». То, что всегда скрывается под маской даже для самых близких.

Вот почему я никогда не понимал парней, которые уходят с этой работы, сетуя на ее однообразие, сухость в глазах и затекшую шею. Что вообще может быть скучного в наблюдении за людьми? В этом редком даре, позволяющем постичь, что движет человечеством? В возможности созерцать повседневную жизнь обывателей, даже не подозревающих, что я где-то рядом? В мире, где знаменитости – это новая аристократия, где слава приходит просто так, буквально ни за что, где реалити-шоу регулярно собирают миллионы телезрителей, чем все эти подражатели интереснее тех, кто сейчас отображается на экране передо мной? Все эти бессмысленные ролики, на которые кликается тысячи раз и ставятся тысячи лайков. За чушью из чьих-то чужих жизней следят миллионы подписчиков. Или, по крайней мере, за той жизнью, которую онихотятпоказать и в которую онихотят,чтобы ты поверил. Тщательно отредактированную и отфильтрованную.

Но здесь –на этой работе– все настоящее. Реальные люди. В реальной жизни. Без фильтров и каких-либо украшений. Так почему бы не воспользоваться шансом и не понаблюдать? Тем болееза деньги.

Стать Всевидящим. Всезнающим. Стремительно преодолевать огромные расстояния без необходимости использовать ноги и транспорт. Бродить среди толпы,быть ее частью.И при всем этом оставаться невидимым.

Я могу менять судьбы одним щелчком тумблера или включением рации. Манипулировать временем, искривлять его. Предотвращать преступления, спасать жизни, защищать людей от самих себя.

Я чувствую на себе взгляд Робби. Я всегда замечаю, когда его внимание приковано ко мне, а не к экранам.

– Я не могу просиживать задницу и терпеть еще полчаса. Ты идешь в «Греггс» или как?

Что ж, даже супергероям нужно есть.

Глава 2

Я выскакиваю через вращающуюся стеклянную дверь колледжа Маришаль на пешеходную улицу, уступив дорогу одному-двум автобусам. На дворе октябрь. Холодный воздух обжигает легкие на вдохе. Совсем скоро эта улица превратится в импровизированную рождественскую ярмарку, манящую забавами и весельем – если, конечно, ты готов расстаться с наличными в своих карманах.

Мои глаза привыкают к свету, пока я иду по Брод-стрит; справа на площади Маришаль возвышаются торговые и офисные здания, а слева – то, в котором располагается мое собственное рабочее место.

Робби не спустит с меня глаз, пока его рогалик не будет благополучно доставлен своему получателю. Я поднимаю глаза на камеру, подмигивающую с фасада «Косты», – маленький черный шарик, который выглядит так, будто на нем надета бейсболка. Большинство людей не знают, что она там. Во всяком случае, на улице не так много народу, чтобы заметить ее, – большинство сидит в кофейне, прижимая к себе кружки в попытках согреться. Я смотрю в камеру, улыбаюсь и показываю Робби средний палец.

Когда я прохожу мимо автобусной остановки возле подпольного паба «Стилл»,

Она умерла не в ту ночь, но я часто задаюсь вопросом, уцелела бы она, если бы система видеонаблюдения существовала уже в то время. Если бы кто-то, подобный мне, спас ее, даже не встав со своего стула в темной комнатке и не оторвав глаз от экрана.

Но единственным человеком, которого показала бы камера в этом случае, оказался бы я. Оставленный сидеть у двери, пока отец разделывал мою мать и вешал ее сушиться.

В буквальном смысле.

Он забил ее, разделал и подвесил ее тело на заднем дворе нашей семейной мясной лавки.

Мой дедушка Джо построил эту лавку своими руками, а потом передал моему отцу, который в свою очередь обучил и меня, когда я достаточно подрос. Наверное, маме не следовало позволять ему это делать. Мне было всего восемь. А это слишком ранний возраст, чтобы смотреть, как расчленяют, потрошат и подвешивают животных. Запах крови никогда не выветривался с моих кожи или одежды по-настоящему.

Я работал в мясной лавке после школы, все каникулы и каждую субботу вплоть до моего раннего подросткового возраста. Папа привлекал меня к разделке туш так же, как и к общению с покупателями за прилавком.

Но вряд ли что-то сравнится с тем зрелищем, какое представлял мой отец, раскачивающийся за прилавком взад-вперед, весь покрытый кровью и плачущий. И я говорю «вряд ли» потому, что ничего из этого сам не помню.

В том, чтобы увидеть моего отца, вымазанного кровью, как раз таки не было ничего необычного, но представить его плачущим я не могу, – а я сказал полиции, что он именно плакал. Вероятно, это и заставило меня пойти на задний двор в поисках причины, ведь отец не мог ни смотреть на меня, ни ответить на мои вопросы. Опять же, это мне рассказали потом.

Маму обнаружили подвешенной на крюке. Голой. С блестящим металлическим клином, протыкающим ее кожу под подбородком и торчащим изо рта. Кровь, капающая с нее, уже натекла в лужу. Я, кстати, тоже был весь в крови; копы предположили, что, впав в шок, я, вероятно, обнял ее.

В последующие годы я часто просыпался по ночам. В своих снах я видел ее, висящую на этом крюке. Со временем эти образы начали приходить ко мне и когда я не спал. Я мог увидеть ее перед собой в самые неожиданные моменты, безо всякого предупреждения. Когда шел по улице или пил чай.

Психотерапевт, к которому меня направили, сказал, что причиной тому может быть подавляемая травма. ПТСР – вот как это называют в наши дни. Но кто может сказать наверняка? Точно не тот умник, потому что я молчал как рыба, ничем не выдавая себя.

Я всегда думал, что название этой профессии весьма красноречиво. Мозгоправ. То есть кто-то, кто пытается проникнуть в мозг без моего на то разрешения, исправить там что-то против моей воли. А я на это не согласен. Так что я сделал вид, что слушаю его, и позволил ему думать, будто он чем-то помогает.

А говорил он много. То, чего я не помню и даже не собираюсь вспоминать. Единственное, что я вынес из его болтовни: что бы я тогда ни увидел, я был слишком мал, чтобы смотреть на такое.

Смерть моей матери пробила зияющую дыру в моей жизни. Пустоту, в которой мне суждено было страдать и в которую затем погрузилась вся страна. Лица моих родителей были на экранах всех телевизоров и страницах всех газет – тогда и на протяжении еще нескольких месяцев после.

Как и мое.

Сын Мясника.

Это прозвище наполнилось совершенно новым смыслом. Внимание СМИ ко мне было настолько пристальным, будто убийцей на самом деле был я. Некоторые журналисты даже высказывали предположения о моей причастности вслух, пока отец не обратился в суд. Меня преследовали репортеры и фотографы всех мастей, надеясь запечатлеть мое сиротское отчаяние – или же подтверждение моей вины.

И я беспокоился, что не выгляжу так, как должен выглядеть ребенок, потерявший сначала мать, а затем и отца. Мне было трудно выражать эмоции. Возможно, дело было только во мне, а может, и в том, что моя мать не проявляла ко мне чувств, когда была жива. Или и то и другое. Выглядел ли я безучастным? Отличающимся от других детей? Так, будто мне чего-то не хватало? С каждым днем эти размышления делали меня все более замкнутым – я отдалялся от других, от жизни; оглядываясь назад, я думаю, что я отдалялся даже от самого себя.

Те дни я проживал в надежде, что смогу подарить всем этим репортерам шанс, который вознесет их карьеру с уровня сводки местных новостей до национального масштаба. Я правда переживал, что могу подвести их. Но еще больше я боялся, что они действительно решат, будто я причастен к убийству своей матери. Что слухи расползутся и разрастутся, навесив на меня уже совсем другое клеймо, и разъяренная толпа потребует, чтобы меня самого подвесили, расчленили и выпотрошили, как забитое животное. Прямо как мою мать на том крюке.

Конечно, детский дом, в который меня отправили, пытался меня оградить, но это была та еще задачка. Я по-прежнему жил в том же самом городе, ходил в ту же школу. «Чтобы минимально нарушить мой привычный уклад жизни» – это они привели в качестве аргумента. Особенно смехотворного после того, как моя жизнь была разбита вдребезги. Я уже не мог вернуться к той жизни, которую знал раньше. В конце концов фотографы получили свой снимок.

Увидев свое лицо, смотрящее на меня с газетных стендов, я больше чем когда-либо ощутил, насколько нереальной становится моя жизнь; все это словно происходило с кем-то другим.

Но потом мой отец сознался в преступлении. Он признал свою вину и был приговорен к пожизненному заключению. В

Отца я не видел с того самого дня, как его увезли; на суд я тоже не пошел. Я больше не хотел на него смотреть.

Сплетни, что гудели вокруг меня все это время, превратились в шепотки. Я остался один. Дети, ни один из которых никогда не дружил со мной по-настоящему, держались от меня на расстоянии и, прикрывая рты ладошками, спрашивали друг у друга: «Как думаешь, это мог сделать он?»

В конце концов я полностью отстранился от мира.

Я открываю дверь в «Греггс», и вместе с потоком горячего воздуха из обогревателя, установленного над головой, на меня обрушиваются всевозможные запахи. Кофейня переполнена, и мне любопытно, каким я выгляжу для всех этих людей, кого они видят перед собой; я знаю, что я сейчас на виду, и потому моя маска плотно надвинута. Прошло уже много лет с тех пор, как кто-нибудь узнавал меня или шептался, прикрывая рот ладонью. По крайней мере, этому я рад.

Как все сложилось бы, если бы мы сделали так, как хотел отец, и въехали в квартиру над мясной лавкой, когда умер дедушка? Что произошло бы, если бы Колин не поселился по соседству? Что, если бы мы никогда не узнали об интрижке моей матери? Что, если бы то, что сломалось внутри меня… не сломалось?

Но никакое количество «если бы» не могло изменить того, что произошло, и со временем, по прошествии многих лет, моя пытка стала менее мучительной.

Я переизобрел себя. Сразу после выпуска из детского дома я официально сменил имя. Это было новое начало: новая личность, притворная уверенность и другой характер. Абсолютная нормальность. Я был твердо убежден, что смогу и в итоге стану обычным человеком. Взросление не только изменило мое тело, нарастив массу и увеличив рост, но и одарило растительностью на лице, заставило мои волосы потемнеть в сравнении с тем цветом, что был у меня в детстве. Я больше не был похож на Сына Мясника, который смотрел на меня когда-то с экранов и газетных страниц.

Рожденный заново – но не от своих родителей, от которых я имел несчастье родиться в первый раз, – я даже женился; но, к сожалению, счастья, как обычному человеку, мне не было суждено обрести. Потеря всегда была частью меня, и потеря тебя – Бет, моей любимой жены, – и той жизни, которую мы имели, оказалась самым жестоким ударом судьбы.

Я остался жить, видя твой призрак каждый день, и мое прежнее, убитое горем «я» грозило вернуться. Я улыбался и кивал головой, прокладывая себе путь по жизни, пока внутри меня бушевала война. Я вел себя нормально, хотя это было самым последним, что близко мне. Последним, чем я являюсь на самом деле.

Правду о моем детстве знает только Робби, и это не потому, что я ему что-то рассказал. Дело в том, что он узнал меня – даже повзрослевшего и изменившегося. Он разглядел во мне Уэсли Харриса. Сына Мясника, которого я оставил на том крюке вместе со своей матерью.

Я хочу сказать, а каковы были шансы, что это не произойдет?

Когда человек испытывает нездоровую одержимость преступлениями, проявляет особый интерес к убийствам, вероятность такого исхода очень высока. Наш Робби тоже был бы не прочь окунуться в мир тайн и криминала. А еще всяких сверхъестественных штук. Он верит во всю эту чушь так же сильно, как и в доказанные факты. Он знает и о твоем призраке, Бет, и верит в потусторонний мир так же сильно, как и в тот, что видит своими глазами через камеры.

Он принимает меня таким, какой я есть, – таким, какой я сейчас. Таким, каким я представляюсь ему и остальному миру. Я думаю, ему даже жаль того мальчика, которым я был. Поэтому мне все равно, чем он занимается в свободное время, – главное, чтобы он не болтал о призраках моего прошлого.

Однажды Робби сказал, что то, что произошло в моем детстве, вероятно, и стало причиной, по которой я попал на эту работу. Возможно, мое подсознание пытается как-то исправить ошибку. На самом деле удивительно, что я прошел через все это и сумел так адаптироваться. Именно это слово он и использовал: «адаптироваться». Если бы он только знал.

До тех пор я и не подозревал, что Робби воображает себя Зигмундом Фрейдом для бедных и часами анализирует убийц. Так что неудивительно, что он выдал эту чушь, якобы я работаю здесь, чтобы суметь спасти кого-то другого, раз не смог спасти свою мать. Не смог спасти тебя. Некоторые – и наверняка среди них будет немало мозгоправов – скажут, что в этом есть доля правды. Я провожу дни и ночи, уставившись в монитор, именно поэтому.

Наблюдая. Выжидая момент.

Потому что я желаю обнаружить аномалию. Нуждаюсь в этом. Найти сбой в этой системе.

Глава 3

Впервые вышеупомянутый сбой я обнаружил в тот день, когда увидел тебя. Жену, которую я потерял. Мою Бет. Единственную женщину, которую я когда-либо любил. Ты являлась мне так много раз, что я сбился со счета. Само собой, я понимал, что ты ненастоящая. Все из-за уставших глаз, долгих смен, разума, играющего со мной злые шутки.

Но в тот день, в тот последний раз, когда ты предстала перед моими глазами четыре коротких месяца назад, мы всего час как заступили на смену, мое зрение и разум были остры. Робби уплетал уже вторую булочку с глазурью, и в офисной жаре сладкий запах казался приторным. Это был июль. Самый разгар лета.

Я прочесывал Маркет-стрит в поисках пропавшего подростка, которого не видели с утра предыдущего дня. Этот шестнадцатилетний паренек, насколько было известно его друзьям и семье, был совершенно непроблемным, и это исчезновение было крайне нетипично для него.

И поэтому в толпе из множества лиц я искал только одно определенное. Лицо, которое я никогда раньше не видел, среди тысяч других, тоже невиданных мной. То, которое нужно было найти. Каждая покачивающаяся голова в этой тихой, бурлящей, выжженной солнцем массе состояла из одних и тех же основных черт: двух глаз, двух ушей, одного носа, одного рта. Меня никогда не переставало восхищать, насколько разный результат дает сочетание всех этих одинаковых частей вместе.

Одно лицо за другим проплывали перед моими глазами, пока внезапно не наступил тот момент: все нужные линии слились воедино, пробудив во мне чувство узнавания, – и на меня накатили наше знакомство, все переживания, наши воспоминания,

В тот момент все в этом мире совпало и в то же время оборвалось.

Мои движения. Дыхание. Сердце.

Не веря своим глазам, я почувствовал, как они сбились с ритма, и мои пальцы замерли на пульте, боясь пошевелиться, чтобы не потерять тебя.

Этого просто не могло быть.

Язнал,что это невозможно. Ты ведь умерла.

Лицо, которое я видел в своих снах, образ тех черт, которые оставались со мной еще долго после того, как я с криком просыпался от своих кошмаров. Эти льдисто-голубые глаза, которые не раз утешали меня в моих мыслях в редкие минуты затишья. Прошло так много времени с тех пор, как я в последний раз видел их по-настоящему. Порой я даже задавался вопросом: а существовали ли они вообще?

И вот ты была здесь. На экране прямо передо мной, словно я смотрел фильм, который столько раз прокручивал в голове. Но сейчас ты была настоящей. Будто я каким-то образом смог воплотить тебя в реальность, как мираж в далекой пустыне, которой была моя жизнь.

Все во мне кричало, что это не ты, но я не мог рисковать потерять твое лицо в толпе; мои глаза изо всех сил пытались запечатлеть тебя целиком, но обзор заслоняли тела, плечи и головы других людей.

– Кейси?

Я встал и, игнорируя Робби, обошел свой стол, не спуская с тебя глаз на протяжении всего пути. Мое тело неудержимо влекло к главному экрану – к тебе. На мгновение я увидел тебя полностью. И мое сердце снова остановилось.

– Кейси? Кейси! Что ты делаешь, чувак?

Я бросил на него взгляд, отвлекся всего на долю секунды, и ты исчезла. Из моей груди вырвался стон, сердце опять сжалось, и я потер глаза, желая, чтобы ты вернулась так же внезапно, как и пропала. А потом, чувствуя себя идиотом, по-прежнему приросшим к полу, хотя это нисколько меня не заботило, я снова остался один – тосковать в тумане иллюзии.

Все еще находясь во власти твоего образа, я протянул руку к экрану, будто за желанным глотком воды. Испытывая жажду тебя, твоего прикосновения. Чтобы эти глаза посмотрели на меня так, как смотрели когда-то до этого.

Я почувствовал руку Робби на своем плече.

– Это не она, приятель. Не Бет. Ты знаешь, что это не может быть она. – Он развернул меня к себе, отрывая мой взгляд от экрана. – Приятель, это не она…Кейси?Приятель… это всего лишь призрак. Просто призрак.

Однако в тот день именно твой призрак – страх, что я могу потерять даже воспоминания о тебе, – заставил меня очнуться, привел все это в движение. Зажег во мне страстное желание найти этот сбой.

Найти их.

И я стал искать.

Выяснять, кто они и где сейчас находятся.

Я хотел знать, что произошло после того, как тебя у меня отняли, сказав, что другого выхода нет.

Глава 4

Льюис Тейлор – вот кем бы я мог стать, будь я человеком помягче.

Как я выяснил, его детство, подобно моему, и детством-то считаться не может. Оно было омрачено невзгодами и болью, и это глубоко повлияло на то, каким он стал, еще задолго до того, как у него появилась первая щетина над верхней губой. За много лет до того, как он избрал тот путь, который избрал, и предпринял те катастрофические шаги, которые предпринял.

За те часы и дни, что я наблюдал за ним, я видел, как он вел себя на глазах у других. Шагал по улицам с напускной развязностью и притворным высокомерием, отчаянно желая быть замеченным, в то время как на самом деле ему должно было хотеться спрятаться – от того, что происходило с ним прежде. Но вместо этого он стремился, всегда стремился к тому, чтобы перекроить себя заново, переписать свое будущее. В надежде, что когда-нибудь он кому-нибудь понадобится.

Но никто в его сторону и не смотрит, разве что с гневом или с насмешкой. И Льюис Тейлор понятия не имеет, что это никогда не изменится.

Уж я-то знаю не понаслышке. Не только потому, что наблюдал за ним, но и потому, что шел по его стопам, таскаясь по тем же самым улицам много лет назад, прячась в тени и пытаясь скрыться от мира, который заклеймил меня прозвищем Сын Мясника, но все же отчаянно желая, чтобы кто-нибудь увиделменя,настоящего. Я пыталсяжить,а не простосуществоватьдень за днем, но боялся действительно жить, боялся, что кто-то внезапно может узнать меня. Боялся, что все эти слухи и теории заговоров возобновятся; желание и страх быть замеченным грозили поглотить меня с головой.

Так в чем разница между Льюисом и мной? Почему я выплыл, а он все еще тонет? Я смог измениться и стал наблюдать. На переправе между детством и взрослой жизнью я перемахнул через пропасть. Достиг другой стороны, стал другим человеком, а прежний я остался стоять там, глядя новому мне вслед.

Только тогда я смог увидеть то, что действительно отличает людей друг от друга. И я стал исследовать разницу между теми, кто сливается с серой массой, становясь невидимкой для окружающих, и теми, кто разбрызгивает краски на все, чего касается, требуя, чтобы их заметили.

Для того чтобы я смог оставить позади серость Уэсли Харриса и полноценно стать чистым холстом по имени Кейси Картер с палитрой наготове, мне нужно было научиться видеть все это – до того, как я нанесу первый мазок кистью. И я проводил бесконечные часы, внимательно наблюдая за тем, как люди взаимодействуют и проживают свои жизни. Слушал одну радиопередачу за другой, смотрел на все, что отображалось на моем мониторе.

Я был художником в поисках своей музы, изучающим малейшие нюансы мимики и языка тела, интонации и колебания голоса – мелочи, доступные каждому и позволяющие разглядеть то, что отделяет обыденное от волшебства, странное от общепринятого.

И о, как же мне хотелось вырваться из тела, в котором я находился, освободить того человека, что был заперт внутри. Я делал все, что мог, чтобы научиться этому, подражая другим и неустанно оттачивая свои актерские навыки, готовясь к исполнению спектакля своей жизни. Чтобы иметь возможность двигаться дальше и прожитьлюбуюжизнь, какую захочу.

Этого Льюис Тейлор никогда не сможет. Его неспособность видеть очевидна для меня так, как он даже сам не осознает свою слепоту. Он

От того, что он сделал стобой.

Я узнаю этот зуд. Он не давал мне покоя долгие дни и ночи после происшествия с мамой и папой, все те годы, пока я жил в детском доме. Я смог избавиться от этой чесотки, только когда наконец решил стереть Уэсли Харриса; когда я изменил курс своего будущего и решил вместо этого нарисовать Кейси Картера.

Еще одно достижение, которое Льюис Тейлор никогда не сможет совершить из-за сделанного им выбора.

Пока он шел своей дорогой, я выбрал тебя, Бет. Ты и наша жизнь были всем, что мне было нужно. Даже сейчас я бы выбрал тебя снова. Выбрал тысячу раз.

Я наблюдаю, как Льюис и его мать приходят и уходят из их квартиры на верхнем этаже многоквартирного дома. Я слежу за ними, изучаю их распорядок дня – точнее, то немногое, что можно назвать распорядком.

Он ничем не занимается, когда выбирается из дома. Едва живет. Серость, серость, серость.

А она выходит только для того, чтобы проверить еженедельные изменения ассортимента средней ценовой категории в супермаркете «Лидл». Ох уж эта ее навязчивая охота за скидками на вещи, которые она никогда не будет использовать. Приглашения присоединиться Льюису никогда не поступало, или, во всяком случае, он никогда его не принимал, поэтому, когда она уходит, он всегда остается гнить в своей яме.

Но это ненадолго.

Я заставлю его встать с постели. Вернее, выпрыгнуть из нее.

И тогда Льюис Тейлор наконец-то почувствует, что его заметили, даже поняли. Я дам ему повод поверить, что он может перестать покрываться мурашками при мысли о самом себе. При любой мысли.

И я залью его мир таким количеством красок, что он будет молить, чтобы все обратно стало серым.

Глава 5

Едва перевалило за семь тридцать утра, а она уже приехала. И я не могу не улыбнуться этому. Мать Льюиса Тейлора приехала на добрых двадцать минут раньше, чем на прошлой неделе. Должно быть, я действительно расшевелил ее.

Она стоит ко мне спиной, но знает, что я здесь. Она в очередной раз оглядывается через правое плечо и смотрит через заляпанное дерьмом чаек ветровое стекло моей машины, в которой я сижу с работающим двигателем, поддерживая обогрев, прямо на меня. За последние пять минут это уже четвертый такой взгляд в мою сторону.

Она поворачивает голову обратно к витрине и прислоняется спиной к одному из металлических столбиков, расположенных ближе всего к стеклянным дверям. Грохот обшарпанных колес тележки, катающейся под натиском ее пухлых сжатых кулаков взад-вперед, доносится до меня даже в салоне. Она будто запускает какой-то невидимый двигатель, готовая рвануть с места, как только откроется дверь – или как только я, ее соперник, осмелюсь выйти из машины.

Я отвожу взгляд от ее скругленной спины и выглядываю в пассажирское окно. Движение на крутом холме Веллингтон-роуд уже нарастает, и в воздухе отчетливо слышен ровный гул автомобилей и грузовиков, везущих своих пассажиров на работы в многочисленные нефтяные предприятия и автомастерские, разбросанные на близлежащих промышленных зонах. Но она не видит и не слышит ничего из этого, ее внимание сосредоточено исключительно на сине-желтом здании «Лидл» перед ней, расположенном в самом сердце городского промышленного района Восточный Туллос.

Вот внутри запертого стеклянного портала показывается парень в поношенной синей рубашке поло. У него отлично получается выглядеть занятым. Вероятно, он наслаждается той малой толикой власти, которой обладает, заставляя ее ждать. Она отрывает от него взгляд только для того, чтобы еще раз взглянуть на наручные часы, которые проверяла уже бесчисленное количество раз. Он теребит ключи, висящие у него на поясе, поддразнивая ее, а потом отпускает их, и связка покачивается. Он поворачивается и возвращается в магазин, исчезая между стеллажами, быть может размышляя о том, насколько, должно быть, печальна ее маленькая жизнь.

Но я точно знаю, как печально ее существование. Насколько все плохо. Знаю причину, по которой она так зациклилась на этом месте. В ее жизни больше не от чего получать удовольствие. Не с таким сыном, как Льюис.

На моих коленях лежит огромная тканевая сумка с логотипом «Лидл». Чем больше, тем лучше; так она поймет, что я настроен серьезно. Важно с самого начала привлечь ее внимание. Но после прошлой недели это почти само собой разумеющееся.

Я слежу за ней уже третью неделю. Первую я просто наблюдал издалека, и она понятия не имела о моем присутствии. На прошлой – я подошел ближе, пока она в спешке скупала последние товары со скидкой из среднего прохода.

До этого она даже не смотрела на кружку радужного цвета. Была слишком занята, распаковывая коробку с термобельем, прежде чем бросить его обратно на полку из металлической сетки, нисколько не побеспокоившись вернуть вещь в коробку.

Я стоял совсем рядом с ней, оживленно разговаривая по телефону. На другом конце никого не было, но она этого не знала.

– Да, милая, у них есть… – неестественно громко якобы от возбуждения сказал я своему воображаемому собеседнику, уставившись на кружку в руке.

Она тут же вскинула голову, еще до того, как я закончил предложение.

– Осталось всего две штуки. Невероятная цена по сравнению с теми, что мы видели. Майк сказал, такая возможность больше не представится.

Когда я наклонился, чтобы взять вторую кружку, она уже направлялась ко мне. Она и понятия не имела, что коробку с десятью такими же я спрятал под флисовыми покрывалами на соседней полке. Я выпрямился в тот самый момент, когда черные резиновые колеса ее тележки проехались по моей левой ноге.

– Ай! – Я отскочил назад для пущего эффекта и выпустил обе кружки из рук.

Ее рука сразу же метнулась к полке и схватила одну из них под моим пристальным взглядом. Я изобразил возмущение, что она не извинилась.

Нахмурившись, я пробормотал в трубку:

– Дорогая, мне пора. – А потом демонстративно спрятал телефон в карман, прежде чем развернуться к ней всем телом. – Какого черта? Вы проехали тележкой по моей ноге!

Она даже не обернулась в мою сторону, продолжая сосредоточенно рассматривать разноцветную кружку, то и дело вертя ее

– Вы меня слышали? – Я указал на кружку. – И вообще-то она моя. Я взял ее до того, как вы меня протаранили.

На этот раз она все-таки посмотрела на меня, медленно повернувшись, как и кружка в ее руках до этого, словно бы делая мне одолжение, признавая мое существование.

– Да правда, что ли? Ты что, уже заплатил за нее?

Я позволил своему рту открыться и закрыться, прежде чем снова заговорить.

– Нет, но я как раз собирался это сделать.

Я бросил взгляд на оставшуюся кружку на полке, затем снова на нее, и в эту долю секунды вызов был брошен.

Мы одновременно бросились к ней и столкнулись головами, но мои руки схватили кружку первыми. И тут, к моему удивлению, она ударила меня по тыльной стороне ладони кружкой, которую держала в руках, чтобы заставить меня отпустить другую.

– Что здесь происходит?

Парень выглядел едва ли старше подростка, и его голос дрогнул, когда он попытался проявить авторитет.

Лицо женщины стало багровым, щеки надувались и опадали, а влажные губы начали подрагивать.

– Он пытается отобрать у меня эти кружки!

Мои глаза округлились.

– Чушь собачья! Она была на два шага дальше, когда я держал кружки в руках. – Я упер руки в бока, с трудом веря, что мог опуститься до такого уровня пантомимы.

Но мне нужно было это сделать, чтобы достичь своей конечной цели, и, как ни странно, я действительно ощутил прилив адреналина, как будто эта вражда была настоящей. В какой-то мере я даже смог понять, как люди докатываются до такого.

Она начала нервно раскачивать тележку взад-вперед.

– Неправда!

И так продолжалось целых пять минут, пока в конце концов паникующий подросток не позвал менеджера, того самого парня, который стоял сейчас у входа, и нам было объявлено, что либо мы можем договориться по-человечески и взять по одной кружке, либо он заберет обе и удалит нас из зала.

Я улыбаюсь этому воспоминанию и смотрю на разноцветную кружку в подстаканнике моей машины, гадая, где сейчас может быть ее кружка. Наверное, ждет своего часа в тележке, готовая снова врезаться в меня, если я доставлю ей какие-то неприятности и сегодня.

Она снова поворачивается ко мне, и я поднимаю кружку, медленно прихлебывая из нее, наблюдая, как ее пальцы сжимаются на ручке тележки.

Ее внимание отвлекает вернувшийся хранитель ключей, который прилагает все усилия, чтобы отпереть дверь как можно медленнее. Она выпрямляется и подходит к стеклу – так близко, что, должно быть, рискует коснуться его носом. Я выключаю двигатель и не торопясь открываю дверцу машины, демонстративно выхожу, вытаскивая за собой огромную сумку. Сумку, достаточно вместительную для любой покупки.

Она оглядывается на меня через плечо еще раз, переступает порог магазина – и исчезает прежде, чем я успеваю достичь дверей. Просто идеально.

К тому времени, как я добираюсь до полок с ассортиментом средней ценовой категории, меня окутывает запах свежеиспеченного хлеба, от которого у меня урчит в животе. Она стоит у первой ячейки, роясь в ее содержимом, как собака в поисках кости, прежде чем перейти к следующей. Она действует систематично, ничего не пропускает и лишь изредка поднимает голову, чтобы проверить, где я нахожусь.

Я же слоняюсь в другом конце прохода. Похоже, она раздумывает, не последовать ли ей за мной, но все еще держится на достаточном расстоянии, чтобы я мог поступать так, как мне нужно. Не сводя с нее глаз, я высыпаю содержимое своей сумки для покупок в ближайшую клетку и снова прижимаю ткань к себе. Играя мне на руку, она сразу же начинает продвигаться по проходу ко мне.

Я протягиваю руку и поднимаю одну из фоторамок, которые только что бросил в корзину. В ней ничего особенного, это обычная декоративная рамка из металла шоколадно-коричневого цвета. Осталось только вставить любимую фотографию. Старая школа. Стандарт. Базовый вариант. Но с таким же успехом эта рамка могла оказаться и цифровой; она все равно ее захочет. Потому что ее хочу я.

Как и следовало ожидать, она наклоняется и подбирает две оставшиеся рамки. Ухмыляясь, она выпрямляется и смотрит на меня, потом на рамку в моей руке.

– Они вам нужны?

Я качаю головой:

– Я хотел сделать набор из двух.

Она смотрит в корзину.

– Похоже, вам не повезло. Но мне бы подошел комплект из трех.

Я смотрю поверх стенда на менеджера – того самого, что открыл входную дверь и который был здесь и на прошлой неделе, – он стоит рядом, ожидая, что вот-вот все начнется по новой. Я громко вздыхаю.

– Ладно, забирайте. Мне не нужны драмы.

Она практически вырывает рамку у меня из рук, и все три исчезают в ее тележке, едва я успеваю разомкнуть пальцы. Вот же сука.

Я наблюдаю, как она устремляется обратно к полке, от которой пришла, а затем без особого энтузиазма перехожу к следующему стенду. Теперь уже не важно, что я выберу. Меня волнует только то, чтобы оказаться на кассе одновременно с ней. Спустя полчаса и несколько почти регбийных столкновений мы добираемся до касс. Я встаю прямо перед ней. Она разгружает свою тележку, особенно тщательно проследив за тем, чтобы рамки были поставлены на ленту последними, как можно дальше от меня. В безопасности от любых резких движений, которые я могу сделать.

Табличка над нашей кассой номер три горит, но кассир еще не успел подойти, и я решаю воспользоваться ситуацией. Я поворачиваюсь к ней.

– Послушайте, позвольте мне заплатить за эти рамки, – улыбаюсь я.

Я чувствую, как мне приходится прилагать дополнительные усилия, чтобы приподнять уголки губ и выглядеть более искренним. А ее руки уже накрывают рамки, удерживая их на конвейерной ленте; она изучает мое лицо. Затем ее глаз дергается.

– С какой стати вам это делать?

– Считайте это жестом доброй воли. Извинением за прошлую неделю. И за сегодня.

Ее рука поднимается с ленты и зависает в воздухе, пока она обдумывает мое предложение. Я пожимаю плечами. Она точно согласится. Она и в лучшие времена была придирчива к ценам, но лишиться возможности получить что-то совершенно бесплатно?

Она поднимает рамки и нерешительно передает их мне, с неохотой, как будто делает мне одолжение, позволяя извиниться и заплатить за них.

Я принимаю предметы из ее рук, ощущая ее запах застарелого пота, и кладу их рядом с моими немногочисленными покупками, которые набрал наугад. Повозившись со своей сумкой, я опускаю ее поверх вещей и засовываю рамки в нее в тот самый момент, когда продавец приходит на кассу. Я завязываю разговор с ними обоими,

Она принимает рамки и убирает их в свою тележку. Из ее раззявленного рта выпадает невнятное, сдержанное «спасибо».

– Не за что. Надеюсь, они принесут вам радость. – Я улыбаюсь и выхожу из магазина вперед нее.

Миссия выполнена. Остается надеяться, что она воспользуется хотя бы одной из них.

Глава 6

После работы большинство парней идут в бар пропустить по кружечке пива. Но не мы с Робби. По крайней мере, речь идет не о «кружечке».

Ресторан «Космо» в торговом центре на Юнион-сквер, как обычно, переполнен. Это один из тех с шведским столом, где все посетители – и мужчины, и женщины, и дети – носят одежду на резинке, а столы сдвинуты так плотно, что свободно перемещаться между ними затруднительно. Так что саундтрек к нашему сегодняшнему ужину – гул болтовни, звон столовых приборов и непрерывный скрип отодвигаемых от столов стульев.

Поужинать вне дома после дневной смены было моей идеей, эдакое своеобразное поздравление себя с тем, что сегодня фоторамки оказались там, где им и полагается быть по моему замыслу. Я провожу время с Робби, чтобы отвлечься, пока жду, исполнит ли мать Льюиса свою роль.

Я принялся за еду всего десять минут назад, а Робби уже вернулся к буфету и, пыхтя, накладывает себе вторую порцию горячего. Он, как и все остальные здесь, отлично знает, что может подходить туда столько раз, сколько захочет, но ему нравится максимально нагружать свою тарелку слоями, как какой-то гребаный торт.

– Оставь что-нибудь и детям, приятель, – фыркаю я, когда он садится напротив и ставит свою тарелку на стол так, словно это святой Грааль.

– Пусть об этом беспокоятся их родители.

Что ж, наш Робби никогда не говорил, что хочет завести семью; ни разу даже не обмолвился, что ему кто-то может быть нужен. Он человек, который довольствуется самыми базовыми вещами. Достойная профессия, хорошая еда. Единственное, что, по его мнению, немного выделяет его из толпы, – это совместная работа со мной, Сыном Мясника. Полагаю, это заставляет его чувствовать себя немного особенным в каком-то своем, печальном смысле. Я его рок-звезда – парень, который был по другую сторону объектива камеры, а теперь оказался по ту же сторону, что и он, а он – мой напарник.

Но, несмотря на свое очевидное пристрастие, Робби никогда не спрашивал меня ни о чем-то, связанном с убийством моей матери, ни обо мне в целом. «Это не мое дело», – так он говорит.

А если бы и спросил, то вряд ли бы узнал меня лучше. Не меня настоящего. Его не знает никто.

– Дамплинги сегодня отменные, – комментирует он, накалывая очередной на вилку и залпом заливая в себя целую кружку «Гиннесса». Пробовать любой другой сорт пива он отказывается.

– Как и всегда.

Наверное, Робби поэтому сложил их в форме башни, как складывают обычно профитроли. Он вгрызается в пельмешек на острие вилки, и между нами воцаряется приятное молчание. Сейчас приоритет – это еда. Мы счастливо сосуществуем друг рядом с другом, оба понимая – но не произнося этого вслух, – что ничего другого общего у нас нет.

Робби приканчивает свою вторую тарелку.

– Динь-динь-динь. Я пошел на третий круг.

Он поднимается намного проворнее, чем можно было бы ожидать от него, учитывая его телосложение.

– Я тебя догоню.

Я делаю глоток пива – мне нужно переварить первую порцию, прежде чем вставать снова, – и думаю о том, насколько же проста жизнь Робби и как проста стала моя собственная с тех пор, как я тебя потерял. Думаю, что Робби никогда не был популярным парнем, у него никогда не было лучшего друга. Как и у меня. С Робби так произошло, скорее всего, потому, что ему не удалось найти человека, который оценил бы его увлечения. Со мной – потому, что никто ни за что бы не проникся теплотой к парню из газет, чей отец убил его мать и который сам в общем-то был немного странноватым.

Но я все же построил свою жизнь. Жизнь с человеком, о котором я и мечтать не мог, что она обратит на меня внимание. Жизнь с тобой. Пока эта жизнь не была отнята. А Робби… Ну, Робби по-прежнему поглощен своим хобби и изучает все эти истории о громких преступлениях в своем доме, расположенном в пригороде Бридж-оф-Дон, когда не находится в комнате видеонаблюдения. И надо сказать, это достойный дом, потому что все, что Робби зарабатывает, он тратит исключительно на увлечения: тру-крайм и еду.

Думаю, в этом и заключается вся суть Бэтмена и именно поэтому Робби и согласился на эту работу. Он мечтает быть супергероем, парнем, который раскроет и пресечет великое злодеяние, который станет спасителем. В этот день его жизнь начнется по-настоящему, он станет кем-то значимым. Но он не понимает, что в подобных вопросах нельзя полагаться на что-то или даже кого-то случайного.

– У тебя такой вид, будто ты топишь свои печали в этой кружке.

Я поднимаю глаза на возвращающегося к столу Робби.

– Я просто думал, что ты уже никогда не вернешься, – отвечаю я, вставая, и направляюсь прямиком к бараньей буне.

Правда в том, что Робби, вероятно, никогда не исполнит свои мечты, потому что он никогда не будет стараться достаточно, чтобы это произошло. Но такие, как я, – мы прилагаем усилия. Мы переворачиваем весь мир с ног на голову, если нужно.

В прошлый раз я убил прежнюю версию самого себя. Я не мог продолжать существовать таким, какой я был, и поэтому мне пришлось это сделать.

В этот раз я заставлю других пожалеть о том, что они вообще появились на свет.

Глава 7

Я нахожусь в том, что технически называется моим личным пространством, мой живот полон, а голова еще более полна мыслями. Эта квадратная комната-коробка слишком мала, чтобы ее можно было считать настоящей спальней, но для того, чем она стала – для того, какой я ее сделал, – идеальна. Я называю ее своей диспетчерской.

Мне не нужен ни подвесной светильник на потолке, ни окно сбоку, которое теперь занавешено плотными шторами. То, чем я здесь занимаюсь, лучше всего делать в темноте, вдали от любопытных глаз. Совсем как в комнате, где мы с Робби работаем. За исключением того факта, что изображение с камер на

На широком столе в ряд передо мной стоят три больших монитора, светящиеся и мерцающие в темноте, раскаляющие пространство вокруг меня. Они так же живы, как и я.

Я осмелился понадеяться, что мать Льюиса использует хотя бы одну из оплаченных мной рамок, но даже с такими шансами я понимал, что слишком полагаюсь на случай. Я сделал ставку на то, что судьба окажется на моей стороне, ведь всегда существовал риск, что она просто забросит их в дальний ящик и благополучно о них забудет.

Но вместо этого удача мне улыбнулась, подарив три из трех. Причем в рекордно короткие сроки.

Три монитора. Три рамки для фотографий. В трех разных комнатах.

Она и понятия не имела, что на самом деле принесла домой не просто три рамки, ноичеловека, который их для нее купил. Не подозревая, что теперь он будет следовать за ней повсюду. Что, куда бы она ни пошла, я пойду туда вместе с ней.

И сейчас я нахожусь прямо возле нее, забравшись на ее телевизор, в ее гостиной, и наблюдаю за ней из своего собственного дома сквозь клубы дыма, которые неизменно висят в стенах ее жилища, затуманивая обзор крошечной скрытой камеры, установленной в верхней части рамки. Затуманивая, но не заслоняя и абсолютно не влияя на высокое качество звука, который я способен уловить с другого конца города.

Благодаря моему опыту в изготовлении оправ камеры не видны – и нет никакого риска, что их кто-то заметит. После этого взломать их вайфай было несложно – хотя, казалось бы, они должны были усилить меры безопасности после того, что случилось, – как и загрузить приложение, которое взаимодействует с камерами, предоставляя мне удаленный доступ к ним как с мобильного, так и с экрана компьютера, стоящего передо мной. Технологии – это действительно чудо.

Она сидит в одиночестве, курит одну сигарету за другой и смотрит повтор старого сериала «Улицы коронации». И пока она смеется и вздыхает, проживая их жизнь, вероятно думая о них как о своих друзьях, о семье, которая семья ей больше, чем ее собственная – состоящая из сына, с которым никто не желает дружить, и мужа, совершавшего поступки гораздо худшие, чем совершают мужья и отцы, которых она видит на экране, – я почти ощущаю запах сигарет. Она принимает людей на экране, независимо от того, сколько у них секретов, сколько лжи они говорят или какие грязные поступки совершают за спиной других. Потому что мать Льюиса – одна из них, больше: она пережила гораздо худшее, чем они.

А Льюис тем временем торчит в своей комнате. Один. Как и всегда.

Я сижу в своей диспетчерской и наблюдаю за ними обоими, живу их жизнью вместе с ними, и они об этом даже не догадываются. Помимо гостиной, еще я примостился на подоконнике Льюиса, и некоторые вещи, которые он мне продемонстрировал, я бы предпочел не видеть. Я также нахожусь и на их кухне, разбив наблюдательный пункт там, где меня повесили – напротив старой газовой плиты.

Льюис сидит за письменным столом в своей спальне перед большим компьютерным монитором, сбоку от которого стоит белая PS5. На консоли болтаются огромные наушники с мигающими неоновыми вставками. Готов поспорить, что PS5, впрочем как и монитор, «случайно выпали» из кузова перевозящих их фур.

Экран включен, но он на него не смотрит; там нет ничего, кроме движущейся заставки с изображением энергетика Monster: банка прыгает по экрану, появляясь по обе стороны от его склоненной головы. А я в этот самый момент наблюдаю за ним с подоконника за его спиной.

Время от времени он поворачивается в своем игровом кресле и смотрит на окно, словно бы вглядываясь в самую глубь моей души, но затем его взгляд снова опускается на мобильный телефон, который он сжимает в руке. Я гадаю, что за фотографию он поместил в рамку, в которой я притаился; какое изображение красуется под моим объективом.

Я замечаю, как он проводит языком по верхней губе, и мне кажется, будто она имеет привкус сигарет. Я отлично догадываюсь, что такое он там смотрит. Впрочем, это не имеет значения. Пройдет совсем немного времени, и эти глаза будут обращены в другую сторону. Видя только то, что я позволю ему видеть.

Глава 8

Льюис Тейлор сидел, уставившись в телевизор в углу гостиной. Еще один день в раю. Его старуха смотрела ту же самую чушь, что и обычно, – как убогие типы, бегающие в синих и красных флисовых куртках, ищут всякое дерьмо, которое, если повезет, при перепродаже принесет им пятьдесят пенсов прибыли. И это даже не в прямом эфире. Да, его мать считала, что это достаточно увлекательно, чтобы потратить время на просмотр записи, ведь в моменте другая передача показалась ей интереснее.

Он затянулся сигаретой и бросил взгляд на фоторамку на телевизоре. Уродливого вида штуковина с дурацкой фотографией его брата-придурка с дочуркой. Будто бы ему хотелось каждый день смотреть на их морды. Льюис не хотел даже, чтобы она ставила ту, что в его комнате, но здесь мать настояла на своем.

– Чертовы счета оплачиваю я, так что я здесь главная.

Вот что она сказала. Не стоило и тратить сил на споры. По крайней мере, он сам выбрал снимок, который вставил в рамку. Фотографию рэпера, которую он распечатал из интернета. Он знал, что это ее взбесит.

– Это моя комната, независимо от того, платишь ты по счетам или нет, – выдвинул он свой контраргумент.

Он схлопотал за это затрещину, но, по крайней мере, мать оставила его в покое. Он улыбнулся, выдыхая дым.

Тот висел в воздухе плотным облаком; мать только что затушила свою собственную сигарету, а его – практически догорела до фильтра. Морщась от боли в коленях, его мать поднялась из кресла.

Она подхватила чашку с чайными разводами с подлокотника и, шаркая, побрела к кофейному столику перед Льюисом. Задела его предплечье, когда он тушил сигарету в пепельнице, а она наклонилась, чтобы взять и его чашку с почти остывшими остатками.

Льюис цыкнул языком:

– Я еще не допил.

– Теперь допил.

Он откинул голову на диван.

– Хватит с тебя кофеина.

– В чае нет гребаного кофеина.

Чашки звякнули друг о друга в ее руке, поскольку второй она замахнулась на сына. Он пригнулся, и подзатыльник просвистел мимо его уха, заставив Льюиса сморщить нос от въевшегося в ее одежду запаха пота.

– В пятницу у Кэндис день рождения.

Вот

– Ей будет шесть.

– Ну и хорошо.

Она снова замахнулась на него – на этот раз уже рукой с кружками. Льюис поднял свою руку и остановил их, прежде чем они достигли его щеки.

– Какого…

– Вчера я звонила Крейгу. Спросила, что хочет Кэндис, – какую-то чертову американскую куклу. Не стану я ее покупать. Это дерьмо слишком дорогое, чтобы дарить детям. В прошлом году я купила ей подарок в «Лидл». Наклейки с лунами и звездами или что-то такое. Ничем не хуже остального.

Льюису это было абсолютно безразлично. Не он же потратил деньги.

– В любом случае они приедут сюда в пятницу, после того как он заберет ее из школы, так что тебе нужно будет свалить.

– Я тут живу вообще-то.

– Ага, бесплатно. В двадцать три года.

– Я не виноват, что не могу найти работу.

– Ты виноват, что потерял ту, которая была. И о чем ты, черт возьми, болтаешь? Ты же ни за что не платил, когда «работал».

И зачем ему вообще искать эту работу? Он был сыт, одет, вымыт. Мог играть на чувстве вины старухи.

– В любом случае, когда они придут, тебя здесь быть не должно. Я не хочу, чтобы вы с ним ссорились при Кэндис.

Чертова Кэндис. Кто вообще так называет своего ребенка?

– Ты же знаешь, твой брат считает, что я должна тебя вышвырнуть. Здесь и так тесно как в чертовой дыре.

– Ага, рад, что у него жизнь сложилась ну просто замечательно.

Ее губы сжались, как у ребенка, впервые попробовавшего лимон.

– Давай, чудила. Подними свою задницу и сходи за моими лекарствами, как и обещал. Принеси какую-нибудь пользу. Может, сядь на автобус и заскочи в центр занятости в городе. Убирайся с глаз моих.

– Как скажешь, ма.

– Да, как скажу. Найди себе работу, и тогда будешь пить столько гребаного чая, сколько захочешь, – за свой счет.

Выходя, Льюис хлопнул дверью так, что почтовый ящик лязгнул, и треск дерева эхом разнесся по лестничной клетке гранитного многоквартирного дома на Туллос-плейс. Его мать тут же что-то крикнула изнутри про дверные петли. Он торопливо сбежал по красным обшарпанным ступеням. Вонь застоявшейся мочи – кто-то повадился справлять нужду прямо в подъезде – била в нос, связка ключей, пристегнутая к поясу, звенела на бедре, а рюкзак на спине подпрыгивал. В руках он уже держал сигарету и зажигалку. Когда он дернул входную дверь, ржавчина на петлях заскрипела; после того как две ночи назад Кева снизу арестовал отдел по борьбе с наркотиками, домофон был полностью бесполезен. Возможно, снаружи многоквартирные дома на Туллос-плейс и были отремонтированы, сверкая белизной на солнце, но внутри они по-прежнему оставались таким же паршивым дерьмом. Ленивые ублюдки из муниципалитета даже не удосужились починить замок.

На улице было сухо. Мороз собачий, но сухо. Он посмотрел на часы, как будто у него имелся какой-то график, которого нужно было придерживаться. А ему уже давненько не приходилось жить по расписанию. Все же потеря работы на складе – лучшее, что с ним случалось. Он был рад, что отделался от этой кучки придурков. От всех тех разговоров и дерьма, которое они несли.

Льюис двинулся вдоль Туллос-серкл, в тени по правую сторону, и закурил сигарету. Теперь он мог делать все, что ему заблагорассудится. Его кроссовки сбились с ритма, когда он вспомнил, кого увидел на этой улице неделю назад – в тот единственный раз, когда он вышел на улицу не по поручению матери или чтобы выпить в местном баре, где его хотя бы терпели. Он боялся делать что-либо еще с тех пор, как…

Льюис фыркнул и отогнал от себя эту мысль, а вместе с ней и правду о своей жизни – одиночество, желание чего-либо или кого-либо еще, помимо того, что ему оставалось. Он снова подумал о прошлой неделе, и это подстегнуло его; он ускорил шаг, прикидывая, может ли эта встреча повториться сегодня. Его ботинки скользили на опавших листьях, прилипших к тротуару, размокших и уже гниющих. Когда прозвенел звонок, его тело вздрогнуло, звук был настолько оглушительным, что Льюис ощутил его даже своими зубами.

Он взглянул на детей, высыпающих из дверей и ворот наружу, услышал их крики, веселье и беготню, увидел ассистентов администрации, уже дежуривших на игровой площадке, – один из них бросил взгляд в его сторону, прежде чем устремить глаза дальше, на Оскар-плейс, и сосредоточиться на зданиях Абердина, теснившихся на горизонте. Медицинская клиника Торри, где он должен был забрать чертов рецепт своей матери, находилась всего в нескольких минутах отсюда. Но, может быть, для начала не повредит пинта пива?

Глава 9

Когда Льюис выскочил из парадной двери обветшалого дома своей матери, он сделал это так, словно был настоящим мужчиной. Но на деле он просто шут.

Огромная связка ключей позвякивала на его обтянутом линялой джинсовой тканью бедре, оттягивая петлю ремня вниз в каком-то опрометчивом возврате в 1980-е, когда такие джинсы были в моде и все цепляли на них пластиковые брелоки для ключей. Я невольно задался вопросом, откуда у него столько ключей и что они открывают, – это у человека-то, который не имеет ничего за душой и живет с матерью. Наверное, он думает, что они придают ему важный вид.

Он держал сигарету, пока шел по тропинке к главной улице, – большим и указательным пальцами. И это не потому, что так держать сигарету естественно, а потому, что он решил, что это выглядит круто. Он шагал вниз по улице, и наше путешествие сопровождали облачка дыма. Все в нем было не так. Все в Льюисе было серым.

Я перешел дорогу и пристроился за ним. Достаточно далеко, чтобы он меня не услышал и не обратил на меня внимания. Когда вдали раздался пронзительный звук звонка, он на секунду замер, но затем ускорил шаг. Я поспешил за ним.

Из дверей, словно суетливые муравьи, покидающие муравейник, высыпали дети. Льюис оглянулся. Я точно знал, куда он направляется, ведь все сведения, полученные с камеры в его доме, транслировались и на мой мобильный. Прошло совсем немного времени, и я дал ему возможность войти в «Белую кокарду» раньше меня.

А когда я сам открыл дверь, он уже стоял у бара и заказывал пинту пива.

Бармен поднял глаза мимо него, оценивая, достоин ли я войти. Внутри пахнет прокисшим пивом и

Льюис оказывается слишком громок для этого места. На деле он – единственный источник шума в помещении. Он снова активизируется, тараторит всякую чепуху бармену, который поворачивается к нему спиной и лезет в коробку с пачками чипсов, быть может готовясь к длительному пребыванию горбуна у окна. А может, это просто уловка, чтобы отделаться от Льюиса.

Льюис выпрямляется во весь рост, смотрит на себя в зеркало за стойкой бара и поднимает кружку пива, чувствуя, что он здесь на своем месте. Слишком жалкий, чтобы понять, что он просто наскучивает бармену и тот явно испытывает облегчение, когда подхожу я, или увидеть, как парень на табурете в углу закатывает глаза. Мы вместе посмеиваемся над Льюисом, и мое отражение улыбается ему в ответ. То, как я держусь после стольких лет наблюдений и учебы, вызывает симпатию ко мне у людей.

Льюис направляется к столику, стоящему через три от горбуна. Он приветствует его согнутый позвоночник фразой: «Привет, Джон», но Джон едва ли поднимает взгляд от своей газеты.

Льюис протискивается за стол, звеня ключами о его сколотый край. Он бросает свой рюкзак на свободное сиденье рядом, прислоняется спиной к стене и выглядывает наружу, чтобы иметь возможность видеть любого приближающегося. Он делает глоток из своей кружки и преувеличенно удовлетворенно вздыхает. Он действительно Мужик. Он смотрит в мою сторону на какую-то долю секунды, а затем опускает голову, снова утыкиваясь в телефон. Пристально смотрит в экран, облизывает губы.

Периодически он поднимает взгляд и осматривает бар, в том числе выглядывает и на улицу сквозь заляпанное грязью окно.

Говорят, что глаза – это окна для наших душ. На глаза Льюиса смотреть больно. Я думаю обо всех тех вещах, которые они видели. Что они способны сотворить с душой человека? Мне хочется подойти к нему и вырезать эти глаза.

Чтобы спрятать их. Запереть где-нибудь глубоко-глубоко, где они не увидят то, на что им не следует смотреть.

Глава 10

Льюис переминался с ноги на ногу в темноте ночи и пускал дым изо рта. Он стоял в конце Грэмпиан-плейс, чуть в стороне от Туллос-серкл, подальше от белого пятна света, падающего на тротуар от ближайшего уличного фонаря. Он в очередной раз перекинул брезентовую лямку рюкзака через плечо и в сотый раз проверил карман джинсов, на месте ли перчатка. Это была перчатка его матери – на ней даже все еще оставался ее запах. Когда она обнаружит вторую перчатку, торчащую из раскрывшейся молнии сумочки, то решит, что случайно где-то ее обронила.

Здание через дорогу казалось охваченным пламенем. Свет лился из окон, ложась огненными лужицами на темную площадку, залитую бетоном, и травяное поле. Уборщицы все еще были там.Онабыла там.

Еще каких-то десять минут, и отмораживание задницы здесь непременно окупится. По крайней мере, он надеялся, что окупится. Поэтому он пристально смотрел на двойные двери главного входа, боясь отвести взгляд и упустить ее. На прошлой неделе он впервые увидел ее так близко. На самом деле, он услышал ее еще до того, как увидел, он тогда как раз шел домой с Оскар-плейс. Занятия давно закончились, и она смеялась, выходя из здания. Она была всего в нескольких метрах от него, когда он наконец поднял взгляд. Он и не ожидал, что разглядит все черты ее лица в свете уличного фонаря, но внезапно очень отчетливо увидел ее карие глаза, когда она посмотрела на него и улыбнулась. Искренней, настоящей улыбкой. Такой, какую он никогда не видел, по крайней мере адресованной ему. Тогда он сошел с тротуара, словно бы пропуская ее, хотя тротуар был более чем достаточно широк для них обоих. Он хотел выглядеть джентльменом.

Ее улыбка стала нервной, и она ускорила шаг, когда проходила мимо Льюиса, и он почувствовал сладкий запах ее волос.

Минуту он стоял словно вкопанный, наблюдая, как она поворачивает на Туллос-серкл, время от времени оглядываясь через плечо. Оглядываясь на него. При мысли, что она хотела посмотреть на него, по его венам заструился адреналин. Кровь так громко застучала в его ушах, что он был уверен, будто она тоже может ее слышать.

Его радость смешалась с четырьмя кружками «Теннента», которые он выпил в баре незадолго до этого. Однако в следующую же секунду ему показалось, что эти четыре кружки вылили ему на голову, потушив весь его пыл, поскольку она села в «Мини Купер», стоящий у обочины. Двигатель машины один раз чихнул, а потом она тронулась с места, увозя прекрасное видение прочь.

Домой Льюис шел в оцепенении, не видя перед собой ничего, кроме ее улыбки. Не смея поверить, что ей может понравиться такой, как он. Гадая, кем был тот в «Мини Купере», кому посчастливилось вернуться домой вместе с ней.

Он протиснулся мимо матери, когда она вылетела в прихожую, чтобы, как обычно, придраться к нему по какому-нибудь поводу, и захлопнул дверь своей спальни перед ее носом, а потом бросился на неубранную кровать. Ему уже нужно было снова увидеть ее.

С тех пор он возвращался сюда каждый вечер, но больше ни разу не столкнулся с ней. Теперь он надеялся на то, что ровно через неделю она опять – наконец-то – появится здесь.

Грохот открывающихся дверей вернул его к действительности. Его сердце бешено заколотилось.

Пожалуйста, пусть это будет она.

Сначала до него донесся ее смех, тот самый, что постоянно звучал у него в ушах с тех самых пор, как он услышал его впервые. Он стал громче, когда она отделилась от остальных и, кутаясь в пальто, принялась прощаться с ними у калитки.

Когда Льюис пришел в себя, она успела сделать уже шагов десять или около того. Он поспешно закинул рюкзак на плечо, перешел дорогу и пристроился за ней. Но она даже не оглянулась. Тогда он сжал перчатку в кулаке, поднял руку и бросил ее в сторону, проследив, как та бесшумно упала на землю.

– Эй.

Она

– Ты уронила перчатку.

Он подбежал ближе, поднял вещицу и протянул ее прекрасному созданию.

Она посмотрела на перчатку, потом на него. Ее глаза… Она была так чертовски красива.

– Это не моя.

– О, прости. Я подумал, что раз ты шла впереди…

Она отрицательно покачала головой и повернулась, чтобы продолжить свой путь. Черт, все было совсем не так, как он себе представлял…

– Э-э-э, я гулял здесь в детстве.

Она снова остановилась и обернулась. На этот раз медленнее. Настороженнее.

– Правда?

– Да, очень давно.

Он тут же обругал себя – как будто это и так не было очевидно, что давно.

Она кивнула и скрестила руки на груди, пытаясь согреться. Он чувствовал, что она старается не показаться грубой, но все равно оглянулась через плечо на ожидающий ее «Мини-Купер».

А ведь он просто хотелпоговорить. Его руки сжались в кулаки. Он надеялся, что она тоже захочет поговорить с ним.

– Извини, приятель, у тебя не найдется прикурить?

Льюис резко развернулся и столкнулся лицом к лицу с каким-то парнем, подносившим ко рту сигарету.

Откуда он вообще тут взялся?К его горлу подкатил гнев.

– Нет, приятель. Не найдется.

А она уже уходила, спеша к машине.

Мужчина снова подал голос.

– Ты уверен, что у тебя нет зажигалки?

Рюкзак Льюиса соскользнул с плеча на его локоть.

– Слушай, отвали, ага?

Ему следовало бы врезать по его физиономии, но сейчас она была куда важнее. Он не мог допустить, чтобы она подумала, будто он из таких парней.

Черт.

Его зубы заскрипели, кулаки начали сжиматься и разжиматься сами собой.

Он смотрел, как она удаляется все дальше и дальше, и прошипел уже вслух:

– Черт!

Льюис резко развернулся, занося руку, чтобы как следует вмазать этому типу, но, когда он увидел улыбку на его лице, его рука застыла в воздухе.

– Чего ты ухмыляешься?

– Так ты никогда друзей не заведешь.

Льюис замер, не совсем понимая, что ему делать с этим парнем; он ждал, что тот сам поднимет кулак, но вместо этого он просто продолжал улыбаться. Было что-то в том, как разговаривал этот человек. Что-то открытое. Располагающее к нему. Такое, к чему Льюис совсем не привык.

– Кто ты, черт возьми, такой?

Парень пожал плечами:

– Ты меня не знаешь. Я переехал сюда не слишком давно. Вот, осматриваюсь.

Льюис опустил руку.

– Ты всегда пристаешь к прохожим, когда ты осматриваешься?

Парень кивнул в сторону, куда исчезла девушка.

– Примерно как ты, когда пытаешься флиртовать под предлогом оброненной перчатки. Я пытался спасти тебя.

Льюис покраснел.

– Какого…

Мужчина поднял обе руки вверх, словно сдаваясь в плен, и нос Льюиса уловил запах его геля для душа или лосьона после бритья.

– Ну пристрели меня, если я считаю, что ты мог бы придумать и более удачную фразу для знакомства.

Льюис невольно улыбнулся:

– Это было не… Я не…

Какое-то мгновение они стояли неподвижно, переглядываясь. Взгляд в землю, потом на собеседника, снова вниз.

Льюис подумал, что на вид этому парню лет тридцать, то есть, по сути, намного больше, чем ему самому. И что еще страннее: он болтает с незнакомцами. Разве что… Льюис еще раз посмотрел на него.Не-а.

Льюис пошарил в кармане.

– У тебя есть сигареты? Кажется, у меня все женайдетсязажигалка.

Мужчина усмехнулся:

– Есть.

Он полез в задний карман и протянул пачку сигарет. Из нее вытащили только одну – ту, что уже была у него в руке, которую он и хотел прикурить в самом начале.

Льюис взял из пачки вторую и прикурил, передал зажигалку, выдыхая дым.

– Значит, ты переехал куда-то сюда?

Мужчина поднес сигарету к губам, держа ее так же, как Льюис, но потом передумал и снова опустил руку, чтобы ответить.

– На Виктория-роуд. Паршивая квартирка. Меня бывшая бросила. Из-за всякого дерьма в моем телефоне. Полное нарушение личного пространства, за которым последовала чрезмерно бурная реакция. А ты?

Льюис выпустил дым через нос, вглядываясь в собеседника сквозь облако и расправляя плечи.

– Да тоже отсюда. То же самое дерьмо.

Мужчина склонил голову набок:

– Тоже психованная бывшая?

Льюис промолчал, и парень вытаращил на него глаза.

– Ха, только не говори мне, что ты все еще живешь с мамой.

Льюис фыркнул и повернул сигарету, чтобы взглянуть на ее тлеющий кончик в попытке сохранить спокойствие.

– Да, но планирую съехать, как только я смогу позволить себе избавиться от этой коровы.

Мужчина кивнул:

– Само собой.

Льюис проследил взглядом, как он подходит к низкой кирпичной стене неподалеку, затем подтягивается, пока его зад не опускается на нее, и болтает ногами, теперь совсем немного не достающими до тротуара.

– Ну и чем здесь занимаются?

– Ничем. Это место – унылая дыра. «Белая кокарда» – единственное, что тут есть. Ты собираешься курить эту сигарету или как?

– Ага… Я надеялся, что ты забудешь, и я смогу стащить твою зажигалку. – Он ухмыльнулся и, прикурив сигарету, отдернул ее от лица так же быстро, как и выдохнул дым. – Кажется, я видел тебя там на днях. Всего один раз. Торчал дома несколько дней подряд. – Он указал на свободное место рядом с собой. – Ты тоже можешь присесть. Я не буду толкаться.

Льюис поморщился:

– Ты же не из этих, правда?

Парень расхохотался:

– Нет, приятель. Моя бывшая определенно была женщиной, и, скажем так, я закадрил ее кое-чем получше брошенной перчатки.

– Пошел ты.

Стараясь не выглядеть слишком грустным – а ему на самом деле было грустно – и все же получая какое-то удовлетворение от того, что его назвали «приятель», Льюис тоже забрался на ограду, пусть и на некотором расстоянии от этого типа.

– Тебе нравится эта птичка?

Льюис бросил на него вопросительный взгляд.

– Да ладно тебе, чувак. Ты же не единственный, кто ищет себе даму. Я почти ничего не разглядел в темноте, но держу пари, что она красавица. Может быть, слегка молода для меня, но какая разница?

Льюис мгновенно ощетинился:

– Не так уж она и молода. Я тоже сильно моложе тебя.

– Наглый ублюдок. Может, поэтому тебе и сложно заполучить зрелую женщину.

Льюис стряхнул пепел на тротуар.

– Мне девятнадцать. Я не гонюсь за кем-то твоего возраста.

Потом они сидели в тишине, и сердце Льюиса колотилось оттого, что кто-то задержался, чтобы поговорить с ним, оттого, что кто-то обменивался с ним шутками. Он почти боялся сказать что-нибудь не то, что могло бы заставить этого парня уйти.

Он повернулся к Льюису:

– Так как тебя зовут?

Да, просто имя вполне можно сказать.

– Льюис. А тебя?

– Митчелл. – Он

Льюис даже не сразу понял, что Митчелл ждет, чтобы он стукнул по его кулаку, а не собирается врезать ему. Он коснулся костяшками пальцев руки Митчелла и, пряча улыбку, посмотрел вниз, на их болтающиеся ноги.

Митчелл бросил сигарету на обочину.

Льюис проследил за ней взглядом:

– Там оставалась еще половина, приятель.

Митчелл рассмеялся:

– Деньги на курево теперь, когда я избавился от этой девки, есть. И, вообще-то, теперь, когда я от нее избавился, мне кажется, что мы с тобой могли бы быть полезны друг другу.

Льюис приподнял бровь.

Митчелл опять рассмеялся.

– Не в этом смысле, придурок. Думаю, все уже поняли, что я исключительно по женщинам. Но, мне кажется, ты норм. Я мог бы научить тебя паре трюков, как познакомиться с девчонкой.

На этот раз Льюис поднял глаза, заинтересованный не обещанием, а тем, что, возможно, Митчелл хотел снова с ним пообщаться.

– А ты очень уверенный в себе тип, да?

Митчелл пожал плечами:

– Кто-то же должен быть таким. Я научу тебя, как разговорить птичку, а ты выпьешь со мной пинту пива в центре. Всегда неплохо иметь собутыльника. Давай, вытащи нас обоих из этой дыры.

Сердце Льюиса забилось быстрее. Значит, у Митчелла тоже не было других приятелей. И он хотел выпить пивас ним.Льюис спрыгнул со стены.

– Что, прямо сейчас?

Митчелл рассмеялся:

– Не. Я пойду домой чего-нибудь перехвачу. Давай встретимся тут завтра. – Митчелл тоже встал, сплюнул на тротуар и вытер подбородок. Он оглядел улицу. – Кстати, а в каком доме ты живешь?

Льюис с трудом удержался от того, чтобы не пуститься вприпрыжку.

– Мне туда. Я тебе покажу.

– Ну пошли.

Прошло всего несколько минут, прежде чем они оказались у дорожки, ведущей к многоквартирному дому Льюиса.

Льюис кивнул на здание.

– Я живу на верхнем этаже, справа. Мама немного раздражительна, так что просто брось камешек в окно, чтобы ее не бесить. Только не слишком сильно – если разобьешь стекло, то обязательно ее услышишь.

Льюис продолжал смотреть вверх, надеясь, что не звучит как псих, но он очень не хотел, чтобы его мать узнала о Митчелле или чтобы Митчелл внезапно познакомился с его мамой.

Митчелл тоже посмотрел на окно:

– Да без проблем.

Льюис попытался сдержать расползающуюся на лице улыбку.

– Значит, завтра пропустим по пиву, серьезно?

– Намного серьезнее, чем все, что у тебя было с этой птичкой.

Льюис толкнул Митчелла в плечо:

– Ой, да хорош.

Митчелл усмехнулся и повернулся к дороге, которой ему предстояло возвращаться.

– Ладно, я пошел.

Льюис потер большой палец, силясь придумать, что бы еще такое сказать, чтобы завтрашний день точно был предрешен, но не желая при этом выглядеть отчаявшимся.

А Митчелл уже уходил.

– Значит, завтра, да? – крикнул ему в спину Льюис.

Митчелл поднял руку, не оборачиваясь.

– Завтра.

И Льюис смотрел ему вслед до тех пор, пока тот не превратился в точку вдали, больше всего на свете надеясь, что они встретятся вновь.

Глава 11

Я дышу в сложенные рупором ладони, пытаясь согреть их с тех самых пор, как вернулся домой, и у меня все еще пахнет сигаретами изо рта даже после того, как я трижды почистил зубы. Я не затягивался, просто совал сигарету в рот и вытаскивал ее так быстро, как только мог, но я все равно чувствую эту вонь. Курение для меня лишь средство для достижения цели, причем хорошо отработанное, чтобы меня не согнуло в приступе кашля.

Свет трех мониторов передо мной окрашивает кожу моих рук в голубоватый оттенок, и теперь она выглядит такой же холодной, какой и ощущается. Один из этих экранов демонстрирует Льюиса на его кровати. Он лежит на спине в одних трусах-боксерах, и его лицо озарено светом треснувшей лампы на тумбочке и моим обещанием, данным ему.

Его руки сцеплены за головой, широко раскрытые голубые глаза устремлены в потолок. Что бы там ни было – а вероятно, ничего, кроме трещин и паутины, там и нет, – он этого не видит. В это мгновение его разум работает на пределе своих возможностей; он размышляет о том, к чему и куда может завести его завтрашний день. В его позе нет и следа прежней ярости, которая охватила его на улице, а девушка, с которой он пытался сблизиться, уже забыта.

Я пообещал ему дружбу, человеческое общение – начиная с завтрашнего дня.

В моей комнате царит полная тишина, если не считать непрерывного тиканья часов на стене; она погружена в темноту, нарушаемую лишь мерцанием моих экранов и лампой Льюиса. Этим болезненным сиянием. Скорее всего, в его голове сейчас тоже царит что-то подобное; тиканье часов заставляет меня задуматься о механизме работы этого разума, и я бесконечно благодарю судьбу за то, что не могу лично видеть, что движет им, что мне не приходится быть свидетелем образов, что мелькают перед его сосредоточенными глазами.

Я сижу рядом с ним сорок пять минут, мы оба почти не двигаемся, и эта тишина клубится по обе стороны камеры. С аудиопотоком все в порядке. Просто мы оба погружены в мысли о завтрашнем дне. Его подпитывает волнение, меня – моя цель. Я мог бы сделать все намного быстрее – исключить подготовку к тому, что должно произойти, но я хочу, чтобы он думал, будто ему есть чего ждать. Хочу, чтобы он почувствовал, хотя бы на один-единственный, короткий миг, то, чего так долго жаждал.

Откормить гуся перед праздником, если вам так больше нравится. Эта сокрушительная потеря больно ударит по нему. Не так сильно, как по мне, конечно, но достаточно ощутимо, чтобы он понял и наконец задумался о том, что сделал. Понял, что отобрал. И почему теперь он обязан заплатить.

Льюис садится и свешивает свои тощие бледные ноги с кровати – его легкие требуют последнюю дозу никотина в конце дня. Его торчащие ребра можно пересчитать, глядя даже на его обнаженную спину; он практически не шевелится, пока наслаждается каждым вдохом и выдохом. Потом он давит окурок в переполненной пепельнице на прикроватном столике и протягивает руку, чтобы выключить лампу. Он не желает матери спокойной ночи, лишь шуршит тонким пуховым одеялом, когда устраивается под ним.

И я представляю, как он улыбается. Но скоро это изменится.

Глава 12

Сновидения накатывали на Льюиса волнами; мерцающие образы и громкие звуки пульсировали и бились в его разуме и теле, заставляя его дергаться, метаться и тяжело дышать. Сильный удар по голени потертым детским ботинком на игровой

Льюис застонал и вдруг проснулся.

Его глаза резко распахнулись в темноте; плотные шторы были задернуты, и он напряг слух, пытаясь понять, что именно его разбудило. Почему он всегда просыпался от ночных кошмаров. Всего несколько секунд назад перед его мысленным взором стояло лицо отца – то самое лицо, которое постоянно являлось ему. Его пронзительные глаза, пристально глядящие на Льюиса, эти обрывки воспоминаний, вырывающие его из сна, – как будто его подсознание было уверено, что с этим его тело и мозг не справятся, не смогут их обработать. А потому оно надежно прятало их вглубь. С глаз долой – из сердца вон. Единственный способ защититься – просто двигаться дальше.

Льюис напряженно вгляделся в темноту, выискивая хоть что-нибудь, малейший проблеск света, который смог бы стереть это лицо, развеять воспоминания. Заставляя себя вспомнить прошлый вечер – а именно Митчелла и его обещания, – он отогнал образы, осмеливаясь поверить, что впереди будут или могут быть только хорошие сны. Желая услышать стук камешка в свое окно. Надеясь, что сегодня – тот день, когда кошмары его оставят.

Глава 13

– Хочешь? – Я протягиваю Робби упаковку мятных леденцов «Поло».

Он зевает и смотрит так, словно я мог в них что-то подмешать.

– Господи, Кейси, наконец-то завтрак, достойный короля? – Робби выуживает одну из конфет и внимательно осматривает ее. – Мне больше нравятся желейные.

– Тогда купи их себе сам.

Я жду, пока он берет еще две из пачки, забрасывает их в рот, и в воздухе повисает запах мяты.

– Сгодится, пока не откроется «Греггс».

Я цокаю языком и поворачиваюсь к экранам на стене. На Юнион-стрит ярко горят уличные фонари, но никого не видно. Затишье перед тем, как проснется город и начнется новый день.

– По крайней мере, к обеду мы должны освободиться. – Я не отрываю глаз от экранов, размышляя, которую из камер вывести на свой монитор.

Робби потягивается, выглядя так, словно он вылез из постели всего пять минут назад.

– Ага, с ночи осталось не очень много. А Алан в последнее время делает только самый минимум.

Я переключаюсь на следующий экран, ища хоть что-нибудь, на чем можно сосредоточиться, но нигде ничего ужасного не происходит.

–В последнее?Да он всегда так работал.

Мой комментарий вызывает у Робби улыбку, а потом мы погружаемся в наше обычное и уютное молчание. Ничего, кроме жужжания ламп над головой, клацанья клавиш и звука наших собственных мыслей. А этим утром мои мысли просто оглушительны. Они изнуряют меня.

Находиться рядом с таким человеком, как Льюис, – выматывает. Изображать дружбу с этим ничтожным, вызывающим отвращение типом. Человек с менее серьезными причинами, чем у меня, наверное, и мог бы проникнуться к нему жалостью. Я вроде как даже могу это понять; само собой, могу. Кто-то другой мог бы и посочувствовать ему. Но не я.

Ведь я знаюо тебе.

Робби поднимается со стула и шаркающей походкой направляется к двери.

– Я пойду отолью.

Я киваю.

– Это кофе просится наружу.

Я жду, пока за ним закроется дверь, и проверяю свой мобильный, лежащий на столе передо мной. Экраном вниз. На том же месте, что и всегда. На него редко что-то приходит, и еще реже я беру его в руки, чтобы что-то отправить с него сам. Как я уже сказал, у нас с Робби есть только мы.

Но теперь этот маленький черный прямоугольник дает мне столько же власти, сколько и моя работа. Одним нажатием кнопки я мгновенно могу оказаться на другой стороне города. Наблюдать жизнь в режиме реального времени. Очень близко. Ближе, чем с камер, трансляции которых я просматриваю здесь; они всегда ограниченны и показывают людей только тогда, когда те находятся в пределах их досягаемости. Теперь же я могу проникать сквозь стены, которые раньше не впускали меня, ведь окна дают представление о жизни внутри лишь при правильном ракурсе.

А мои личные камеры расположены идеально, не нуждаясь ни в каких окнах, перенося меня сразу внутрь. Я беру в руки телефон, переворачиваю его, и заставка оживает. Мои большие пальцы касаются экрана, и мои глаза за считаные секунды оказываются внутри дома Льюиса.

Он снова лежит на кровати. Уже проснулся. Улыбается. Может быть, он думает обо мне и представляет все те приключения, которые мы могли бы пережить вместе. Совместные выходные, стрип-клубы… Даже не подозревая, что я уже рядом с ним или что буду неподалеку от него сегодня днем.

Я провожу большим пальцем по экрану, пересекая его изображение будто ножом. Снова и снова, туда-сюда. А когда слышу, как хлопает дверь в коридоре, я быстренько блокирую телефон и кладу его обратно на стол. Робби вваливается в комнату, жалуясь на что-то, связанное с отсутствием туалетной бумаги.

И я улыбаюсь в темноте, как и Льюис, мечтая о том, чтобы уничтожить его по-настоящему, удалить. Вычеркнуть из жизни в этих стенах и того жалкого существования, которое он ведет за их пределами. Навсегда.

Глава 14

Льюис мерил шагами маленький прямоугольник своей комнаты, словно зверь в клетке. Он уже сбился со счета, сколько раз выглядывал в окно.Ему следовало спросить, во сколько придет Митчелл. Что, если они каким-то образом разминулись? Вернется ли он вообще?

Он проснулся в десять часов утра. Что было просто неслыханно. И не спал уже больше трех часов. Он умирал с голоду, но не решался выйти из комнаты, чтобы сходить на кухню за чем-нибудь съестным. Закон подлости гласил, что Митчелл обязательно объявится в тот самый момент, когда он выйдет, а Льюис и не узнает об этом. Он даже уже помочился в кружку, которую его мать не смогла забрать из его спальни прошлой ночью. Нужно будет не забыть избавиться от этого маленького сюрприза, пока она не начала вонять еще сильнее. Очередной взбучки это точно не стоит.

Он слышал, как его мать ворчит в гостиной, споря с чем-то, что сказали в ток-шоу. Она еще не звала его – видимо, пока ей ничего не было нужно, и она наслаждалась покоем. Она пыталась заставить его что-то сделать, только если хотела ссоры.

Где же был Ми…

Внезапно стекло задребезжало, и Льюис повернул голову в сторону

Льюис заставил себя медленно и сонно, словно бы спотыкаясь, подойти к окну, и в этот самый момент в стекло, прямо на уровне его глаз, врезался еще один камешек. Льюис даже вздрогнул. Он протер запотевшее стекло и прищурился. На небольшом пятачке травы перед домом действительно стоял Митчелл.

Льюис не торопясь отодвинул задвижку на окне, изобразил зевок и высунулся наружу.

– Который час?

– Половина второго. Прошло уже полдня, но надо было кое-что сделать, – пожал плечами Митчелл.

– Не парься. Для меня все еще ночь, приятель.

Митчелл ухмыльнулся:

– Давай одевайся. Встретимся в конце улицы через двадцать минут.

Льюис отошел от открытого окна и принялся торопливо натягивать одежду, чтобы поскорее спуститься. Схватил сигареты и прочее с прикроватного столика.

Митчелл вернулся.И он собирается пойти вместе с ним. Сделать что-то, недоступное ему раньше. С другом.

Льюис бросил взгляд на себя в зеркало и выпрямился. Теперь все наладится. Это было лишь начало. Он чувствовал это.

– Куда ты, черт возьми, собрался? – зарычала мать Льюиса.

– На улицу.

– На улицу куда?

Льюис проигнорировал ее и сдернул свою куртку со спинки кухонного стула, отчаянно желая успеть, пока Митчелл не исчез.

Руки его матери уперлись в бока.

– Тебе лучше не ввязываться ни в какие неприятности.

Он слышал это уже миллион раз с тех пор, как… ну, с тех пор, как его жизнь рухнула. Но теперь – теперь он восстановит ее. Со временем она увидит.

– Ма, это другое. Я хочу встретиться с одним человеком по поводу собаки. – Он всегда так делал. Ничего ей не говорил, просто чтобы позлить ее.

– Черт бы тебя побрал, ты просто пустая трата времени. – А вот еще одна фраза, которая постоянно звучала на репите в его жизни.

– Как скажешь, ма.

Он хлопнул дверью, спустился по подъездной лестнице и, выбравшись на свет дня, зашагал вниз по улице. Вдали маячило здание школы – и силуэт Митчелла. Как он и обещал, его приятель ждал его, прислонившись к невысокому уличному указателю, уперевшись ногой в кирпичную кладку позади.

Митчелл повернул голову и махнул Льюису:

– Я думал, ты снова уснул.

– Ха-ха. Так куда ты хочешь пойти?

– Давай начнем с «Маркет Армс», – сказал Митчелл и подмигнул так, словно это было только начало.

Льюис улыбнулся:

– Конечно. Неплохое место, как и любое другое.

И они пошли по улице вместе. Льюис шагал рядом с Митчеллом, чувствуя себя невероятно важным и надеясь, что кто-нибудь обязательно его увидит.

Глава 15

– Прошло немало времени с тех пор, как я бывал в «Маркет Армс», – произнес Льюис, оглядывая паб.

Митчелл хлопнул его по спине:

– Он все тот же.

И он не ошибался – стоял все тот же запах скисшего пива, а на полу красовалось все то же липкое пятно бог знает чего. Когда Митчелл опустил руку ему на лопатку, Льюис сразу ощутил себя здесь одним из своих. Он устремил взгляд вперед, на барную стойку, готовый поспорить, что в прошлый раз, когда он был здесь, за ней стояла та же самая девчонка, а в конце бара сидел тот же самый парень. Насчет барменши он точно был прав. Однако кое-что все же поменялось. На этот раз Льюис был не один.

Митчелл улыбнулся барменше.

– Две пинты «Теннента», пожалуйста.

Барменша не улыбнулась в ответ. Она медленно извлекла из-под стойки две кружки, наполнила их из пивного крана, грохнула пивом об стол и громко рявкнула стоимость.

Митчелл порылся в кармане и опустил на стойку банкноту.

– Сдачу оставь себе.

А вот это уже заслужило улыбку.

Льюис посмотрел на Митчелла, полагая, что тот сейчас попросит его оплатить половину, но Митчелл просто указал на пиво и поднял одну из кружек.

– Давай, приятель. Оно само себя не выпьет.

Дважды просить Льюиса не пришлось.

– Твое здоровье.

Он чуть было не прибавил «друг», но не хотел, чтобы Митчелл подумал что-то не то.

Он проследовал за Митчеллом к маленькому круглому столику в углу у двери и сел, оглядываясь. Никто не смотрел в его сторону, никто не пялился; они обращали на него ровно столько внимания, будто он был таким же, как и все остальные. Ему захотелось, чтобы этот день никогда не заканчивался.

– Итак, какой у нас план?

– Я бы сказал, давай надеремся. Обойдем все бары в округе. Ты и я, дружище, – отозвался Митчелл и торжественно поднял кружку, предлагая тост.

Грудь Льюиса раздулась от гордости, и он чокнулся с Митчеллом:

– Да, выпьем за это.

После чего он залпом осушил половину, поставил кружку обратно на стол и громко отрыгнул.

Митчелл слизнул пену с верхней губы.

– Думаю, потом мы отправимся в «Уютное местечко».

Льюис кивнул:

– А потом можно в «Уилсон».

– Как скажешь, приятель, – согласился Митчелл, допивая свое пиво.

Льюис ухмыльнулся, от волнения у него перехватило дыхание, и он поднял свою кружку, чтобы не отстать. Никогда в жизни он не выпивал пинту так быстро, но он не хотел выглядеть слабаком. Он грохнул кружкой об стол и указал на нее пальцем:

– Посмотрим, сколько таких малышек мы сможем прикончить за сегодня.

Митчелл перегнулся через стол:

– Свой в доску. Я знал, что мы с тобой подружимся.

Льюис вытер рот, пытаясь сдержать улыбку.

– Я стараюсь.

На этот раз Митчелл ухмыльнулся, даже не пытаясь этого скрыть:

– Это точно. Значит, сначала «Уютное местечко», а потом «Уилсон». Да?

Льюис кивнул:

– Конечно.

Он выглянул в окно за спиной Митчелла и прикрыл глаза, чтобы прогнать легкую дымку, что затуманила зрение, потер их. Впрочем, это было неудивительно, учитывая, что сегодня он встал намного раньше, чем привык, впервые за долгое-долгое время. Льюис снова сфокусировал взгляд на Митчелле; его новый друг что-то говорил.

– Я подумываю еще сходить в ночной клуб. Куда-нибудь, где ставят хорошую музыку.

Льюис сомневался, что к тому времени будет все еще держаться на ногах, если они продолжат пить с той же скоростью, с какой прикончили первую пинту, но выглядеть так, будто он не умеет пить, ему не хотелось.

– Еще по одной?

– Не откажусь.

Льюис поднялся из-за стола и замер, удивленный тем, что его голова не поспевает за телом. Впрочем, скорее всего, это было предвкушение предстоящего приключения. Он ведь выпил всего-то одну пинту.

Он тряхнул головой и направился к бару, надеясь, что идет прямо.

Ведь одну, да?

Он ухватился за край

– Вообще-то забудь, приятель. Давай просто пойдем в «Уютное местечко». Новое правило на сегодня – не больше одного стакана в одном баре.

Льюис кивнул и повернулся к Митчеллу. Комната перед его глазами закружилась волчком.

– Ты в порядке, дружище? – улыбнулся Митчелл.

Льюис поднял руку и ущипнул себя за переносицу, ощущая себя как-то странно. Это определенно было не волнение. И не привычное опьянение от первого выпитого стакана.

– Мне что-то нехорошо.

Рука Митчелла легла на локоть Льюиса.

– Да ты просто взволнован из-за нашей поездки в город. Давай, пошли отсюда.

– Может быть.

Льюис позволил развернуть себя за руку и отвести к двери бара, слыша, как Митчелл кричит барменше через плечо, что его приятель – слабак. Льюис облизнул пересохшие губы; его желудок сжался, а ноги подкосились. Когда он вышел на улицу, дневной свет ослепил его, и он поморщился от головной боли.

Митчелл поднял руку, лишая Льюиса опоры, и указал на улицу перед ними.

– «Уютное местечко» всего через пару домов. Свежий воздух пойдет тебе на пользу. Хотя не знаю, не знаю, дружище. В смысле, какого черта? Может, мне вызвать тебе такси?

– Такси-и-и… – В ушах Льюиса нарастал какой-то невнятный звук, а в нем самом – паника.

Митчелл покачал головой и рассмеялся:

– Боже, приятель. Просто обопрись на меня, и я доведу тебя куда нужно.

Льюис прислонился к Митчеллу, ощущая, как его грудь сжимает страх от происходящего, – он видел под собой мощеную улицу, когда они выходили из паба, и был уверен, что стоянка такси находится в противоположной стороне от той, куда тащил его Митчелл.

Чувствуя себя еще хуже на свежем воздухе, а не наоборот, Льюис застонал.

– Мне нужно… – промычал он, не в силах закончить фразу; сердце его колотилось как бешеное.

Митчелл не ответил, но хватка на руке Льюиса усилилась, а шаг ускорился. Или ему это только показалось?

Льюис опустил глаза, его ноги спотыкались на брусчатке – булыжники будто поднимались и опускались перед ним сами собой.

– Мит… челл?

Возможно, Митчелл что-то говорил, но он его не слышал. Все было таким далеким, таким мертвенно-тихим вокруг.

Впереди маячила только темнота, и тиски на его руке сжимались все крепче и крепче, поднимались все выше. Они…Господи…Теперь они сжимались на его горле.

Льюис закашлялся. Пытаясь дышать. Силясь разглядеть хоть что-нибудь.

Лицо Митчелла перед его глазами плыло. Но он улыбался.

Улыбался.

А когда все вокруг Льюиса потемнело, в его ушах раздалось женское имя.

Глава 16

Я возвращаюсь на работу в надежде почувствовать себя каким-то образом очищенным. Но легче сказать, чем сделать, ведь, едва я вхожу, в нос мне ударяет непередаваемый запах подмышек Робби. Похоже, Бэтмену не помешало бы хорошенько помыться.

Очередная утренняя смена. Вчерашняя ранняя и то, что последовало за ней, уже ощущаются как другая жизнь. Я, как и всегда, присматриваюсь к экранам. Сосредотачиваюсь на камерах, обозревающих сердце города – Юнион-стрит и артерии, ответвляющиеся от нее, которые пронизывают город вдоль и поперек; эту богатую кислородом жизнь, бурлящую в его переулках. Все занимаются своими делами.

Даже когда моя миссия избавить мир от Льюиса – отомстить за тебя – исполнена.

Поэтому пора вернуться к нормальной жизни. К работе. Сегодня не происходит ничего особенного. Не случается никаких преступлений, которые можно было бы предотвратить, остановить или сообщить о них. Сердцебиение города пока ровное, стабильное. И, на первый взгляд, все хорошо. Как будто устранение Льюиса уравновесило мироздание и все встало на свои места. Но я-то знаю правду. То, что скрыто в глубине этих артерий, поражено болезнью, и опухоль молчаливо разрастается, одна стенка за другой, пока не разрушит их до основания. Она обязательно нанесет новый удар.

Робби откидывается на спинку стула, закидывает руки за голову, насколько он может их поднять, и отвлекает меня от моих мыслей, заставляя сморщить нос от едкого запаха пота. Он зевает.

– Пока что ничего особенного не происходит, приятель. Получил несколько фото двух девочек, которых стоит высматривать. Они сошли со вчерашнего ночного поезда. Ты уже видел их?

– Ага.

– Возможно, имеет место торговля людьми. В остальном новых заявлений о пропавших без вести нет; пьянчуги на Сент-Николас все еще сидят по своим дырам, и прочие жулики – все, у кого есть хоть капля мозгов, – тоже. Но это ненадолго.

– Как всегда.

Порой я могу поклясться, что Робби умеет читать мои мысли, но потом вспоминаю, что это точно невозможно. Если бы он смог побывать в моей голове, то рядом бы не задержался. А может, и наоборот. В любом случае истинная природа любого явления – или любого человека – всегда должна оставаться скрыта от посторонних глаз. В этом и заключается суть истории.

Робби пристально смотрит на меня:

– Кейси?

– Да, приятель.

– С тобой все хорошо?

Я оборачиваюсь к нему.

– Конечно. Почему ты спрашиваешь?

Он пожимает плечами:

– Ты выглядишь немного рассеянным последние несколько недель.

– Не, просто не очень хорошо сплю.

Ему не нужно знать, что как раз таки прошлой ночью я спал как младенец.

Робби снова утыкается в свой монитор, судя по всему успокоенный. У него нет причин не верить мне, учитывая, сколько раз я был на его стороне. Просил руководство сделать ему небольшую поблажку в отношении его рабочей одежды, прикрывал его опоздания, а они частенько случаются; а еще был тот раз, когда он по-королевски облажался с пропавшим человеком и я подоспел как раз вовремя, чтобы вытащить его и спасти положение.

Верный Кейси. Надежный Кейси. Кейси, который всегда придет на помощь. Робби думает, что он делает то же самое и для меня. Что мы знаем друг друга вдоль и поперек. Что он может заглянуть мне прямо в душу и знает все мои секреты, раз знает о моем детстве. Но это и близко не так.

Я ничем не отличаюсь от любого другого лица, которое появится на экране передо мной сегодня. У каждого из них есть своя маска. У каждого есть свои секреты, которые они хотят утаить под покровом.

Моя личность – это и есть маска. Имя, которое я ношу, даже не мое.

Да, в Абердине много тайн. Как у людей, так и у самого города. Юнион-стрит сама по себе таит целый неизведанный мир – место, недоступное случайному взгляду. Мир, скрытый от объектива камер. И потому невидимый. Мы проходим

Юнион-стрит.Гранитная миля[72]. Центр города, который, по сути, полностью стоит на сваях. От Меркат-Кросс[73] на Каслгейт-стрит до перекрестка Холберн. Настоящее инженерное достижение начала девятнадцатого века. Под сверкающими новыми зданиями, приветливо встречающими гостей города, все еще ветвятся корни старого города.

Абердин – это океан, который еще исследовать и исследовать, пусть камеры видеонаблюдения и охватывают только его поверхность. Но я везде. Наблюдаю за всеми. Столько, сколько могу. Так долго, как могу. Я без устали ныряю в него раз за разом.

В эти слепые зоны, доступ к которым есть только у меня. И я намерен воспользоваться этим в полной мере.

Потому что всегда найдется что сделать еще. Более того, Льюис был только началом.

Глава 17

Звонок был тихим и, казалось, доносился откуда-то издалека.

Дженнифер Скотт выглянула из открытого окна своей кухни, окаймленного белой рамой, ожидая увидеть, как кто-нибудь из прохожих роется в кармане своей куртки или сумке, ища мобильный, но на улице никого не было.

Тогда она бросила взгляд на свой телефон, лежащий на столе, всегда здесь, под рукой, и еще до того, как взглянула на него, поняла, что звонит не он. Джен нахмурилась и положила нож на разделочную доску рядом с наполовину нарезанной луковицей. Она обернулась на слегка приоткрытую дверь кухни, ведущую в коридор у входной двери.

Может быть, кто-то стоял за дверью.Почтальон или, например, курьер. И ему кто-то позвонил. Да, скорее всего, так и было. Она была дома одна: Дейзи в школе, Том на работе. И Джен была уверена, что не оставила телевизор в гостиной включенным.

Она приподняла край фартука и вышла в коридор, на ходу вытирая глаза. Лола, их золотистый лабрадор, последовала за ней по пятам. Джен остановилась в узком коридоре, где на нее с обеих стен смотрели фотографии Дейзи и Тома. Здесь звук звонка стал громче. Она уставилась на матовое стекло входной двери прямо перед собой, озадаченная тем, что никакого силуэта за ним не оказалось. А невидимый телефон все продолжал звонить и звонить. Мелодия была незнакомой.

Джен пробежалась взглядом по ряду бесчисленных пальто, висевших на крючках слева от двери. На мгновение у нее мелькнула мысль, что телефон находится в одном из карманов, и при мысли о том, что Том мог оказаться человеком, у которого есть свой тайный телефон, и он занимается всем тем, чем обычно занимаются мужчины, у которых есть секреты от жен, Джен накрыла легкая паника.

Ее взгляд упал на резиновые сапожки, туфли и кроссовки, стоящие под верхней одеждой, на ковровую дорожку рядом, на резиновый коврик у двери. И когда он остановился на коврике – а точнее, на маленьком желтом конверте, лежащем на нем, – лоб Джен наморщился. Звенел и жужжалконверт.

Что за черт?

Она медленно приблизилась к коврику, не отрывая взгляда от желтой бумаги все то время, пока шла мимо комода и настенного зеркала над ним. Осторожно ступая, как будто посылка могла внезапно напрыгнуть на нее или взорваться. Лола кружила у ее ног, и вот они обе остановились у коврика, глядя на странный конверт.

До сих пор издающий звук.

Джен присела на корточки и дотронулась до упаковки. Почувствовав вибрацию, ее рука отдернулась, но затем Джен снова протянула ее, заметив, насколько та дрожит, когда подняла конверт. Джен перевернула жужжащий сверток в руке. Не подписан. Она встала и какое-то время просто смотрела на него, после чего сделала глубокий вдох и наконец разорвала запечатанную обертку. Колеблясь, она нащупала пальцами отверстие и медленно сунула их внутрь.

Кожа Джен коснулась холодного вибрирующего пластика. Ее рука схватилась за него и извлекла на дневной свет маленькую черную звонящую трубку.

Она была прямо в ее доме.

Джен опустила взгляд вниз. На телефон, которого она никогда раньше не видела. Издающий мелодию, которую она никогда раньше не слышала.

Это была старая модель. Одна из тех раскладушек, которые она не встречала уже много лет.

И она была доставлена ей через почтовое отверстие в двери.

Джен нахмурилась и, дернув дверную ручку свободной рукой, резко распахнула дверь. Высунула голову, оглядываясь по сторонам, готовая вот-вот спросить, что, черт возьми, здесь происходит. Но спрашивать было не у кого. Она вернулась в дом, закрыла дверь и, прищурившись, посмотрела на мобильник еще раз.

– Что за черт? – снова спросила она себя.

Джен повернула телефон в руке, и в поле зрения появился мигающий экран.

Номер вызывающего абонента скрыт.

Теперь она не отрываясь смотрела на эти буквы, а телефон все пульсировал у нее в ладони, словно живое, дышащее существо. Черное и зловещее. Не желающее, чтобы его игнорировали.

Джен сглотнула, и ее дрожащий палец нажал кнопку «Принять». Мелодия прекратилась, однако ее мозг уже с ужасом гадал, что же она услышит дальше.

И она поднесла телефон к уху.

Глава 18

– Алло? – На линии было тихо, но Джен слышала, что там кто-то есть, тот, кто ждал ее ответа все это время. – Алло?

– Привет, Дженнифер.

Сердце Джен екнуло. Голос был мужским. Глубоким. И он знал ее имя.

– Кто это? – Джен прикусила губу.

– Сейчас это не так важно.

Голос звучал почти весело, дружелюбно и так, будто они были знакомы тысячу лет, хоть Джен и не думала, что это мог оказаться кто-то из ее знакомых.

– Что? – Она недоуменно наморщила лоб. – Кто это?

– Дженнифер, прекрати болтать.

Раздраженная этим небрежным тоном, будто бы бранящим ее, она тем не менее замолчала, непонятно откуда-то зная, что ни в коем случае не хочет расстраивать этот голос.

Это был не просто какой-то неприятный звонок. Кем бы ни был этот сукин сын, он стоял у ее двери. Несколько мгновений назад. После того, как она отвезла Дейзи в школу и вернулась. Джен закрыла глаза, думая об этой поездке. О том, как она пыталась успокоиться после нее, готовя обед. Этот человек, кем бы он ни оказался, стоял у ее входной двери. Был всего в нескольких метрах от нее. Совал телефон в почтовую щель, пока она готовила суп.

Она услышала, как он вздохнул, словно она была ребенком, которого требовалось приструнить.

– Спасибо тебе, Дженнифер. Кто я такой, сейчас не имеет никакого значения. То, что ты считаешь нужным узнать, тоже. Главное – это то, что знаюя.

Дженнифер крепче прижала трубку к уху.

– О чем ты говоришь?

Ее рука задрожала.

– Ты знаешь, о чем я говорю.

Сердце Джен бешено колотилось, а во рту пересохло. Она попыталась ответить, но не смогла найти слов.

– Ты же прекрасно понимаешь, что я имею в виду, да?

Ее сердце забилось еще сильнее; она вспомнила ту ночь с Томом, а потом сегодняшнее утро.

– Кто…

– Ш-ш-ш… Сейчас тебе нужно слушать, что скажу я.

Он все еще говорил с ней этим бодрым голосом, словно с давно потерянной подругой.

В животе у нее все перевернулось, в кровь хлынул адреналин. Желая, буквально испытывая потребность взять верх – но неуверенная, правильно ли она поступает, – Джен прошипела сквозь стиснутые зубы:

– Не нужно мне это дерьмо слушать.

Она повесила трубку и уставилась на телефон, потом нетвердо подошла к комоду и замерла, когда мобильник в руке снова завибрировал. Громкая и навязчивая мелодия отдалась болью в ушах и голове.

Он звонил. Звонил. Звонил.

Джен перевела взгляд на стену над комодом и увидела в зеркале свое измученное лицо. Кто это был? Откуда он все узнал? Чего он хотел? Что он сделает, если она не возьмет трубку?

Она снова взглянула на вешалки для одежды. На куртку Тома, на резиновые сапожки Дейзи.

Нет, она не могла рисковать, проверяя, что случится, если она не ответит.

Джен ткнула на зеленую кнопку.

Он заговорил прежде, чем она успела что-либо сказать.

– Дженнифер, разве родители не учили тебя, что вешать трубку – невежливо?

– Просто скажи мне, чего ты хочешь, – ее голос дрогнул.

– Ну-ну, что бы Дейзи подумала о мамином воспитании?

Джен замерла. Он знал имя ее дочери. Из его уст оно звучало кисло, грязно. Он не имел права произносить его.

– Кто ты, черт возьми, такой?

– Я повторю еще раз. – Тон больше не был веселым, между ними заискрился лед. – Тебе не обязательно знать, кто я такой. Сейчас тебе нужно только слушать меня и делать все в точности так, как я скажу.

Теперь в его словах звучала сталь. Гнев.

– Я не стану делать ничего из того, что ты скажешь, – дрожащим голосом ответила Джен.

– Ты можешь верить в это, пока что…

На мгновение в воздухе повисла угроза, давая ей время обдумать услышанное.

– …но после этого звонка, когда ты упустишь свой шанс, к действиям перейдууже я.И ярасскажуим – Тому, Дейзи и каждому, кого ты знаешь, –все.

Голос затих, и теперь Джен слышала только биение собственного сердца.

– Дженнифер, я думаю, ты пожалеешь, что не послушала меня.

Пытаясь успокоить дыхание, она зажмурилась. Джен хотелось протянуть руку сквозь телефонную трубку и выцарапать этому типу глаза.

– Не впутывай в это мою семью.

Он хрипло и сухо рассмеялся:

– Что, решила защитить их? Джен, ты правда думаешь, что тебе это удалось? После всего того, что ты сделала? После произошедшего?

Она замерла в оцепенении. Гнев и страх сменились грызущим чувством вины.

– Сегодня утром ты тоже защищала свою дочь?

Джен потерла лоб свободной рукой; второй, побелевшими от прикладываемой силы пальцами, она сжимала телефон. Она попыталась проигнорировать жгучий стыд и тошнотворное чувство, что этот голос говорит правду.И все же откуда он узнал?

Однако она не имела права выказывать свой страх.

– Я позвоню в полицию. Они отследят твой номер.

На этот раз смех в трубке был жестоким.

– Правда? Ты действительно думаешь, что я не предусмотрел такой исход событий?

Джен ощутила укол страха.

– В конце концов, Джен, это будет означать мое слово против твоего. А у меня, скажем так, есть небольшая страховка. Дажегарантия,если хочешь. Кое-что, что наверняка посеет в их умах сомнения относительно того, есть ли в твоих словах хоть капля правды.

Джен рухнула на пол, ее ноги подогнулись под тяжестью его слов.Что же у него могло быть?

Телефон у ее уха запищал, и она отодвинула его, но не слишком далеко, чтобы не упустить ни слова.

– Посмотри-ка на экран, Дженнифер.

Дрожащим пальцем она открыла присланную ссылку, и к ее горлу подступила желчь. Перед глазами появилось изображение стоп-кадра видеозаписи. С ней.Внутриее машины. Рассказывающий все, что ей нужно было знать, еще до того, как она нажала на кнопку воспроизведения.

Видео шло в замедленном темпе, и Джен не могла оторвать от него взгляда, как бы ей ни хотелось отвернуться.

Она закрыла глаза, а когда телефон запищал снова, опять посмотрела на экран. Еще одно видео. Ее палец замер, прежде чем она ткнула по этой ссылке. На этот раз другой ракурс.Снаружи.Откуда-то издалека. Она включила видео, заново переживая каждую минуту этого утра, а потом экран погас.

Джен сглотнула, собственный язык казался толстым и распухшим; она подняла взгляд на вешалку с верхней одеждой. Ее дом, который всего несколько минут назад был местом тепла и уюта, теперь казался холодным и опасным.

Когда телефон в очередной раз завибрировал, заставив ее подпрыгнуть там, где она сидела – на полу в коридоре, – хотя она и должна была этого ожидать, на ее глаза навернулись слезы. Джен смотрела на телефон, отчаянно желая отвести взгляд. Желая, чтобы все это прекратилось. На этот раз он прислал фотографию. И от этого снимка по ее спине пробежал холодок.

Боже.Он был в ее саду.

За раскидистым старым дубом в углу их лужайки, судя по ракурсу. Деревом, под которым они с Дейзи летом устраивали пикники. К стволу которого она прислонялась, когда Дейзи была маленькой, и читала ей книгу. Это было то самое дерево, под которым они с Томом поцеловались, когда впервые увидели дом.

Как долго он наблюдал за ней? Джен сглотнула. Голос в трубке заговорил снова.

– Теперь видишь?

Джен попыталась подняться на свои дрожащие ноги.

– Я уверен, Джен, ты понимаешь, как это было бы просто. Всего одно сообщение. Эти файлы и множество других, которые у меня есть, будут разосланы на разные номера. У меня уже есть номера Тома, школы, твоих родственников, друзей на «Фейсбуке»[74], представителей власти… Я мог бы снести твой мир до основания.

Джен снова опустилась на пол.

– Чего ты от меня хочешь?

– Я хочу, чтобы ты делала в точности то, что я тебе скажу. А еще я хочу, чтобы ты никому не рассказывала обо мне.

Ей нужно было подумать. Что, если она согласится, но все же найдет способ оповестить кого-нибудь о том, что ей нужна помощь, не раскрывая своих секретов? Джен заметила на комоде блокнот

– Ничего не оставляй и возьми с собой только телефон, который ты держишь.

Паника сдавила ей горло.

– Но Том будет волноваться, если не сможет дозвониться до меня… И Дейзи… Кто заберет Дейзи из школы?

– Все это не имеет значения.

В ее животе почти вспыхнуло пламя, и она стиснула зубы, выплевывая слова:

– Что значит «не имеет значения»? Это моя жизнь!

– Нет, Дженнифер, это твоя жизнь, какой ты знаешь ее сейчас.

Его спокойствие только усилило ее тревогу.

– Куда мне идти?

Она обернулась на дверь, почти ожидая увидеть его силуэт за стеклом.

– Сейчас узнаешь. Это недалеко.

– Со мной все будет в порядке? – Она еще раз посмотрела на маленькие резиновые сапожки под вешалкой. – Я еще увижу свою дочь?

– Если сделаешь, как я говорю. Инструкции придут в текстовом виде. Будь готова их выполнить.

– Но…

– Никаких но. Запомни, возьми только телефон. И, Дженнифер…

Джен нахмурилась сквозь слезы:

– Что еще?

– Я не спущу с тебя глаз.

Глава 19

И ядействительнослежу за ней.

В телефон, который она держит сейчас в руках, загружено приложение для отслеживания геолокации. Оно скрыто от пользователя, но сама она теперь остается на виду. В поле моего зрения. До тех пор, пока она не окажется там, где я скажу.

Но для начала нужно повысить ставки. Я хочу, чтобы она заплатила. Чтобы подумала как следует. Ощутила страх. Она думает, что все, что с ней происходит, из-за того, чем она занималась в последнее время, но я-то знаю истинную причину. Все это ради тебя.

Я хочу, чтобы Дженнифер боялась каждого сообщения. Думала, что каждое указание, которое я даю ей, – это тиканье бомбы замедленного действия. Я сделал угрозу этого колоссального взрыва реальной, внушил ей мысль, что ее прежняя жизнь – та, которую она знала до сегодняшнего дня, – может быть разрушена, и теперь этот страх для нее так же реален, как и я.

Обратный отсчет запустился, когда я убедил ее в серьезности моих намерений и ее необходимости прийти ко мне, как сделал это и с Льюисом. Она выполнит все, что ей скажут. Только на этот раз я оперирую не обещаниями того, что я могу дать, а обещанием того, что я приму сам. Я позволяю ей поверить, что могу повлиять не только напункт назначения,но и навремяее прибытия.

То, чего она не знает, не причинит ей вреда. А вот то, что знаю я, очень даже может.

Глава 20

Джен замерла, услышав пиликанье телефона в опущенной руке. Она по-прежнему сидела в коридоре своего дома, на том же самом месте, где и была, когда таинственный незнакомец положил трубку. Невидяще глядя в стену, пока Лола скулила рядом. Пытаясь сообразить, кому мог принадлежать этот голос, что ворвался в ее жизнь. Кто был этот незваный гость, дернувший рубильник ее жизни в положении «Опасно».

Она подняла руку, сердце бешено колотилось. Ей не хотелось читать это сообщение. Она снова крепко зажмурилась, надеясь, что все это каким-то образом окажется наваждением – и телефон, и сообщения, и сам незнакомец, в конце концов. Кем бы, черт возьми, он ни был. Она медленно открыла глаза, и, пока она читала, в ее груди разрастался страх.

Сядь на автобус № 11. Не бери с собой ничего, кроме наличных за проезд. Никаких банковских карт. Никаких документов. Только этот телефон. Больше ничего.

Через секунду пришло еще одно сообщение.

И ни с кем не разговаривай.

Потом экран замерцал. Текст исчез, и его заменили часы. Джен в ужасе уставилась на крупные серые цифры на черном фоне. Не часы – таймер. И секунды уже ведут обратный отсчет. Как в новогоднюю ночь, когда все думают о новых начинаниях, вот только эти секунды, быть может, отсчитывали время до краха ее жизни.

Джен перевела взгляд с таймера на настенные часы, предполагая, что цифры отсчитывают время до прибытия автобуса. Меньше двадцати минут. В груди у нее все перевернулось. Что, если она не успеет? Что, если время кончится?

Она проглотила ком в горле и швырнула мобильник в комод, жалея, что это не лицо таинственного незнакомца. Она бросила взгляд на неуклонно сменяющие друг друга цифры, которые словно дразнили ее, сдернула свою висящую на крючке куртку за воротник и натянула ее, выругавшись, когда рука попала в вывернутый наизнанку рукав.

Точно, деньги.Наличных у нее не было. Она потерла лоб.Думай, Джен, думай.

Копилка Дейзи!

Джен схватила телефон и, с вьющейся у ее ног Лолой, побежала к лестнице. Поднялась, перепрыгивая через две ступеньки за раз. Потом ворвалась в коридор на верхнем этаже и юркнула в первую дверь слева. Спальню ее дочери. Фарфоровая копилка в виде плюшевого мишки стояла на комоде под окном. Как светло-коричневый маяк в море розового цвета.

Джен положила телефон на побелевшее дерево и подняла копилку, почувствовав облегчение, когда услышала внутри звон монет. Она вытащила серую резиновую пробку на дне и повернулась к низкой односпальной кровати, чтобы высыпать их на розовое, усыпанное сердечками одеяло дочери.

Чтобы выпала последняя, мишку пришлось встряхнуть. Это была копилка Дейзи, и она сама привела ужас в ее комнату. В место, где ее дочь должна была чувствовать себя в безопасности. Где она спала и видела свои невинные детские сны. И этого мужчину – это чудовище из кошмаров, ставшее таким же реальным, как и то, что она ворует у своей дочери, – в их жизнь впустила Джен.

Ложь. Опять эта ложь.

Джен тряхнула головой, отгоняя эти мысли, и зачерпнула монеты, чтобы ссыпать их себе в карман, надеясь, что серебряных и медных монеток окажется достаточно. Она уже и не помнила, когда в последний раз ездила в автобусе.

На обратном пути она забежала в ванную и открыла зеркальный шкафчик. Ее пальцы быстро нащупали то, что она искала. «Не бери с собой ничего». Но не взять это она не могла. Она сунула вещицу в карман и сбежала вниз.

Все,

Она снова посмотрела на таймер – оставалось пятнадцать минут. Придется бежать.

Глава 21

У обочины Куинс-роуд Джен схватилась за живот, согнувшись и тяжело дыша. Она вытерла сухие, потрескавшиеся губы, ощущая, будто во рту разбили песочницу. Посмотрела налево, в сторону кольцевой развязки Хейзлхед, – и ахнула: автобус как раз показался в поле зрения; его туша растянулась на обе полосы движения, пока он объезжал травянистую насыпь.

Джен раскрыла мобильный телефон, который сжимала в руке, – две минуты. Ее голова мотнулась вправо, потом влево и снова вправо; сердце замирало от непрерывного потока машин, запах бензина вызывал тошноту. Она переступила с ноги на ногу. Нужно было спешить. В ботинке хлюпнуло, и Джен впервые осознала, что забыла переобуться в уличную обувь. Серые меховые тапки с резиновой подошвой никак не могли защитить от луж, по которым она мчалась сюда. Она опустила взгляд на свою застегнутую куртку и вспомнила, что под ней все еще был надет кухонный фартук.

Автобус должен был подъехать к остановке напротив. Джен снова повернула голову налево, потом направо – и бросилась наперерез потоку машин. Она поднимала руки в ответ на визжащие тормоза, ревущие клаксоны и неодобрительно качающие головы и продолжала идти.

Автобус на той стороне подал сигнал к отправлению, и Джен отчаянно замахала руками, пытаясь привлечь внимание водителя. Пытаясь, но не преуспевая, и потому она выскочила на дорогу прямо перед носом автобуса. Она бросилась к его двери под оглушительный гудок и заколотила по стеклу, сердито зыркая на нахмурившего брови водителя.

– Откройте дверь!

Она бросила взгляд на экран телефона – тридцать секунд. Что, если он ее не впустит?Узнает ли об этом тот голос?

Джен скользнула глазами вдоль окон автобуса и увидела лица, смотрящие на нее. Затем дверь с грохотом распахнулась. Она тут же кинулась в салон.

– Жить надоело? – воскликнул тощий водитель, сидящий за плексигласовой ширмой, в безопасности своей прозрачной коробки.

Куда большей, чем она чувствовала себя по другую ее сторону.

Он забарабанил костлявыми пальцами по рулю и пристально уставился на нее, пока она перебирала мелочь в карманах. Джен понятия не имела, сколько нужно заплатить и как это делают сейчас.

«Ни с кем не разговаривай».

Так он написал.

Что, если она все же заговорит с водителем? Чтобы он ей помог? Когда водитель вздохнул и указал на автомат для оплаты, Джен оглянулась. Она вытащила монеты из обоих карманов и, сложив ладони лодочкой, не говоря ни слова, ссыпала их в аппарат. Несколько выпали, ударившись о край, и покатились по полу вглубь автобуса. Она не стала их подбирать.

Водитель недовольно фыркнул:

– Одна поездка или на весь день?

Джен посмотрела на аппарат, мимо него, в окно, на свой дом. Вернется ли она туда? Увидит ли когда-нибудь свою семью снова?

– Одна, – пробормотала она.

– Вы заплатили слишком много.

Она пожала плечами и подняла взгляд на его изборожденное морщинами лицо, стараясь сохранить бесстрастное выражение на своем. И отчаянно желая сказатьхоть что-нибудь.

– Что ж, это ваши деньги.

Джен схватила клочок бумаги, выскользнувший из автомата. Этот человек совсем не был похож на дородного, улыбчивого и румяного водителя автобусов из детских книжек. Возможно, он даже не захотел бы ей помочь, если бы она попросила.

Она сунула билет в карман и едва не упала, споткнувшись, когда водитель на полной скорости рванул от остановки и ее тело швырнуло в проход. Она ухватилась рукой за поручень у ближайшего сиденья, чтобы не упасть вперед, и, развернувшись, сползла на сиденье.

Внезапное прикосновение к плечу заставило ее вздрогнуть. Над ней склонился пожилой джентльмен в плоской кепке и с доброй улыбкой на лице.

– Ты обронила, дорогая.

Он протянул ей монеты дрожащей хрупкой рукой, креповая кожа которой была почти прозрачной, обнажая дорожную карту голубых вен.

Джен взяла монеты и наклонила подбородок в знак благодарности, и он вернулся на свое место. Она повернула голову, чтобы посмотреть на него, и ее взгляд метнулся к остальным трем пассажирам автобуса. Был ли кто-нибудь из нихим?

В заднем ряду сидел угрюмого вида подросток: голова опущена, лицо скрыто сальными кудрями, а большие пальцы порхают над телефоном; потом была женщина с одутловатым лицом, пухлая шея которой была задрана вверх над высоким воротником бежевого стеганого пальто и волосы которой были скрыты под белой шерстяной шапкой; и, наконец, лысый мужчина в очках с толстыми стеклами в черной оправе, который отвернулся от окна, посмотрел на нее, ненадолго задержавшись взглядом, а потом снова перевел свое внимание на пейзаж за стеклом.

Может, это был мужчина в очках? Она задалась вопросом, не подсадил ли ее мучитель кого-нибудь из пассажиров специально, чтобы наблюдать за ней. Знали ли они, почему она здесь? Или куда она едет?

Джен протиснулась дальше по салону и примостилась на краешке сиденья у прохода, загораживая доступ к месту у окна рядом с собой. Она ни за что не даст кому-либо туда сесть. Последнее, чего ей хотелось сейчас, – это вести светскую беседу, к тому же ей нужно было держаться как можно ближе к выходу. Нет, она не подвинется, даже если кто-нибудь попросит ее об этом, – рисковать быть заблокированной и пропустить нужную остановку она не могла. Конечно, если ей вообще придет сообщение с указанием выйти.

Словно услышав ее мысли, телефон пискнул:

Хорошая девочка.

Она резко повернула голову: единственным человеком с телефоном в руке был подросток.А откуда еще, черт возьми, он мог узнать, что она действительно села на автобус?

Она начала было набирать ответ, но тут телефон заблокировался – так же внезапно, как и пришло сообщение. Похоже, он был настроен каким-то определенным образом, специально, чтобы поддерживать его извращенную игру. Ни доступа в интернет, ни возможности позвонить или ответить на текстовое сообщение. И на этот раз не было никакого обратного отсчета.

Теперь телефон просто подпрыгивал в ее руке, опущенной на дергающуюся ногу – такую же беспокойную, как и ее мысли. Второй рукой Джен по-прежнему держалась за вертикальную перекладину возле

Все, что она знала, – это то, что если у нее есть хоть какой-то шанс вернуться к прежней жизни, то она сделает все, что ей скажут.

Глава 22

Я уже там, где мне и нужно быть. Там, где скоро окажется она.

Я съежился в дверном проеме, на самом видном месте, если кто-нибудь вообще побеспокоится поднять на меня взгляд. Но прохожим все равно – они стоят, опустив головы, не обращая никакого внимания ни на меня, ни на окружающий их мир. Погруженные в свою жизнь, в свои истории, они идут по улицам под неусыпным наблюдением моих уважаемых коллег. Там, где они становятся видимыми, на них сразу устремляются глаза, которые будут следить за ними до тех пор, пока они снова не исчезнут из виду.

Но здесь нет камеры, которая была бы направлена на меня. Разумеется, я заранее об этом позаботился. Я невидим. Здесь не на что смотреть.

Я смотрю в телефон, и мое предвкушение нарастает, пока я наблюдаю за маленькой зеленой точкой, ползущей ко мне по карте улиц Абердина. Она движется по Юнион-стрит, ее тянет по артериям прямо к больному сердцу этого города.

Ко мне. К моему сердцу, которое всегда принадлежало только тебе. Каждый его удар теперь направлен к справедливости.

Она почти здесь.

Ее собственное сердце, вероятно, бьется так же быстро, как и мое, а мысли крутятся вокруг этой бомбы замедленного действия.

Она не знает, что вот-вот должно произойти. И ничего не может сделать.

Глава 23

На стене мерцает падающий от телевизора свет. Движущиеся кадры из записи реальной жизни, действие которой давно прекратилось.

С тех пор, как потерял тебя, я провожу свои ночи именно так. Один, в своем доме. Иногда я наблюдаю за тем, как живут другие. Но чаще всего я смотрю на тебя, снова и снова. Я живу прошлым.

Интересно, будет ли мать Льюиса делать то же самое? Найдут ли муж и дочь Джен утешение в перебирании воспоминаний?

Мне страшно, что я начал забывать, как звучал твой голос. Как ты произносила мое имя. Твой смех. Твои вздохи. Твои крики.

Плакала ли ты? Звала ли меня по имени? Кричала ли?

Думала ли ты, что я тебя подвел? Было ли тебе страшно? Ненавидела ли ты меня в тот момент?

Или все случилось слишком быстро и ты не успела ни о чем подумать? Ни вздохнуть, ни закричать.

Я надеюсь хотя бы на это – хотя в том, что случилось, нет места никакой надежде – и что, несмотря на то, что все произошло быстро, ты все равно испытывала ко мне только любовь. Именно за это я цепляюсь больше всего. Я пытаюсь найти хоть какой-то проблеск надежды в этих мыслях.

Но они никогда не задерживаются надолго.

Мучить себя намного легче. Подпитывать свое чувство вины. Искать новые причины моего провала. Питать свой гнев.

Я ставлю запись на паузу. Твое лицо заполняет весь экран, и ямочка на твоей щеке так близко, что к ней можно прикоснуться. Я вспоминаю, как нежно пощипывал ее; как ты улыбалась, когда я целовал это место.

Я стискиваю свой живот, ощущая почти физическую боль. Как бы я хотел протянуть руку к экрану и заключить тебя в свои объятия.

По крайней мере, я нашел тех, кто отнял тебя у меня. Меня утешает, что вместо каждодневного просмотра записей только с тобой я смотрел и на них тоже. Двое из них уже осознали, что не смогли остаться незамеченными. Их видел я. Видела ты. Они поняли, что мы раскусили их.

Остался только один. Его время скоро тоже настанет.

И, может быть, тогда в мире наступит гармония. Справедливость восторжествует.

Я смотрю на твое застывшее изображение и больше чем когда-либо жалею, что не был рядом с тобой тогда. Мне так нужно снова ощутить твое теплое тело подле себя. Вдохнуть твой жаркий, сладкий запах.

Тепло, которое давным-давно остыло.

Запах, который я уже никогда не услышу.

Глава 24

В доме Билла Вебстера пахнет плесенью с легкой примесью мебельного полироля, потому что он никогда не открывает окна. Тем не менее он гордится тем, что поддерживает дом в чистоте и порядке. Так, каконараньше; так, как, он знает,онабы этого хотела.

Билл хранит запасную связку ключей в сером металлическом почтовом ящике, привинченном к тяжелой и дорогой на вид входной двери. Дорогой, но непрактичной – в ней даже нет отверстия для писем. А доступ к его почтовому ящику обеспечивает простая металлическая защелка. Вероятно, Билл считает, что никто и никогда не сочтет его настолько глупым, чтобы хранить там что-то сколько-нибудь важное.

Его сын, Саймон, приезжает в гости и остается на чай каждый вечер четверга. Он приводит с собой свою робкую жену Келли и их маленького, но непоседливого ребенка Брэндона, который уже вовсю пользуется нерешительностью своей матери – что вообще-то пугающе в таком юном возрасте.

И каждую неделю сын Билла делает одно и то же: притворяется, что проверяет почту, но на самом деле берет ключ, даже не проверив, открыта ли дверь отца. Он знает, что она будет заперта, потому что она заперта всегда. Так Билл заботится о том, чтобы она не смогла выбраться наружу. Скорее всего, у его сына где-то есть свои собственные ключи, но у него уже вошло в привычку просто брать те, что лежат в почтовом ящике, – настолько укоренившуюся, что он давно перестал проверять, не наблюдает ли за ним кто-то посторонний.

Так что он не замечает, как я смотрю.

Я проникаю в его дом в четверг утром. Сразу после того, как машина Билла выезжает с подъездной дорожки и они с женой направляются вверх по холму в сторону «Алди», в свой еженедельный продуктовый магазин. Чтобы пополнить запасы для семейного ужина. Каждый четверг в одно и то же время; это единственный раз за всю неделю, когда они покидают дом.

Ноутбук Билла оказывается на удивление современным. Слишком высококлассная техника для человека его возраста. Признаюсь, я не ожидал увидеть у него даже самый простой ноутбук. Максимум старый, пожелтевший квадратный монитор с отдельно стоящим громоздким блоком питания – если у него вообще оказался бы

Сомневаюсь, что ему действительно нужна подобная роскошь. Наверное, он просто забрел в магазин техники, понятия не имея, что хочет, и какой-то прыщавый самоуверенный ботан с планшетом в руке убедил его в том, что ему жизненно необходимо приобрести эту модель.

Я нажимаю на тачпад, и экран оживает. Никакого запроса пароля, сразу на главный экран. Наш Билл явно доверчивый парень или скорее тот, кто считает, что здесь никто не станет совать нос в чужие дела. Разве что его жена, но она даже не поймет, с чего начать.

На стене у окна, за его столом из красного дерева, расположены книжные полки. Сплошь уставленные книгами о деменции – точнее, об уходе за такими больными.

Я открываю браузер на ноутбуке. В недавней истории поиска на новеньком ноутбуке Билла нет и упоминания об этом недуге. Быть может, ему удобнее читать из справочника, чем с экрана, когда требуется что-то уточнить. Или он не хочет, чтобы ноутбук был с этим связан; эта игрушка – только для него.

Я еще не знаю, что за человек Билл, – пока нет, – так что существует небольшая, но все же вероятность, что он не стал ставить пароль специально, потому что он из тех, кто очень хочет, чтобы люди видели его историю поиска, все его вопросы по поводу болезни, и знали, что он старается изо всех сил. Потому, что ему нравится быть мучеником, либо потому, что он отчаянно нуждается в одобрении.

Я продолжаю просматривать историю его поисковых запросов, думая о том, что бедняга Билл, скорее всего, заплатил больше тысячи долларов за возможность раскладывать пасьянс и искать информацию в «Гугл», потому что в основном он занимается только этим. Он изучает факты о животных (проявляя особый интерес к птицам), слушает музыку «Битлз» – и только их – и постигает азы садоводства.

Я закрываю браузер и просматриваю несколько файлов, сохраненных на рабочем столе, – это ярлыки к интересующим его веб-сайтам, вынесенные на главный экран для удобства доступа.

Мой палец на секунду зависает над тачпадом, а затем перемещает курсор к каждому из этих ярлыков. Я проверяю их один за другим – и на иконке «Зимнее садоводство» застываю от удивления. Потому что, когда я кликаю на него, открывшийся веб-сайт определенно не имеет ничего общего с садами.

Пожилые одинокие люди.

Судя по всему, наш Билл интересуется еще кое-чем. За пределами его обычных интересов.

На моем лице расплывается улыбка, но как я могу быть уверен? Возможно, я тыкаю пальцем в небо и промахиваюсь. Может, этот сайт – это просто проявление болезненного любопытства, способ скоротать долгие часы одиночества.

Я кручу эти мысли так и эдак, направляясь в ванную, а затем и в спальню, в поисках кое-чего определенного, совсем как Билл. И действительно нахожу то, что искал. С облегчением я забираю вещь с собой и возвращаюсь в гостиную.

Оглядываю комнату, проверяя, не оставил ли я какие-нибудь следы своего пребывания здесь. Мой взгляд цепляется за свадебную фотографию Билла и его жены Триш в рамке, стоящую на туалетном столике. Сейчас Билл выглядит намного старше. Но одинок ли он? Даже близко нет.

Я вглядываюсь в глаза Билла на этом черно-белом снимке. Такой молодой. Женатый. Только-только принесший клятву верности.В болезни и здравии.

Я снова перевожу взгляд на все эти книги и на ноутбук с тем сайтом.

Я думаю о свадебных клятвах. Интересно, помнит ли Билл свою? По-прежнему ли он чтит ее?

Глава 25

Билл не хотел выходить из машины. Маленькая черная «Киа» с таким же успехом могла быть гробом – он был заперт в ней, погребен заживо, и испытывал клаустрофобию, панику и безнадежность, сидя здесь рядом с Патрицией. Это было утро четверга, и люди непрерывно входили в двери магазина «Алди», расположенного в торговом центре «Корнхилл», и выходили из них. Озабоченного вида мамаши с чрезмерно возбужденными детьми, тощие подростки, сплевывающие мокроту на тротуар, редкий одинокий взъерошенный покупатель, вероятно просто радующийся возможности поесть.

Все они были людьми, которых они с Триш когда-то жалели. Людьми, которым они сочувствовали, хотя, по правде говоря, они также ощущали и свое превосходство над ними. Средний класс по отношению к рабочему классу или, что еще хуже, к их обнищавшему существованию. Их двухквартирный гранитный дом на Кэрнкри-роуд с обширным садом на заднем дворе всегда казался не вписывающимся в окружение небоскребов и обшарпанных многоэтажек напротив.

Теперь же это на них, на него и Патрицию, смотрели свысока. Каждую неделю, обходя магазин, он ловил на себе пристальные взгляды, слышал перешептывания и едва сдерживаемые смешки, когда пытался как можно быстрее провести жену через кассу, чтобы она не закричала; избежать того, что она потребует встречи с менеджером или, что еще хуже, спросит кассира, кто этот мужчина рядом с ней. И почему он не отпускает ее.

Их сын, Саймон, предложил помочь с еженедельной закупкой продуктов. А когда Билл отказался, Саймон попытался уговорить его перейти на доставки на дом. Чего Саймон не понимал, хотя Билл и не мог мечтать о лучшем сыне, так это того, что их мир –мир Билла– становился все меньше и меньше. Он больше не мог выходить куда-то из дома из страха, что Триш может взбрыкнуть или пораниться – или, что еще хуже, выбраться на улицу.

Вот почему он…

Билл потер лоб, размышляя о том, что он натворил, что он делает сейчас, выкидывая эти мысли из головы и ощущая жгучее чувство вины, грызущее его изнутри, сидя здесь, рядом с Триш. Суть была в том, что он не хотел выглядеть просящим о помощи. Слишком многое из того, что раньше заставляло его чувствовать себя мужчиной, уже было отнято у него. Он должен был хотя бы попытаться сохранить эти маленькие обыденные привычки. Те, которые всегда были у них как у пары; настолько устоявшиеся, что люди порой смеялись над ними. Фарш и тарталетки по понедельникам, пирог с курицей по вторникам, все, что они ели, играя в бинго, по средам, и так далее – редко нарушая этот распорядок.

Но теперь он сам его нарушил, совершил нечто настолько необычное, настолько несвойственное его характеру…

Билл заставил себя сосредоточиться на старой рутине. Той самой, которая всегда им помогала. Доктор сказал, что это хорошо, что уже существует четкий график, что эта привычная жизнь пойдет Триш только на пользу. Втайне

Он посмотрел на Триш. Она не сдвинулась с места с тех пор, как они припарковались, и сидела, уставившись куда-то вдаль. На ряды автомобилей; на многочисленные плакаты, оклеивающие стеклянные двери общественного центра Кэрнкри; на небоскребы за ним. И не было никакой возможности узнать, что творится у нее в голове.

А потом он посмотрел мимо нее, в окно. Его старый местный бар «У Мердо» находился выше по склону, за облысевшими кустами и низким деревянным заборчиком. Он мог даже видеть курильщиков, собравшихся снаружи. Джим, один из постоянных посетителей – настолько постоянный, что никто не осмеливался притронуться к его табурету в углу бара, – тоже стоял там, попыхивая сигаретой.

Этот парень был убежденный шотландец. С сильным абердинским акцентом. Да он бы голышом завернулся в сине-белый флаг, если бы его в таком виде пустили в паб, однако, несмотря на это, четыре года назад, когда они с Триш только переехали из Уитли-Бей, именно он пригласил Билла присоединиться к их столу. Даже несмотря на то, что Билл был «чертовым англичанином»; сопернические выпады быстро стали частью их шуток. И все это являлось частью той старой жизни…

Ему нужны были эти подшучивания. Обычный человеческий контакт. Это желание уже давно не отпускало Билла – завести легкий и простой разговор с кем-нибудь, кто мог разумно ответить или провзаимодействать с ним. Подумать только, так сильно хотеть чего-то, что другие считали само собой разумеющимся.

Билл взглянул на дверь «Алди». Наверное, у них еще достаточно продуктов, чтобы продержаться до понедельника… Он мог бы припарковаться на стоянке Мердо, сбоку от бара, – это достаточно далеко, чтобы люди не заметили сидящую внутри Триш, но и достаточно близко, чтобы он мог за ней присматривать…

Он покачал головой.О чем он только думает? Не может он так поступить.

Если бы Саймон и Келли узнали, что он вообще помышлял о том, чтобы оставить Триш одну – в машине возле паба, ради всего святого… А как он повезет ее домой после того, как выпьет?

Но находиться в доме изо дня в день, в изоляции, все равно что медленно задыхаться. Умирать рядом с женщиной, с которой когда-то он с радостью забаррикадировался бы от всего мира и которая теперь стала человеком, которого он не знал.

Теперь Триш была лишь оболочкой той, с кем он прожил свою жизнь. Воспоминания в его сознании все еще были свежи, но вот ее память со временем медленно, очень медленно – а в конце концов и полностью – была смыта забвением. Она погрузилась в его песок настолько глубоко, что никакие раскопки не смогли бы вернуть ее обратно. Но он старался. Боже, как он старался. Словно Триш была уже мертва. Мертва, хоть и сидела здесь рядом с ним.

Нет. Не станет он этого делать. Да и к чему? Он мог найти человеческую компанию дома, не подвергая Триш риску. Не оставляя ее одну в машине на парковке паба.

Он знал, что это неправильно. И чувствовал себя ужасно из-за этого. Но что еще он мог сделать?

Билл потряс головой, пытаясь избавиться от мыслей, кружившихся в его голове с такой скоростью, что они грозили свести его с ума.

Он заговорил, не оборачиваясь к Триш:

– Ну пойдем за покупками, любимая.

Но Триш продолжила смотреть прямо перед собой.

Глава 26

Билл сидел за своим столом, и единственным источником света в комнате был экран ноутбука.

Он говорил себе, что не должен делать этого снова, что он должен удалить эту штуку. И все же он снова застыл с занесенным указательным пальцем над клавишей, когда маленькая черная стрелка на экране подплыла к ярлыку.

Только один раз, последний. Ему нужно отвлечься. Триш плакала, когда он укладывал ее спать. Чтобы успокоить ее, потребовалась целая вечность. Он не хотел кричать на нее за столом. Он приготовил ее любимый чай, яичницу из двух яиц на тостах с маслом и грибы, пожаренные отдельно. Он все еще заботился о ней – из чувства долга, но не был уверен, что это еще можно было называть любовью.

За обеденным столом они сидели друг напротив друга. Не разговаривали, звучала только музыка, доносившаяся из радиоприемника на буфете. Он слишком устал, чтобы пытаться говорить с ней. Пробуждения в туалет прошлой ночью – сначала ее, а затем уже и его – не позволили ему снова заснуть, и он просто смотрел остаток ночи в потолок. Не мог отвлечься от того, что происходило у него в голове. Не мог игнорировать то, что он делал за ее спиной.

Теперь Триш ела как робот: лицо бесстрастно словно маска, движения скованны. Ничего не делая с яичным желтком, стекающим по ее подбородку, даже когда тот упал ей на грудь, накрытую бумажной салфеткой, которую он заткнул за ворот ее джемпера.

Билл убрал тарелки, не вступая в спор, когда она безмолвно отказалась выпускать из рук вилку и нож и ему пришлось попытаться вырвать их из ее пальцев силой. Ее физическая крепость никогда не переставала удивлять его.

К тому времени, как он вымыл ту посуду, которую смог, и вернулся к ней, она уже дочиста вылизала столовые приборы и сидела, положив руки на стол, сжимая вилку и нож так, словно была готова снова обедать. Никакие его слова не смогли убедить ее в том, что они уже поели. Даже чувство сытости, которое, как она признала, она ощущала, и все же она продолжала упорствовать. Она наотрез отказалась вставать из-за стола. Даже когда он пытался убедить ее, пообещав шоколад перед сном.

Она начала кричать, а потом и ругаться, используя слова, которые до болезни он никогда от нее не слышал за всю их совместную жизнь. Он вынес этот удар только благодаря терпению, которое тренировал изо дня в день.

Но потом в его глаз полетел нож.

Она угодила ему в бровь – кончиком ручки, но тем не менее это перебило последнюю нить его терпения.

Он бросился к ней, схватил за плечо гораздо грубее, чем намеревался, и, возвышаясь над ней там, где она и сидела, приблизил свое лицо к лицу Патриции. Его слюна даже попала на ее бледную кожу. А затем он понял, что

Если бы их сын видел это… Саймон был хорошим сыном, и он всегда восхищался Биллом, но если бы он узнал, на что способен его отец – как он обращался с его матерью… Биллу было просто невыносимо думать о том, какой была бы реакция его сына. Что бы он подумал о нем, если бы он действительно оставил ее одну в машине? О том, как он обходился с ней каждый раз, когда заходил на этот сайт?

Вот что он был за человек?

Биллу не хотелось отвечать на этот вопрос.

Особенно учитывая, что он все равно собирался нажать на эту ссылку.

Глава 27

Он выглядит растерянным, надо отдать ему должное. Я наблюдаю за Биллом из своей диспетчерской через верхнюю часть экрана его ноутбука, раскрытого прямо перед ним. Нахожусь так близко, что я почти могу сосчитать поры на его красноватой коже.

Я смотрю на него, но также могу видеть и то, что происходит на экране: что он делает, как и когда. Ведь, помимо установки камеры, еще я настроил удаленный доступ. Это легко осуществить, когда знаешь как.

Ее зовут Норма. Она любит вязать, кошек и долгие прогулки по пляжу. По крайней мере, так написано в ее профиле. Биллу нравится Норма, и сердечко, которое он поставил на ее биографии неделю назад, подтверждает это. Это случилось в тот же вечер, когда я был у него дома; Билл зашел на сайт знакомств для одиноких пожилых людей в пять минут одиннадцатого, скорее всего, когда его жена Триш спала уже как минимум час.

Норма ответила на электронное сердечко Билла в ту же ночь.

Я знаю потому, что это я его отправил.

Какое-то время Билл сидел над этим сердечком, раздумывая. Он попытался завязать разговор спустя два дня; возможно, после особенно тяжелого дня. Но Норме он об этом, конечно, не сказал. Патрицию он не упомянул ни словом. Даже не обмолвился о том, что у него есть жена.

Норме, чтобы ответить, потребовалось ровно восемь минут.

Восемь минут, в течение которых Билл, вероятно, заламывал руки, ругая себя за обман и гадая, ответит ли она. Спрашивал себя, что он сделает, если это действительно произойдет.

Норма весьма облегчила мне задачу. Они мило поболтали о всяких обыденных вещах, не касаясь никаких опасных тем. Обмениваясь друг с другом одним скучным сообщением за другим – о телевизионных передачах, еде, хобби. Ничего серьезного или сколько-нибудь глубокого.

Они прочатились два часа, после чего Норма вежливо попрощалась, поблагодарив Билла за уделенное ей время, и сказала, что ей было очень приятно с ним пообщаться.

На следующий вечер Билл проигнорировал попытку Нормы связаться с ним. Но после он передумал. И с тех пор ни разу – ни в один из дней или ночей после – он не прекращал с ней переписки. Они болтали почти безостановочно. Сообщения приходили в любое время суток, таким потоком, что мне приходилось пролистывать их везде: дома, сидя рядом с Робби на работе, где угодно. И все – какая-то нескончаемая чушь. За исключением последнего – сообщения от Нормы, состоящего всего из пяти слов. Того, на которое я жду его ответ.

И я надеюсь, что он ответит положительно.

Глава 28

Билл погладил один из увядших цветков рододендрона на кусте, а затем направился к овощным грядкам. Когда он склонился над влажной почвой, в которой теперь росло больше сорняков, чем чего-либо хоть отдаленно съедобного, его пальцы не встретили преграды, погружаясь в нее. И пока он копался в земле в этот узкий просвет между сумерками и темнотой, он размышлял о сообщении, которое оставил без ответа.

Наконец Билл выпрямился, хрустнув костями, вытер мозолистую ладонь о джинсы и медленно прошел мимо пустой теплицы в дальнюю часть сада, где остановился под ветвями величественного дуба. На них все еще держалось достаточно листьев, чтобы скрыть его от взглядов, брошенных из верхних окон ближайших домов.

Алан и Бетти, жившие по соседству, поселились здесь за много лет до того, как они с Триш сюда переехали. Они были весьма приветливы, но большую часть времени держались особняком. Билл любил уединение своего сада и гордился тем, во что превратил это пространство за последние несколько лет.

Он оглянулся на дом, на Триш и свой очаг, зная, что сейчас она не может его увидеть. И подумал о том, когда она в последний раз действительносмотрелана него, смотрела по-настоящему.

Он почесал шею; его вязаный кардиган цвета хаки был застегнут до подбородка, и кожа там чесалась. В тишине молния звякнула особенно громко, когда он немного расстегнул ее, поняв, что ему жарко даже здесь, на ночном воздухе. Неуютно. И, возможно, совестно.

Это был еще один тяжелый день их жизни. По крайней мере, утро прошло без происшествий; казалось, с Триш все было в порядке. Днем он принес ей к телевизору чашку чая и вазочку с шоколадными конфетами. В то же самое время, что и обычно, когда она смотрела сериал «Врачи». Он понятия не имел, как она теперь относится к мыльным операм, но этот ей всегда нравился, и такое времяпровождение, похоже, приносило ей утешение. Он сказал ей, что поднимется наверх, чтобы заняться бельем, и скоро вернется обратно.

Разложив сложенную и выглаженную одежду по ящикам как можно быстрее, он вернулся в гостиную через пятнадцать минут. Триш как раз откусила кусочек конфеты и теперь смотрела прямо перед собой в телевизор. Она никак не показала, что заметила его присутствие, и не обернулась.

Внезапно их входная дверь распахнулась настежь – с такой силой, что ударилась о стену, отделявшую гостиную от прихожей, и оставила заметную вмятину на толстых обоях в цветочек.

– Пап? Папа!

Подгоняемый адреналином, он вылетел туда так быстро, как никогда раньше, готовый дать пробравшимся в их дом злоумышленникам достойный отпор. Но столкнулся со своим сыном. Напряженное, но совершенно бледное лицо, хоть и знакомое – лицо Саймона, – было совсем не тем, что он ожидал увидеть.

– В чем дело, сынок? Что такое? – Билл схватил Саймона за плечи, готовясь к самому худшему.

– Где мама?

Билл в замешательстве нахмурился и повернул голову в сторону гостиной.

– Там. Смотрит «Врачей». А что случилось?

– Она позвонила мне в ужасе и сказала, что

И только тогда к дверям подоспела жена Саймона Келли. Билл почувствовал, как тело Саймона обмякает в его руках; их осенило одновременно: незнакомец, о котором она говорила, был ее мужем.

Пять минут спустя Билл сидел за кухонным столом с Саймоном, пока Келли присматривала за Патрицией, вернувшейся к своей чашке чая и телевизору. Слава богу, Брэндон был в школе.

Получив телефонный звонок, Саймон прыгнул в машину и тотчас рванул из дома на немыслимой скорости. Келли, юркнувшая в салон вместе с ним, спросила, что происходит, уже по пути сюда.

Патриция была в слезах, паниковала и говорила сыну, что в дом забрался человек, которого она никогда не видела. Саймон спросил ее, где отец, и попросил передать трубку ему, но дать прямого ответа на это она не смогла. Тогда Саймон бросил трубку и со всех ног примчался сюда – чтобы обнаружить дома отца, как и обычно, и понять, что его мать приняла за чужака собственного мужа. Саймона и Келли потрясло, насколько серьезнее оказалась ее болезнь – все было намного страшнее, чем им говорили до этого.

Билл заверил их, что все в порядке, и после они уехали домой.

Но едва они закрыли дверь, он рухнул в кресло и заплакал.

Это должно было стать для них новым началом. Для него и Триш. Выходом на пенсию, о которой они всегда мечтали, чтобы вместе возделывать великолепный сад, в котором он сейчас стоял. Они переехали в Абердин из Уитли-Бей только для того, чтобы быть поближе к своему сыну, его жене и внуку Брэндону. Казалось, нет ничего сложного в том, чтобы переехать из одного дома на побережье в другой, но впереди должен был простираться еще один океан любви и воспоминаний.

Сначала он не хотел верить в то, что происходило. Она забывала слова, путала даты, впадала в необъяснимое смятение. Билл думал, что все это из-за стресса, вызванного переездом. Окончательный диагноз был ужасающим, сокрушительным – но терпимым. Он заверил Триш, что вместе они, как и всегда, смогут все.

Только теперь они даже не были вместе. Как они могли быть вместе, когда Триш целыми днями задавалась вопросом, кто он такой? Ее разум и память были опустошены, и она больше не могла его вспомнить. Ничего в этой болезни не имело смысла, однако жестокость ее сомнений не вызывала.

Он дал волю слезам и в конце концов собрался с силами настолько, чтобы уложить Триш в постель.

Слава богу, сегодня она не капризничала. Затем, вернувшись в гостиную и испытывая облегчение оттого, что у него наконец-то появилось немного времени для себя, он услышал писк ноутбука.

Когда он регистрировался на сайте знакомств для пожилых, он понятия не имел, что делает, и просто позволил себе отвлечься на всплывающие сообщения, предлагающие ему поставить лайк анкетам других, дать людям знать, что он здесь и готов к общению. А общение – это все, чего он хотел. Все, к чему он когда-либо стремился. Пока он не начал переписываться с Нормой.

Билл покачал головой и посмотрел на ветви старого дуба над собой – его мысли постоянно крутились вокруг ее собщения. Этого последнего вопроса.

Просьба Нормы о встрече была, вероятно, такой же невинной, как и его первый клик по этому сайту. Чашка кофе, разговор лицом к лицу – ничего больше.

Просто дружба.

Вот только Билл не рассказал Норме о Триш. Почему он этого не сделал?

Билл перевел взгляд с ветвей на окно спальни, на свет лампы за шторами, где спала Триш, взывающей к нему, словно маяк. На комнату, наполненную когда-то смехом и любовью.

Больше всего на свете ему хотелось подняться по лестнице в эту спальню и чтобы она узнала его. Чтобы они лежали рядом и разговаривали, долго смеялись в темноте.

Но он знал, что этому не бывать.

И в глубине души это заставляло его желать чего-то еще. Чтобы кто-нибудь смотрел на него и действительно видел Билла. Ему нужно было больше, чем жизнь, которая в итоге у него сложилась – бок о бок с незнакомым человеком в собственном доме.

Но если он это сделает… Если он ответит на сообщение Нормы… Если ответитположительно…Что тогда?

Потому что в этом случае ему придется спросить себя: кто настоящий незнакомец в их постели – Триш или он?

Глава 29

Норма попросила Билла встретиться с ней на автостоянке в Дати-парке. Не на оживленной и вечно переполненной, что была на Риверсайд-драйв, а на той, что располагалась дальше. Которая поменьше. Потише. Неподалеку от старой железнодорожной ветки Дисайд, за парковым кафе, где, как она обещала, делали фруктовые булочки, за которые можно умереть.

Билл нервничал по поводу встречи в таком публичном месте, но Норма настояла. Так она будет чувствовать себя в безопасности, сказала она. Это немного смягчило ее настойчивость касательно встречи у машин. Она сказала, что, может быть, сначала они могли бы прогуляться по парку.

Билл согласился и попросил ее сообщить подробности о машине – марку, цвет.

Но на ней приехал сюда я. И сейчас я прячусь за ней, ожидая прибытия Билла.

Моя рука сжимает влажную тряпку. Я поднимаю голову над багажником и выглядываю через заднее и лобовое стекла. Быстро пригибаюсь обратно, когда вижу, как Билл запирает дверь своей машины и поворачивается, чтобы отыскать мою. Возможно, он удивляется, почему не видит Норму ни сидящей на водительском сиденье, ни стоящей рядом со своим транспортом.

Я рассчитываю на то, что он подойдет – достаточно близко, чтобы я мог наброситься на него, а он не успеет ни закричать, ни отшатнуться, когда я зажму ему рот рукой.

Бедный, доверчивый Билл. Направляясь ко мне, он даже не осознавал, насколько ему не нужно было беспокоиться о скрытности. О том, что кто-то может увидеть его. Ведь он сам увидит только машину, а потом – вообще ничего, поскольку я запихну его в багажник. И уж точно он никогда не увидит Норму. Не узнает, что ее безопасность никогда и не была под угрозой.

Но вскоре он остро осознает, что не готов умирать ни за какие фруктовые булочки в кафе.

Глава 30

Мои пальцы порхают над клавиатурой и пультом, стремительно выводя на монитор передо мной изображение с камеры, установленной на здании «Примарк», что расположено на Юнион-стрит. Это печально известная локация, где происходит много всего.

Робби вытирает клубничный джем с подбородка.

– Ты, кажется, немного пришел в себя,

– Ага. Наконец выспался, наверное.

И пока я продолжаю переключать тумблеры, меняя угол и масштаб обзора, мне приходит в голову, что, возможно, именно такое впечатление я и произвожу.

Я смотрю на экран и оказываюсь прямо там. Рядом с одним из моих постоянных объектов наблюдения – Джорджем, стариком со вставной челюстью, которая скорее подошла бы лошади, чем человеку. Он предпочитает торчать в широком дверном проеме магазина одежды, где защищен от ветра и может оставаться сухим. А еще он предпочитает окурки, брошенные на тротуар, поскольку те, кто их курил, обычно слишком заняты, чтобы целиться в пепельницу, установленную поверх урны для мусора возле магазина. Я наблюдаю, как он приседает к земле и поднимает окурок, кончик которого все еще светится оранжевым, так как он чудом избежал лужи и на него еще никто не успел наступить. Редкая находка, о чем свидетельствует широкая ухмылка Джорджа.

За стеклянными дверями, заложив руки за спину, стоит охранник с жесткими волосами. Он пристально смотрит на Джорджа, но ничего не делает, чтобы прогнать его. Прошли уже месяцы с тех пор, как он пытался сделать это в последний раз. Все же у этого парня есть сердце.

Порой в свои выходные я думаю о постоянных объектах нашего наблюдения и скучаю по ним, как по старым друзьям, зная, что, когда я вернусь к работе, они снова будут рядом, придавая моему существованию цель и смысл.

– Кейси? Кейси!

Я возвращаюсь обратно в комнату наблюдения.

– Извини, что ты сказал? Я был не здесь.

Робби качает головой:

– Господи, и вот я только закончил говорить, что ты вернулся в норму, как ты опять. Какая от тебя польза, если ты не смотришь?

Он и не осознает, насколько точно он описал мою жизнь в этом одном предложении.

Он цокает языком.

– Ясказал:«Она наглая до невозможного».

Я откидываюсь назад и заглядываю в экран Робби. Его монитор отслеживает молодую девушку, выбегающую из торгового центра «Бон Аккорд» с кучей одежды, все еще висящей на вешалках, – вся она была украдена в одном из магазинов внутри, скорее всего, из «Нью-лук». Хватай и беги. Робби следит за ней и неразборчиво бурчит в рацию, информируя полицию о том, в каком направлении она движется. Я еще больше откидываюсь назад потому, что изогнутый монитор Робби виден мне не полностью.

Охранник, преследовавший ее, уже сдался. Он остановился перед пешеходным переходом на Скулхилл, тяжело дыша и согнувшись, уперев свои пальцы-сосиски в колени, обтянутые брюками, которые давно перестали прикрывать его зад. Но девушка бежит дальше. Клетчатая рубашка и вешалка падают на землю позади нее, когда она подбегает к радужным ступеням, а затем устремляется наверх и через крышу торгового центра «Сент-Николас».

Рация потрескивает, и запыхавшийся голос подтверждает то, на что все надеялись. В «Марксе» ее перехватил охранник, поджидавший у входа с другой стороны.

Я снова возвращаюсь к своему монитору. К Джорджу. Старому доброму Джорджу, который подобрал еще один бычок. На этот раз мокрый, но он все равно кладет его в карман. Припрятанное сокровище на потом. Его тайный запас.

Я переворачиваю свой телефон, поскольку Робби рядом со мной все еще наслаждается последствиями своих деяний и не глядит в мою сторону. То, что я вижу через камеру на маленьком экране мобильного, заставляет мое сердце трепетать. Место… вещи… все, что я планировал все это время. Место, куда я скоро пойду, и вещи, которыми я скоро займусь. И я наконец снова почувствую себя рядом с тобой. Буду делать то, что принесет мне покой. Не заботясь о том, что будет дальше, потому что ничто после больше не будет иметь значения.

Я оглядываюсь на монитор. На старого доброго Джорджа. Такое чувство, будто я позаимствовал кое-что и у него, и из книг Билла, а свои собственные секреты приберег на потом.

Глава 31

Льюис пошевелился, и боль пронзила его лопатку, когда выпирающая кость царапнула что-то твердое и холодное под ним.

«Я что, голый?» – подумал он.

Он открыл глаза. Вокруг было темно. Его паника сразу взметнулась вверх. Так темно, что он не видел ни зги, как бы сильно ни напрягал глаза. Он сморщился от головной боли, пульсирующей прямо по центру лба, как было, когда он наспех съел килограмм мороженого разом. Кожа у внешних уголков глаз потрескалась, и там образовались корочки. Глазные яблоки болели при каждом движении, но они не могли обнаружить ни малейшего лучика света, на котором можно было бы сфокусироваться.

Было чертовски холодно – так, что у него стучали зубы. Он даже слышал их клацанье.

Что, черт возьми, произошло?

Его желудок скрутило, напомнив Льюису о том, что он почувствовал в пабе, и он сразу вспомнил, что было. То, что, должно быть, случилось с ним.Митчелл.Мимолетное чувство грусти, за которое Льюис возненавидел себя, быстро сменилось смущением, а затем и гневом.Этот ублюдок подмешал что-то в его стакан.

Митчелл. Если это вообще было его имя.

Льюис лежал на спине. Он сжал кулаки по обе стороны от своего тела, почти ожидая, что его руки окажутся к чему-то привязаны, и почувствовал натяжение. Однако руки были свободны. Он ощупал свой живот.

Что за?..

Материал на нем был гладким на ощупь; возможно, из пластика. Его рука скользнула дальше, ощупывая то, что было на нем надето. Он провел ладонью по второй руке – длинные рукава. Значит, натяжение было из-за резинок на них.

Боже.

Он потер одну ногу о другую. Почувствовал голую кожу и густую щетину светлых волос на них.

Но ведь до этого на нем были джинсы…

Его сердце бешено заколотилось; внезапно он очень явно различил запах этой пластиковой одежды – комбинезона, фартука или как там это называется.

Этот парень сказал, что ему нужен собутыльник. Чтобы поболтать о девчонках. Разве нет?

Или все-таки у него другие интересы?

Льюис застонал. Под ложечкой возникло грызущее чувство. Нет, это был не ночной кошмар. Наоборот, его кошмары вырвались в реальность.

Он поводил головой из стороны в сторону по твердому полу, и его головная боль синхронизировалась с сердцебиением. На затылке была шишка, а каждое ухо по очереди прижалось к тому, что, как он предположил, являлось камнем. Или бетонным полом.

Темнота была так близко, что давила ему на нос. Обвивалась вокруг его горла. Душила его. Он вытянул руки по обе стороны от себя. Ничего.

Медленно поднял их. Сантиметр за сантиметром, пока в конце концов не свел

Он приподнялся и уперся локтями в пол; пластиковые рукава заскрипели и зашуршали, когда он сместил вес, чтобы удержаться. Чтобы подняться полностью, ему, судя по всему, потребуется еще какое-то время. Его голова плыла в этой темноте, и Льюис чувствовал себя потерянным в море – без сигнальных ракет, которые можно было бы выпустить в небо, и без спасательной команды, которая искала бы его. Он подумал, что сейчас мог бы выглядеть как тот парень из кино – ну, тот актер с огромными, как блюдца, глазами и пронзительным взглядом, заставляющим его выглядеть настолько безумным, насколько это нужно, когда он якобы просыпается в мире, где, казалось, остался только он один… Название фильма вертелось на кончике его пересохшего языка… Точно, «28 дней спустя». Так он назывался. В сцене, когда герой, спотыкаясь, выходит на улицу в больничном халате.

Льюис снова похлопал по пластиковой ткани. Теперь и он был одет в халат. Вот только его, похоже, было чертовски легко снять. Зацикливаться на этой мысли не хотелось.

Льюис переключил внимание на свое тело. К тому, как он себя чувствовал. Вряд ли он был ранен, просто затек от лежания на бетоне бог знает сколько времени. Или способа его транспортировки сюда. Где бы ни находилось это «здесь».

Значит, этот парень раздел его. Забрал его одежду и переодел в какой-то причудливый костюм.

Льюис глубоко вздохнул и заставил себя сесть. Его мозгу все еще требовалось время, чтобы начать работать. Он оторвал пятки от пола. Босой. Без штанов. Но ничего не болит. Он осмелился согнуть колени и неуклюже поднялся на ноги, ощущая какой-то мягкий слой между ног. Что ж, пока он не был готов изучать этот вопрос доскональнее. Сначала нужно было разобраться с другими вещами. Например, безопасно ли было двигаться, скажем, вперед?

Льюис потер переносицу. Онемевший от холода, он впервые ощутил и другие запахи. Затхлости, немного напомнившей ему склад, где он раньше работал, когда роллетная дверь со скрипом поднималась вверх после двухнедельного простоя на Рождество.

Сырости. Масла.

Он неуверенно шагнул вперед, вытянув руки перед собой, готовый встретить все, что бы там ни было. Иликогобы там ни было. Думать обо всех фильмах ужасов, которые он видел, пока этот комбинезон скрипел и растягивался на коже, натирая подмышки, он старался меньше всего.

Льюису стало дурно, и он выпустил воздух из легких дрожащими губами. Звук разнесся по помещению, распавшись на эхо. Тогда Льюис собрался с духом, вытянул пальцы и сделал восемь шагов, прежде чем его тело вздрогнуло от соприкосновения с чем-то.

Стена.Это была просто стена.

Шершавая. Он заскользил ладонями по ней во все возможные направления. Из кирпичей. С поднимающимися и опускающимися между ними линиями бороздок.

Держась руками за стену, он сделал шаг влево. Потом еще один. И еще. Прежде чем его плечо уперлось в стену, вышло пять. И та же кирпичная поверхность. Он развернулся и пошел обратно, как и прежде делая шаги в сторону, и после двенадцатого его правое плечо встретило противоположную стену.

В темноте было слышно только его прерывистое дыхание. Он повернулся, прижался спиной к кирпичу и снова зашагал, скользя левым плечом вдоль стены и выставив руки вперед, возвращаясь тем же путем, каким он пришел, когда только начал движение.

Он сделал семь шагов и остановился как вкопанный; ослепив его, пространство внезапно залил яркий свет. Льюис зажмурился, жужжание над головой напоминало потрескивание электрической мухобойки.

Он с трудом дышал. Тело напряглось в ожидании того, что должно было вот-вот произойти. Но ничего не случилось. Он медленно разлепил веки, и непрерывную головную боль перекрыла слепящая яркость.

Перед ним была металлическая дверь. Вертикальный серый прямоугольник в гранитно-кирпичной стене. Без ручки – лишь плоская поверхность, отражающая свет. Стены, пол, потолок – все было черно-белым, сливающимся в одно сплошное серое пятно.

Льюис опустил взгляд на свой ярко-синий комбинезон, который так не вязался с унылым окружением.

Слева от двери обнаружилось что-то похожее на металлический шкаф для канцелярских принадлежностей, от которого прямо в кирпич отходили трубы, покрытые облупившейся белой краской.

Он медленно повернулся.

Его сердце дрогнуло, а изо рта вырвался крик. Животный звук, который рикошетом отразился от каменных стен и вернулся к нему.

На полу лежало еще два тела.

Глава 32

Боже. Это что,покойники?Припомнив все телепередачи, которые он когда-либо видел, где люди натыкались на мертвяков, Льюис прикрыл рот рукой, не уверенный, что именно он пытается сделать. Сейчас он дышал запахом смерти, и, может, в воздухе был какой-нибудь химический газ, который вот-вот проникнет ему в нос, опустится в горло и заразит и его тоже.

Он подошел к ближайшему из тел. Женщине. Она лежала на спине – глаза закрыты, рот раскрыт, а руки и ноги раскинуты в стороны. Тощая. Он уставился на ее грудь, желая, чтобы та приподнялась, выдавая хоть какой-то признак дыхания, тем самым сообщая, что девчонка жива. Но нет. И тут до Льюиса дошло, что на ее груди был точно такой же комбинезон, как и у него.

Да кто она такая, черт возьми? И как здесь, черт возьми, оказалась? Как он сам здесь оказался? Кто такой этот гребаный Митчелл?

Лицо и ноги женщины были настолько же бледными и неподвижными, какие, по мнению Льюиса, и полагалось иметь мертвяку. На вид ей было лет тридцать, может быть, сорок. Довольно симпатичная для старой. Он ткнул носком стопы ей в бок, ощутив гладкость пластика, а также плоть и ребра под ним, и поспешно отдернул ногу назад, испытывая отвращение от прикосновения к предполагаемому трупу.

Его замутило от страха, что он не получит никакого ответа на свои действия, но в то же время Льюис во всех красках представил, как верхняя часть ее тела выпрямляется, как в каком-то кошмарном сне, где мертвые восстают из своих могил, – ее налитые кровью глаза распахиваются, голова поворачивается к нему, а изо рта капает кровь.

Хватит.

Но его испуг, его блуждания в темноте… Конечно же, онадолжнаоказаться мертвой, разве нет?

Он перевел взгляд на второе тело, неподвижно лежащее рядом с ней. Это был мужик. Взрослый. Даже пожилой. Выглядевший таким же мертвым, как и она, хотя, вероятно, он и при жизни выглядел так, потому что стоял одной ногой в могиле. И он был одет в ту же одежду, что и

Льюис попятился от тел, не желая терять их из виду, но и стоять к ним ближе, чем нужно, он не собирался. Стоит ли ему проверить их пульс? Приложить ухо ко рту, чтобы послушать дыхание? Что еще там делают в подобных ситуациях?

Да что угодно, вот только все это…

Он оторвал от них взгляд и оглядел окружающее пространство. Увидел четыре черных, хлипких на вид складных стула у стены. Странно. Больше в комнате не было ничего – только стулья, он сам и маленькая проблема, состоящая из двух тел у его ног.

Его глаза продолжили искать.

Ничего… Ничего… Стоп… А нет, там тоже ничего. Там, где стены изгибались внутрь, образуя арочный потолок, не было ни единого пролома в кирпичной кладке, но мигал красный огонек. Льюис прищурился.Это камера, что ли?

Его озарило внезапное воспоминание: он стоит на пороге своего дома и в лицо ему направлены яркий свет и камеры. Его мать тогда кричала и плакала.

Он вгляделся внимательнее. Этодействительнобыла чертова камера. Что тут, черт побери, происходит? Кто этот парень, который привез его сюда? Это как-то связано с его прошлым? Какая-то проверка? Он сглотнул, ощутив кислый привкус во рту, и еще раз взглянул на тела. А что с ними?

Вот дерьмо.Неужели он его подставил, чтобы обвинить в убийстве?

Льюис снова посмотрел на красный мигающий огонек, который мерцал, казалось, в такт бешеному биению его сердца, и заметил динамик на стене рядом с ним. Он почувствовал страх: если они разоблачили его там,наповерхности, где все глаза были устремлены на него и его жизнь была почти разрушена, то как далеко они готовы были зайтиподней, где никто ничего не видел?

На его шее и лбу выступил холодный пот. Он посмотрел прямо в камеру и проревел во всю мощь:

– Что это такое? Чего ты, черт возьми, хочешь? – Он развел руки в стороны, и его голос эхом отразился от каменных стен.

Он ждал ответа, который все не приходил… А потом услышал гортанный хрип и сразу же позабыл о красном огоньке.

Уронив руки, он резко развернулся к двум мертвецам. Один из них уже не лежал на полу, а медленно поднимался, и синие завязки его комбинезона туго натянулись на коже вдоль голого позвоночника. Тело, теперь уже сидящее, мигом перенесло Льюиса в фильм ужасов, который он рисовал в своей голове несколько минут назад, и его крик эхом отразился от стен камеры.

Глава 33

– Пожалуйста… Замолчи.

Наблюдая, как старик, которого он всего несколько секунд назад считал покойником, выпрямился, закрыл уши руками и нахмурился, Льюис послушно захлопнул рот. Он был жив. Говорил. И даже пытался быть вежливым. Это совсем не соответствовало тому, что Льиюс успел себе напредставлять.

– Что за хрень? – отшатнулся от него Льюис, когда мужчина открыл глаза и прищурился против света.

Старик посмотрел на него из-под кустистых седых бровей, и на его морщинистом лице мелькнуло замешательство. Большие руки все еще зажимали уши, словно его голова раскалывалась от боли. От Льюиса его взгляд метнулся к стенам вокруг них, потом к телу женщины, и он испустил испуганный вздох, слышный даже сквозь скрип пластика, зашуршавшего, когда он попятился от нее на заднице по каменному полу. Он остановился лишь тогда, когда его спина ударилась о стену.

Его глаза широко раскрылись.

– Что, черт возьми, тут происходит?

– Приятель, я задаю себе тот же вопрос.

Мужчина не мигая смотрел на тело.

– Она… она мертва?

Льюис пожал плечами:

– Я тоже так решил, но, с другой стороны, я думал, что и ты покойник. А значит, не обязательно.

Мужчина поднял на него глаза:

– Ты не проверял пульс?

Льюис недовольно фыркнул:

– Ну извини, что не успел поиграть в доктора. Как и ты, в первую очередь я попытался понять, что тут, черт возьми, происходит. И какого черта я здесь делаю.

Мужчина потер лоб:

– А собственно говоря, где мы? Почему на нас эти… эти… – Он оглядел себя. – Чтоэтовообще такое?

Льюис огляделся по сторонам.

– Окон нет. Я бы сказал, что, где бы мы ни были, это находится под землей. А про костюмы я понятия не имею, но я бы точно такое не надел по собственной воле.

Глаза мужчины расширились.

– Как долго я здесь нахожусь?

– Понятия не имею. – Льюис подумал о том, как он сам пришел в себя на полу, точно так же, как только что пришел в себя этот парень. – Но, думаю, полчаса назад я был таким же трупом, как и ты. – Он кивнул в сторону женщины. – Или вот она.

Старик посмотрел на него, а потом перевел взгляд на женщину.

– Откуда мне знать, что я могу тебе доверять? Что это сделал не ты сам?

Льюис пожал плечами:

– Да мне наплевать, доверяешь ты мне или нет. Но кое-что я тебе все же скажу: мне нет никакого дела ни до тебя, ни до нее. Я никого из вас никогда раньше не видел. – Льюис поднял голову к красному пульсирующему огоньку. – Какой бы псих это ни сделал, он сделал это со всеми нами. Думаю, именно он сейчас смотрит в эту штуку.

Мужчина обернулся, поморщившись от неловкого движения.

– Что это такое?

– Камера видеонаблюдения.

Льюис принялся перебирать в уме свои последние воспоминания и предполагать, кем на самом деле мог оказаться «Митчелл». Как он мог быть связан со старым чудаком и этой женщиной?

Когда мужчина заговорил, Льюис вынырнул из своих мыслей.

– Просто сидя и стоя здесь, мы ничего не добьемся.

Льюис сглотнул и подошел к двери.

– Ну, здесь нет окна, из которого можно было бы позвать на помощь, и я готов поспорить, что эта дверь просто так не распахнется.

Он оглядел металлическую панель без ручки, затем похлопал по ее коробке, скользнул руками по краям, надавил на середину, словно вдруг она действительно откроется сама собой, явив какой-нибудь потайной вход. Но нет.

Льюис снова повернулся к старику, стараясь не смотреть на женщину, лежащую на полу. Его губы так и хотели произнести очевидное: что старик наверняка тоже помнит, как он здесь оказался. Что каким-то образом он тоже познакомился с Митчеллом. И тот доставил его сюда. Всех их.

Разве что… Разве что во всем этом было задействовано куда больше людей, чем один Митчелл. На коже Льюиса выступил липкий пот. Стоит ли ему расспросить этого пенсионера о его прошлом? Должен ли он сам рассказать ему, почему, по его мнению,

Нет, пока рано.

И точно не всю правду, если он вообще что-то расскажет. Люди плохо реагировали на правду о том, кем он являлся. И кроме того, как этот парень уже сказал, откуда ему было знать, что он вообще может доверять своему сокамернику, что он каким-то образом не замешан во всем этом?

Льюис проследил взглядом, как старик указывает на женщину своим бледным пальцем, и на время отодвинул мысли, что роились у него в голове.

– Начнем с проверки, жива ли она, – сказал он. – Попробуем ее разбудить. А потом попробуем понять, что мы все здесь делаем.

Глава 34

Джен застонала и попыталась сбросить руку, трясущую ее за плечо. Она дернула им, но эта вялая попытка освободиться никак не могла соперничать с силой того, кто ее держал.

Она стиснула зубы и напряглась; ее тело охватил жар, а ярость, нарастая, уже была готова прорваться наружу.

– Том, прекрати, – пробормотала она, не узнавая собственного голоса.

В ушах звенело. Она отвернулась от плеча, которое уже начинало болеть от рвения, с которым ее пытались разбудить. Каждый раз, когда ее толкали, слышался хруст. Даже треск. В голове у нее стучало, и с каждым рывком звук становился все громче.

– Я сказала, хватит!

Это был не ее голос.

Ее сердце екнуло, а живот сжался. Может, что-то случилось? Неужто Том на нее злился? И где Дейзи?

Она резко открыла глаза и увидела море серого цвета; со всех сторон ее окружали гранитно-кирпичные стены, а пол и крыша над головой никак не разгоняли мрак. Джен резко выпрямилась и села, вытянув ноги перед собой. Голые. Хотя нет, на бедрах была какая-то синяя юбка… Верхняя часть тела была прикрыта тоже.

Ее перестали толкать и дергать, но ноги Джен по-прежнему дрожали на полу. Твердом и бетонном.

Это явно была не ее постель.

– Том? – позвала она снова. И снова ее голос звучал чужим.

– Я не Том, леди. Просто парень, который вытащил короткую соломинку и вынужденный вас будить.

Джен повернула голову направо, в сторону голоса – голоса, который она не узнала, хриплого и глубокого, – и увидела, как молодой парень выпрямляется из своего положения на корточках. И вот теперь он стоял над ней, выглядя так же дружелюбно, как и звучал. Одетый в тот же синий цвет, что и она.

– Кто вы? – Ее бешено колотящееся сердце заставило Джен почувствовать себя еще хуже. Она вспотела, но, где бы она ни находилась, здесь было еще и холодно. Она подняла руки, посмотрела на свои ладони. На длинные пластиковые рукава, собранные на запястьях резинкой. – Что, черт возьми, на мне надето?

– Похоже, это самый распространенный вопрос в здешних краях. Считай меня своим новым соседом по комнате. Его тоже, – парень кивнул в сторону своего сокамерника. – О костюмах ничего сказать не могу.

Он оглянулся через плечо, но его ноги частично закрывали обзор на второго присутствующего, и Джен, ощущая головокружение, отклонилась в сторону, чтобы посмотреть на старика, сидевшего примерно в метре от нее. Тоже в синем.

Джен сглотнула подступившую к горлу желчь.

– Что происходит? О чем ты говоришь?

Она попыталась согнуть ноги, но застонала от того, насколько ее конечности затекли, а ягодицы занемели. Ее рука инстинктивно потянулась отдернуть пластиковый материал между бедер, чтобы прикрыть сокровенное. У нее тут же возник вопрос: а что в действительности прикрывает ее сокровенное, на белье не очень-то походило.

Человек заговорил снова.

– Мы понятия не имеем, что тут происходит, но, похоже, нас троих заперли в этой гребаной комнате, в какой бы дыре она ни находилась. И, судя по нашим нарядам, ведущему этого утренника нравится больничная тема.

За напускной бравадой этого парня ощущались растерянность и испуг, которые испытывала и Джен. Но ей нужны были ответы. Сейчас же.

– Где мы? Это вы привели меня сюда?

Вышло невнятно. С ее голосом точно было что-то не так.

– Да хрен знает, где мы находимся, и нет, я тебя сюда не приводил. Я и себя-то сюда не приводил.

Джен вытерла рот, губы были сухими и потрескавшимися.

– Что? Но как же мы сюда попали?

Ее рука дрожала уже не только от холода. Она инстинктивно потянулась к спине, чтобы убедиться, что то, что было сейчас на ней надето, было застегнуто. Вода. Ей нужна была вода. Ее горло пересохло, как наждачная бумага, а язык прилипал к небу каждый раз, когда она пыталась говорить.

Парень сухо усмехнулся:

– Ну, вряд ли это было свидание, хотя сейчас становится похоже на что-то вроде того. Такая маленькая уютная групповушка на троих.

– Достаточно, – сурово, но негромко отозвался старик.

Джен посмотрела на него внимательнее. У него было доброе лицо. Не угрожающее, как у этого, молодого, и не дерзкое.

И тут она вспомнила.Телефон.

Старик потирал лоб, и его глаза были затуманены; судя по всему, он был не так бодр, как тот, что помоложе. Быть может, он, как и она, пришел в себя не так давно. Она снова подумала о телефоне и о том голосе. Он не принадлежал никому из присутствующих здесь.

Она проследила, как седовласый мужчина облизал губы, потом еще раз, не сумев набрать влаги, но все равно заговорил:

– Нам нужно выяснить, что происходит. Почему мы здесь.

Подтягивая к себе ноги, он застонал.

Джен попыталась сообразить, о чем ей следует спросить в первую очередь. Видимо, о самом очевидном.

– Я… я могу знать кого-нибудь из вас?

Возвышаясь над ней, молодой парень заставлял ее чувствовать себя неловко; он постучал по бетонному полу босой стопой и почти выплюнул в ее сторону:

– Я уже сказал, что никого из вас не знаю. Для моей компании ты слишком уж благополучная.

Ох, если бы он только знал.

Она подняла на него глаза:

– У тебя есть имя?

Он цокнул языком:

– Может, я и не богач, но имя, как и у большинства людей, у меня есть. Льюис. А как тебя зовут?

Она не хотела представляться ему, но решила, что сейчас ей нечего терять.

– Джен. – Она перевела взгляд на пожилого мужчину, который теперь прижимал колени к груди. Довольно гибкий для своего возраста. – А вас?

– Билл.

От Джен не укрылось, как Льюис оглянулся, когда услышал его ответ, как будто эти двое еще не успели толком познакомиться, и она снова задалась вопросом, как давно очнулся старик.

– Как долго я здесь нахожусь?

Льюис ухмыльнулся:

– А ты любишь задавать вопросы, Джен.

Льюис фыркнул:

– Ну, часов у нас нет.

Джен закрыла глаза, борясь с головной болью. А еще с мыслями о Томе и Дейзи.Обнаружил ли уже Том, что она уехала? И Дейзи – что было с Дейзи? Ей нужно подумать.Она открыла глаза, прищурилась – потому что чем сильнее она старалась, тем сильнее становилась головная боль, – и вспомнила, как спешила в указанное ей место. А потом – пустота.

Ее взгляд скользнул по каменным стенам и остановился на мигающем красном огоньке.

– Что это там?

Льюис, все еще стоявший над ней, ответил:

– Камера.

При этом слове у нее перехватило дыхание, и Джен вспомнила о снимках, сделанных изнутри ее машины. О видео, отправленных ей. И их было много. Она оглядела пол по обе стороны от себя, игнорируя Льюиса и Билла, а потом снова подняла взгляд на красный свет. Заметила динамик.

Изучила дверь под ними.

– Вы попытались открыть дверь?

Что-то шевельнулось в ее сознании, щекоча разум, но оставаясь вне досягаемости.

Билл разжал руки, принимая сидячее положение, движение далось ему с усилием и не без стона.

– Я очнулся всего за несколько минут до тебя. – Он кивнул на Льюиса: – Но он пытался открыть дверь, когда это произошло.

Льюис ответил на взгляд Билла.

– А я пришел в себя незадолго до тебя, только в темноте. И мне потребовалось время, чтобы сообразить, где я, черт возьми, нахожусь. Было похоже на какую-то гребаную пещеру. Я увидел вас на полу, только когда зажегся свет. – Льюис перевел взгляд с Билла на Джен. – Думал, вы оба мертвяки. Выглядели как покойники в этих мешках для трупов. А потом старина Билл сел, словно Дракула в гробу.

Джен уставилась на дверь. Это «что-то», что могло бы все объяснить, все еще царапало ее разум; мигающий огонек мерцал не переставая, как будто кто-то ковырялся в ее мозгу ногтем. Она опустила взгляд на свои трясущиеся руки, наконец понимая, что это за дрожь, и провела языком по небу. В животе у нее заурчало – и так громко, что Льюис и Билл обратили на это внимание.

– Похоже, кто-то умирает с голоду, – прокомментировал Льюис и запнулся. Он потер свой живот, словно осознавая, что вообще-то тоже голоден.

А ноготь в голове Джен скреб все настойчивее, пусть еще и не пробился на поверхность.

Она потерла ноги, пытаясь унять дрожь в руках. Сказала себе, что это всего лишь последствия препарата, который им дали, чтобы вырубить их, и они же и были причиной дрожи, охватившей ее тело. Но на самом деле она знала, что это все чушь собачья. Дело былов другом.Ей нужна была не только вода, чтобы справиться с сухостью во рту; она нуждалась в кое-чем еще, и даже больше, чем в пище.

Джен попыталась сосредоточиться, переводя взгляд с одного лица на другое – двух мужчин, совершенно незнакомых ей, но все же людей, которые, без всяких сомнений, как-то были связаны со всем этим. Связаныс ней.

Ей нужно было подумать, сосредоточиться на чем угодно, кроме жажды, с которой она боролась. Она попыталась подавить нарастающий страх не удовлетворить эту жажду – ведь она всегда была в состоянии справиться с ней. Но на этот раз избежать своей потребности она не могла, и причин бояться теперь было гораздо больше.

Джен с трудом проглотила ком.

– У меня есть ребенок. Муж. И я хочу знать, какого хрена я здесь делаю. – Она ненавидела себя за эти слова, понимая, что лукавит.

Льюис принялся расхаживать взад-вперед.

– Ну… Джен… У меня нет ни того, ни другого – ни котенка, ни ребенка. Только раздражительная старая сука-мать, которая, наверное, прямо сейчас докуривает все мои сигареты, решив, что я во что-то вляпался. – Его шаги в замкнутом помещении были громкими, а голос то гулким, когда он подходил ближе, то отдаляющимся. – Ужасно хочется курить.

Но Джен сомневалась, что этот зуд был сильнее, чем ее. Неумолимый царапающий мозг ноготь.

Льюис продолжал свои излияния:

– Какая разница, что там у нас дома? Старик прав: нам нужно понять, что здесь, черт возьми, происходит. – Он перестал метаться и повернулся к ним лицом. – Может быть, стоит начать с того, как мы все оказались в этой дыре? Может быть, это…

И тут в помещении раздался голос – усиленный электроникой, который, казалось, доносился из динамика рядом с камерой, но при этом отражался от каменных стен, создавая впечатление, будто он был подключен к системе объемного звука. Голос потребовал, чтобы они слушали его, и Льюис заметно съежился. Все трое скорчились на полу.

– Давайте я помогу вам. Вы все здесь по разным причинам, и теперь вам предстоит выяснить их. Чтобы сделать это, вы должны работать сообща. Найти ответы. А когда, илиесли,вы их найдете, вы все станете на шаг ближе к освобождению.

Глава 35

Динамик издал громкий треск и гул, прежде чем замолкнуть, но все трое по-прежнему остались на полу в центре комнаты, не смея сказать ни слова и сгрудившись в кучу.

Потом Джен подтянула к себе ноги и скрестила их перед собой, как делала Дейзи, когда смотрела телевизор. Пол был слишком твердым для коленей, а в то, что ее дрожащие конечности смогут удержать ее вес – особенно после того, что они только что услышали, – Джен не верила.

Льюис отодвинулся к стене, явно желая забыть о том, как быстро он юркнул к Джен и Биллу. Он прислонился спиной к кирпичу и опустил руки на согнутые колени.

Билл же не двинулся с места, просто перекатился на один бок и сжался в комок. И уютно это не выглядело. Все они сейчас чувствовали себя так.

Льюис потер свой указательный палец большим, а потом еще раз, звучно шоркая огрубевшей кожей в тишине, которая затянулась, и наконец подал голос.

– Что это была за хрень? У него ведь не такой голос. Боится разговаривать с нами в открытую. Изображает большого человека. А смелости прийти сюда и сказать это в лицо не хватает. Ох каким дружелюбным я бы сейчас был, если бы встретил его!

Джен резко повернула к нему голову:

– Ты его видел?

Льюис уставился на нее во все глаза.

– Ну да. А ты разве нет?

Она отрицательно покачала головой и обратилась к Биллу:

– А ты?

– Нет.

Льюис нахмурился:

– Я думал, мы все с ним знакомы. – Он

Джен села прямее:

– Льюис, у тебя тоже все началось с телефона? Он прислал тебе телефон?

Льюис нахмурил брови:

– Нет, телефона не было. Я встретил его на улице.

Внезапно в нос Джен ударил неприятный запах, и она сморщилась. Не тот, который она чувствовала сейчас, – нет, этот пришел из ее воспоминаний. С улицы. Чья-то рука обхватила ее горло сзади, сдавив кадык сгибом локтя; она пыталась вдохнуть, и тут появилась другая рука, сжимающая что-то дурно пахнущее. Какой-то химикат. А после – темнота.

Она закрыла глаза, желая, чтобы запах и воспоминания вернулись туда, откуда они пришли, и отчаянно нуждаясь в том самом. Когда она заговорила, ее голос дрожал – так же сильно, как и ее тело.

– Я тоже встретила его на улице. Он напал на меня сзади, и я даже не видела его. Должно быть, он вышел из дверного проема или типа того. Он прижал к моему лицу тряпку, которая пахла так ужасно…

Билл рядом с ней заерзал – ему было неудобно на полу, хотя, судя по выражению его лица, дело было не только в этом.

– Теперь я тоже вспомнил этот запах. Все было точно так же. – Глаза Билла широко распахнулись от осознания.

Джен вздрогнула, и ее прошиб холодный пот. «Знают ли Льюис и Билл, почему они здесь?» – промелькнуло в ее голове. Сама-то она прекрасно осознавала причины своего заточения. После тех видео сомневаться в них не приходилось. Но какое это имело значение для человека, который поместил ее сюда?

Она посмотрела на Льюиса:

– Значит, ты его видел. Как он выглядит?

Льюис недовольно фыркнул:

– Как типичный мужик. Ничего выдающегося. Лет тридцати, темные волосы. Я мог бы вырубить его одним ударом. Держу пари, он тоже это понимает. Вот почему общается с нами через этот динамик.

Джен весьма сомневалась в ошеломляющей убедительности Льюиса, да и его описание подходило большей части населения города.

– Ты сказала, что не видела его, но упомянула какой-то телефон, – вспомнил Льюис.

Джен вздохнула:

– Он сунул мне телефон под дверь.

Глаза Льюиса широко раскрылись.

– Это ж полный мрак.

На лице Билла отразились те же чувства.

– Он позвонил тебе на него, да?

Джен кивнула:

– Ага.

Больше Джен ничего не сказала. Она не собиралась первой выдавать, почему, по ее мнению, она оказалась здесь. Насколько она поняла, остальные тоже имели свои догадки. И ни один из них еще не высказал их вслух.

Она мысленно вернулась к звонку, к тем видеозаписям. За то время, что он наблюдал за ней, ему удалось раздобыть снимки и доказательства ее вины. Так что, даже если им удастся выяснить, почему они здесь, каковы были шансы, что он просто откроет дверь и отпустит их?

Она смотрела на Льюиса, не желая думать об ответе на этот вопрос; сейчас ей нужно было сосредоточиться, поверить в то, что скоро она вернется к мужу и дочери. Но чтобы получить хоть какой-то шанс на спасение, ей нужно было понять, почему Льюис и Билл тоже здесь.

Но они почти ничего не говорили. Как и она.

Были ли их мысли схожи? Никто не хотел признаваться первым?

Она посмотрела на них обоих, по очереди останавливаясь на каждом. Вглядываясь в их глаза, будто каким-то образом могла проникнуть под их черепа и прочитать, о чем они думают. Собирались ли они рассказать, что сделали? Даст ли это хоть какой-то ключ к пониманию происходящего, если они поделятся своими секретами, вытащат их из своих потаенных уголков и попробуют собрать воедино? Раскроет ли это тайну того, кто держит их тут? Этого он хотел от них?

Джен не была уверена. Насколько она могла судить, поместить ее сюда мог как сам Льюис, так и Билл.

«О боже, – внезапно подумала она. – Что, если один из них просто притворяется таким же растерянным, таким же непонимающим, в чем дело, как и двое остальных?»

Льюис.Льюис очнулся первым… И он был единственным, кто пытался открыть дверь.

Джен подтянула колени к груди и обхватила их руками, стараясь стать как можно меньше. Защититься, насколько это вообще было возможно. Снова почувствовав это странное ощущение, когда она съежилась, странность в том месте, где должно было находиться ее белье, она бросила взгляд на Билла и Льюиса, чтобы убедиться, что они смотрят в другую сторону, наклонила голову и приподняла юбку, осмелившись заглянуть под нее.

Внезапно ей стало все равно, смотрят ли они, и она резко вскочила на ноги.

– На мне гребаный подгузник!

Рука Льюиса оказалась под его комбинезоном еще до того, как она успела закончить фразу. Он ощупал себя, нисколько не заботясь о взглядах остальных, и его изменившееся лицо рассказало ей все, что нужно было знать. Как и лицо Билла, когда он повторил за Льюисом.

Джен запустила руку в волосы, в голове стучало.

– Боже. Что это?

«Испачкан ли подгузник?» – гадала она.

Она посмотрела на свет, желая сорвать яркие лампы с потолка. Ей нужно было успокоиться, подумать, попытаться вспомнить чуточку больше. Голова кружилась…

– Мне нужно присесть.

Льюис и Билл смотрели на нее в оцепенении. Несмотря на собственный шок и отвращение, она решила, что, когда мужчины обнаружат, что на них тоже надеты подгузники, они наверняка лишатся своей мужественности. Лишатся…

Мысли Джен замерли на этом слове.

Думай, Джен, думай.

Ее опять накрыла эта химическая вонь… Настолько сильная, что она даже оглянулась, почти ожидая увидеть просачивающийся в комнату зеленый туман. Но нет, это снова была ее память. Рука, тряпка… Темнота…

Она все время чувствовала это скребущее ощущение, когда поднимала глаза на красный огонек камеры или металлическую дверь. Оно подталкивало ее вспомнить что-то важное. И если бы этот ноготь был настоящим, то из этой царапины уже давно бы текла кровь; Джен поняла, что не помнит больше ничего… В ее голове кружили и другие обрывки – какие-то размытые образы и невнятные слова. Пытаясь выудить их, она рисковала пойти на дно вместе с ними.

Но что-то точно было. Она была почти уверена в этом. Она выпрямилась под внимательными взглядами Билла и Льюиса.

Нет, она была уверена.

Она покачала головой, как будто мысли от этого могли просто перемешаться, а затем встать на правильное место, – и ахнула, когда это в самом деле произошло. Ноготь наконец-то сорвал эту корку. И теперь она вспомнила.

С поразительной ясностью Джен поняла, что просыпается здесь

Глава 36

Джен повернула голову от двери к Льюису, от Льюиса к Биллу и снова к двери.

– Он приходил сюда.

На лице Билла отразилось замешательство.

– Кто? Похититель? Когда?

Льюис поднял глаза к потолку и покачал головой:

– А ты как думаешь? Мы же не прилетели сюда сами по себе.

Джен проигнорировала его сарказм.

– Нет, я имею в виду, что он был здесь.С нами.Уже много раз. Пока мы были в отключке.

Билл поднялся, закряхтев от того, как у него все онемело и как все покалывало, прежде чем заговорил:

– Откуда ты это взяла?

Джен тоже встала. Желая выговориться как можно скорее, она практически выплевывала слова:

– А разве ты сам не помнишь? Ну же, напряги память.

Не настолько воодушевленный этой новой информацией, чтобы как-либо менять положение, Льюис одарил их скептическим взглядом.

– А я вот ни черта не помню, кроме того, что проснулся. А потом нашел вас, выглядящих как пара подбитых птиц.

Джен бросилась к нему; она очень хотела, чтобы он действительно вспомнил.

– Думай. Толькопо-настоящему.Вспомни сны или даже кошмары. Не обязательно то, что было на самом деле.

Льюис посмотрел на Джен так, словно она сошла с ума.

– Не обязательно то, что было?

Она почувствовала, что ей не хватает воздуха, – так ей было нужно, чтобы они с Биллом выслушали ее. Чтобы они вспомнили то, что и она. Чтобыподтвердили,что она не бредит.

– Я помню какие-то тени. Голоса.

Теперь уже Джен принялась расхаживать из стороны в сторону.

– Физический контакт. С нас снимали одежду. – Она помедлила. – А потом надевали подгузники. – Она закрыла глаза, испытывая отвращение. – Я помню все это. Обрывками, но помню.

Джен повернулась к двери и уставилась на нее, будто видя что-то, чего на самом деле там не было.

– Я очнулась и запаниковала потому, что было темно и холодно. И мне было так плохо. Менятошнило.Я задыхалась. Я подняла голову с пола, когда услышала шум. А потом появился свет. Как от фонарика. Он двигался ко мне. Кто-то подошел ко мне от двери, опустился на колени рядом и выругался, вытирая рвоту с моей груди, с этого самого костюма. Я попыталась вырваться, закричать, но он дал мне пощечину… Неподалеку от меня, в темноте, кто-то застонал, и… – Дыхание Джен было прерывистым, грудь тяжело вздымалась. – И он прижал мою голову обратно к полу, а к лицу приложил тряпку с этим запахом… А потом все обрывается.

Указательный и большой пальцы Льюиса снова пришли в движение.

– Кажется, я слышал какой-то крик. – Он поднял на Джен взгляд, и на его обычно самодовольном лице появилось затравленное выражение. – Я решил, что мне это приснилось. Но этот запах… Эта невыносимая вонь будто выжигала мне ноздри.

Джен повернула голову к Биллу:

– А ты что-нибудь помнишь, Билл?

Рот Билла было открылся, потом закрылся и открылся снова.

– Ничего, пока я не очнулся и не увидел Льюиса.

Мысли Джен лихорадочно метались.

– Держу пари, тебя поместили сюда последним.

Билл уставился на нее во все глаза.

– Последним?

– Да. – Она посмотрела на Льюиса. – А ты, возможно, был первым, и это тебя я слышала, когда меня тошнило.

Взгляд Льюиса метнулся от Джен к Биллу и обратно.

– Почему ты думаешь, что он перевозил нас по отдельности?

Джен пожала плечами:

– Все сходится. Он выбрал мишенями всех нас. Ему нужно было как-то доставить нас сюда. А притащить всех за раз он ни за что бы не смог. Так что, должно быть, он переправлял нас по одному.

Соглашаясь с ее доводами, Билл кивнул:

– Но как долго мы здесь? Неужто ты хочешь сказать, что он вырубал нас каждый раз, когда мы начинали приходить в себя?

Джен кивнула:

– Может быть, он хотел собрать нас здесь всех вместе и не хотел, чтобы кто-то из нас проснулся раньше времени, пока он похищал оставшихся. Или дал ему отпор, когда он приходил.

Льюис скривил губы:

– Ты хочешь сказать, что он одел нас в эти чертовы безразмерные халаты и эти… эти… – Он явно не мог заставить себя произнести это слово.

Джен закончила за него:

– Да, чтобы нас можно было держать под наркозом все это время. Он знал, что от лекарств нас может стошнить и что рано или поздно нам понадобится «сходить»… Ну ты понял. И что бы ни было на той тряпке, меня от этого действительно стошнило. – Джен оттянула ткань своей робы. – Это облегчило ему работу.

Но Билл убежденным не выглядел.

– К чему беспокоиться? Почему бы ему просто не оставить нас в наших собственных испражнениях?

На это у Джен не нашлось ответа, кроме:

– Может быть, он думает, что он выше этого. Может, он помешан на чистоте.

Льюис хмыкнул:

– Или любитель пластика. Типа извращенец. Один из таких, которые питают слабость к наряженным взрослым.

Джен застонала, но сама в это не поверила; по какой-то причине она больше склонялась к тому, что все было устроено из соображений гигиены, практичности и удобства. То, как он разговаривал с ней по телефону, указывало на самодовольство. Словно он во всем был лучше нее.

Билл прервал ее размышления:

– Вы же понимаете, что это значит?

Джен и Льюис выжидающе повернулись к нему.

– Все это. – Билл оглядел комнату, потом посмотрел на дверь. – Все, что ты только что сказала… значит, что мы могли пробыть здесь уже несколько дней.

Он посмотрел на своих соседей по несчастью, на каждого по очереди, и на его лице отразилась тревога, которую он прочитал и в их глазах.

– И у нас нет абсолютно никакой возможности узнать, сколько именно.

Глава 37

Джен вскочила с пола, и гудящая голова тут же заставила ее пожалеть об этом, но ее решимость разобраться во всем была сильнее.

– Ладно, он сказал, что мы все здесь по разным причинам и что нам нужно выяснить, в чем эти причины заключаются. – Джен посмотрела на Билла и Льюиса. – Наверняка должна быть какая-то связь, сходство, из-за которого мы попали сюда, если это вообще не одно и то же.

Билл вытаращил глаза:

– С чего же нам начать поиски?

Джен принялась расхаживать туда-сюда.

– Я не знаю. Может быть, просто начнем… С чего угодно. Билл, ты сказал, что у тебя нет ни малейшего представления о том, как долго мы здесь находимся. Что, если каждый из нас вспомнит тот день, когда, как нам кажется, мы сюда попали? Возможно, то, чем мы

Льюис цокнул языком:

– Может, мы вообще ничем не занимались.

Голос Джен стал громче в неожиданном воодушевлении, что они по крайней мере начали действовать.

– Мы ничего не теряем, если попытаемся. Подумайте о том дне. Какой он был. Бьюсь об заклад, у нас всех были разные дни.

Билл заговорил первым:

– Я не могу вспомнить ничего из того, что можете вспомнить вы. – Он прижал руку к животу. – Я не голоден, так что, кажется, я пробыл здесь совсем недолго. На самом деле, я готов поверить, что меня привезли сюда всего несколько часов назад, и если это так, то сегодня вторник.

Джен энергично закивала:

– Значит, меня привезли сюда вчера. Дейзи вернулась в школу после выходных, а Том был на работе.

Льюис пожал плечами:

– У меня была суббота.

Джен ускорила шаг, продолжая расхаживать.

– Хорошо, это согласуется с тем, что я предположила. Судя по дням, сначала похитили Льюиса, потом меня и уже тебя, Билл. Думаю, что все это произошло на одной неделе. Все могло бы быть по-другому, если бы кого-то из нас забрали в один и тот же день, – тогда бы встал вопрос, в одно и то же ли число или был перерыв длиной в неделю. Но, полагаю, даже в этом случае мы смогли бы установить сроки по погоде или тому, что показывали в новостях. Нет, я думаю, перерыва не было.

Джен понятия не имела, откуда ей это известно, но она просто чувствовала, что пробыла здесь не так уж долго, совсем упустив тот факт, что если бы она действительно пробыла тут продолжительное время, то ее тело, вероятно, сейчас боролось бы за выживание гораздо отчаяннее. И тут она поняла, что ее куртка пропала. И вещь, которую она сунула в карман перед тем, как выбежать из дома, исчезла вместе с ней. Она подавила панику и прислушалась к тому, что говорит Билл ломким от сухости голосом.

– Но как мы можем быть уверены?

Джен села на пол, на мгновение потеряв задор от сомнений Билла.

– Подождите-ка… – Она снова вскочила на ноги. – Билл, ты сказал, что ты помнишь этот запах, когда он напал на тебя. Но больше ничего, да? Ни голосов, ни как он приходил сюда, ни как я кричала?

– Нет, ничего такого.

Льюис жестоко рассмеялся:

– Да он же старик. Может, у него дерьмовая память сама по себе.

Джен сердито обернулась к нему:

– Я тоже не думаю, что Билл здесь давно, как он и сказал. Может, только с сегодняшнего утра, максимум вчерашнего.

Билл снова подал голос:

– По причинам, которые я объяснил ранее, но еще и потому, что я принимаю лекарства. Думаю, то есть я не знаю точно, но думаю, я бы уже понял, если бы прошло больше.

Джен присмотрелась к Биллу, но никак не прокомментировала это его наблюдение.

И тут раздалось урчание в животе Льюиса, которое заставило ее обернуться.

– Ты так же голоден, как и я. Держу пари, мы не ели ни разу с тех пор, как оказались здесь. Максимум он поил нас. Может быть, поэтому я и начала задыхаться – меня не тошнило, а я захлебывалась. Потому что он насильно вливал в меня воду.

Льюис похлопал себя по животу.

– Да, я умираю с голоду. – Он оглядел стены. – Все это… Должно быть, он где-то здесь. И все это время был.

Джен кивнула:

– А если нет, то поблизости. Эта камера означает, что он наблюдает за нами, куда бы ни пошел, раз всегда успевал прийти до того, как мы приходили в себя.

Билл вытер рот:

– Льюис, если ты пробыл здесь дольше всех – скажем, три дня, – значит, тебя уже ищут. Может быть, даже всех нас. Мой сын, твой муж, Джен. – Он повернулся к Льюису: – Твоя мать.

Льюис хмыкнул:

– Ма будет только рада избавиться от меня. Так что ни она, ни какая-либо другая поисковая группа меня искать не станут. – Он секунду помолчал. – Остается надеяться, что шум поднимут твой сын и благоверный Джен.

– Я никому не сказала о телефоне, – тихо и неуверенно ответила Джен. – Все будет выглядеть так, будто я просто исчезла с лица земли. И никто не поймет, куда я делась.

Она надеялась, что Билл или Льюис скажут противоположное, что они рассказали кому-то, куда идут, или каким-то образом оставили подсказку, прежде чем их вырубили, чтобы кто-то из их близких мог додуматься, что случилось. Но она не услышала ничего, кроме тишины, и снова подумала о телефоне. И том, о чем она вспоминала совсем недавно. Как он позвонил ей с угрозами, обещая рассказать всем, что она натворила; обо всех тех… неправильных вещах. Неужели так случилось и с Льюисом? И Биллом? Он сказал им, что они заплатят за свои… ошибки?

Джен подняла на них глаза. Она вполне могла поверить, что Льюис был связан с чем-то сомнительным, но Билл…Похоже, не зря говорят, не суди книгу по обложке.Джен ковыряла заусенец на пальце, а мысли ее лихорадочно гудели. Неужели это так? Неужели все они были здесь из-за того, что они сделали когда-то в прошлом или совершали сейчас?

Она посмотрела на дверь. Она знала одно: ей нужно было выбраться отсюда, а значит, они разберутся, даже если для этого придется перебирать все причины, надеясь, что какая-то из них в итоге окажется верной. Что это даст этому психу нужные ему ответы.

Джен вскочила на ноги, не обращая никакого внимания на Льюиса и Билла, и ринулась к камере, мысленно видя только лица Тома и Дейзи. Остановилась прямо перед ней. Запрокинула голову, словно ребенок, ищущий одобрения у взрослого, и, глядя в объектив, выпалила:

– Мы здесь потому, что совершали ошибки. Делали неправильные выборы. О которых ты каким-то образом узнал. И ты с этим не согласен. Ты запер нас здесь поэтому. Ты хочешь, чтобы мы ответили за содеянное.

Джен в ожидании уставилась на мигающий огонек камеры. И все же, когда динамик зашипел, она подпрыгнула от неожиданности.

– Хорошо, Дженнифер. Один балл за твои размышления. Но это толькотвоиразмышления. А это не одиночная игра, Дженнифер. Тут требуется командная работа. Чтобы выиграть, вам нужно будет решить несколько головоломок. Чтобы купить себе свободу.

Динамик умолк так же внезапно, как и заговорил.

Джен хмуро смотрела в камеру, и сердце ее бешено колотилось. Что, черт возьми, это вообще значит? У нее скрутило живот. Дейзи. Она должна увидеть Дейзи. У Джен запульсировало в висках, и она прокричала в камеру:

Но ничего не случилось.

Тогда Джен бросилась к двери и принялась колотить ладонями по гладкой металлической поверхности, прощупывать ее края кончиками пальцев, пытаясь потянуть за них. Она с силой пнула дверь, и грохот удара эхом прокатился по всей комнате. Заплакав от отчаяния, она закричала прямо в дверь:

– Выпусти меня! Мне нужно увидеть ее! Выпусти меня, сукин ты сын!

Джен почувствовала руку на своем плече и резко обернулась. Это был Билл.

– Все хорошо, Джен. Все хорошо. Мы разберемся с этим. Я обещаю тебе.

И Джен, рыдая, упала в его объятия.

Динамик снова начал трещать, и они отстранились друг от друга, сразу же поворачиваясь к нему.

– Найдите ответы.

Глава 38

Джен и Билл так и продолжают стоять, глядя в камеру. Видимо, ищут ответы, которые от меня им не получить. Человек, стоящий у них за спиной, – вот у кого есть все ответы, которые им так нужны.

Я смотрю на этих троих, сидя в соседнем помещении, через монитор, стоящий передо мной. Никто из них и понятия не имеет, что будет дальше.

Но я знаю, и я неплохо подготовился. Я организовал отдельную электросеть, и потому все, что требует питания, теперь работает бесперебойно. Настроил инфракрасный датчик, позволяющий наблюдать за происходящим круглосуточно – не важно, включен свет или нет; поставил звукозаписывающие устройства, чтобы слышать, а главное,записыватьвсе, что они говорят. Потому что до сих пор у меня не было возможности наблюдать за ними двадцать четыре часа в сутки.

И да, мне пришлось доставлять их сюда по одному. Они проделали хорошую работу, выясняя это. По крайней мере на один мой вопрос ответ был найден. Но все же у меня есть и свои повседневные дела. Поддерживать видимость. Казаться нормальным. Не давать Робби повода задавать вопросы, пока я продолжаю защищать город и его жителей от злодеев. Как и всегда.

Изображение с камеры, расположенной здесь, транслируется как на мой мобильный телефон, так и на домашний ноутбук. Даже верхнее освещение регулируется удаленно.

Я мог оказаться с ними в любое время и из любого места, где бы я ни находился, когда хотел. Из комнаты видеонаблюдения на работе, сидя рядом с Робби. Из диспетчерской, которую я оборудовал у себя дома. И вот теперь из моего подземного наблюдательного пункта – помещения, куда я принес импровизированный складной стол, свой ноутбук и стул. Когда-то это действительно был приличный стул, с кожаной обивкой и все такое, но теперь эта самая кожа растрескалась и пришла в негодность. По крайней мере, он все еще вращается – что уже неплохо, учитывая, что его притащили с ближайшей свалки, так что ему можно простить лопнувшую спинку и торчащий поролон. Он чем-то напоминает меня, после всего того, чему меня подвергла жизнь, и наш похожий жизненный опыт делает его достаточно удобным для меня, когда я устраиваюсь, чтобы вершить свой суд. Робби наложил бы в штаны, если бы узнал, что прямо у него под носом происходит преступление. В режиме реального времени. Можно сказать, что это происходит и на его работе каждый день, но его реакция будет такова именно по этой причине. Однако это –то, что я для них уготовил,– будет не похоже ни на одно из тех мелких правонарушений, которые мы видим на своих экранах на поверхности. Это прямо-таки мечта неслучившегося героя. Шанс, которого Робби ждал всю свою жизнь. И мне почти грустно, что он не осуществит эту мечту, так как не имеет никакого понятия, что происходит под улицами Абердина.

Под его главной артерией. Под Юнион-стрит. В самом центре города. Если построить улицу длиной в милю на сваях, то подземный мир создастся вне зависимости от желания строителя сам. Сводчатые пещеры, несущие на своих плечах тяжесть мира наверху. Темный, влажный, похожий на нору край.

Но не все они такие мрачные, какими кажутся на первый взгляд. Некоторые из этих пространств просто подземные парковки, другие – коммерческие склады. А еще есть причудливые рестораны или ночные клубы, в то время как остальные используют их в качестве подвалов для магазинов. На лестницах, ведущих к этим переплетающимся туннелям и потайным хранилищам внизу, так много дверей – и все они спрятаны прямо на виду. Они повсюду, если знаешь, где искать. Я всегда знал.

Это были напряженные четыре дня. Джен объявили пропавшей без вести, и ее лицо регулярно мелькало в телевизионных репортажах и на моей работе в списках тех, кого следует выглядывать повнимательнее. Муж Джен постоянно появлялся в СМИ, умоляя предоставить любую информацию о его жене и вернуть ее домой, чтобы его дочь смогла воссоединиться с матерью.

А мать Льюиса решительно молчала, даже несмотря на то, что он пропал первым. Возможно, ей было все равно или она знала, что никто не посочувствует исчезновению ее сына. Многие были бы только рады, если бы он пропал.

Билл же в новости еще не попал. Прошло еще слишком мало времени. Интересно, его сын Саймон вообще понял, что он куда-то исчез? Что его мать в доме совсем одна.

Робби обязательно узнает обо всех этих исчезновениях, если еще не узнал. И будет высматривать этих людей на камерах, даже не подозревая, что между ними есть связь и что главное связующее звено – это я. Думаю, я возьму отпуск на всю следующую неделю, и мне не останется ничего, кроме как сказать: «Вот это тебе повезло!»

Никто не удивится, почему меня не будет. Никто не предложит мне встретиться. Никто и не подумает меня проверять.

И все же я не могу рисковать. Даже сейчас я не могу допустить, чтобы меня увидели, вычислили. Единственный вход сюда – через дверь, которая до недавнего времени была скрыта за разросшимся чудовищем крытого рынка Абердина; она была расположена в глубине его здания, но теперь стоит на виду, посреди груды обломков, обнажающих забытые задние стены магазинов, чьи фасады выходят на главную улицу, Юнион-стрит. Когда-то эти стены были свежими и сияющими. Красочными. Но теперь они серы и разрушены.

Я установил над этой узкой маленькой дверью камеру, подключенную к отдельному экрану, выделенному специально для этого входа. Дверь, само собой, на сигнализации.

Я так долго ждал этого и зашел уже слишком далеко. Нашел их, выследил. Выяснил их слабости. Доставил сюда.

Господи, да я даже убирал за ними нечистоты и менял им памперсы. И все

Увидеть, как они находят ответы.

И все это время я думал о тебе, Бет.

О том, как все это началось. И чем все закончится.

Глава 39

За некоторое время до…

Впервые я увидел тебя в дождливый октябрьский вечер понедельника. Ты была одна и пыталась быстро пересечь Юнион-стрит по диагонали, у перехода рядом с «Маркс и Спенсер». Ты летела прямо навстречу мне.

По крайней мере, так я вспоминаю, оглядываясь назад. На самом деле ты бежала туда, где могла укрыться от ливня, и к горячему кофе.

На твоем плече висела огромная и доверху заполненная холщовая сумка черного цвета, а твои руки прижимали к груди стопку книг, пытаясь, хоть и безуспешно, спрятать их под полой полураспахнутого синего пальто.

Ты в нем напомнила мне медвежонка Паддингтона, и мне почудилось, что если бы мне представилась возможность, то я точно обнаружил бы коричневую багажную бирку, свисающую с одной из деревянных застежек. В которой было бы сказано позаботиться о тебе. По крайней мере, я на это надеялся.

Я наблюдал, как за стеклянными дверями ты забегаешь под навес кафе, в котором я работал. Оно называлось «Неро». А я был кудрявым бариста, единственным выдающимся человеком внутри, продемонстрировавшим свои навыки приготовления кофе тучному пожилому мужчине – единственному за последний час посетителю, который едва что-то проворчал в знак благодарности и теперь дремал в углу с давно остывшим капучино.

Было семь часов, и я в одиночку дорабатывал смену в одном из тех немногих кафе, где в это время суток еще подавали кофе. Всегда с улыбкой, конечно, даже если реальность была такова, что в мое кафе захаживали только погреться и только одинокие люди. Те, кто ищет чего угодно, кроме тишины своих четырех стен.

Я знал это потому, что был одним из них.

Я прислонил швабру, которой мыл пол, к ближайшей колонне, когда ты уперлась спиной в тяжелую стеклянную дверь, и книги в твоих руках едва не выпали, когда ты повернулась, прокладывая себе путь к теплу и капая водой на кафель. Само собой, я уже доблестно спешил тебе на помощь, пусть и в зеленом, заляпанном кофе фартуке, который, насколько я понимаю, выглядел не столь романтично, как сияющие доспехи.

Я улыбнулся:

– Позволь мне взять их.

Ты тоже улыбнулась и поблагодарила меня. Твои длинные светлые волосы были забраны в пучок, и дождь, попавший на челку, стекал тебе в глаза и по веснушчатому носу. На твоей щеке появилась ямочка.

Препрелестнейшая. Определенно, самая прелестная из всех, какие я видел.

Я опустил глаза на книгу, которая лежала на самом верху стопки в моих руках.

– Ты студентка?

– Да, или по крайней мере пытаюсь ей быть.

– Эй, все мы пытаемся быть кем-то.

И ты улыбнулась опять, твои голубые глаза заблестели. Я прилагал все усилия, чтобы не следить за капелькой дождя, скользящей по твоей груди и исчезающей в топе. Я старался быть джентльменом, но ты, должно быть, заметила и потому посмотрела вниз, после чего поймала каплю большим пальцем, и наши взгляды встретились. Наши щеки порозовели.

Ты первая отвела взгляд и посмотрела на стойку.

– У меня дома немного шумно, а библиотека закрывается рано, так что я решила, что смогу заглянуть сюда. Вы закрываетесь в восемь, да?

Я кивнул и повел тебя к столику на двоих у окна, выходящего на Юнион-стрит, достаточно далеко, чтобы тот мужчина мог спокойно продолжать спать. Поэтому, а еще потому, что уже соображал, как бы сделать так, чтобы нас не прервали.

Я не мог объяснить этого порыва тогда, не смогу и теперь. Назови это чем-то особенным, мгновенной связью, возникшей между нами. Безумным чувством, которое я испытал еще до того, как ты переступила порог. Как вся та ерунда, о которой женщины читают в книгах и которую им навязывают в фильмах. С тобой, в тот момент, я был готов поверить во все это.

Я приготовил тебе латте. На обезжиренном молоке, очень горячий и за счет заведения. Самое меньшее, что я мог сделать в благодарность за то, что ты пообещала быть единственным клиентом, который не уснет и составит мне компанию, пока ты его пьешь. Ты посмеялась над моей шуткой, и мне стало хорошо. Ты посчитала меня забавным. Я топтался у твоего столика, забыв про швабру.

– Итак, Кейси, ты тоже студент?

Чтобы ответить, мне потребовалось несколько секунд; я был удивлен, что ты знаешь мое имя, и все еще привыкал к его звучанию. Потом я вспомнил, что должен откликнуться. И что оно написано на бейдже, приколотому к левой половине моей груди. Ты подумала, что я такой же студент, как и ты. Что я подрабатываю здесь, чтобы сводить концы с концами. В моей голове сразу же возник вопрос, захочешь ли ты все еще разговаривать со мной, когда поймешь, что эта работа – все, что у меня есть. Я был во всей красе своей бесперспективной жизни.

– Нет, я работаю здесь полный рабочий день. – Я оглядел заведение с таким видом, будто сам добился всего этого, игнорируя спящего в углу парня, который явно не оценил моего успеха. – Я помешан на кофе во всем его великолепии, как с кофеином, так и без. И я вижу свою миссию в том, чтобы донести его до масс. – Я вытянулся по стойке смирно и отдал честь. – Капитан Бариста.

Но ты снова рассмеялась:

– Похвально.

Я пожал плечами:

– А что ты изучаешь?

– Сестринское дело. Я на последнем курсе.

Ты была и доброй, и умной.

– Впечатляет. Вдвоем мы принесем жителям Абердина медицинскую помощь и кофеин.

Ты склонила голову набок, быть может заинтригованная мной или думая, как это вообще возможно – быть таким неудачником, но все же ты улыбнулась.

– Подумай, какой командой мы могли бы стать.

На мгновение – всего лишь на одно мгновение – я допустил мысль, что, может быть, ты тоже находила меня симпатичным.

Я сунул руки в глубокий карман фартука, подыскивая, что бы еще сказать, не желая, чтобы наш разговор заканчивался.

– Похоже, ты не местная.

Ты покачала головой:

– Из Инвернесса. Я здесь учусь. Мне тут нравится, думаю, я останусь и после окончания учебы. Если найду работу.

– Уверен, Королевская больница Абердина будет рада тебя принять. – Я-то уж точно был бы. – А твои родители не расстроятся, если ты не вернешься домой?

Ты поерзала на стуле.

– Папа умер, когда я была еще совсем маленькой. А мама вышла замуж

Ты сказала это так, что обсуждать, будут ли по тебе скучать там, больше не требовалось. А потом провела указательным пальцем по кромке кружки с латте, будто бы стирая воспоминания.

Мы оба пережили потерю родителя, и у моего отца тоже была новая семья – тюрьма. Конечно, я не стал тебе этого рассказывать.

Осознавать, что ты не местная и вряд ли слышала о моей печальной истории, было приятно. Мое имя было официально изменено. Уэсли Харрис – Сын Мясника Харрис – был давно мертв, и вместо него появился Кейси Картер. Только что вышедший из-под опеки, поскольку мне исполнилось восемнадцать, и унаследовавший все доходы от продажи дома и мясной лавки моих родителей, а также выплаты по их страховым полисам. Это обеспечило мне комфортную жизнь. Отсутствие необходимости работать здесь. Но тебе не нужно было знать ничего из этого, да я и не хотел, чтобы ты узнала.

Я рассказал тебе только о приюте и что оба моих родителя умерли. Не то чтобы я хотел, чтобы ты меня жалела. Скорее я хотел, чтобы ты посчитала меня сильным. Увидела, что я могу выжить и добиться успеха в жизни, даже столкнувшись с трудностями. Что я – нечто большее, чем кофе и взбитое молоко.

– Значит, ты никогда не знал своих родителей?

Я медленно покачал головой и закусил изнанку щеки.

– Как печально.

И вот я стоял там, словно нелюбимый и закинутый в дальний угол плюшевый медвежонок. Ласковый малыш, жаждущий заботы. И да, этодействительнобыло грустно и не являлось полной ложью.

Я верил, что знаю свою мать, но никогда и не думал, что она может трахаться с нашим соседом. Я верил, что знаю своего отца, но мне и в голову не могло прийти, что он способен на убийство. Я не разговаривал с ним с того дня, как обнаружил свою мать подвешенной на том крюке, и, конечно же, я больше ни разу не разговаривал с матерью. Кейси Картер в самом делебылсиротой.

Да и ты тоже. Совсем одна здесь, в Абердине. Мне хотелось приютить тебя. Сделать тебя своей.

Может быть, ты почувствовала, что я могу быть тебе как-то полезен, потому что указала на пустой стул рядом с собой.

– Тебе можно сидеть с посетителями? – Печаль в твоих глазах сменилась игривостью.

И тогда настала моя очередь рассмеяться. В моей голове стало так легко.

– Здесь нет никого, кто бы мог запретить мне. Хотя, прежде чем сделать это, я хотел бы знать, с кем сажусь. Ну знаешь, никогда не разговаривай с незнакомцами и все такое.

Ты улыбнулась и указала на свою грудь, туда, где висел бы твой бейдж, если бы он у тебя был.

– Бет.

Тебе очень подходило твое имя. Я сел и провел указательным пальцем по корешкам книг, сложенных стопкой на столе между нами.

– Я не хотел бы отрывать тебя от учебы, Бет.

Мне правда было приятно произносить твое имя.

Ты отхлебнула кофе и снова улыбнулась той самой улыбкой, от которой на твоих щеках появились ямочки.

– Нельзя же только работать и ни минуты не отдыхать.

Ты флиртовала со мной. И я был только за.

– А ты довольно напористый.

Мои глаза широко раскрылись.

– Кто, я?

Ты и представить себе не могла, насколько напористым я могу быть.

– У меня такое чувство, будто твои темно-карие глаза заглядывают мне в душу.

Но ты смотрела на меня так же пристально.

– Мне нравится смотреть на тебя.

И снова эта ямочка.

– Я вижу.

Я не отрывал от тебя взгляда.

Мы болтали часы напролет. Время закрытия кафе давно миновало и прошло еще несколько часов, прежде чем проснулся тот единственный посетитель. Мы проводили его к выходу, закрыли за ним дверь, но лампочка над нашим столом так и осталась гореть, и мы продолжили сидеть под ней, склонившись над дымящимися кружками. Мне было интересно, как мы выглядим для прохожих, возвращающихся домой пешком или в почти пустых автобусах, когда они с грохотом проезжали мимо. Мне не хотелось гасить свет, и я был благодарен, что мне доверяли и позволяли закрывать кафе по будням самому.

Я прислушивался, впитывал в себя обстановку. Между нами начиналось нечто такое, что нельзя описать словами, что-то, что выходило далеко за рамки совместного употребления кофе. Ты была первым человеком, с которым я почувствовал себя живым.

И ты видела меня настоящего. Не того мальчика, которого все знали по газетам. Ты не отводила взгляд и не избегала зрительного контакта со мной, как делали это другие в моем детстве. До того, как я переосмыслил себя. Ты не искала повода отвлечься или сбежать.

Это воспоминание в своей голове я прокручивал потом раз за разом. Оно стало паузой во времени, к которой я до сих пор возвращаюсь.

Я не хотел, чтобы тот вечер заканчивался, но знал, что это неизбежно. И ты тоже, потому что протянула руку, отодвинула книги в сторону и положила свою ладонь на мою. Соединяя нас через стол.

От твоей руки исходило тепло, которое сразу же распространилось по всему моему телу.

– Мне было приятно поболтать с тобой, Кейси. Но я устала. Завтра будет длинная лекция, так что я, пожалуй, пойду.

Я выглянул в окно, в черную ночь за стеклом.

– Уже поздно. Давай я вызову тебе такси?

– Нет, все в порядке. Я живу недалеко отсюда. Я пройдусь пешком.

Ты отняла свою руку от моей, и мы встали. Я помог тебе собрать книги, действуя так медленно, как только мог. Мне очень хотелось попросить твой номер телефона, но я сомневался, нормально ли было то, что, по моему мнению, только что произошло между нами. Я никогда не испытывал ничего подобного. В твоем мире, наверное, это был просто разговор, случившийся под гнетом обстоятельств, потому что никого другого рядом не оказалось.

И пока мы шли к двери, мне хотелось верить, что это не так. Я ждал, очень ждал, что ты попросишь мой номер телефона сама. Вряд ли это случилось бы. Я даже не знал твоей фамилии.

Потом мы одновременно взялись за дверную ручку, и наши руки снова соприкоснулись. Ты посмотрела на меня снизу вверх; твоя светлая челка уже высохла и стала немного волнистой. Твой голос дрогнул, когда ты спросила меня:

– Так ты собираешься попросить мой номер или нет?

Мое сердце забилось, и я улыбнулся:

– Я уж думал, ты не спросишь.

Глава 40

Зубы Джен стучали.

– Тут так холодно. Может, нам все же стоит пересесть на эти стулья? Давайте, вставайте с пола.

Льюис фыркнул:

– Не так уж и холодно.

В голову Джен закралась мысль, а не дрожит ли он от чего-то другого. Впрочем, она точно не собиралась оставаться на полу.

– Ну а я замерзла и хочу присесть.

Льюис вздохнул:

– Ладно, старику не помешает сесть поудобнее.

– Билл. Его зовут Билл.

Джен приблизилась к стульям, недоумевая, почему им потребовалось так много времени на это. Наверное, признать их существование означало принять, что они тут надолго.

Когда Джен проходила мимо, Билл откашлялся:

– Тебе не обязательно заступаться за меня, Джен. Я уже достаточно взрослый, чтобы говорить сам за себя. – Голос у него был тихий, усталый, но он все же начал подниматься с бетона, на котором сидел.

Джен подтащила стулья поближе, проскрежетав металлическими ножками по полу.

Лишний так и оставила у стены.

Льюис подошел к ближайшему от себя и потряс его за спинку, словно не доверяя.

– Если они рухнут, виновата будешь ты.

Джен проигнорировала его замечание и взглянула на Билла:

– Помочь?

– Я справлюсь. Но все равно спасибо, – отозвался Билл.

Он занял место напротив нее и Льюиса. Джен немного поерзала на стуле, сцепила руки на коленях.

– И что теперь?

Она посмотрела в сторону двери, на камеру над ней. Ей пришло в голову, что сейчас они напоминают клуб анонимных алкоголиков или наркоманов, ожидающих своей очереди высказаться. Отчаявшихся.

Нет, это не про нее.Она проглотила ком в горле.

– Ладно. Он хочет получить ответы.

Льюис насмешливо усмехнулся:

– Как и все мы.

Джен снова проигнорировала его.

– Может быть, нам стоит начать с того, что мы знаем. Как все это началось. У меня это был телефон. Льюис сказал, что встретил его на улице. Билл?

– В Дати-парке. На автостоянке. Я даже не заметил, как он подошел.

Джен почувствовала, как Льюис пялится на нее. Она повернулась к нему:

– Что?

– Я тут просто подумал… Билл сказал: «Даже не заметил, как он подошел». Но ты… тебе телефон сунули под дверь. Говоришь, не видела его, но очевидно, что ты с ним разговаривала. И вот что пришло мне в голову: что такого он мог тебе сказать, что ты все бросила и ушла из дома?

Джен замерла. Она была еще не готова. Не готова рассказывать.

Думай, Джен, думай.Зачем она вообще упомянула о чертовом телефоне?

Она ведь только что очнулась в гребаном подвале с двумя незнакомцами и ничего толком не соображала. Но сейчас ей нужно было включать голову.

Она попыталась сесть поудобнее, и вдруг ее озарило. Джен охватило облегчение.

– То, что я сказала… В камеру. Об ошибках. О том, что мы все здесь из-за них. Ни ты, ни Билл ничего не сказали об этом. И никак не поправили меня потом. Это заставляет меня думать, что моя догадка вас не удивила. У вас есть и свои предположения.

Льюис заерзал на месте, и его стул предательски заскрипел. А Джен тем временем продолжала:

– Конечно, раз Билл не видел и не слышал этого парня, он, возможно, задается вопросом, какого черта он здесь делает. – Она посмотрела на Билла. – Извини, я не хочу тебя обижать, просто выкладываю, что крутится у меня в голове. Но, я полагаю, ты догадываешься, что ты мог сделать такого, из-за чего попал сюда.

Билл опустил голову и уставился в пол.

Джен повернулась к Льюису:

– А что касается тебя, то я просто уверена, что ты прекрасно знаешь, почему ты здесь. Знаешь же, да?

Лицо Льюиса вспыхнуло, и он сердито зыркнул на нее.

Сердце Джен забилось медленнее.

– Так что если вы не готовы рассказать об этом прямо сейчас, то и я не буду.

Льюис не проронил ни слова, и Джен подняла глаза к потолку. Она вздохнула, прежде чем продолжить свои рассуждения. Пока что она сумела уберечь свою тайну.

– Мы находимся в каком-то подвале, не так ли? Где-то, куда он смог привезти нас незамеченными. И где он сможет нас держать, не привлекая ничьего внимания.

– Это место напоминает мне ночной клуб «Туннели», – отозвался Льюис. – Он неподалеку от полей.

В его голосе прозвучало странное оживление, возможно, он был рад, что знает что-то, чего не знали остальные. Он бросил взгляд на Билла.

– Вряд ли ты из тех, кто ходит по клубам. Но ты должен знать о других туннелях поблизости. Например, под холмом за баром «Фрайгейт». Под «Маркиз».

Билл покачал головой:

– Не припомню таких. Хотя я и не из Абердина. Я переехал сюда всего несколько лет назад.

Джен подняла взгляд на Билла, но ничего не сказала вслух. Льюис продолжил:

– Ночной клуб занимает, типа, два туннеля. Вот это место немного похоже на них. Если бы клуб разобрали и сожгли дотла, конечно. – Он сухо усмехнулся. – Я имею в виду само помещение. Только это гораздо меньше. Типа, как какое-то хранилище. Подвал, как и сказала Джен.

Джен обратила внимание на абердинский говор Льюиса. Родился и вырос тут, это факт. Билл не местный. Джен тоже, сама она была из Эдинбурга.Наверное, это не так важно.Она все еще не была готова рассказывать о себе. Поэтому она продолжила придерживаться общего направления.

– Отлично, у нас есть предположение, где мы можем находиться. Судя по всему, мы не были знакомы, но нас всех привез сюда один и тот же человек. А мы уверены, что мы не можем быть как-либо связаны, даже если не знаем друг друга в лицо?

Билл кашлянул и заерзал на стуле.

– Мне шестьдесят пять. Я выхожу на улицу не слишком часто и предпочитаю оставаться в пределах Нортфилда.

– Мне сорок пять. – Джен все еще с трудом верилось в свой возраст. – Живу в Хейзлхеде.

Льюис вздохнул:

– Девятнадцать. Родился и вырос в Торри.

Билл пожал плечами:

– Прозвучит немного странно, но кто-нибудь из вас когда-нибудь выпивал в баре «У Мердо»? Или ходил за покупками в «Алди» рядом с ним? Это единственные места, в которые я выбирался.

Льюис покачал головой:

– Не-а, приятель. Я хожу в «Белую кокарду». В Торри.

Лицо Джен вспыхнуло.

– А я не хожу по барам вообще.

Льюис ухмыльнулся:

– Я же сказал, слишком благополучная. Вряд ли бы «У Мердо» или «Белая кокарда» пришлись ей по вкусу.

Удостаивать

Тогда она снова нарушила молчание.

– Может быть, нам все-таки стоит рассказать, как и почему он нас похитил. Кто-нибудь из вас готов поделиться?

Начать с этого – единственного, что их объединяло, – было логично. А еще означало, что ей придется рассказать о телефоне. И об их разговоре. О том, чем он угрожал ей. Как заставил ее слушаться. А значит, ей придется произнести вслух то, в чем она еще не признавалась даже самой себе. По крайней мере, не до конца.

Когда Льюис заговорил, Джен удивленно подняла глаза. Он решил прыгнуть в бездну первый.

– Он подошел ко мне на улице. Рядом с моим домом. Сказал, что только что переехал в этот район. Спросил, чем можно заняться в окрестностях… ну, в общем. Короче, был дружелюбным. – Льюис выпрямился. – Не то чтобы у меня была привычка болтать с кем попало. Полагаю, он хорошо сыграл эту роль.

Джен не знала, что и думать. Она сомневалась, что человека можно так легко втянуть в случайный разговор посреди улицы. Разве что он отчаянно нуждается в компании – причем в любой. Или… если только Льюис не лгал. Она пристально посмотрела на него.

– Значит, ты доверился ему? Даже несмотря на то, что он просто подошел к тебе на улице?

Льюис ковырнул заусенец.

– Наверное. Это был один из тех моментов, когда ты просто доверяешь инстинктам.

Джен медленно кивнула:

– И он больше ни на что не намекал? О том, что могло бы стать причиной твоего похищения.

Льюис отрицательно покачал головой.

– Твоя очередь, – сказал он.

Джен начала ломать пальцы; она не хотела давить на Льюиса, ведь теперь ей тоже придется открыться. В то время как она вообще не хотела ничего рассказывать. Однако она знала, что должна, если существовала хоть какая-то надежда вернуться к Дейзи.

– Телефон сунули в щель для писем. Он зазвонил прямо в конверте на коврике.

Льюис присвистнул:

– Как в чертовом фильме ужасов.

Поспорить с этим Джен не могла.

– Я ответила на звонок. И он сказал мне очень нехорошие вещи. Думаю, вы это и сами поняли.

Льюис впился в нее взглядом:

– И что, это все? Ты больше ничего не собираешься нам рассказать? Например, что именно он сказал?

Джен сердито зыркнула в ответ.

– Что-то я не услышала, чтобы ты сказал что-то существенное. Незнакомец предложил тебе подружиться, и ты с радостью принял это предложение. И мы должны в это поверить?

Лицо Льюиса вспыхнуло, и Джен ощутила укол сожаления. Она отвернулась от него.

– А что насчет тебя, Билл?

Он громко вздохнул:

– Дати-парк. Я просто припарковался на дальней стоянке.

– И он просто набросился на тебя и вырубил? – насмешливо переспросил Льюис. – И ты его даже не увидел, да?

Взгляд Билла стал затравленным.

– Нет, я его не видел.

Льюис хмыкнул:

– По-моему, звучит как куча дерьма.

Джен мгновенно ощетинилась на Льюиса:

– А ну-ка прекрати.

Внезапно пространство наполнил звучный голос, и она вздрогнула.

– Воспринимайте поиск ответов как экзамен. Ваше время ограниченно.

Все трое повернули головы к камере, и, отвечая, Джен увидела в ней живое, дышащее существо.

– Что значит «ограниченно»?

Ее сердце заколотилось сильнее, когда голос ответил:

– Кажется, ты назначила себя представителем команды. Я уверен, что вы все хотите вернуться к своей прежней жизни. Это не произойдет, если вы не найдете ответы. Если не сделаете так, как я сказал.

Льюис вскочил, с грохотом опрокидывая стул.

– Да пошел ты со своими ответами. Что насчет тебя самого, а? Ответишь нам на парочку вопросов? – Кулаки Льюиса сжались, и он принялся раскачиваться взад-вперед, готовый вот-вот нанести удар. – Какого хрена мы здесь делаем? Сэкономь нам всем немного времени. – Он бросился к камере. – Ответь на этот вопрос, а? Какой, черт тебя подери, смысл во всем этом? Ты так получаешь удовольствие или что? Почему бы тебе не рассказать нам?

Тело Льюиса напряженно застыло под камерой; слюна летела во все стороны до тех пор, пока он не замолчал. Ожидая реакции. Пристально вглядываясь в объектив. Провоцируя голос по ту сторону ответить.

– Выдержка, выдержка, выдержка, Льюис. Ты такой храбрый, когда между тобой и мной каменная стена. Когда у тебя есть вынужденная аудитория. Полагаю, вы уже поняли это, но позвольте мне прояснить еще раз: единственный человек, который обладает какой-либо властью здесь, – это я. Единственный, кто задает вопросы, – это я. Ваша задача – находить ответы.

– Пошел ты. – Льюис сплюнул на пол.

Голос дважды цокнул языком, словно упрекая непослушного ребенка. И это снова напомнило Джен о том телефонном звонке. Заставило ее опять оказаться в коридоре собственного дома. Больше всего на свете она хотела бы сейчас вернуться туда. Но не делать того, что он ей велел. А выбежать из дома с криками, барабаня во все двери, пока кто-нибудь не впустил бы ее. Когда голос заговорил в очередной раз, она закрыла глаза.

– Полагаю, вы все проголодались. Нуждаетесь в топливе, чтобы мыслить продуктивно. И, возможно, даже немного успокоиться.

Льюис опять взвился, рыча в камеру.

– К черту твои «успокоиться»! Почему бы тебе вместо этого не стать мужиком? Давай, один на один. Иди сюда и попробуй свалить меня, не подсыпая мне ничего в баре. Вместо того, чтобы прятаться за этой чертовой камерой.

Джен уставилась в спину Льюиса.

– Ты сказал, что он подошел к тебе на улице, и ни про какой бар не говорил.

Лицо Льюиса вытянулось, благо он все еще стоял к ним спиной.

– Ты спросил, что заставило меня уйти из дома после того телефонного звонка. Но что заставило тебя пойти в бар с совершенно незнакомым человеком? Что… – Она запнулась потому, что комнату огласил громкий смех.

– Вы все что-то скрываете. Прячетесь за своей ложью.

Джен бросила быстрый взгляд на Билла, а затем снова уставилась на затылок Льюиса.

– Я хочу, чтобы вы признали правду. Рассказали свои настоящие истории. Те, о которых больше никому не рассказывали. Это и есть те ответы, которые я хочу.

Льюис снова сплюнул.

– Да плевать, чего ты хочешь.

– Льюис.

Джен вздрогнула, удивившись жесткости в голосе Билла. Его громкости. Даже Льюис замер и в гневе обернулся к нему. Билл вздохнул:

– Просто сядь. Так ты ничего не добьешься.

Динамик снова затрещал.

– А, голос разума. С возрастом приходит и мудрость. В смысле, если ты сумеешь вспомнить, что это такое, да, Билл?

Билл опустил взгляд в пол.

– Я спросил: да, Билл?

Билл поднял голову и

– Ты сукин сын. Она там совсем одна.

Голос эхом прогремел по комнате.

– Не в первый раз, Билл. Но тогда тебя, кажется, это совсем не беспокоило.

Льюис повернулся к Биллу:

– Ты ни разу не упоминал никакую «ее». Сказал, что тебя, может быть, ищет твой сын. А кто эта «она»?

Казалось, слова Льюиса вонзились в Билла как пули; его лицо изменилось, осунулось, а подбородок опустился на грудь. Это было то самое выражение, которое Джен видела каждый раз, когда смотрелась в зеркало.

– Моя жена.

Джен закрыла глаза, не зная, чему или кому теперь можно было доверять. Голос, доносящийся из динамика, беспощадно вторгался в ее разум и давил в этом тесном пространстве.

– Почему бы тебе не стать первым, Билл? Выкладывай, расскажи свою правду.

Джен оглянулась и прочитала в глазах Билла панику. Она и понятия не имела, что он сделал. Не могла срастить, какое это имеет значение для их похитителя. Чего он от них хочет. Знала лишь, что, нравится им это или нет, но он выведет их на чистую воду.

А еще она боялась, что следующей придется говорить ей.

Глава 41

За некоторое время до…

К концу нашего первого свидания я уже знал твою фамилию. Сорри. Бет Сорри. Я и представить себе не мог, что тебе когда-нибудь придется о чем-то сожалеть.

Был конец октября, и в воздухе ощущалась угроза наступления зимы. Мы отправились прогуляться по пляжу, но прежде взяли кофе в одном из прибрежных кафе. Само собой, кофе.

Это подразумевалось как обычное свидание. Легкое, беззаботное. Но оно вышло не таким. Делить тебя с кем-то было тяжело.

Я совсем не ожидал этого. Да и откуда мне было знать? У меня никогда не было ничего своего – ни в детстве, ни после. Я существовал, неизменно держась в тени, а теперь ты вывела меня в самый центр, и я хотел греться в лучах этого света вместе с тобой. Так что я не хотел, чтобы кто-нибудь другой забирал на себя внимание, и мне определенно не нужна была публика.

– А ты действительно напористый, Кейси. За те две встречи, что я видела тебя, я убедилась, что в твоей голове совершенно другой мир.

– Ты говоришь так, будто я какой-то псих.

Ты засмеялась:

– Может, так оно и есть. Я же едва тебя знаю.

– Но тебе нравится то, что ты знаешь.

– А еще ты скромный, Кейси, – улыбнулась ты. И эта ямочка… – Признаю, я заинтригована. Я хочу узнать, каков твой мир. Потому что мой может показаться довольно обыденным.

– Я бы хотел получить шанс изменить это, – произнес я и замер, сердито глядя на парня, прошедшего мимо тебя.

– Расслабься. – Ты толкнула меня локтем. – Теперь понимаешь, о чем я? У тебя был такой вид, будто ты был готов повалить его на землю.

– Может, мне действительно стоило так поступить. Он подошел к моей девушке.

Твои глаза удивленно распахнулись.

–Твоейдевушке? И самонадеянный к тому же.

И ты взяла меня под руку так же крепко, как и я держал тебя. Ты была тоже готова к этому.

Но к чему я не был готов – ни тогда, ни потом, – так это к тому, как другие мужчины смотрели на тебя, когда мы проходили мимо. Не знаю почему, ведь этого стоило ожидать. Ты была прекрасна. Я понял это с того самого момента, как увидел тебя в первый раз – летящую навстречу мне через Юнион-стрит в тот дождливый вечер. Я знал, что другие тоже это понимают, но ты, казалось, совсем не замечала их взглядов – ни беглых, ни пристальных; ты принимала, что тобой восхищались издалека, и лишь самые наглые осмеливались приблизиться, как само собой разумеющееся. Годы повышенного внимания заставили тебя просто привыкнуть к подобному.

Но я так и не привык – и не собирался привыкать, – как бы я ни убеждал себя, что ты моя; что из всех ты выбраламеня.

Я хотел, чтобы ты принадлежала только мне. Хотел спрятать тебя. Уберечь ото всех. И вернуться за тот столик в кафе, где мы укрывались от дождя – только мы вдвоем, а мир вокруг нас существовал где-то отдельно, в другом месте и с другими людьми в темноте за окном.

В тот день я спрятал свое недовольство куда подальше. И скрывал его каждый день после. По крайней мере, мне так казалось. Последнее, чего я хотел, – это спугнуть тебя, заставить убежать в объятия одного из тех мужчин, которые смотрели на тебя, когда мы приближались, а потом оглядывались через плечо, когда мы проходили мимо. Некоторые из них даже шли под руку со своей женщиной, смотревшей в тот момент в другую сторону.

Когда мы дошли до третьего свидания, я испытал облегчение. К тому времени ты уже достаточно доверяла мне, чтобы сказать, где живешь. Я, конечно, и так это уже знал, но не стал ничего говорить. Вся твоя жизнь была выставлена на всеобщее обозрение на твоей страничке в «Фейсбуке».

На четвертом свидании ты пригласила меня домой, чтобы показать, с кем вместе снимаешь квартиру. Познакомить с самым близким тебе человеком, которого ты могла бы назвать своей семьей в Абердине. Я воспринял это как знак доверия. Как нечто значащее. Я тебе нравился. Очень. И ты хотела представить меня своему окружению. Хотела, чтобы я понравился и им.

Но это была ненависть с первого взгляда. Более того, это чувство оказалось взаимным. Ты сказала, что делила квартиру с кем-то со своего курса, но я и подумать не мог, что это будущий медбрат. Кэмерон.Кэмми– как ему больше нравилось. Он был высоким, темноволосым и… моим соперником.

Когда мы вошли в твою квартиру, он развалился на диване, словно был ее единоправным хозяином. Жалкой двухкомнатной квартирки в многоэтажном доме с видом на бар «Кингс», что на Кинг-стрит.

– Так ты и есть сталкер? – Он рассмеялся, но так, чтобы я подумал, будто это какая-то ваша общая шутка.

Я уставился на него в упор.

– Напористый, кажется, так она тебя описала.

Ты засмеялась одновременно с тем, как помрачнело его лицо.

Что я мог сказать? Подозрительный район. Сомнительный сосед по квартире.

И это был не один из тех парней, которые смотрели тебе вслед, когда мы шли по пляжу, – нет, он жил и дышал в одном пространстве с тобой. Все те часы… когда я был этого лишен. Он не оглядывался через плечо. Ему и не нужно было. Кэмерон был парнем, к которому

Однажды ночью он вернется домой пьяный, ревнуя к тому, что у нас с тобой, хотя он тоже всегда тебя хотел, но был слишком труслив, чтобы сделать первый шаг. И станет навязываться тебе, ошибочно принимая твою доброту и заботу за способ продемонстрировать, как он тебе нравится.

Но ты этого не видела, пока нет, и ты никак не могла знать, что здесь для тебя было небезопасно.

Эта квартира полностью пропахла им. Но теперь туда пришел я, и я собирался вторгнуться на его территорию. Я решил, что помечу каждый угол.

Давая ему понять, что эта самка – моя.

Глава 42

Билл подался вперед на стуле, словно готовясь к удару. Он чувствовал дрожь в своих руках и гадал, заметили ли ее остальные. Старость, усугубленная нервами.

Ему казалось, что он должен встать, громко назвать свое имя и вместо того, чтобы объявить себя алкоголиком, признаться, каким ужасным мужем он был, насколько дерьмовым примером человека являлся.

Но он не встал, сомневаясь, что его трясущиеся ноги удержат его. Вместо этого он наклонился вперед и уставился в пол, избегая любого зрительного контакта. Если он собирался рассказать то, что от него требовали, то он не мог смотреть в глаза никому, даже незнакомцам.

– Я не уверен, с чего нужно начать, так что, пожалуй, я просто начну. У моей жены, Патриции, деменция. Тяжелая форма.

Билл покрутил обручальное кольцо на пальце.

– Мы переехали в Абердин из Уитли-Бей четыре года назад. Сначала мой сын, Саймон, и его жена, Келли, переехали сюда из-за работы. Они приезжали в гости, но мы не могли делать ответные визиты из-за состояния моего здоровья. – Билл наконец оставил кольцо в покое и откинулся на спинку стула. – Но потом мне стало лучше. И примерно в это же время моя невестка забеременела. Это была прекрасная новость после долгих и трудных времен. Новое начало, если хотите.

При этом воспоминании Билл тяжко вздохнул.

– Я знал, что с появлением внука Патриция захочет быть к нему поближе. К тому времени мы уже оба были в пенсионном возрасте, поэтому я решил, что нам нечего терять. Саймону тоже понравилась идея нашего сближения, ведь мы становились все старше, и, да, полагаю, для них мы были дополнительной парой рук в помощи с ребенком.

Билл улыбнулся, но его улыбка тотчас погасла.

– Так что мы переехали сюда. – Билл посмотрел на Джен, а затем и на Льюиса. – Уверен, вам не особо интересно все это слушать.

Джен отрицательно мотнула головой:

– Вовсе нет.

«Лучше уж слушать, чем говорить самой», – подумала она. Она окинула взглядом комнату, и ее взгляд остановился на мигающем красном огоньке наверху.

Льюис же ничего не ответил, лишь поскреб стопой бетонный пол.

– В общем, мы переехали, и какое-то время все было замечательно. Мы купили квартиру в прекрасном двухквартирном доме на Кэрнкри-роуд, неподалеку от района нашего сына. Погрузились в заботы о нашем новорожденном внуке. И все прочее. Мы ведь всегда были активными людьми, и у каждого из нас были свои интересы. Мы начали играть в бинго. Патриция занялась рукоделием в ближайшем общественном центре. Я познакомился с парнями в баре «У Мердо». Я не большой любитель выпить, но порой пару пинт выпиваю с удовольствием. – Он сложил руки на коленях. – Или, по крайней мере, раньше выпивал.

Он почувствовал, как Джен смотрит на него и сосредоточенно внимает каждому его слову. А Льюис смотрел только на свои ноги. Вероятно, парень не интересовался никем, кроме себя.

– В общем, прошло всего несколько месяцев, прежде чем я начал замечать, что с Патрицией что-то не так. Всякие мелочи. Она забывала о том, о чем мы говорили совсем недавно; не могла долго сидеть на одном месте, разгадывая судоку. Но больше всего меня беспокоила ее речь. Она забывала слова или запиналась, когда пыталась что-то рассказать. Это было совсем не похоже на мою Триш. Ведь она всегда была красноречива – всю свою жизнь она проработала учителем.

Билл уставился в пустоту, вспоминая Триш, свою жену, в самом расцвете сил.

– В любом случае я многое скрыл от наших Саймона и Келли. Не хотел их беспокоить понапрасну. Подумал, что, может, все это как-то связано с женскими переменами, или как там это называется. Я знал, что она уже через все это прошла, но все же.

Потом я подумал, что, может быть, причиной ее странному поведению были остальные перемены в нашей жизни – в нашем-то возрасте. Новый город, новый дом, новые друзья. Но затем ее состояние стало ухудшаться; со временем стало так плохо, что я уже не мог оставлять ее одну в доме. Я сказал Саймону и Келли, что меня не беспокоит пропущенная кружка пива, учитывая, как дорого оно стало стоить. Думаю, Саймон мне так и не поверил, но он и не стал задавать вопросов.

Я все еще возил Триш на ее утренние занятия по рукоделию, но теперь ждал снаружи – целый час! – вместо того, чтобы идти домой. В конце концов женщина, которая вела у нее занятия, подошла ко мне у машины и спросила, все ли в порядке с Триш. Там случилась какая-то нелепая ситуация, и тогда я понял, что это не просто мое воображение. Что бы с ней ни происходило, это не пройдет само собой.

– Должно быть, это было трудно, – в голосе Джен прозвучало искреннее сожаление.

Билл кивнул:

– Врачи говорят: на этой стадии болезни начинает казаться, что человека, стоящего перед тобой, уже нет. Что он мертв. Только тебе приходится наблюдать, как он умирает все больше и больше каждый день. – Билл вытер глаза. – Я знаю, многие, скорее всего, сказали бы то же самое о своих партнерах, но Триш была всей моей жизнью. В этом месяце будет сорок пять лет, как мы женаты. Она была – и до сих пор остается – хорошей женщиной, которая подарила мне прекрасную жизнь.

Джен наклонилась к нему:

– Думаю, такое точно способны сказатьне все.То,

Джен уставилась в пол, и Биллу почудилось, что он заметил в ее глазах печаль. Он бросил взгляд на Льюиса, который по-прежнему не проявлял никакой заинтересованности в его рассказе, за исключением того, что теперь он ковырял пол носком другой ноги.

– Я все еще думаю о ней с нежностью. Но также и о том, как я изменял ей.

А вот теперь Льюиссмотрелна него. Внимательно. Как и Джен – широко раскрытыми глазами.

Билл выдержал ее взгляд:

– Не ожидала подобного развития событий, да?

Билл потер руку об бедро, как будто пытаясь стереть грязь внутри себя.

– Она – женщина, которая подарила мне целую жизнь, но я все равно предал ее. Каждый день я разговаривал с другими. В нашем доме. Когда Триш была совсем рядом.

Похоже, Льюис был впечатлен.

– А для старого ворчуна ты ничего.

Билл не стал даже смотреть на Льюиса, не желая удостаивать этот глупый комментарий каким-либо вниманием.

– А ты говорил о своих чувствах с сыном? – тихо спросила Джен.

Билл поднял глаза на Джен, чем-то напомнившую ему прежнюю Триш. Тот же спокойный темперамент, похожая доброта в голосе.

– Как вообще можно сказать сыну что-то подобное?

– Я не о тех других женщинах. А о том, насколько безнадежной ты считаешь сложившуюся ситуацию. Ведь дело именно в этом, да? Ты не можешь попросить о помощи? Может быть, пару часов отдохнуть? В том баре, о котором ты говорил?

Билл рассмеялся – хотя в его смехе не было и капли веселья.

– Именно эта потребность в отдыхе, в компании, и привела меня сюда.

– Что ты имеешь в виду? – Джен вопросительно наклонила голову.

Билл снова принялся теребить обручальное кольцо.

– Я никогда не хотел никакой помощи в уходе за Триш. Ни от кого, включая моего сына. Она заботилась обо мне всю жизнь. Обо мне и всех остальных. Настала моя очередь сделать то же самое для нее. И я не собирался просить об отсрочке в заботе о той, с кем я разделил свою жизнь. О человеке, которого я любил и который любил меня. Каким бы человеком это сделало меня самого? Никто не позаботится о Триш так, как я.

Джен подвинула свой стул чуть ближе к Биллу.

– Я верю тебе, Билл, но то, с чем ты сталкиваешься изо дня в день, – это сказалось бы на любом. Ты должен отдыхать время от времени. Отдых позволит тебе лучше заботиться о Триш.

Билл покачал головой:

– В том-то и дело. Я сам себе это говорил. Обманывал себя, думая, что просто отдыхаю. Начал с сада, превратив задний двор в свое убежище. Мое святилище. Я ухаживал за ним. Приводил в порядок. И постоянно говорил себе, что Триш может смотреть на него из окна в холодную погоду, а в теплые дни – гулять в нем.

– Звучит здорово.

– Да, только Триш неинтересен сад. Она все время хочет делать одно и то же. Снова и снова. И не слушает никаких уговоров. Все, что она делает, – это целыми днями пялится в телевизор. С чаем и печеньем. Понятия не имею, что она смотрит там и как долго, но, судя по всему, ей нужно только это. Из пары, у которой были общие интересы – мы любили обедать вне дома, ходить в театр, ездить отдыхать, – мы превратились просто в двух людей, живущих бок о бок. Мы даже едва разговариваем. Все наши общие шутки, вся наша совместная жизнь забыты.

Билл поднялся и принялся расхаживать по комнате.

– Я начал презирать ее – почти ненавидеть – за все ее жалобы, повторы и всю ту несусветную чушь, которую она несет. Я стал злым, жестоким. Я легко выхожу из себя. И со временем я стал все больше и больше проводить времени в саду, притворяясь, что ее вообще нет. Я забываю ее. Намеренно отгораживаюсь от нее в своих мыслях. Какой мужчина, а?

Джен протянула руку и коснулась запястья Билла, когда он проходил мимо нее, убеждая снова сесть.

– Билл, ты кажешься мне хорошим человеком. То, что ты рассказал, вряд ли можно назвать концом света. Думаю, любой бы на твоем месте почувствовал то же, что и ты.

Он тяжело сглотнул:

– Я был очень, очень болен до того, как мы переехали сюда. Она помогла мне удержаться на краю пропасти. И как я отблагодарил ее, когда она заболела? Когда настала моя очередь присматривать за ней?

Что еще хуже, одного сада было уже недостаточно. Я хотел большего. И я пошел искать это большее. В интернет. Убеждая себя, что делаю это только ради общения, но… Я получил письмо от одной женщины на сайте знакомств. Ее зовут Норма. И мы начали переписываться. Часы напролет. Иногда даже в ущерб заботе о Триш, ее потребностям. И я не стал рассказывать Норме о Триш. Я вообще не думал о ней, когда согласился встретиться с Нормой.

Билл вздрогнул, когда Льюис вскочил со своего места с воплем:

– Черт возьми, Билл. Вряд ли это можно назвать преступлением века. Тебе всего-то надоело сидеть дома, и ты подумываешь изменить своей старушке. Ну и что? Я бы прямо сейчас убил кого-нибудь за сигарету. Да я думаю о том, как сжимаю горло своей матери каждый гребаный день. Думаешь, это та правда, которую хочет услышать этот парень? – Он кивнул на камеру. – Думаешь, ты – самое худшее, что случалось с Абердином?

Льюис снова повернулся к камере, тыча в нее пальцем:

– Давай, ублюдок, выкладывай. Зачем мы все здесь? Какого хрена тебе от нас нужно? Сделай так, чтобы вся эта хрень поскорее закончилась.

Он отпрыгнул назад, когда голос действительно ответил ему.

– Сядь.Живо.

Все трое застыли на своих местах. Никто из них не произнес ни слова. Затем Льюис сделал то, что было ему велено.

В динамике раздались помехи.

– Полагаю, после этой исповеди Биллу не помешало бы выпить. И, может быть, чего-нибудь перекусить. То топливо, которое я обещал, – думаю, нашему Льюису оно нужнее всех. Чтобы успокоиться.

Рука Джен снова легла на руку Билла. Этим она хотела показать, что его история не была забыта и она понимала, как ему было больно из-за всего этого. Она обратилась к камере:

– А что насчет нашей одежды? Хотя бы нижнего белья?

– В этом нет необходимости. По крайней мере, пока. Оставайтесь на своих местах. Сейчас свет погаснет, и дверь откроется. Если кто-нибудь из вас

Глава 43

За некоторое время до…

Я прятался за контейнером для промышленных отходов. Все тело затекло. Задница онемела, пальцы замерзли. Я сидел там уже час. Вставал, приседал на корточки, облокачивался на стену – в общем, всячески менял позы, чтобы поддерживать кровообращение, не выдавая себя.

Я сказал тебе, что пойду на фильм, какой-то из новых, который, как я знал, тебе точно не понравится. Я даже потрудился зайти в кинотеатр, купить билет и вручить его работнику, чтобы он сделал на нем небольшой надрез, когда указывал мне вход в четвертый зал. Я остался посмотреть вступительную рекламу, а потом выскользнул наружу. Фильм все еще шел, пока я сидел за этим мусорным баком, а надрезанный билет был сложен маленьким квадратиком у меня в кармане.

Я был одет во все черное, на голову накинут капюшон, надежно скрывающий лицо, на спине – небольшой плотно набитый синий рюкзак. Я планировал пробыть там до тех пор, пока не появится он. Кэмерон. После я разденусь до нижнего белья тут же, переоденусь в одежду из рюкзака, суну в него ту, в которой пришел, надену красный дождевик и примерно через три часа уйду отсюда уже совсем другим человеком, ничуть не похожим на парня, свернувшего в этот переулок.

Он выходил на студенческие общежития, так что я мог направляться в любую из этих дверей – и выйти тоже. Здесь нет никаких камер, поэтому никто не увидит, что я делаю в темноте. И как я ухожу. Я был в этом уверен, но я все равно молился, чтобы удача была на моей стороне. Чтобы он пошел тем же маршрутом, что и три предыдущие субботы. Я следил за ним, держась на расстоянии.

Для такого крупного парня напивался он весьма быстро. Причем я даже не видел, как много он успевал выпить, прежде чем я входил в бар.

На прошлой неделе в «Драммондсе» было битком. К вони застоявшегося пива примешивалась такая же вонь застарелого пота от набившейся от стены до стены массы тел. Игравшая там группа была дерьмовой, но Кэмерону и его приятелям, похоже, они нравились – настолько, что он не заметил, ни как я вошел в бар, ни как я вышел вслед за ним и двумя его дружками, когда выступавшие наконец решили, что за те деньги, которые им заплатили, три выхода на бис будет, вероятно, достаточно. Последние заказы были выпиты, и вышибалы погнали посетителей к выходу на Белмонт-стрит.

С тех пор как я впервые встретил его у тебя дома, прошло четыре недели. Я так и не проникся к нему теплотой, и ни одно из моих сомнений относительно его намерений по отношению к тебе не растаяло. Я наблюдал за ним все четыре недели, и он только доказал, что я был прав. Это был типичный накачанный тестостероном придурок, и пора было уже кому-нибудь спустить его с небес на землю.

Я шел за ним и его приятелями, петлявшими по мощеной улице, в некотором отдалении, зная, что на Бэк-Уинд он отделится от них. Так же как и в предыдущие две субботы. Вот двое других сели в разные такси, направляющиеся в противоположные стороны друг от друга и от него, а Кэмерон решил пойти пешком.

Я нырнул в пустой дверной проем «О'Нила», пока он махал им на прощание, а затем снова пристроился следом за ним. Тем же маршрутом, что и на прошлой неделе, и на позапрошлой.

Я пересек Скулхилл с Бэк-Уинд в сторону аптеки «Бутс», прошел мимо пивной «Уордис», в то время как Кэмерон шел по противоположной стороне дороги вдоль кладбища. Улица была пустынна, магазины и паб уже закрылись и были погружены во тьму. Только он и я. И больше никого.

Я не пытался поспеть за ним, ведь я знал, куда он направляется. Я проследил взглядом, как он перешел дорогу впереди меня и повернул налево, к Брэ. По которой он, вероятно, будет идти, спотыкаясь и не дожидаясь нужного сигнала светофора, чтобы пересечь дорогу. Оттуда свернет на Кинг-стрит.

Две недели назад я прошел весь этот путь за ним, и мы не встретили ни души. Поэтому, когда он снова выбрал ту же самую дорогу, я почувствовал облегчение.

Он не подвел меня и на прошлой неделе.

Из моего укрытия было прекрасно слышно, как он идет. Напевая одну из самых дерьмовых песен, которую, вероятно, только что сыграла та группа, и пел он так же плохо, как и они. Бейсбольная бита лежала там, где я ее и оставил – под мусорным контейнером; без отпечатков пальцев и следов перчаток, когда все будет кончено.

Он не услышал, как я подобрал ее. Не услышал, как я поднял ее высоко над головой.

И не услышал свиста, когда она с силой рассекла ночной воздух.

Но, может быть, он услышал треск, когда раскололась его голова? Я не могу сказать наверняка.

Глава 44

Когда пространство вокруг Джен, огороженное каменными стенами, погрузилось в темноту, она обеими руками вцепилась в края своего неустойчивого стула и закрыла глаза, хотя и так ничего не могла видеть. Она приготовилась к тому, что вот-вот должно было произойти. Ждала одному богу известно что.

Ее сердце подпрыгнуло при звуке металла, скрежещущего по камню. Дверь медленно открылась, и в комнату проник порыв холодного воздуха. Ион.

Джен заставила себя открыть глаза и повернула голову направо, к двери. Ее сразу же ослепил яркий белый свет от фонарика. Дежавю. Ничего не увидев за этим светом, даже силуэта, она снова так же быстро и крепко зажмурила глаза. Под ее веками остался ярко-белый отпечаток слепящего пятна.

Его шагов не было слышно, и в голове Джен мелькнул вопрос: зайдет ли он вообще в их камеру? Ее нога дернулась, рискуя вырваться из-под контроля, побуждая совершить запретное движение. Броситься к двери. Вступить с ним в схватку, пока не стало слишком поздно.

Но Джен аккуратно опустила стопу на пол. Она гадала, не предпримет ли Льюис каких-либо действий. Или же все его вопли и угрозы были не более чем бравадой?

Она вздрогнула, когда что-то с грохотом упало на пол.

Неужели все-таки Льюис? Может, он подкрался к их похитителю в темноте, застав его врасплох?

Она осмелилась снова открыть глаза, услышав рядом с собой дыхание Билла – такое же прерывистое, как и ее собственное.

Ответом на ее вопрос стало то, что за грохотом не

«Как заботливо с его стороны», – подумала она.

Джен взглянула на Билла и Льюиса. Ни один из них не сдвинулся с места. Возможно, они тоже испугались что-то предпринимать, не имея понятия, смогут ли добраться до открытой двери в этой темноте. Или есть ли у их похитителя оружие.

Никто не мог знать, что скрывается за этой дверью, даже если бы им и удалось добраться до нее. Каковы были бы последствия, если бы они попытались это выяснить? Этот страх, урчание в их желудках, а также растущее осознание того, что они могут провести здесь еще какое-то время, еще больше усилили их потребность в воде и пище.

Но сам факт, что их кормили и поили, вселял в Джен слабую надежду, почти утешение: стал бы он их кормить, если бы вообще не собирался отпускать? Наверное, поэтому она и послушалась его, оставшись на месте. Она все еще верила, что ответы, которые он искал, могут помочь им обрести свободу. И что любое действие, кроме предоставления этих ответов, любое решение, сопряженное с риском, лишит их этой возможности. Поэтому все трое решили делать так, как им было сказано. Дать ему то, чего он хотел.

Пока что.

Льюис первым бросился к подносу, схватил один из круассанов и, вгрызаясь в него зубами, пробурчал что-то насчет его черствости. Затем он поднял один из бумажных стаканчиков и залпом выпил воду из него. Он не стал утруждать себя тем, чтобы принести поднос к Джен и Биллу.

Каждый был сам за себя.

Тогда Джен поднялась, приблизилась к двери и принесла еду к стульям сама. Предложила Биллу взять угощение первым. А Льюис тем временем уже облизывал пальцы; его круассан исчез без следа.

Но Джен не стала торопиться, она наслаждалась каждым кусочком. Билл рядом с ней делал то же самое, и Льюису не оставалось ничего, кроме как смотреть на них, точно истекающий слюной попрошайка-пес. Ни ее, ни Билла не волновало, что выпечка была жесткой, как старые ботинки. Вскоре у нее остался только пустой бумажный стаканчик.

Стаканчик, который она терла теперь между ладонями. После еды и воды она почувствовала себя чуть более человеком, чем прежде. Жаль, что это не помогло ей почувствовать себя немного более готовой рассказать свою историю. Но ничто не помогло бы. Джен вздохнула.

– Я тоже не из Абердина. Как вы, наверное, уже догадались, моя родина – Эдинбург. Мы с моим мужем Томом переехали сюда четыре года назад. С нашей дочерью Дейзи. Ей шесть. И у нее сейчас был бы одиннадцатилетний брат, Райли.

Джен ненавидела дрожь в своем голосе; она никогда не могла сдержать эмоций, когда говорила о нем, и поэтому избегала таких разговоров.

– Мы потеряли его из-за синдрома внезапной детской смерти. Но после того, как мы его потеряли… До медицинского расследования, до всех заключений, было время, когда я винила себя. И я винила себя и после. – Она тяжело сглотнула. – Все еще виню.

Билл подался к ней:

– Не хочу перебивать тебя, но мне очень жаль, что так вышло. Даже представить не могу, как тяжело, должно быть, потерять ребенка.

Джен промолчала, не решаясь заговорить дальше. Пока она не взглянула на Льюиса. Он смотрел на мигающий красный огонек, широко расставив ноги и прижав к полу грязные босые стопы. Ей захотелось ударить его. Она даже удивилась, насколько сильно, – этот человек был так равнодушен к смерти ее сына.

– Я тебя не утомляю, нет?

Льюис цокнул языком, закатывая глаза к потолку.

Билл перевел взгляд с Джен на Льюиса, и его лицо потемнело.

– Прояви хоть немного уважения. Тебе тоже еще предстоит высказаться.

– Как скажешь, чувак. – Льюис покачал коленом, теперь уже глядя в пол.

Джен нахмурилась:

– Может быть, Льюис, тебе будет интереснее услышать, что я не такая уж благополучная особа, какой ты меня считаешь?

Он поднял взгляд.

Джен улыбнулась ему, однако в ее улыбке не было ни намека на благодушие.

– Запойная алкоголичка, если хочешь знать. Я не пью в барах, которые ты так часто посещаешь; просто я пью в любом другом месте.

В том, как она это произнесла, прозвучал вызов, и Джен вдруг стало все равно, что подумает о ней Льюис, но по какой-то причине шок на лице Билла все же задел ее за живое.

Но, несмотря ни на что, она продолжила:

– Держу пари, никто из вас этого не ожидал. Итак, как ты там сказал, Билл? Какой же женщиной это меня делает?

Лицо Билла смягчилось.

– Это началось после потери вашего сына?

Джен улыбнулась – точнее, скривила губы, выдавая отвращение, которое она испытывала к себе, – и почувствовала кислый привкус во рту.

– В некотором смысле я хотела бы сказать, что так оно и было. Что напиваться меня заставляло горе. Но правда состоит в том, что я начала пить еще задолго до того, как забеременела Райли. Для меня это было нормой. Тогда мы с Томом были тусовщиками, нам было немного за двадцать, и в этом не было ничего необычного.

Нюанс заключался в том, что перед тем, как он заезжал за мной, я втихаря опустошала бутылку вина. Она исчезала в мгновение ока, а я вела себя так, будто выпила всего один-два бокала, пока собиралась. С годами бутылок становилось все больше и больше. Всегда втайне; я никогда не попадалась.

Теперь настало время вздыхать Джен.

– Я прятала бутылки повсюду. Даже умудрялась выкручиваться, когда мы стали жить вместе. Вечером, заваривая чай, мы распивали бутылку красного на двоих. А в промежутках между бокалами с ним я тайком выпивала несколько дополнительных. В те вечера, когда я лыка не вязала, он смеялся и называл меня слабачкой. Думал, это забавно.

Она пожала плечами:

– Это перестало быть смешным, когда я забеременела Райли. Том не хотел, чтобы я пила во время беременности, но я уже не могла остановиться. И только тогда он понял, как много я пила и что, вероятно, я пила все это время. Я собиралась стать матерью; мне нравилась жизнь, растущая внутри меня, но, судя по всему, выпивка мне нравилась больше. А когда появился Райли, все изменилось.

Джен потерла что-то на ладони.

– Меня будто осенило; я поняла, как мне повезло, что он был здоров и что теперь моя реальность

Джен перестала терзать руки, и ее плечи поникли.

– Том – парамедик, и у него все так хорошо складывалось на работе. Он хотел трудиться в ночную смену, но потом сказал, что не хочет оставлять меня на ночь с малышом одну. Понятно, что он имел в виду на самом деле. Он не верил, что я справлюсь и не сорвусь. Тогда я поклялась измениться. Дала ему слово, что брошу. И какое-то время я действительно держала свое слово.

Джен закрыла глаза, погружаясь в воспоминания.

– Но долго это не продлилось. Прошло совсем немного, прежде чем я снова начала врать. Прятать бутылки. Я говорила себе, что заслуживаю чуть-чуть выпить время от времени. Что это тяжело; что Райли – младенец, который никогда не спит.

Глаза Джен широко распахнулись, а голос стал жестче, когда она продолжила:

– Я должна была стать матерью, достойной его. Счастливой. Заботливой. Не циклясь на том, как я устала. Просто потому, что он у меня был. Но я думала только о своей усталости. О том, что он никогда не спал. Ирония судьбы заключается в том, что в конце концов я пожалела, что он вообще уснул той ночью. Что я не вылила те две бутылки вина в раковину. Может быть, я бы что-нибудь услышала. Или почувствовала. – Джен покачала головой. – Но я их выпила и не услышала ничего. Все, что я знаю, – это то, что, что бы ни случилось в той кроватке, мой малыш заснул и больше уже не проснулся.

Она всхлипнула:

– Но знаете, что хуже? Что было сложнее всего принять? – Она перевела взгляд с Билла на Льюиса. – Не смерть моего сына, нет. А отношениеТома.Мужа, поддерживающего меня, несмотря ни на что, который действительно меня любит. Любит так сильно, что никогда не считал меня виноватой в смерти Райли. И почему? Из-за какой-то жалкой бумажки. Официального заключения. В котором написали, что смерть моего сына произошла не по моей вине. И эта бумажка, такая хлипкая, в то же время оказалась достаточным основанием, чтобы мой муж закрыл глаза на эти бутылки и всю мою проблему в целом.

Джен улыбнулась, но ничего радостного в ее улыбке не было.

– Мы даже снова забеременели. И усвоила ли я свой урок? Нет, не усвоила. Теперь моей отговоркой стало горе. – Ее ладони сжались, но голос смягчился. – До тех пор, пока мое тело не перестало выдерживать. Пока мне не сказали, что если я не брошу пить, то умру. И ребенок тоже умрет. Но у нас обоих все еще был шанс. Если я остановлюсь.

Она пристыженно закрыла глаза.

– Поэтому я перестала пить. Ходила на собрания, на которые мне было велено ходить. Я сделала все, что от меня хотели. Чтобы сохранить Тома. И Дейзи.

После рождения Дейзи мне оказали еще большую помощь. Помощь, которая позволила мне начать все заново. Когда я пришла в себя, мы переехали. Сменили не просто дом, но и город. Том считал, что так будет лучше. Что нам лучше начать все сначала где-нибудь в другом месте. Так что мы приехали в Абердин, и какое-то время все действительно было хорошо. Мы были заняты обустройством нового дома, потом Дейзи пошла в школу, а Том устроился на новую работу. Все стало лучше. Я стала лучше.

Ее глаза медленно открылись.

– Но в конце концов больше нечего было обустраивать, ничего не нужно было организовывать. Рабочий день Тома стал тянуться все дольше, и я… я начала чувствовать себя потерянной. Как будто моего сына больше нет рядом – не только его могилы, но и памяти о нем. Я ощутила себя недостаточно близкой к нему. Будто я забыла его. Подвела его – опять.

И Джен наконец зарыдала; слезы ручьем потекли по ее лицу, беспрепятственно скатываясь на верхнюю часть комбинезона.

– Это все, что я видела. Даже несмотря на то, что прекрасное личико Дейзи было прямо передо мной и нуждалось в любви.

Джен запрокинула голову назад, уставившись на каменный потолок, и вытерла слезы.

– Я боролась с этим. Так долго боролась. Я даже думала, что победила. Но я лишь обманывала себя. Мой алкоголизм возобновился около шести месяцев назад. Поначалу я была осторожна. Выпивала всего по паре стаканчиков тайком, когда Том был на ночной смене. Но теперь? Теперь все вернулось к прежнему состоянию. – Она не отрывала глаз теперь уже от пола. – Вряд ли Том догадывается, ведь я мастерски скрываю свой порок. «Функциональный алкоголик» – так это называется. На самом деле водка имеет слабый, едва уловимый запах. И кроме того, я очень сомневаюсь, что он хоть на мгновение поверит, что я добровольно вернула всех нас в этот ужас. Не после случившегося.

Джен глубоко вздохнула.

– Но я рискую сделать именно это, и мне страшно; я начала бояться задолго до того, как попала сюда, до того, как он пригрозил рассказать всем о моем пьянстве. Я боялась, что Том уйдет от меня, если узнает. Что он заберет Дейзи. Что подумает моя семья. Что скажут другие мамы из школы. Вот почему я сделала так, каконсказал. Но теперь, когда я здесь, я просто в ужасе. В ужасе, что мое исчезновение может все равно разоблачить меня, несмотря ни на что.

Она шумно сглотнула, вытерла рот.

– Но больше всего я боюсь того, что никогда не выберусь отсюда, чтобы все исправить.

Глава 45

За некоторое время до…

Когда я пришел к тебе на квартиру, у тебя сидела какая-то девушка по имени Мэнди. Подруга, которую я никогда прежде не встречал. Еще одна твоя сокурсница. По крайней мере, эта была женского пола.

– Значит, ты – это он.

Девушка, но такая же очаровательная и колючая, как Кэмерон.

– Полагаю, да, – ответил я. А что еще я должен был сказать на это?

Было два часа дня, и полиция уже приехала. Кэмерона нашел случайный прохожий, который решил срезать дорогу до работы через тот переулок, в восемь сорок утра. Не повезло мне, что он работал в воскресенье.

Копам потребовалось какое-то время, чтобы выяснить адрес Кэмерона, а потом найти и оповестить тебя. По их подсчетам, он пролежал там часов шесть-семь. Что было, в общем-то, неплохим предположением. Они сказали, это чудо, что он выжил после такого удара по голове. То, что мы были не вместе и ты не видела мое лицо, когда сообщила мне

Конечно же, я сделал то, что от меня и ожидалось. Добрался до твоего дома как можно быстрее. Я гадал, не мог ли Кэмерон каким-то образом меня увидеть или не попал ли я под подозрение полиции. Однако я знал, что это было невозможно. Ты не стала бы звонить мне в этом случае.

Увидев эту девушку, я был удивлен и почувствовал раздражение, ведь, возможно, первой твоей мыслью было позвонить ей, раньше меня. И теперь на диване рядом с тобой, обнимая тебя, пока вы обе плакали, сидела она. А для меня на двухместном диване места не было. Пришлось довольствоваться креслом, в то время как двое полицейских вообще остались стоять. Я предложил сварить им кофе, и они охотно согласились. Мэнди попросила вина.

Я прошел в кухню и наполнил чайник водой, на всякий случай проверяя, на месте ли сложенный в кармане джинсов билет в кино, – штаны были другие, но его я переложил. Потом я повернулся к офицеру, которая прислонилась к дверному косяку кухни. Мои пальцы напряженно ощупывали билет все то время, пока она задавала мне вопросы. Казалось, это был просто разговор, но я понимал, что за ним может крыться гораздо большее. Как долго я тебя знаю? Встречался ли я с Кэмероном? Каково это – работать бариста? На все эти вопросы я отвечал аккуратно и непринужденно, ожидая решающего, того самого, в ответ на который я и вытащу билет. Но вскоре я понял, что она просто хотела поболтать. Я не представлял для полицейских никакого интереса, лишь как источник дымящейся кружки кофе, что подтвердилось, когда они не стали препятствовать мне сбегать в ближайший магазин за вином для Мэнди. Я ненавидел то, что меня заставляют ждать момента, когда можно будет наконец выяснить обстановку; что тебя утешает она, когда это должен был делать я.

Я даже не был в курсе, очнулся ли он. Или, что важнее, сказал ли он что-нибудь. Существовала ли хоть какая-то вероятность, что подозрение падет на меня? Я был осторожен и когда следил за ним, и потом. Но все же…

Я принес коробку белого вина. Интуиция подсказывала мне, что все это затянется надолго. А потому я придал своему лицу невинное выражение, несколько раз проверил, что билет все еще у меня в кармане, после чего поднялся по лестнице твоего многоэтажного дома. И искренне удивился, ощутив и облегчение тоже – почти восторг, – что полиция ушла. Мэнди выхватила коробку у меня из рук еще до того, как я переступил порог.

Она не поблагодарила меня, уже оглядываясь на тебя через плечо, как будто я был каким-то курьером, не заслуживающим ее времени или чаевых.

– Я имею в виду, – продолжила она, – как ты думаешь, сколько времени пройдет, прежде чем нас оповестят?

«Оповестят о чем?» – переспросил я про себя.

Она метнулась на кухню, которая находилась всего в пяти шагах от гостиной, и мне захотелось побыстрее занять освободившее место рядом с тобой на диване, но я подумал, что ты будешь обо мне лучшего мнения, если я пойду и помогу ей с вином.

Мэнди уже доставала бокалы из буфета. И оказалось, что она не рассматривала нашу утешительную вечеринку как мероприятие на троих, – это стало очевидно, когда она достала всего два бокала, а затем принялась распечатывать коробку. Я был достаточно хорош, чтобы заплатить за вино, но не пить его вместе с вами.

Я промолчал и просто проследовал за ней обратно к тебе в гостиную. Надеясь, что она, черт возьми, хотя бы выплюнет, в каком состоянии находился Кэмерон.

– А ты не будешь? – спросила ты, вопросительно глядя на меня.

Я был готов тебя расцеловать в этот момент. Мэнди шумно вздохнула и, проходя мимо за еще одним бокалом, толкнула меня плечом. Бокалом объемом в 125 мл против ваших 175, но все же это была победа.

Мэнди недовольно фыркнула:

– Это все так ужасно. Кому вообще могло понадобиться причинять вред Кэмми?

Она плюхнулась рядом с тобой на диван, многозначительно глядя на меня и тем самым заставляя пересесть в кресло у окна.Вот же сука.В моей голове тут же возник вопрос, был ли этот взгляд демонстрацией власти или же он означал, что она подозревает меня.

Ты посмотрела на меня нежным взглядом, убеждаясь, что со мной все в порядке, и, я уверен, молчаливо извиняясь за грубое поведение своей подруги, прежде чем заговорить.

– Да, это чертовски страшно. А вдруг это будет уже не Кэмми? Я имею в виду, ненашКэмми, когда он придет в себя?

Я сделал еще один глоток вина, чтобы отпраздновать новость. Значит, он еще не пришел в сознание, а если он очнется другим Кэмми, то это будет только к лучшему. Да этому придурку нужно благодарить меня.

Мэнди покачала головой:

– Даже думать об этом не хочу. Не хочу повторяться, но кто мог желать ему зла?

Она снова смотрела на меня. Может быть, теперь, когда мне разрешили выпить вина, от меня ожидали, что и я внесу свою лепту?

– А что говорят в больнице?

Мэнди бросила на меня такой взгляд, будто мне следовало заткнуться и забиться обратно в свой угол.

Ты поджала под себя ноги и обхватила бокал с вином обеими руками.

– Они пока мало что могут рассказать. Его родители сейчас в отъезде.

Я понятия не имел, откуда он родом, но уже надеялся, что, когда он очнется –есливообще очнется, – они не захотят оставлять его в таком опасном месте. И быстренько увезут его обратно туда, откуда он и приехал.

– Но что-то же они рассказали? – Я старался не слишком давить, но немного информации все же не помешало бы.

– Им пришлось ввести его в искусственную кому из-за отека мозга. Они считают, что он может быть поврежден. – Твой голос дрогнул, и мне захотелось обнять тебя.

Пусть мне и хотелось прыгать от радости.

Никакой уход не сможет вернуть его к прежнему состоянию. Повреждение головного мозга. Он никогда не вернется в университет. Мне было стыдно до слез за свою радость.

Но ты плакала по-настоящему.

– А что, если они знали его? Что, если это была не просто случайность? Может быть, они хотели от него чего-то определенного? Или они знали, где он живет? – Ты сделала слишком большой для себя глоток вина и поморщилась.

Мэнди положила руку тебе на плечо. Мне тут же захотелось

– Я здесь, Бет. Ничего не случится. Это просто был какой-то псих. Не знавший Кэмми.

Я немного обиделся, что меня назвали психом, но подыграл ей.

– В мире много странных людей – и опасных тоже. Порой люди совершают поступки, о которых даже не задумываются.

Мэнди сердито зыркнула на меня:

– Очень полезно, ага. – Она покачала головой, все еще не убирая руку с твоего бедра. – Я могу остаться у тебя на несколько ночей. Я бы пригласила тебя к себе, но там будет слишком тесно.

Но я не собирался этого допустить. У меня были свои планы выпроводить ее отсюда после того, как эта коробка закончится. Я хотел, чтобы ты принадлежала только мне.

Ты прикусила нижнюю губу.

– Не думаю, что я хочу здесь оставаться.

Мне захотелось выбросить кулак вверх. Ты не хотела оставаться на квартире, но и не могла пойти к Мэнди. Она сама так сказала.

Мне нужно было действовать быстро, прежде чем Мэнди снова откроет свой рот. Пусть я и не довел дело до конца, как я планировал, но я все еще мог использовать ситуацию в своих интересах. Пришло время мне стать тем, кто тебя утешит.

– Ты могла бы пожить несколько дней у меня. У меня достаточно места.

Лицо Мэнди за твоей спиной скривилось. Я понятия не имел, почему эта девушка так невзлюбила меня с первого взгляда, но это чувство было взаимным.

Ты распрямила ноги и опустила их на пол, держа в руках между ними почти пустой бокал. Всерьез обдумывая мое предложение. Рука Мэнди перекочевала на диван, такая же одинокая, какой станет и она сама, когда ты переедешь ко мне. Однако она еще не собиралась сдаваться.

– Не будь идиотом. Ты не можешь выдергивать ее из дома вот так. Я могу остаться. До тех пор, пока Кэмми не вернется.

Ты снова покачала головой:

– Пока он не очнется, мы не знаем, вернется ли он вообще. – Ты вытерла нос. – Эта квартираи естьКэмми.

Именно поэтому я и хотел, чтобы ты отсюда съехала.

– Поживи у меня. Хотя бы пока не поймешь, что происходит, или не почувствуешь себя в безопасности.

Вместе мы точно были бы в безопасности. Как когда ты заставила меня почувствовать себя лучше после всех тех лет, когда на меня пялились, тыкали пальцами и шептались за моей спиной.

Ты посмотрела на меня, забыв о Мэнди.

– Я не знаю. То есть… Ты уверен?

Но тызнала.И я это знал. Мне потребовалась вся моя выдержка, чтобы не ударить себя в грудь, как Тарзан, суровый герой, с которым и хотела быть Бет. Со мной. Не с Мэнди.

Ты встала и, ничего не отвечая, пошла снова наполнить свой бокал. А я воспользовался этим моментом, чтобы пристально посмотреть на Мэнди, дать ей понять, что ты согласишься.

Первый раунд остался за мной, и пока мне было этого достаточно.

Потому что я намеревался сделать так, чтобы ты почувствовала себя в такой безопасности, что тебе уже не захочется никуда уходить.

Глава 46

– Какая же это чушь собачья! – Льюис сжал кулак и ударил им по ладони второй руки. – Я не женат и не собираюсь никому изменять, у меня нет детей. У меня вообще никого нет, за кого я чувствовал бы ответственность. И я не наркоман и не алкоголик. Да я вообще с мамой живу.С мамой,черт подери. И я понятия не имею, что я здесь делаю. Зачем я выслушиваю все это дерьмо? – Льюис широко развел руки в стороны.

Голос, раздавшийся из угла комнаты, громче, чем когда-либо до этого, заставил всех обернуться.

– Попробуй еще раз, Льюис.

Льюис уставился на мигающий красный огонек.

– Пошел ты.

– Льюис? – позвал его Билл, и того затошнило от приторности, прозвучавшей в его голосе. – Льюис, просто сделай, как он говорит. Мы здесь не для того, чтобы судить тебя. – Билл встал и засунул руки в карманы. – Ты сам сказал, что то, что я поведал вам, еще не конец света. – Билл пожал плечами. – И ты абсолютно прав. – Он повернулся к Джен: – А история Джен, конечно, душераздирающая, но она тоже не сделала ничего, чтобы намеренно причинить кому-либо вред. Насколько я могу судить, нет.

Билл снова посмотрел на Льюиса:

– Но, несмотря на это, наш похититель хочет, чтобы мы рассказали друг другу свои секреты. Вещи, которых мы стыдимся, независимо от того, что думают о них другие. Так почему бы нам всем просто не сделать это? А потом попытаться понять, почему нас привезли сюда. Давай сделаем все возможное, чтобы выбраться отсюда.

Льюис сжал губы в тонкую линию, все еще пристально глядя в камеру. Вызов в его глазах померк, и невидимый голос заговорил снова.

– Да, Льюис. Расскажи свою историю. Или я сам им покажу. Ты же знаешь, о чем я.

Все внутри Льюиса перевернулось, ведь он с самого начала понимал, по какой причине оказался здесь. Как только Джен упомянула о гребаных ошибках. Конечно, он надеялся, что не прав, в то же время понимая, что никак не мог попасть впросак, ведь он жил в тени этих самых ошибок каждый день. И не переставал их совершать до сих пор. Даже после всего того, что случилось. Он прекрасно понимал, почему все держатся от него на расстоянии. И ненавидел себя за боль, которую испытал из-за того, что Митчелл оказался ненастоящим. Ненавидел, что осмелился поверить, что у него может быть друг. Кто-то, кто ничего не знал. Наконец-то.

Но Митчелл все это время знал все. Он явно видел то видео, разлетевшееся по всем социальным сетям. Опубликованное теми, кто его не понимал. Теми, кто превратил его поступок в нечто грязное.

Подумать только, он решил, что этот парень его понимает… Что за гребаная шутка. Льюис поерзал на стуле, отворачиваясь от камеры. Динамик ожил снова:

– Расскажи им, Льюис.

Льюис сплюнул на пол, вытер подбородок и посмотрел куда угодно, только не на Джен и Билла.

– Господи Иисусе… Меня застукали за болтовней в интернете. Все?

Он уставился в пол, зная, что голос снова заговорит, еще до того, как это произошло.

– Нет, Льюис.Всюисторию.

Льюис снова сплюнул, и мокрота приземлилась у ног Билла, выглядевшего так, будто он вот-вот набросится на него с кулаками. Он проглотил то, что оставалось у него во рту.

– Хочешь услышать всю историю целиком? Да тут нечего рассказывать. Кроме того, что меня привлекают девушки. Моложе меня.

Льюис встретился взглядом с Джен и

Льюис пожал плечами:

–Хочули я быть таким? В смысле, чтобы меня привлекали… Меня столько раз избивали из-за этого, моя мать общается со мной как с ничтожеством. Да на меня напал собственный брат, который не позволяет мне видеться с племянницей.

Джен не стала скрывать сомнение в своем голосе. Сомнение с нотками отвращения.

– А когда ты говоришь «моложе», ты имеешь в виду моложе тебя или…?

– Точно не дети. Я не из тех больных ублюдков. В любом случае я просто разговаривал с ними. Ничего больше. Но оказалось, что меня разыгрывали какие-то подонки. Каждая девчонка, с которой я общался, на самом деле оказывалась мужиком.

Льюис цокнул языком:

– Эти сукины дети явились ко мне домой. Гребаные интернет-мстители. Тыкали камерами мне в лицо. В лицо моей матери. Но разрушить мою жизнь и опозорить дом моей матери им было мало. Не, им понадобилось все выложить на их канале. На «Ютьюбе». Все видео и наши разговоры, которые они записали. И все это они отправили в чертову полицию.

Голос Билла потерял всю свою мягкость, когда он заговорил:

– И что произошло после приезда полиции?

Льюис вгляделся в лицо Билла. Какую же чушь он нес, что никто никого не будет судить. Просто огромная куча дерьма.

– Да ничего. Ни черта. Потому что я ничего не делал. Я в жизни к ним не прикасался. Только говорил с ними. И все.

Льюис откинулся на спинку стула, и его передние ножки оторвались от пола.

– Забавно, что в наши дни считается, будто все вокруг стали понимать друг друга. Все люди разные, так вроде говорят, да? А что насчет меня?

Льюис по очереди посмотрел на Джен и Билла, ожидая того же участия, которое они, казалось, так стремились проявить друг к другу.

Но к нему, судя по всему, это не относилось.

Глава 47

За некоторое время до…

Ты так и не вернулась к себе на квартиру. Кэмми, как я теперь мог ласково называть его восемнадцать месяцев спустя, был уже совсем другим человеком, когда очнулся от комы.

Он так и не вернулся ни в университет, ни к тебе домой. Теперь он снова жил с родителями, которые, по сути, являлись его опекунами. Ты звонила ему время от времени. Казалось, он искренне радовался за тебя, что ты сделала карьеру, которой у него не получилось. И он ни разу не попросил тебя позвать меня к телефону. Это я понял уже сам. Я утвердил себя главным самцом, и теперь ты была моей.

Меня повысили до менеджера кофейни, или, по крайней мере, наконец-то официально оценили работу, которую я выполнял еще до нашей встречи. Не то чтобы это имело значение. Ведь кофейня была всего лишь прикрытием. Кейси Картер нуждался в работе, и она у Кейси Картера была.

Я знал, что у нас есть дом, и, поскольку нам не нужно было выплачивать ипотеку и мы имели достаточное количество денег на счету, мы еще долгое время могли спать спокойно, ни о чем не беспокоясь. Нотыоб этом, конечно, не знала. Я не хотел, чтобы ты была со мной ради чего-то еще, кроме меня самого.

Само собой, ты сразу же спросила меня, в тот же первый вечер, когда пришла ко мне, как я вообще могу позволить себе такой дом на зарплату бариста. Но я не обиделся; ты была права. И я знал, что подобных вопросов было не избежать.

Я сказал тебе ложь, которая впоследствии стала нашей правдой. Как одна из сиделок в приюте особенно привязалась ко мне. То была пожилая женщина, вышедшая на пенсию, когда мне исполнилось пятнадцать. А когда мне стукнуло восемнадцать, я узнал, что она полюбила меня сильнее, чем я думал, и, будучи старой девой, оставила мне все, что у нее было. Она просто выбрала меня. И дело было не в вопросе наследования, а во мне.

Эта история казалась мне самой замечательной легендой. Повествующей о надежде, озарившей мое ненастоящее печальное детство. И демонстрирующей, что из всех остальных детей я был самым особенным. Что эта женщина увидела во мне что-то, чего не было в других. Я хотел, чтобы и ты это увидела, чтобы любить меня казалось тебе правильным.

Ты никогда не подвергала эту историю сомнению. Да и с чего бы? Ты доверяла мне абсолютно. Мы были счастливы. Ты была счастлива. Тебе нравилась твоя работа в Королевской больнице Абердина, и ты хорошо устроилась там.

Все было просто прекрасно. За исключением Мэнди. Женщины, которая все никак не понимала, когда пора сдаться, и потому устроилась туда вслед за тобой. Вы попали в одно отделение. Что ж, во втором раунде победу одержала Мэнди. Стоило отдать ей должное.

Вы проводили вместе на сменах бесчисленные часы, в то время как я терпел бесчисленные часы, слушая твои рассказы о ней. Поэтому было немного иронично, когда она заявила, что ты, по ее мнению, проводишь со мной слишком много времени. Ожидаемо, но все равно иронично. Ты начала беспокоиться, что она могла быть права. Таким ты была человеком. Тебе было не все равно, что думают о тебе люди. Тебе вообще никогда не было все равно. Вот почему ты решила стать медсестрой. И это было еще одной из всех прочих черт, которые я любил в тебе.

Я понимал тебя. Понимал, почему ты могла воспринимать ее слова всерьез. Мы были молоды, и все происходило слишком быстро. Ты переехала ко мне вроде как на время после того, что случилось с Кэмми, но так никуда и не съехала. За последние полтора года я стал твоим миром. Но Мэнди этого знать не могла.

Не то чтобы я собирался произносить это вслух, но, по моему мнению, именно Мэнди не заслуживала твоего времени. Она не была достойна твоей заботы, и все же ты думала о ней как о сестре. И я пытался понять и это. Правда пытался. Находясь вдали от дома, ты была вынуждена создать себе новую семью. Я был готов поддержать тебя в этом. Но ты выбрала одну из некрасивых сестер, не понимая, что ты ее Золушка и что она не хотела, чтобы ты шла на бал.

Или, по крайней мере, она не хотела, чтобы ты шла туда

Мы с Мэнди редко виделись, слыша друг о друге только от тебя. Я знал все ее сокровенные тайны, но мог быть уверен, что она моих не знает. Да и откуда ей было их узнать, если ты рассказывала ей только то, что я был готов раскрыть тебе сам?

Мы с ней терпели друг друга только на твоих еженедельных посиделках с вином у нас дома. На моей территории я тщательно следил за тем, чтобы она не пропускала своей очереди оплачивать выпивку, а я получал свою долю. Но мы так и не прониклись теплыми чувствами друг к другу. Скажем так, мы достаточно оттаяли, чтобы ты не замечала вражды между нами.

Ты говорила, что она милая, забавная и трудолюбивая, но пьет слишком много вина дома в одиночестве. О да, она была одинока. Травмирована и охвачена тревогой. Одинока, потому что – задолго до того, как ты ее встретила, – ее парень изменил ей с ее бывшей лучшей подругой. Травмирована, потому что так и не смогла оправиться от их предательства. А тревога объяснялась тем, что она не переставала думать о них ни на миг. Проверяла их соцсети, мучила себя фотографиями их счастливой совместной жизни.

Это рассказала мне ты. Все эти мелкие детали и то, как много Мэнди могла предложить в качестве друга, как повезло бы с ней какому-нибудь парню. Я сохранял невозмутимое выражение лица и просто понимающе кивал на все.

Ты переживала из-за ее проблем так, будто они были твоими собственными, и помогала ей, раз за разом выслушивая, что нового запостили ее бывший парень и бывшая лучшая подруга в своих социальных сетях. Я так и не осмелился сказать вслух, что, возможно, существовала веская причина тому, почему они оба были бывшими. К этому парню я не испытывал ничего, кроме огромного уважения, что он сбежал от этой стервы со всех ног, предварительно позаботившись о том, чтобы ее лучшая подруга пересекла финишную черту вместе с ним.

Нашим третьим лишним была Мэнди, но она изо всех сил старалась заставить почувствовать себя таковым именно меня. Вот почему вряд ли бы нашелся более шокированный человек, чем я в тот вечер, когда она попыталась поцеловать меня на кухне.

Она протиснулась мимо меня, чтобы взять штопор, пока я высыпал чипсы в миску, и, видимо, восприняла мой удивленный поворот к ней как знак одобрения, после чего прижала меня к столешнице своими бедрами и свои ядовитые губы к моим.

Само собой, я оттолкнул ее, и это пришлось ровно на тот момент, когда ты спустила воду в нашем туалете на первом этаже. Туалете, который мы с тобой окрестили на вторую ночь после твоего переезда. Мэнди решила, что мой отказ объяснялся страхом быть пойманным. Насколько же может заблуждаться человек? Как я мог так заблуждаться? Все это время она вела себя как сука, а оказалось, что она просто ревновала. У тебя было то, что хотела она. А я-то думал, что она хотела отобрать тебя.

Я колебался, стоит ли тебе рассказывать. Она была твоей лучшей подругой, и твое сердце было бы разбито, если бы ты вдруг обнаружила, что она вовсе не являлась тебе другом. Поэтому я поставил перед собой задачу выяснить, что же на самом деле представляет собой Мэнди. Чтобы прийти к неожиданному, но в то же время совсем не удивительному открытию, что бывшие парень и ее лучшая подруга, которые так обидели Мэнди, были настолько же реальными, как и мое мнимое наследство, много усилий не потребовалось.

После этой маленькой находки я постарался больше никогда не попадать на ваши винные вечера. Брал дополнительные поздние смены в кафе, жалуясь на нехватку персонала. Прошло целых две таких вечеринки – в сумме месяц, – прежде чем все началось. Небольшие шуточки в мой адрес. Колючие комментарии милой Мэнди о том, что я бегаю за тобой, как щенок. Что я немного странный. Что я душный, контролирующий.

Я знал все это, потому что установил камеру прямо над занавеской в нашей гостиной. Уже готовясь к будущей работе, о которой я еще понятия не имел.

Я не думал, что ты воспримешь ее слова всерьез, но все равно беспокоился, что ты не возражала ей, недостаточно упорно защищала меня.

Я имею в виду, как можно быть прилипчивым щенком и каким-то властным монстром одновременно? Я был предан тебе, как щенок, это да. Но властным? Ни в каком другом смысле, кроме как в том, что мне нравилось видеть, что ты счастлива, что ты в безопасности, что никто не использует тебя в своих интересах и никто никогда не причинит тебе вред.

А Мэнди, я знал, рано или поздно это сделает.

Глава 48

Джен хотелось врезать Льюису по его мерзкому лицу. Разбить его за неизменно дерьмовое поведение, но также и при мысли о том, что такой, как он, мог бы сделать с Дейзи, если бы ему представилась подходящая возможность. После того как он замолчал, в комнате воцарилась тишина; никто не знал, что еще можно сказать.

Билл прекратил расхаживать, что делал с тех пор, как Льюис закончил рассказ. Все то время, пока он ходил вдоль каменных стен, его взгляд то и дело метался к камере наверху, и он напомнил Джен пойманного в клетку зверя. Возможно, от него тоже стоило ожидать сюрпризов.

Дейзи.Была ли она в безопасности сейчас? Был ли Том с ней? Могла ли Джен рассчитывать, что все закончится хорошо, если она честно будет следовать правилам этого маньяка? Удовлетворили ли его ответы, которые он якобы искал? Ведь это был человек, который считал нормальным собрать вместе трех незнакомцев под угрозой разоблачения их самых постыдных секретов, а потом запереть ихв подвале,вынуждая покаяться.

Нет, она не могла доверятьникому.Что же ей оставалось теперь? Паника, которую она изо всех сил пыталась подавить ранее, снова всколыхнулась.

– Что, если он не собирается выпускать нас отсюда? – она не хотела произносить это вслух, но не смогла сдержать эту мысль.

Билл отреагировал первым. Спокойно, уравновешенно.

– Это невозможно. Как мы уже выяснили, нас будут искать.

Джен покачала головой:

– Но когда они начнут? Когда обнаружат, что Дейзи никто не забрал из школы, плачущую и напуганную? Билл, наверное, прошло уже достаточно времени. Я могу только предполагать, что она сейчас у Тома и они меня ищут.

На ее глаза навернулись слезы отчаяния и страха.

– Или что Том подумал обо мне самое худшее,

Джен повернулась к Биллу:

– А что насчет Триш? Сколько времени пройдет, прежде чем она попытается сделать что-то, что подвергнет ее опасности? Начнет что-то готовить и оставит плиту включенной, например. Или выберется из дома. Как скоро Саймон поймет, что она совсем одна?

Она оглянулась на Льюиса:

– А ты? Который говорит так, будто вся его семья ненавидит его, что им было бы лучше без тебя. Им вообще будет дело до того, что ты пропал?

Она увидела, как угасает огонек в глазах Льюиса, и возненавидела себя за яд, льющийся из ее рта, такой же едкий, как и водка, которую она каждый день вливала себе в глотку. Как же ей хотелось выпить. Чертова алкоголичка.

Паника и ненависть к себе скапливались в глубине ее кишок, смешиваясь теперь уже с яростью. Яростью, которая клокотала у нее в горле, отказываясь сдерживаться.

Она резко развернулась к камере.

– Ты. Мы все тебе рассказали, как ты и хотел. И с тех пор ты не произнес ни слова. Ничего, – кричала она, понимая, что Билл смотрит на нее, а Льюис ошеломлен, но, черт возьми, впечатлен.

Впечатлен.Это злило ее только больше. Ей не нужно было одобрение кого-то вроде него, но она не могла остановиться; ее взгляд снова устремился на камеру – нанего,парня, стоящего за таинственным голосом.

– А что у тебя за история? А? Что, черт возьми, все это значит?

Ее сердце бешено колотилось, правый глаз дергался от избытка адреналина, голода, нехватки алкоголя, страха, стыда за то, что она оказалась здесь из-за собственной слабости. Что ее дочь, возможно, осталась одна потому, что она не могла перестать тянуть рюмку ко рту, даже после того, как умер Райли.

Она подбежала к стулу и схватила его, закружившись вместе с ним, намереваясь метнуть. Льюис поспешно пригнулся.

– Джен! – выкрикнул Билл.

Он бросился к ней и поймал ее за локоть. Но Джен оттолкнула его и ринулась к камере, жалея, что не может просто дотянуться до нее и разбить объектив. Она подставила стул под нее, забралась на него с ногами и, не тратя времени на то, чтобы поймать равновесие, попыталась достать устройство рукой; она хотела сорвать его со стены, убрать его и его наблюдающие глаза, его покровительственный голос.

Она зарычала, как дикое животное, когда ее вытянутые пальцы загребли лишь воздух над головой, но она продолжила пытаться снова и снова, поднявшись на цыпочки. Вероятно, поняв, что сопротивляться ее отчаянию бессмысленно, Билл поспешил придержать ее за ноги.

– Иди сюда, ублюдок, – вопила она, стремясь дотянуться хоть чуточку выше, в то время как ее скользкое пластиковое одеяние задиралось все больше.

Руки Билла, в попытке удержать баланс, тоже смещались, и когда юбка окончательно собралась складками выше талии Джен, его холодные пальцы коснулись голой кожи на ее животе.

Джен вздрогнула и отпрянула от камеры, как змея после укуса. Она оттолкнула руки Билла от своего тела и спрыгнула со стула. Ее лицо горело, она рухнула на пол и дала волю слезам. Сделала вялую попытку стянуть юбку вниз, понимая, что в этом уже нет смысла.

Ведь Билл и Льюис все еще смотрели на оголенный участок ее тела.

Глава 49

За некоторое время до…

Мэнди пришла ко мне на работу в четверг вечером. Я почувствовал ее приближение еще до того, как увидел – от нее веяло холодом, который еще долго держался после того, как дверь за ней закрылась.

Я как раз заканчивал обслуживать нашего постоянного клиента, одного из трех находившихся в кофейне. День тянулся бесконечно. Я считал минуты до окончания смены, желая, чтобы время летело еще быстрее, теперь, когда она появилась.

Она улыбнулась мне понимающей улыбкой, вероятно, думая, что я избегал ее потому, что хотел ее с тех самых пор, как она попыталась поцеловать меня тем вечером. Ее раздутое эго изо всех сил пыталось найти оправдание моему поведению.

– Выпьешь со мной чашечку? – она посмотрела мне в глаза и задержала взгляд чуть дольше, чем это требовалось.

Я устремил все свое внимание к прилавку.

– Я немного занят.

Она окинула взглядом зал.

– Кажется, ты обслужил уже всех.

Ошибиться было нельзя: именно этого она и хотела. Чтобы я обслужил ее. И с готовностью и страстью ответил на тот поцелуй, который она подарила мне много вечеров назад. Перегнул ее через один из этих столов и изменил любви всей моей жизни. С ее лучшей подругой. Да, она была наихудшей из мерзавок. Я ненавидел сам факт ее присутствия и презирал то, как она хотела обойтись с тобой, Бет. То, как она хотела обойтись с нашими воспоминаниями. Ведь в этом кафе мы с тобой познакомились.

Она опустила голову, пытаясь снова установить зрительный контакт со мной.

– Я только что была у Кэмерона.

Я поднял глаза лишь потому, что она сказала это как-то по-особенному. Учитывая, что он жил в Данди, навестить его «только что» было весьма затруднительно. После того инцидента вы видели его всего два, может быть, три раза. Но в ее словах ощущалась какая-то угроза, которая должна была подстегнуть мое желание сесть с ней за столик.

Я перестал скрести давно чистую столешницу.

– И как он?

– Все еще не тот Кэмерон, которого мы знали, как ты сам знаешь.

«Как я сам знаю».

– Жаль.

Мэнди подняла с витрины пачку печенья, повертела ее в руке и положила обратно.

– Даже удивительно, что они до сих пор не нашли нападавшего.

Я автоматически переставил позади себя несколько кофейных турок, которые и так стояли на своих местах.

– Сомневаюсь, что уже найдут; прошло столько времени.

– Ну, это сложно, если он был одет во все черное и накинул капюшон.

Я повернулся к ней. Она посмотрела мне в лицо, будто выискивая в нем что-то. Тогда я вышел из-за стойки и повел ее к столику – другому, не за тот, где сидели мы с тобой, Бет.

Она улыбнулась, и от этого у меня по спине пробежал холодок.

– Видимо, не так занят, как говоришь.

Садясь напротив Мэнди, я ненавидел ее.

– Когда я навестила его в последний раз, он наконец-то начал вспоминать. Разумеется, Бет не было рядом. Наверное, он не хотел ее пугать; может быть, даже пытался защитить ее.

– Защитить от чего? – Я посмотрел на деревянный стол, разделявший нас.

– Он мало

– Жуткое дерьмо.

– Ага. – Она не спеша открыла пакетик с сахаром.

Я чувствовал ее обжигающий взгляд, направленный прямо на мою макушку.

– Для него это обернулось трагедией, но, к счастью, Бет было куда пойти. И она чувствовала себя в безопасности… ну знаешь, когда стало понятно, что Кэмерон уже не вернется.

– Полагаю, что так.

Она хотела от меня большего, я чувствовал это.

– Он мало что помнит о той ночи, но тебя он помнит хорошо. Он рассказывал мне о тебе еще до всего этого.

– Правда? Этот парень едва меня знал. – Я уставился на ложку, которой она помешивала кофе.

– О, он знал достаточно. Мы оба.

Мое сердце бешено забилось. Неужто они выяснили мое настоящее имя? Раскопали, что Сын Мясника – это я? И знали ли они, что я был не совсем честен с Бет насчет моего прошлого?

– Так что он сказал?

Мне потребовались все мои силы, чтобы не закрыть глаза перед тем, что должно было вот-вот произойти.

– Что ты слишком увлекся Бет.

Я выдохнул.

– Яслишкомувлекся Бет? Что, черт возьми, это вообще значит?

Мэнди пожала плечами, изображая бессловесного палача.

– Я имею в виду не любовь, а нездоровую увлеченность. Ты ревнивый. Контролирующий все и вся. Иногда даже пугающий.

Я нахмурил брови:

– ЭтоКэмеронтак сказал?

Сегодня его было сложно называть «Кэмми».

– Ага.

– Парень, который был явно влюблен в Бет, но не осмелился сказать ей о своих чувствах?

Мэнди ухмыльнулась:

– Думаешь, он сказал это из ревности?

Я фыркнул:

– Он вел себя как придурок с нашей первой встречи.

На этот раз она рассмеялась:

– Забавно, он сказал то же самое о тебе.

– Тогда в чем твой аргумент?

Она уставилась на меня:

– Мой аргумент в том, что есть разница.

– И в чем же?

Мэнди поднесла чашку ко рту, сделала глоток и не спеша поставила ее обратно на блюдце.

– Скажем так, я никогда не слышала, чтобы Бет говорила, что Кэмерон слишком напористый, но она много раз говорила подобное о тебе. А еще ты мне не нравишься.

Этого я никак не ожидал.

Она откинулась на спинку кресла, полагая, что теперь-то точно контролирует ситуацию.

– В тебе есть что-то такое, что меня настораживает. Я не могу понять, в чем дело, но я думаю, что ты не подходишь Бет.

Я хмыкнул:

– Вряд ли это решать тебе, а еще ты перегибаешь, учитывая, что ты пыталась подкатить ко мне.

Она тряхнула волосами:

– Ой,прошу тебя.Не потому, что мне нравится твоя задница.

Мне захотелось тотчас притянуть ее голову к столу за эти же волосы, но она еще не закончила.

– Я хотела проверить тебя. Посмотреть, клюнешь ли ты.

Я покачал головой:

– И я не клюнул. Я оттолкнул тебя. И с тех пор избегаю. Я бы сказал, что сдал экзамен.

Она снова пожала плечами:

– Возможно, это была неправильная проверка. Ты ведь одержим ею. Я наблюдала за тем, как ты с ней обращаешься, как медленно отдаляешь от остальных. Вообще отвсегомира.

– Чушь.

– А мне так не кажется. Я думаю, это был ты той ночью. Ты напал на Кэмерона и покалечил его. И, по-моему, ты очень опасный сукин сын.

Теперь настал мой черед улыбаться.

– Настолько опасный, что ты пришла сюда одна, чтобы обвинить меня во всем этом дерьме?

Она наклонилась вперед:

– Я тебя не боюсь, Кейси. Я знаю таких, как ты. Бет этого не видит, но я вижу. И я хочу, чтобы ты оставил ее в покое.

– Почему бы тебе не обратиться в полицию со всеми своими подозрениями, если ты действительно так веришь, что это был я?

Мэнди оглядела кафе.

– Потому что у меня нет доказательств. А кроме того, я бы не стала разрушать ее мир. Травму Кэмерона это не изменит. Но я готова поспорить, что где-то в глубине твоего шкафа припрятан полностью черный наряд.

Я встал, устав от того дерьма, что извергалось из ее рта.

– Поверить не могу, что ты пришла ко мне с такой чушью. Тебе пора.

Она откинулась назад и скрестила ноги.

– Нет, это тебе пора. Оставь Бет в покое. Скажи ей, что все кончено, и позволь мне утешить ее.

На ее лице отразился шок, когда я потянул ее за руку, не обращая внимания на остальных посетителей, обернувшихся на шум.

– Я никогда не брошу Бет, и лучше тебе смириться с этим. Думаю, твои чувства к Бет гораздо глубже, чем ты показываешь. В этом и заключается настоящая проблема.

Мэнди попыталась вырвать руку из моей, чтобы помешать мне ее вывести.

Но я продолжал тащить ее к двери, не переставая шипеть ей в ухо:

– Ты – ненормальная психопатка с выдуманным бывшим и выдуманной подругой, которая придумала все это только для того, чтобы завоевать доверие и сочувствие Бет. Вся эта чушь про отчаяние, которой ты ее пичкаешь, – вранье.

Ее лицо побледнело, но отрицать свою ложь она не стала. Собравшись с силами у двери, Мэнди повернулась ко мне:

– Когда-нибудь ты оступишься, и тогда я буду рядом, чтобы подхватить Бет, когда ты упадешь.

Я вытолкнул ее за порог и с силой захлопнул за ней дверь, уже зная, пока глядел, как она уходит, что единственный человек, которому пора было упасть, – это она.

Глава 50

Джен вернулась на свой стул. Ее слезы высохли, она покорилась судьбе. Смирилась. Готовая делать все, что от нее хотят. Все, что требуется. Собранная и полная решимости дать камере –емуто, чего он так долго ждал.

Она сглотнула.

– Итак, мы выяснили, как он похитил нас. Льюис встретил его на улице и подружился с ним. Билл даже не знал, что он близко. Меня – с помощью телефона. Но мы не рассказали, как именно он доставил нас сюда.

Джен чувствовала, как Билл смотрит на нее, как и тогда, когда он спросил ее о шраме на животе. Том, который она случайно показала, когда пыталась дотянуться до камеры. «Всего лишь шрам от кесарева сечения», – сказала она. И это было все, что она собиралась рассказывать про него. Избегая взгляда Билла, она постаралась говорить только по существу.

– Может быть, он этого хочет? Полную историю, прежде чем он расскажет нам свою концовку. – Она

– Я рассказала о Райли, о том, как я винила себя в его смерти. Рассказала о телефоне. – Она посмотрела в камеру. – Но я не сказала, что пила все то утро. Когда получила телефон. С самого момента, как проснулась. Подлила себе прямо в кофе, в старую термокружку. Думала, что никто и никогда не узнает. Моей выносливости можно только позавидовать.

Джен ощущала себя так же горько, как и звучал ее голос. Она поскребла предплечье, испытывая желание вонзить ногти глубже, до крови.

– У Тома была ранняя смена, и он уже давно ушел на работу. А мы с Дейзи опаздывали. Я хотела отвести ее в школу пешком, но тут начался дождь… Прямо ливень. Дейзи пошла надевать свои резиновые сапожки, и она буквально умоляла меня взять машину – на ней до школы всего пять минут.

Джен скрестила руки, обнимая свое тело.

– И я уступила. Я ехала, потягивая кофе с водкой, пока моя дочь сидела рядом со мной в машине. И я так сильно нуждалась в этой чертовой выпивке, что не заметила маленького мальчика, переходящего дорогу впереди нас, возле школы, пока я пила. Я вильнула в сторону в последнюю минуту, едва не сбив его, и врезалась в бордюр. Конечно, моя рука с кружкой дернулась, и на куртку Дейзи попали брызги. Но я лишь просто похвалила себя за реакцию и вернула кружку в подстаканник. – Джен потерла глаза. – Полностью отрицая правду о том, что я могла убить этого мальчика. Или убить Дейзи. Что каждый раз, когда я подношу эту кружку к губам, я подвергаю ее опасности. Рискую своим браком, своей жизнью – да всем, что у меня есть.

Джен зарыдала.

– Эту аварию видели другие мамы из школы, и они бросились к машине, чтобы убедиться, что с нами все в порядке. Чтобы утешить нас. – Ее лицо окаменело. – От этого мне только хуже. Судя по всему, он тоже был свидетелем аварии. И видел того мальчика. А еще мою дочь. Он снял все на видео. – Джен закрыла глаза, вспоминая записи. – Должно быть, он установил камеру и в моей машине. А сам находился в это время у школы и наблюдал, выжидая подходящего момента. Наверное, это заняло немало времени, но он знал, что рано или поздно что-то подобное должно было случиться. Что-то, что я и сама ждала в глубине души, но не хотела этого признавать. – Она вздохнула. – На видеозаписях, которые он прислал… мое лицо снято крупным планом внутри машины и издалека. Он записал все. А потом прислал мне видео на тот телефон, который подкинул.

Билл нахмурился:

– Но это могло быть всего лишь невинной случайностью. Не мог же он знать, что ты выпила. У него не было доказательств.

Джен покачала головой:

– Мои сомнения развеялись, когда он прислал фото, где я переливаю бутылку водки в кофейник на своей кухне. С отметкой времени на снимке. В той же одежде, что и позже на видео, на котором тоже было указано время. Он был в моем саду, в нескольких метрах от меня и Дейзи, и фотографировал меня через кухонное окно.

Льюис и Билл уставились на нее во все глаза.

– Он снимал мою повседневную жизнь. Когда я думала, что никто не смотрит.

Джен вытерла снова подступившие слезы.

– Разумеется, я ни о чем не догадывалась, когда вернулась домой после этого инцидента и сказала себе, чтовсе– это должно прекратиться. Я должна бросить пить. Я прошла по дому и собрала все бутылки, которые прятала, после чего унесла их в гараж. Я убрала их подальше, но не вылила их содержимое. Не избавилась от них. Я сказала себе, что сварю суп – чтобы успокоиться. Старый добрый чертов суп. И уже потом отнесу бутылки на переработку. И тут мне под дверь сунули телефон. Прямо в дом. На мой коврик. И он звонил.

Глава 51

За некоторое время до…

Мне нужно было выждать время, но не слишком долго. Чтобы она не набралась смелости настроить тебя против меня – по крайней мере сильнее, чем уже пыталась. Столько, чтобы ее гибель казалась делом ее же собственных рук. Я знал, что подходящий шанс скоро наступит. И она меня не разочаровала.

После нашей встречи в кафе Мэнди усилила свои попытки привлечь твое внимание. Ее не испугал тот факт, что я знаю о ее обмане; судя по всему, она предположила, что у нее достаточно компромата, чтобы заставить меня молчать.

Она сообщила тебе новость о чрезвычайно романтическом предложении руки и сердца ее бывшего парня ее бывшей лучшей подруге, чем значительно обострила свою потребность в твоей поддержке. И ты охотно оказала ей эту поддержку, а я даже не возражал, поскольку знал, что долго это не продлится.

Я стал следить за ней – когда она была одна, когда была в компании. И знаешь, она всегда была предельно счастлива. До тех пор, пока не оказывалась рядомс тобой,и вот тогда она заставляла тебя думать, что весь ее мир рушится прямо в эту минуту. Она так хорошо умела включать и выключать этот режим, что это даже пугало. Но я никогда не говорил тебе об этом. Ни слова. Мне было выгодно позволять ей разыгрывать эту драму ради твоего сострадания.

В тот вечер, когда я пришел в ее квартиру, я оставил свой мобильный дома на нашем диване. Я знал, что на работе во время перерыва ты, возможно, захочешь узнать, где я нахожусь. Нам было приятно быть в курсе, где находится другой; иногда хватало и этого, чтобы почувствовать нашу связь. И тогда ты бы посмотрела мою геолокацию, может, даже позвонила бы, но ты знала, что я могу лежать в ванной, как часто любил это делать в то время, и не ответить – но ни в коем случае не ушел бы из дома без телефона. Ни за что. Это было бы все равно что бросить тебя.

Я точно знал, что вернусь вовремя, чтобы встретить тебя с работы, успею набрать ванну, якобы забыв слить воду – это сводило тебя с ума, но ты все равно смеялась, – и у меня останется еще более чем достаточно времени, чтобы намочить полотенце и бросить его рядом со стиральной машинкой. Никто и не заподозрит, что я куда-то отлучался, хотя я все-таки нанес Мэнди краткий визит.

Мэнди не пригласила меня войти, и я ворвался в ее жилище сам –

Я повалил ее на пол и, прижимая колено к ее спине, принялся связывать ей руки и ноги, пока она отчаянно трепыхалась, сопротивляясь. Не слишком туго, чтобы не оставить следов. Ровно настолько, чтобы она оставалась там, где я и хотел ее видеть. До тех пор, пока я не буду готов.

И вот она лежала связанная, на животе, в позе, словно прыгала с парашютом. Но скоро она поднимется в воздух по-настоящему.

Она полностью переделала квартиру, когда купила ее. Хотела всего самого лучшего – вплоть до чертовых деревянных балок, которые она приделала к потолку; «коттеджный стиль», так она это называла – и это-то посреди тесной жилой улицы в пригороде Бридж-оф-Дон. И все же, обматывая веревку вокруг центральной балки на потолке ее гостиной, я был благодарен ей за такой выбор домашнего интерьера.

Петля вышла просто роскошной. Увидев ее, она завизжала, как поросенок, и стала извиваться, будто ее повели на убой, когда я подтащил ее к дубовому приставному столику, выбранному, казалось, специально для этого момента, настолько идеальной оказалась его высота для того, что предстояло впереди. Петля опустилась на ее шею так же идеально и затянулась так же легко, будто я был настоящим профессионалом. Потом я развязал ей руки и лодыжки. Но было уже слишком поздно. Ей некуда было деваться.

Чем больше она сопротивлялась, тем туже затягивалась петля. И тем не менее она продолжала биться, толкая столик так, как если бы сама запланировала свою смерть. Толкая, но не опрокидывая. Та же история случилась и с Кэмероном, когда я ударил его по голове – не хватило силы. Но в этот раз будет по-другому.

Я смотрел ей в глаза, когда сбил стол в сторону, подальше от ее болтающихся ног. Я следил за тем, как брыкались эти ноги, – до тех пор, пока они не остановились; пока ее широко раскрытые от ужаса глаза не выпучились, пытаясь вылезти из орбит. Даже после того, как свет в них угас.

И я рухнул на пол, не сводя глаз с ее белого, качающегося, словно маятник, тела. А потом ее время наконец подошло к концу.

И я снова увидел маму, висящую на том крюке.

Глава 52

Билл снова принялся крутить на пальце обручальное кольцо.

– Но ты хотела бросить, Джен. Перестать пить.

Его пальцы остановились.

– То, что я рассказал… Эта история с интернет-знакомствами. Все эти разговоры с женщинами. Все началось после особенно трудного дня. Дня, когда с Триш было совсем плохо. – Билл посмотрел на них обоих. – Ни к чему вам эти подробности. Просто скажу, что я был не в лучшей форме. Мне хотелось, чтобы все поскорее закончилось. И мне нужно было… отвлечься. Триш уже спала – наконец-то, и я сел за свой компьютер внизу.

Он посмотрел на Джен:

– Я провожу за ним много вечеров: смотрю старые передачи, слушаю музыку. «Битлз» в основном. Когда-то я их очень любил. Но в тот вечер, когда я сел за него, мне показалось, будто кто-то протянул мне ответ на все мои просьбы.

Билл тяжко вздохнул:

– Я не хотел. Прозвучит жалко, но я правда не думал, что делаю, когда переходил по этой ссылке.

Льюис поднял голову:

– Ссылке?

Билл прикрыл глаза:

– На сайт знакомств. Для одиноких пожилых людей.

Льюис рассмеялся. Билл резко распахнул глаза, бросив на него испепеляющий взгляд:

– Рад, что ты находишь это забавным.

Льюис покачал головой, все еще улыбаясь, но все же заткнулся.

Билл посмотрел на Джен, ища поддержки во взгляде, которым она смотрела на него, пока слушала.

– Я просто хотел с кем-нибудь поговорить. Как я уже сказал, отвлечься. Найти друга. В общем, я разговорился с Нормой. Мы болтали целую неделю. Много. А потом она предложила встретиться. – Билл провел рукой по волосам. – Я знал, что это безумие. Не только то, что я делал за спиной Триш, но и то, как я поступал с нашим браком, нашим сыном. Если бы он узнал, что я встречаюсь с другой женщиной, что я оставил Триш одну.

Билл уставился в пол, и его глаза наполнились слезами. Он поднялся со своего стула и отстранился от Джен, которая подняла руку, пытаясь прикоснуться к его ладони.

Он покачал головой:

– Пожалуйста… Я не заслуживаю утешения. Как бы то ни было, я согласился на встречу. Норма предложила Дати-парк. Мы должны были встретиться у ее машины. Она сказала мне, которую искать, и я обещал ее встретить.

Билл глубоко вздохнул, пытаясь собраться с силами, чтобы продолжить, но Джен его перебила:

– Билл, это была всего лишь дружеская встреча. И все. Любой бы это понял, быть может, даже твой сын.

Билл поднял на нее глаза, и у него навернулись слезы, грозившие вот-вот пролиться на морщинистые щеки.

– В том-то и дело. Даже я не могу с уверенностью сказать, что эта встреча была просто дружеской. Я не рассказал этой женщине о Триш. Почему я этого не сделал?

Билл посмотрел на Джен сквозь слезы. Он сделал паузу, а затем продолжил:

– Когда я приехал на парковку, то поначалу не увидел ее машины. Только после того, как припарковался сам и вышел оглядеться. Она оказалась втиснута в угол за кафе парка. Я подошел ближе, но не увидел ее ни на водительском сиденье, ни возле машины. Поэтому я пошел прямо туда, чтобы удостовериться, что не ошибся. И тут он набросился на меня словно из ниоткуда, а следующее, что я помню, – как я просыпаюсь здесь.

Билл позволил себе открыто разрыдаться, не думая о Льюисе и его бестактности, только сейчас осознав, каким глупцом он был.

– Думаю, Нормы никогда и не существовало. Просто он каким-то образом узнал, что я сижу на этом сайте. Потому что какая еще может быть альтернатива? Что он ехал за моей машиной до парковки? Откуда ему было вообще знать, что я соглашусь встретиться с ней? А если она настоящая, то как она выглядит? На какой машине приехала? Но, что еще хуже, что он сделал с ней?

Билл откинулся на спинку стула.

– Это звучит ужасно, но у меня нет никаких настоящих чувств к этой женщине – я даже ни разу не встречался

Билл вытер лицо.

– Самое кошмарное, что, рассказывая вам все это, я больше всего на свете хочу увидеть свою жену. Мою Триш, прямо сейчас. И убедиться, что с ней все в порядке. Обнять ее, сказать, что мне жаль. – Билл снова начал всхлипывать, не утруждая себя вытереть слезы. – Сказать ей, что я люблю ее. Больше всего на свете. И не важно, что с ней – с нами. Находясь здесь, я как никогда прежде осознал, что все, чего я хочу, – этоона.Я хочу заботиться о ней. И жить нашей совместной жизнью.

Глава 53

За некоторое время до…

После потери Мэнди ты была сломлена, разбита, но я был рядом и, словно клей, помог тебе снова собраться воедино. Сделать тебя целой.

Ты была так поглощена своим горем, что не замечала моих бессонных ночей. Моих беспокойных ворочаний от мыслей, что я все-таки что-то упустил, что все, что я сделал, чтобы сымитировать самоубийство Мэнди, все, что я предпринял, чтобы не оставить никаких следов, каким-то образом окажется недостаточным. Что за мной явится полиция и в конце концов я тебя потеряю. Я надеялся, что ты поручишься за меня. Расскажешь про ванну, про геолокацию. Но я зря волновался. В нашу дверь так и не позвонили, и после того, как была утверждена официальная причина смерти – самоубийство, я снова осмелился вздохнуть свободно.

Я дышал за нас обоих, потому что ее смерть очень тебя подкосила, хотя и заставила тебя еще больше ценить меня. За все, что у нас было. Ты негодовала, что Мэнди была лишена подобного. И ты развязала свою собственную кампанию ненависти против ее бывших парня и подруги. У меня не хватило духу рассказать тебе правду.

Сразу после ее смерти ты не спала ночами, думая о том, чтобы пойти в полицию и сообщить им, что это было не просто самоубийство. Что смерть Мэнди была равносильна убийству и что ее бывший парень и бывшая лучшая подруга несут полную ответственность за это.

Но в холодном свете дня ты понимала всю бредовость своих фантазий. Ты знала, что их никогда не смогут привлечь к ответу за то, что она сделала с собой, независимо от причины, по которой она это сделала.

Ты собралась с силами для похорон, будучи абсолютно уверенной, что они попытаются показаться на них. Но когда выяснилось, что они даже не удосужились проявить элементарное уважение, твоя раздутая убежденность в своей правоте не нашла выхода. И ты стала ждать другой возможности. Когда сможешь подойти к ее родителям на поминках. Родителям, которых ты никогда не встречала, но которые, по твоему мнению, заслуживали право знать правду. Ты хотела облегчить их страдания, дать им объяснение бессмысленной потери их единственного ребенка. Я видел, как ты отвела их в сторону. И позволил этому случиться. Лучше, чтобы правду о Мэнди тебе рассказали они, а не я.

Сказать, что твой мир перевернулся, когда они ответили, что ничего не знают ни об одном из этих людей, будет все равно что промолчать. У Мэнди никогда не было возлюбленного, а ее лучшая подруга прервала их дружбу из-за того, что переехала с родителями в Австралию.

Эта новость, эта ужасная правда и все, что она означала, только еще больше подтолкнули тебя ко мне. И как всегда, я был рядом, чтобы поддержать тебя. Твоя единственная опора, твой оплот силы, когда все остальное, что ты знала, рушилось вокруг тебя. Ты больше не могла доверять никому. Ни случайным людям – кем бы они ни были и откуда бы ни взялись, ведь один из них так безжалостно напал на Кэмми в том переулке; ни даже Мэнди, человеку, которого ты считала самым близким до того, как встретила меня. Твоего друга, твое доверенное лицо – того, кто всегда прикрывал твою спину. Мэнди оказалась девушкой, которая сотворила такую огромную ложь, что она прожгла дыру в твоем мире, заставив тебя задуматься, а знала ли ты ее на самом деле, и о ее истинных причинах, почему она решила покончить с собой. В конце концов, ты пришла к размышлениям, не являлись ли все эти годы дружбы фальшивкой.

Ты стала сомневаться, была ли хоть какая-то правда в ее словах обо мне. И ты цеплялась за меня, потому что я был единственной правдой, которую ты знала.

И тогда я сделал единственное, что, как мне казалось, могло доказать тебе, как сильно я тебя люблю, что я никогда не брошу тебя, как все остальные. Я сделал тебе предложение. И ты без колебаний согласилась.

Несколько недель после я не спал ночами, мучаясь мыслями, что, возможно, я поспешил, сделал предложение слишком рано, и что однажды ты почувствуешь себя слишком скованной мной. Что ты снова станешь сильной. Что я могу тебя потерять. Я по колено увяз в поиске способов, как сделать так, чтобы этого никогда не случилось, и тут решение нашлось само собой, без моего участия. Точнее, не совсем так, потому что именно благодаря моему участию это и произошло.

Ты забеременела, и быть еще счастливее я не мог.

Глава 54

Льюис бросил сердитый взгляд на камеру.

– Это все напоминает старое шоу Джереми-гребаного-Кайла. Вы двое со своими слезливыми историями и сожалениями. И я, судя по всему, плохиш, который взрывает зал. Парень, который ни в чем не раскаивается и которому плевать, что о нем подумают все эти ублюдки.

Льюис встал.

– Наплевать мне, почему я тут оказался, понятно? Потому что мне нечего терять. У меня нет жены, которую нужно спасать, нет детей. Да у меня даже своей гребаной жизни нет. По крайней мере такой, которую хоть кто-нибудь бы захотел.

Он начал нервно расхаживать по комнате.

– И у меня нет никакой плаксивой истории – просто реальность. Я попал сюда только потому, что он изъявил желание со мной пообщаться. Все. Так чертовски я хотел, чтобы я кому-нибудь, вообще без разницы кому, понравился. – Он повернулся к камере: – Теперь доволен?

Никакого ответа не последовало, и Билл уточнил:

– А как он заманил тебя сюда?

Льюис сплюнул.

– Я же сказал: он подошел ко мне на улице. Я наблюдал за девчонкой неподалеку от моего дома. Днем. Думал, что никто не смотрит. После того, что случилось, приходится быть осторожным. Ма взбесилась бы, если бы узнала, что

Льюис разгладил свой комбинезон.

– Короче. Средь бела дня я мало что мог сделать, но на днях я задержался в местном баре. В здании все еще горел свет. Я думал, там только уборщицы, все дела, но она тоже была там. Видимо, ходит в какой-то кружок. Я не мог поверить в свою удачу, когда увидел, как она выходит. Просто невероятно! А потом она села в машину. – Льюис сглотнул. – Наверное, за ней приехала мать. Я возвращался туда каждый вечер, высматривая ее. И встретил через неделю. Подумал, может, мне фартанет в этот раз. Я просто хотел с ней поговорить. Побыть рядом. – Льюис сделал паузу. – Не буду врать – какой мне смысл? Теперь уже все равно нечего бояться.

Он пожал плечами:

– А потом появилсяон.И испортил мне момент. Но мы с ним разговорились. На следующий день он уже стоял у моего дома и звал в паб. И я пошел. Грустно ли это? Наверное. Но после первой пинты я отключился. И очнулся здесь.

Льюис снова сплюнул – акцентируя, что он закончил, – и Билл с Джен с отвращением уставились на слюну на бетонном полу между ними. Джен сама выглядела так, будто хотела плюнуть. В него.

Билл прочистил горло:

– Значит, после всего, что произошло: тех людей у твоей двери, скандала в интернете и того, что никто не хотел иметь с тобой ничего общего… Ты все еще не прекратил?

Льюис недовольно цокнул языком:

– А я что, могу выбирать? Я знаю, куда меня заведет моя сущность. В прошлый раз, когда все это всплыло, на меня кричали всякий раз, когда я выходил на улицу. Люди в местном магазине перестали с мамой разговаривать, но болтали между собой, прикрывая рты своими облезлыми руками.

Меня самого не раз избивали. По всему фасаду нашего дома, даже на нашей входной двери, намалевали граффити. Окна разбили кирпичами – это на чертовом верхнем этаже-то. Никто не хотел находиться рядом со мной, никто не хотел со мной общаться. И я все равно не могу прекратить. Даже чтобы зажить нормальной жизнью. А потом нарисовался Митчелл. – Льюис поерзал на стуле. – Хотите, называйте меня одичавшим ублюдком. Я стерплю.

Молчание между ними затянулось. Наконец Джен встала, чтобы прервать его.

– Ладно, мы все выложили. Больше нам нечего добавить.

Она посмотрела на камеру, потом на дверь.

– А он все равно молчит. Наверное, ждет еще чего-то. Все, что мы рассказали тут, каждое наше слово – это, бесспорно, ужасно. Но не самое худшее, что происходит в мире. Значит, должно быть что-то еще. Наверняка он хочет услышать еще что-то.

Взгляд Джен упал на Льюиса, все еще застывшего на стуле. Она увидела, как его рот начал открываться.

И тут свет погас, и дверь с грохотом распахнулась.

Глава 55

За некоторое время до…

Я собирался стать отцом. Для меня это был шанс подарить кому-то то, чего у меня самого никогда не было: счастливое детство. Безопасность. Любовь. Защиту. Как только я увидел эти две синие полоски на палочке, я в тот же миг поклялся, что наш ребенок ни в чем не будет нуждаться. Что ему никогда не причинят вреда.

Но ты не была столь уверена в том, что готова стать мамой. Ты восприняла известие о том, что уже происходило внутри твоего тела, прохладно. И я мог понять тебя. Ты много трудилась, чтобы получить диплом медсестры. Ты только начинала свою карьеру.

Но дело было не только в этом. Еще ты была напугана. Ты сказала мне об этом однажды ночью, когда мы лежали в постели. Когда я понял, что ты не спишь, почувствовал, что ты тупо смотришь в потолок, не в силах заснуть из-за своих размышлений.

С тобой произошло так много всего плохого, что ты не могла допустить и мысли, что этот ребенок может стать для тебя началом новой жизни. Нашим новым началом – вновь счастливым. Ты сомневалась, что заслуживаешь счастья. Ты так много потеряла, но в то же время осознавала, что во всех этих горестях и утратах наш вихрь окреп и превратился в торнадо.

Как бы то ни было, после бури всегда наступает затишье. И я ждал его наступления. Ты будешь готова, когда придет время. Ты была рождена, чтобы стать матерью; твоя заботливая душа идеально подходила для этой роли. Говорят, что беременность длится девять месяцев не просто так. За это время женщина готовится к рождению ребенка, переживает все эти сумасшедшие гормональные взлеты и падения, проходит путь от полной неподготовленности до нетерпеливого предвкушения встречи с жизнью, растущей внутри нее. Жизнью, которую мы создали.

Вместе. Мы объединили наши судьбы и теперь собирались созидать наше будущее. Уже втроем. Навек связанные друг с другом.

Я удостоверился в этом, когда отвез тебя в ЗАГС, и мы скрепили нашу сделку поцелуем, двумя кольцами и двумя свидетелями. В узком кругу. В интимной обстановке. Соединенные незримыми узами. Ты, я и наш будущий ребенок.

Мы собирались сделать наш союз, наш маленький мир счастливым. Я не имел нужды зарабатывать на жизнь, варя кофе, ведь у нас уже было все необходимое, поэтому собирался стать папой на полную ставку, чтобы ты могла продолжать работать. Чтобы ты ничего не упустила. Мы хотели воспитывать нашего ребенка вместе.

Первые восемь месяцев беременности ты продолжала ходить на работу, где заботилась о других, а потом приходила домой, где уже я заботился о тебе. Ты была только моей. Больше никаких вечеров с вином. Никакой Мэнди. Даже звонки Кэмерону сошли на нет. Динамика наших отношений изменилась без твоей подруги, без вероятной ревности Кэмерона к нашему браку и нашему растущему ребенку. Демонстрация нашей преданности и любви заставляла его держаться на расстоянии.

И мы были счастливы. Мы планировали оставаться таковыми и впредь.

Потому что теперь ничто и никто не могли нам помешать.

Глава 56

В темноте что-то с грохотом ударилось о стулья. Что-то тяжелое. Оно опрокинуло их опустевшие сиденья, поскольку при звуке открывающейся двери и внезапном отключении света узники разом повскакивали со своих мест.

Но вот свет снова зажегся, и все трое уставились на тело, лежащее у их ног. Они отпрыгнули назад, когда он вдруг развернулся и принял сидячее положение. Он, это был мужчина.

– А ты, черт возьми, кто? – зарычал Льюис.

– Ты в порядке? – ахнула Джен, склоняясь над парнем, на котором из одежды присутствовали только штаны.

Билл поспешил ей помочь.

– Я в порядке, – прохрипел мужчина, когда его наконец усадили. – В порядке. Честно.

Они застыли в ожидании. Желая узнать, кто он, черт возьми, такой. И что, черт возьми, только что произошло.

Джен проследила взглядом, как он выпрямился на стуле, откинулся на спинку и попытался отдышаться. Никак не стремясь прикрыть свою обнаженную грудь.

Он снова заговорил, и Джен замерла.

– Простите, тот удар в спину вышиб из меня весь дух. Я в порядке. Конечно, если не брать в расчет то, что я тут.

– А как долго ты тут? – уточнил Билл.

Мужчина оглядел всех присутствующих, быть может, уже прикидывая в уме, знает ли он кого-нибудь из них.

– Я здесь уже… какое-то время. Не знаю сколько. Меня держали в другом помещении, почти таком же, как это.

Джен не отрывала от него взгляда, стараясь понять, что именно это значит, и в животе у нее все сжалось.То есть были другие?Она заставила себя снова функционировать. Начать размышлять.

– Нас всех поместили сюда по очереди. Ты был там с другими людьми?

Мужчина отрицательно покачал головой.

Мозг Джен напряженно работал, хоть она и не отрывала взгляда от его груди.

– Как тебя зовут?

– Дэнни. Меня зовут Дэнни. – Его дыхание наконец выровнялось.

– А я Джен. Это Билл, а там Льюис.

Билл пошел за четвертым стулом, все еще прислоненным к стене, и колени Джен подкосились. Внезапно все встало на свои места.

Билл опустился на принесенный стул и обратился к Дэнни:

– Ты знаешь, почему ты здесь?

Дэнни перевел взгляд с Билла на дверь.

– А вы можете мне сказать, почемувыздесь?

Слушая их, Джен все еще смотрела на голую грудь Дэнни. Теперь она снова задавалась вопросом, покакойпричине они тут оказались. Не ошиблись ли они в своих размышлениях в самом начале.

Конечно, это могло не иметь значения.

Но могло и оказаться очень важным.

Когда Билл снова взял слово, она повернулась к нему, ведь Билл тоже обратил внимание на грудь Дэнни.

– Откуда у тебя этот шрам? – спросил он.

Глава 57

За некоторое время до…

Я был обвешан упаковками подгузников – трех разных размеров, потому что кто знал, какие именно нам понадобятся, – и нес бежевый пеленальный столик с изображением пушистого коричневого плюшевого мишки на лицевой стороне, который тебе приглянулся.

Я сказал тебе отдыхать, чтобы максимально эффективно воспользоваться четырьмя неделями декретного отпуска, которые у тебя были, прежде чем наша жизнь изменится до неузнаваемости. Я собирался позаботиться обо всем сам. Я был добытчиком, возвращающимся в свою пещеру и приносящим своей женщине то, в чем она нуждалась. То, что было нужно нашему будущему ребенку. Кормильцем. Охотником и собирателем, тащащим домой все необходимое для выживания. Срок родов уже приближался.

Но ты не распахнула передо мной входную дверь, как делала обычно. Последние три недели, когда бы я ни уходил, ты все время стояла у окна, высматривая, когда я вернусь домой. Узнавая, что я рядом, благодаря геолокации. Ты сказала, что это от скуки, что ты не привыкла сидеть без дела целыми днями. А я рассмеялся и сказал, что тебе нет необходимости лгать о том, что ты очень рада меня видеть.

Я окинул взглядом окно гостиной, затем проскользил им направо – на кухонное окно по другую сторону двери. Может, ты отлучилась в туалет? Ты так часто писала, что я подумывал пристегнуть к твоей спине портативный туалет, чтобы уравновесить тяжесть постоянно растущего живота. Нашего ребенка. Я любил этот живот так же, как уже любил нашего малыша. У него или у нее будет самое лучшее детство, самая лучшая жизнь, какую можно вообразить. И всегда будут два родителя. Я стану не только охотником, собирателем и кормильцем, но и защитником. Моей стае никогда не причинят вреда.

Я бросил сумки с покупками на ступеньку и открыл дверь, ожидая услышать громкий звук телевизора в гостиной – ты включала его как фоновый шум, – но я ничего не услышал. Мое сердце забилось быстрее, в голове уже проносились всевозможные сценарии – и ни один из них не был хорошим.

Я выкрикнул твое имя, и, когда ты не ответила, моя паника разрослась. Я обнаружил тебя в гостиной, лежащей на диване на боку с поджатыми ногами, в позе эмбриона. Похожую на снимки нашего будущего ребенка, которыми был увешан наш холодильник.

Ты выглядела так, словно тебя выбросило на берег, но я знал, что не стоит так шутить. Потому что ты плакала. Я оглянулся на телевизор, чтобы убедиться, что он выключен. Ты была сплошным клубком гормонов и могла расплакаться даже при виде щенков из рекламы, но на экране не было никаких щенков. Он был черным, как и размазанная тушь под твоими глазами.

И только тогда я заметил, что ты прижимаешь к животу лист бумаги, расправляя его, словно обои на стене.

– С ребенком все в порядке?

Ты посмотрела на меня снизу вверх, но ничего не ответила. Хватая воздух ртом, плача.

Пожалуйста, только не ребенок.

Твое лицо было бледным, а красные глаза делали тебя похожей на человека, страдающего от какой-то ужасной болезни. Ты пугала, как один из тех зомби в кино. Я двинулся к тебе, и ты зарычала. В тот момент мне показалось, что ты вот-вот оскалишь зубы и набросишься на меня.

Я отскочил назад.

– Бет?

– Не подходи ко мне.

Твой голос был подобен гравию, слова били как камни. Я никогда прежде не слышал от тебя такого. Ты обернулась незнакомкой, враждебно смотрящей на меня. Видящей меня словно впервые. Из всех сценариев, которые пронеслись в моей голове, такого я не мог и вообразить.

Я был в отчаянии, желая исправить то, что разрушило тебя, пытаясь понять, что могло быть на этом листе бумаги в твоих руках. А потом на фоне нарастающего звука сирены, звучащей все громче и громче, в моей голове возникло подозрение.

Моя тревога достигла пика, когда ты произнесла четыре коротких слова:

– С возвращением, Уэсли Харрис.

Глава 58

– Мой шрам? Остался после операции на сердце.

Джен уставилась на длинный розовый рубец, вертикально пересекавший грудь мужчины. Дэнни, так он представился. Она снова заставила себя выйти из оцепенения. Убеждая себя, что его операция могла

Она кивнула на недавний вопрос Дэнни и вкратце пересказала все их истории, пока Билл и Льюис молча рассматривали шрам на груди мужчины, не вмешиваясь в разговор. И пока Джен рассказывала, ее мозг ни на секунду не прекращал работать.

Некоторое время, прежде чем отреагировать на слова Джен, Дэнни сидел неподвижно.

– Значит, вы думаете, что попали сюда из-за своих поступков?

Джен облизнула пересохшие губы, и ее взгляд снова скользнул по рельефному рубцу на его обнаженной груди. В уме она задавала себе вопрос, почему его забросили сюда без рубашки. Это должно было что-то значить; то, о чем она думала, то, что она, как ей казалось, поняла, непременно должно было что-то значить. Ей стало тошно, но она все равно спросила:

– А что это была за операция?

Дэнни внимательно изучил ее лицо и негромко ответил:

– Пересадка. Мне пересадили сердце.

Билл и Льюис тут же перевели взгляды на нее, и от Джен не ускользнуло направление, в котором устремились их глаза. Вниз, на ее живот под пластиковым комбинезоном. Наверняка они вернулись мыслями к тому моменту, когда она в ярости пыталась достать до камеры. И они увидели ее собственный шрам.

Защищаясь от их пристальных взглядов, Джен прикрыла глаза. На мгновение задержала дыхание. А потом встала.

Глава 59

За некоторое время до…

Это было письмо от адвоката. Папиного брата и моего дяди. Которого я не видел с того самого дня. Одного из немногих оставшихся членов моей семьи, который мог бы вмешаться и не дать отправить меня в приют, защитить от произвола СМИ. Но он не стал.

Он спрятался в своем полуразрушенном коттедже на окраине Абердина. И теперь оставил дом и три акра земли мне.

Неужто пытался загладить вину перед тем, как в его дверь постучит старуха с косой? Может и так. Но скорее всего, это было последнее «пошел ты» в адрес моего отца, с которым он не ладил с самого детства и которого ни разу не навестил в тюрьме, став взрослым. Единственными оставшимися людьми, которым он мог что-либо завещать, были человек, гниющий в тюрьме, и я.

Мой дядя не смог поступить со мной правильно при жизни, и теперь, после смерти, он снова подложил мне свинью.

– Я хотел тебе сказать, – начал было я, но это прозвучало слабым оправданием. Абсолютно неубедительным, учитывая тот факт, что я стоял перед тобой, беременной нашим почти родившимся ребенком. – Это все еще я, Бет. Тот же самый человек, которого ты знаешь, – только под другим именем.

Гнев в твоих глазах смешался со страхом.

– Нет, я тебя не знаю. Я ни черта о тебе не знаю. Господи, Кейси. Моя фамилия после замужества даже не совпадает с твоей.

Я гадал, как много тебе стало известно. Может, только имя и ничего больше? Я опустился на колени, потянулся к твоим рукам, но ты оттолкнула меня. Ты встала, и я не стал тебе препятствовать.

– Дело ведь не только в имени. Ты солгал мне. Господи, Кейси…Уэсли…или как там тебя зовут, черт возьми. Твоя мать была убита.

Я ненавидел то, как мое прошлое имя – имя человека, которым я когда-то был, – звучало в твоих устах. И теперь ты знала обо мне все. Чудеса современных технологий. Вся информация уже собрана, и только и ждет, когда ее прочитают, – если знаешь, что именно искать. Я терял всякую надежду рассказать тебе оставшееся, чтобы уберечь от потрясений, и боялся, что день, которого я всегда так страшился, наконец наступил. Я был близок к тому, чтобы потерять тебя. Хуже того, я мог потерять нашего ребенка.

– Бет, пожалуйста.

Ты расхаживала взад-вперед, пока я стоял на полу на коленях, умоляя тебя. Взывая к тебе.

– Бет, мне было стыдно. Я устал от того, что обо мне говорили, что на меня показывали пальцем, что меня жалели. Мне хотелось жить своей жизнью. И не иметь ничего общего с отцом, с тем, что он совершил. – Я приподнялся и попытался приблизиться к тебе. – Я не хотел, чтобытыжалела меня.

Но теперь яжелал,чтобы тебе стало меня жалко, чтобы ты увидела, как я нуждаюсь в тебе. Чтобы ты простила меня и осталась со мной, чего бы это мне ни стоило.

Ты вернулась к дивану и присела на самый его краешек, еще не уходя, но по-прежнему готовая к бегству.

– Дело не только в этом. Понимаешь, я будто ждала чего-то подобного.

Я нахмурился; мне хотелось коснуться твоих рук, но я боялся, что ты снова отдернешь их от меня.

– Что ты имеешь в виду?

– Да все! С тех пор, как мы познакомились, я никогда не чувствовала, что действительно знаю тебя, что…

– Бет, о чем ты говоришь? Мы были созданы друг для друга. Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо другой. – Я все же взял тебя за руки, стремясь не дать им выскользнуть из моих, но ты их убрала, как я и опасался.

Ты покачала головой:

– В том-то и дело. Мне кажется, тебя вообще никто не знает. Ты никогда и ни с кем не был близок по-настоящему. Вот что я имела в виду, когда говорила, что ты напористый. Это пугает.Тыпугаешь.

Я отступил и снова опустился на колени, не зная, что еще мне сказать, что именно ты хочешь от меня услышать. И я совсем не предполагал услышать сам то, что ты сказала дальше. Эта резкая смена темы сбила меня с толку.

– Я думала, это касается твоего завещания. Письмо. Это единственная причина, по которой я его открыла.

Я ухватился за твои слова, хоть мой разум и продолжил обрабатывать информацию, что ты могла бояться меня.

– Я знаю, милая, и я написал его. Настолько сильно я тебя люблю, настолько я хочу быть рядом с тобой – с тобой и нашим ребенком. Право собственности на этот дом и остальное – все останется вам, если со мной что-нибудь случится. – Я придвинулся к тебе, все еще стоя на коленях, сдерживая себя, чтобы снова не потянуться к тебе. – И теперь у нас есть еще и этот коттедж – и земля моего дяди – мы могли бы его продать. Или отремонтировать, мы…

– Что-нибудь из твоих рассказов о детстве было правдой? – Ты не могла на меня даже смотреть.

– Я действительно был в приюте. А этот дом… – Я окинул взором окружающее пространство. – Он достался мне не от воспитательницы. Он остался от

Твой взгляд стал испуганным.

– Они ведь не жили тут? Это не…

Я покачал головой:

– Нет. Господи, нет. Ни дома, ни мясной лавки давно нет. Тот магазин превратился в местный Дом ужасов. Когда журналисты наконец отстали, вся детвора из окрестных районов повадилась соревноваться, кто отважится подойти к заколоченным дверям и окнам поближе, чтобы заглянуть внутрь. Самые смелые даже вламывались, чтобы провести там всю ночь. Моя нога ни разу не ступала в то место после. Опека решила, что я не захочу оставлять ни магазин, ни дом. И они были правы. Никто не хотел покупать недвижимость, где жил и работал Мясник, поэтому оба здания снесли.

Теперь ты оглядывала окружающее нас пространство.

– А этот дом?

– Купил на деньги от продажи семейного бизнеса и земли, где стоял старый дом. Как ты можешь догадаться, продолжать работать в этой области я не захотел.

– А потом? Ты еще о чем-нибудь мне лгал?

– Что ты имеешь в виду?

Ты заглянула мне в глаза, как будто хотела сама найти в них ответ.

– Когда я сказала, что иногда чувствую, что не знаю тебя, что ты можешь быть пугающим… Теперь я понимаю, что, возможно, это из-за того, что с тобой случилось. Но я должна спросить тебя, и я хочу, чтобы ты сказал мне правду…

Твои глаза заблестели, а на шее запульсировала венка.

Теперьтыпугала меня.

– О чем? Бет, просто спроси меня, и все.

– Ты имеешь какое-нибудь отношение к тому, что произошло с Кэмероном или Мэнди?

Я заглянул глубоко в твои глаза и почти поверил, что ты простишь меня за правду, учитывая, что внутри тебя рос наш ребенок, и тот факт, что все, что у нас было, – это только мы сами. Что ты простишь меня за что угодно. Почти.

Ответ уже был готов сорваться с моих губ, но я не успел его произнести, так как ты добавила:

– К тому… что произошло с твоей матерью?

И момент упущен. Я проглотил свой ответ и переварил его в более пригодную для употребления форму. Потому что у каждого есть свои секреты. У всех. И не просто так. Сказка, которую они рассказывают окружающему миру, позволяет им быть принятыми им. Вещи, которые они скрывают; вещи, которыеяпродолжу скрывать – это ради тебя. Чтобы ты приняла меня. Все же ты никогда не узнаешь настоящую силу моей любви.

Ты пристально смотрела мне в глаза.

– Мне нужно знать все.Пожалуйста.

Я бы отдал тебе все, что мог; больше, чем когда-либо давал кому-либо в этом мире. Но я решил не открывать тебе правды. Я просто не мог.

– Бет, милая.

– Кейси? Ты должен рассказать мневсе.

«Кейси». Ты назвала меня Кейси.

– Я не имею никакого отношения к смерти моей матери.

И ты вздохнула с облегчением.

Внезапно у нас появилась надежда.

Глава 60

Джен приподняла юбку пластикового комбинезона, больше не заботясь о том, что под ним на ней, кроме подгузника, ничего не было. В комнате воцарилась тишина. Все взгляды устремились на нее. Она опустила глаза, придерживая материал одной рукой, а указательным пальцем другой ведя по багровому шраму. Он выглядел как большая трехконечная звезда, напоминающая логотип компании «Мерседес-Бенц».

Джен посмотрела на каждого по очереди.

– Билл, Льюис, когда вы увидели его, вам наверняка стало интересно, откуда он. Помните, я сказала, что если бы я не перестала пить, то умерла бы? Так почти и случилось. Если бы не эта операция. Мне сделали ее после рождения Дейзи.

Джен постояла какое-то время под их пристальными взглядами, в том числе и под взглядом Дэнни, а потом опустила комбинезон.

– Уродливый шрам, признаю, но под ним скрывается невероятный дар. Дар, который спас мне жизнь. Новая печень.

– Второй шанс на жизнь, – прошептал Билл.

Джен кивнула:

– Шанс, за который я ухватилась обеими руками и на который мочусь теперь каждый день, когда подношу бутылку ко рту.

Она взглянула на Дэнни. На Льюиса. Глаза обоих были широко распахнуты. Но увидев выражение лица Билла, Джен удивилась. Он медленно встал; лицо было бледным, ноги заметно дрожали.

На мгновение ей показалось, что он собирается начать утешать ее.

Но когда он начал задирать собственный комбинезон, Джен охватил ужас.

Глава 61

За некоторое время до…

Так мы и назвали нашу дочь – Хоуп, надежда.

Потому что именно это чувство и переполняло меня, когда она ворвалась в мой мир.

Надежда.

Надежда на то, что я смогу стать нормальным, что я буду счастлив. Надежда, что теперь ты будешь мне доверять и будешь моей на всю жизнь; что наша дочь навсегда свяжет нас воедино.

Чего я не ожидал, так это любви. Чистой. Неистовой. Одержимой.

Я и не думал, что смогу полюбить кого-то так же сильно, как я люблю тебя, но я любил нашего ребенка с такой страстью, какой никогда прежде не испытывал.

Да, ты была моей, и Хоуп была продолжением всего, чем являлась ты, но она была моейпо-настоящему.Моя плоть и кровь. Она была создана мной. Сила моих чувств к ней, желание дать ей все, чего я сам был лишен в жизни, – были просто ошеломляющими.

Тебя, я знаю, тоже потрясло ее появление. Настолько, что тебе было трудно установить с ней связь. Это была еще одна вещь, которой я никак не ожидал. Послеродовая депрессия, которая жестоко отразилась на тебе, но я все время был рядом, чтобы заключить вас обеих в объятия – крепко обнять и укачивать. Ничто не могло разбить нашу семью.

Я стал добытчиком, защитником, воспитателем и кормильцем. Я охранял твой сон. Давал тебе время исцелиться.

Моими любимыми моментами за день стали качание на стуле в нашей гостиной, когда я держал Хоуп на руках. Я наблюдал, как ночь превращается в день на обоях цвета магнолии, а потом снова сменяется ночью. Наблюдал, как мой ребенок ест из бутылочки, растет, развивается, становится самостоятельной личностью. Эти большие голубые глаза смотрели в мои так, словно я был для нее целым миром.

И тогда я снова и снова шептал:

– Ты моя, а я твой.

Все в этом мире было прекрасно, идеально в той комнате, в нашей собственной маленькой вселенной. Но ничто не бывает совершенным навсегда. Если кто и должен был это знать, так это я. До появления Хоуп мы с тобой никогда не ссорились. После мы, казалось, только и делали, что препирались.

Я сказал себе, что причина была только в твоей послеродовой депрессии. Ведь ты была сама не своя. Я пытался понять тебя, но мое сочувствие лишь злило тебя еще больше. Ты обвиняла меня в том, что ты не смогла сблизиться с нашей дочерью; что я не даю тебе быть матерью. В том, что я зациклен на нашем ребенке в ущерб нашим отношениям.

Это выводило меня из себя. Я читал о подобных случаях ревности, но в книгах ее испытывал всегда отец, а не мать. Но я скрывал эту ярость. Ты любила меня так сильно, что хотела, чтобы я принадлежал только тебе. И это я как раз таки мог понять. Это было все, чего я когда-либо хотел от тебя. До тех пор, пока не появилась Хоуп.

Я верил, что все будет хорошо. Ты была заботливой натурой, медсестрой. И ты обязательно должна была научиться любить нашего ребенка. У тебя, как и у меня, было достаточно любви для нас обоих. Эта туча отчаяния непременно должна была рассеяться. И мы снова будем счастливы.

Но проходили дни, недели, потом месяцы. В конце концов ты вернулась на работу. Наличие денег позволяло нам роскошь оставаться дома, но ты сказала, что тебе нужно вспомнить, кто ты. И я поддержал тебя, став отцом-домохозяином на полную ставку. Современный мужчина. Отец своего времени.

Так прошел год, затем еще один. Ты училась любить нас обоих. Все снова стало нормальным. Это была какая-то новая норма, но все же.

Мы были семьей. Родителями почти трехлетнего ребенка. Мы даже завели собаку – щенка, Бруно. А я былтем самым счастливчиком.

Хоуп продолжала расти, но мы с ней никогда не теряли той особой связи, что была между нами; не забывали слов, которые я шептал ей в кресле-качалке.

Со временем она изменилась, обрела голос, захихикала и стала обвивать своими пухлыми ручками меня за шею, прижимаясь своим крошечным носиком к моему.

– Ты весь мой, папочка.

И я смеялся, целуя ее в ответ.

– Я весь твой, детка, а ты моя.

Казалось, что мы никогда не перестанем принадлежать друг другу.

По крайней мере, я так думал.

Глава 62

Джен следила, как узловатые пальцы Билла поднимают комбинезон все выше и выше, и из-под него сантиметр за сантиметром появляется шрам.

Полностью обнажив живот, он поднял на нее глаза.

– Пересадка почки. Мои проблемы со здоровьем были из-за почки. Когда Триш пришлось долгое время ухаживать за мной.

Челюсть Льюиса отвисла, а Дэнни вздохнул и прикрыл глаза.

– Именно благодаря операции я поправился и смог переехать сюда. Быть рядом с Саймоном и нашим внуком. Второй шанс, как и у тебя, Джен. И после всего того, что Триш сделала для меня за эти годы… Каким же счастливчиком я в действительности был. И все же я только и делал, что ныл о несправедливости ее болезни.

Джен не хотелось смущать его, но она все еще не могла отвести взгляд.

– А тебе почему? В смысле, почему тебе понадобилась пересадка?

Билл отпустил ткань комбинезона.

– Почему? Я задавал себе тот же вопрос, когда мне впервые сказали об этом. Снова и снова. Самое смешное, что я до сих пор не знаю. Я всегда чувствовал себя совершенно нормально. Я тогда уволился со своей работы и, полный энтузиазма, готовился приступить к новой. Прошел стандартное медицинское обследование, и результаты показали наличие крови и белка в моче. – Билл пожал плечами. – Вот так, без всяких предпосылок. Потом я выяснил, что у меня хроническое заболевание почек. Я провел годы на диализе, по пять часов в день, прежде чем меня включили в список ожидания на трансплантацию. Еще несколько лет ждал, когда найдется почка.

Джен застыла на месте, ошеломленная, когда Дэнни снова открыл глаза и повернулся к ней.

– Как долго?

Она не сразу сообразила, о чем именно он спрашивает.

– С момента трансплантации?

Он кивнул.

Джен мысленно отсчитала даты.

– Пять лет.

В комнате повисла тишина. А затем Билл прошептал:

– То же самое.

Все трое обменялись взглядами, после чего синхронно обернулись к Льюису.

Но он скрестил руки на груди.

– Дерьмо собачье.

Никто не произнес ни слова в ответ. И не пошевелился.

Они ждали, пока с губ Льюиса сорвутся слова:

– Мне сделали пересадку легкого, ясно? Гребаную пересадку легкого.

Спрашивать, сколько времени прошло с момента операции, уже не было нужды.

Глава 63

За некоторое время до…

Если бы я не выпустил собачий поводок из рук, моя дочь сейчас была бы жива.

Вот и все. Теперь ты знаешь.

Мою жизнь можно описать одним предложением, звучащим как какой-то дерьмовый пример, который может использовать средний учитель литературы, скорее всего, в душе являющийся несостоявшимся писателем, чтобы разжечь интерес учеников к произведению.

Такова моя маленькая история. Начало и ее конец.

А середина? Это та часть, которую я проживаю после. Жизнь, которую я веду сейчас. Своего рода повседневное существование. Без каких-либо событий. Статика. Как и жизнь, которую я вел до вашего появления.

Но все, что наблюдателю действительно нужно знать – настоящий вывод из конкретно этой истории, – это то, что я злодей. Я был виноват во всем.

Я часто задаюсь вопросом, что случилось бы, если бы мы просто остались дома и закончили рисунок, который начала Хоуп. Прямо как все те «если», когда умерла моя мать.

В случае с Хоуп все сводилось к нарисованной яркими цветными карандашами картинке нас. Тебя, Бет, женщины, которая спасла меня, – наши тонкие пальцы на листке соприкасались перед прямоугольным домом со скошенными углами, – и нашей собаки, чья нарисованная кружком голова зависла в воздухе между нашими ногами-палочками. Хоуп спустила свои маленькие пухлые ножки со стула у барной стойки, оставив тело Бруно под этим кругом еще не нарисованным, и мы вытащили его настоящее тело пописать.

Хоуп выскочила с заднего сиденья машины в Уэстберн-парке, взволнованная не меньше Бруно. Щенок колли натягивал поводок, пытаясь не отстать от белых кроссовок Хоуп на липучках, пока она бежала впереди нас, абсолютно игнорируя детскую площадку и скейтпарк; она спешила по траве дальше, направляясь прямо

Узкий ручей извивался под маленьким металлическим пешеходным мостиком, а чуть дальше мостик был сложен уже из камня. Хоуп любила стоять на обоих, бросать с них камешки и хихикать, наблюдая, как они разбиваются о поверхность воды с плеском.

Опавшие на ветру красные, оранжевые и желтые листья хрустели под ее крошечными ножками, а маленькие радуги, вышитые на внешней стороне ее белых кроссовок, расплывались от скорости, с которой она мчалась вперед. Я, как тогда это часто бывало, был переполнен эмоциями от того, что кто-то – а точнее, она – настолько невинный принадлежал мне и что она любила меня так же сильно, как и я любил ее. Что у меня была семья. Да у меня была даже чертова собака.

Уэстберн-парк стал нашим местом, когда ты работала в дневную смену, особенно после того, как мы полностью привили Бруно, и его стало можно выгуливать в общественных местах.

Вот кроссовки Хоуп застучали по каменному мосту, на удивление громко для таких маленьких ножек, а затем раздался топот когтистых лап Бруно. Пес опустил нос и бешено вилял хвостом, уже принюхиваясь к запахам тех, кто был здесь до него, когда Хоуп сбежала на пологий берег ручья с другой стороны, бросая подобранную по пути палку. Ее белые кроссовки уже заляпались грязью, и ты обязательно устроила бы истерику.

– Осторожно, листья по краям скользкие…

Но я не смог закончить фразу, ведь Бруно потащил меня прочь от моста, на поросшее травой соседнее поле. Моя рука резко дернулась перед телом, причинив боль и заставив меня податься вперед, и я, как всегда, удивился силе этого щенка. Я попытался удержаться, но не смог, и поводок выскользнул из моих пальцев, поскольку Бруно, воспользовавшись моим неустойчивым положением, вырвался и помчался через лужайку к нескончаемому потоку машин на Вестберн-роуд, волоча ремешок за собой.

– Бруно! К ноге!

Я бежал, прекрасно понимая, что красный свет светофора скоро переключится, а машины всегда движутся в том или ином направлении.

– Бруно!

Женщина, бежавшая трусцой по тропинке на окраине поля, заметила, как я отчаянно машу ей рукой, даже несмотря на то, что она была в наушниках. И, конечно же, она помогла перехватить Бруно, сначала наступив на поводок и заставив его остановиться, а затем присела, чтобы взять поводок как полагается.

– Глупый пес, – рассмеялся я, добежав до женщины и забирая у нее собаку.

Я поблагодарил ее несколько раз, и тут до меня внезапно дошло, что я оставил Хоуп у воды. Я оглянулся, но ее уже не было видно. Подумав, что, возможно, она присела на корточки на мосту, чтобы собрать еще камешков, я крикнул ей, надеясь, что она услышит меня сквозь шум ветра:

– Хоуп, я поймал его! Я сейчас!

И я бросился обратно, позабыв о женщине.

–Хоуп?– снова крикнул я, и что-то холодное поползло вверх по моей шее, одновременно с этим поднимаясь из моего живота, обволакивая мое сердце.

Может, она не расслышала меня? Или я не услышал ее ответ?

Я ускорился, и собака обогнала меня, только когда мы приблизились к пруду. Там мои ноги примерзли к месту, а сердце заколотилось так быстро, как двигались мои стопы за миг до этого. Я и не понял, что снова отпустил поводок, пока Бруно с плеском не вошел в воду рядом с ней.

Покачивающейся на поверхности.

Плавающей.Да, она плавала.

Моему мозгу потребовалось мгновение, чтобы осознать происходящее. Ее руки были раскинуты в стороны, ноги вытянуты. Над водой виднелись только пятки кроссовок, а маленькие вышитые радуги были полностью утоплены. Ни одна из ее конечностей не двигалась.

Нет, она не плавала. В глубине души я понимал, что она еще даже не училась плавать.

Я бросился по ближайшему деревянному помосту, перекинутому через пруд, прыгнул в воду и поспешил к ней, снова и снова выкрикивая ее имя.

Перевернул ее лицом вверх и пришел в ужас от того, что увидел. Я вытащил ее из воды, уложил на спину на каменистый берег, зажал ей носик и приподнял подбородок. Я дул ей в рот, забыв, как именно нужно делать искусственное дыхание, сколько требовалось вдохов, нужно ли давить на ее грудь. Собака между нами металась взад-вперед, а я делал все подряд, переключаясь то на рот, то на ее грудную клетку в отчаянной попытке заставить ее дышать.

Я не знаю, как долго это длилось. Игнорируя усталость в руках и боль в груди, я закричал пробегавшей мимо женщине, чтобы она звонила в «скорую», – она уже бежала к нам, прижимая телефон к уху, еще до того, как добралась до берега.

Королевская больница Абердина находилась буквально через дорогу, от моих глаз ее скрывали только здания. Я бы добрался до приемного отделения за десять минут, если бы не пытался сохранить жизнь Хоуп.

Поэтому мне пришлось ждать «скорую» там. Тяжело дыша от отчаяния. Дыша за нас обоих, пока я не услышал вой сирены. Я знаю только, что Хоуп была жива, когда мы ворвались в двери приемного отделения, но к ночи ее жизнь поддерживали уже лишь аппараты.

Глава 64

За некоторое время до…

Бип… Бип… Бип… Бип…

Машина у ее постели пищала, не переставая.

Удар сердца… Еще один… Еще…

Да, ее дыхание поддерживало электричество, но по крайней мере она еще дышала.

– Но ведь это аппараты дышат за нее.

Мне было на это совершенно наплевать, потому что это никак не меняло того факта, что она все еще была здесь. В этом была какая-то надежда. Специалисты могли ошибаться, когда говорили, что больше ничего нельзя сделать.

Ты была рядом со мной; мы оба сидели прямо в неудобных креслах с деревянными подлокотниками, не рассчитанных на длительное пребывание в них. Но это не имело значения. Другие кресла, другая комната – это ничего бы не изменило.

Наша дочь, наша Хоуп, вот-вот должна была умереть у нас на глазах, и мы, ее родители, сидели друг подле друга, словно запечатленные на каком-то больном домашнем видео, наблюдая за происходящим.

Друг подле друга, но не вместе.

Мы уже давно не были вместе по-настоящему.

Не разговаривали, не касались друг друга.

Не изобрели еще то кресло, которое принесло бы облегчение в подобной ситуации.

Ведь у нее был пульс – был! Я чувствовал его. Слабый, но поднимающий кожу под моими пальцами. Говорящий мне, что она все еще была здесь – живая.

Она дышала. Вместе со мной. Я видел это – ее грудь поднималась и опускалась, когда я вдувал воздух в ее легкие. Когда, мигая сине-белыми огнями, машина «скорой помощи» на предельной скорости влетела через узкий, обнесенный каменными колоннами вход в Уэстберн-парк; ее колеса разрывали мокрую траву, а сирена вопила во всю мощь, пока они пересекали поле, чтобы добраться до нас.

Я дышал ради нее,вместес ней, мы были единым целым – кожа к коже, соприкасаясь через тонкую завесу между жизнью и смертью.

Ты моя.

А я твой.

Ты весь мой, папочка.

Я весь твой, детка.

Я повторял это про себя снова и снова. Всю дорогу, до тех пор, пока ей не вставили трубку, а затем, по-видимому, перенесли ее через поле в машину «скорой помощи». Я следовал за ними, удивляясь, кто или что приводит в движение мои конечности, и изо всех сил старался не упустить ее из виду.

Втиснулся в салон за врачами, отказываясь слушать что бы то ни было, пока они неохотно запихивали Бруно в переднюю часть машины, и держал ее ручку, раз за разом повторяя, что все будет хорошо. Я держал ее.

Ты моя, а я твой.

Я бы ни за что не допустил, чтобы с ней случилось что-то плохое. Никто и не собирался отпускать ее.

Мгновения казались вечностью, пока «скорая помощь» стремительно неслась мимо светофоров, и мне чудилось, что прошли уже часы, а не минуты, ведь отделение неотложной помощи было буквально в двух кварталах от парка. И вот мы прибыли: мою руку силой отняли от ее, чтобы вытащить Хоуп из машины «скорой помощи», а я остался позади, когда мою девочку поспешно унесли на носилках через двойные двери, грохоча ими по асфальту. Когда мне сказали подождать в приемной, я кричал внутри себя; быть может, наблюдая, как за врачами захлопываются двери, забирая у меня мою Хоуп, мою надежду, я кричал и снаружи, я не знаю.

Я понятия не имею, как долго просидел в той приемной. Как много времени потребовалось окружающему миру, чтобы я снова начал осознавать его. Это было уже сильно после того, как администратор сказала мне, что пса нужно увести. Через некоторое время она предложила взять его к себе, если за ним больше некому приглядеть, кроме меня. Она заверила меня, что Бруно прекрасно проведет ночь с ее собаками, пока я жду новостей. Мы могли бы обменяться номерами телефонов, чтобы не потеряться. Ее доброта почти сломила меня, а потом я понял, что именно она говорила. «Если за ним больше некому приглядеть». Но у меня была ты, Бет. В той же самой больнице, на смене, и даже не подозревающая, что мы здесь.

Ни один отец и ни один муж никогда не должен делать такой звонок, не должен произносить подобные слова. Никогда не должен слышать молчание своей жены, а затем ее вой, как у раненого зверя.

Не должен видеть, как его жена бежит в отделение неотложной помощи. Не узнавать женщину, которую он любит, из-за боли, запечатленной на ее лице, из-за агонии, сковывающей ее тело. Когда я бросился подхватить тебя, прежде чем ты рухнула на пол, ни ты, ни я не имели ни малейшего представления, что это будет последний раз, когда я тебя обнимаю.

В конце концов мы оба уселись на жесткие пластиковые стулья, сгорбившись, держа в руках чашки с давно остывшим кофе и мечтая, чтобы черные стрелки на белых пластиковых часах над стойкой администратора сдвинулись с места, чтобы эти двойные двери распахнулись и принесли нам известия о нашей дочери. И в то же время желая остановить эти часы, повернуть их вспять. Наконец двери перед нами открылись, и суровый врач в мятом белом халате провел нас в тихий кабинет в стороне. Я молился, чтобы его лицо смягчилось, ждал, когда он улыбнется и скажет, что все это ужасная ошибка. Что с моей дочерью все в порядке.

Но она была далеко не в порядке. Все было настолько плохо, насколько это вообще было возможно, и все же она все еще была здесь, со мной. По его словам, длительное отсутствие кислорода спровоцировало смерть мозга.

Я отрицательно замотал головой. Она тряслась все быстрее и быстрее, пока я доказывал ему, что она дышала. Я дышал за нее. Она находилась без кислорода совсем чуть-чуть.

Навязчивый голосок в моей голове шептал, что она была лишена кислорода, пока лежала лицом вниз в том ручье, пока я бежал к ней. А еще, что я оценил безопасность Бруно выше ее. Хотя уже тогда знал, что если с Хоуп что-то случится… Если она… То я больше никогда не смогу смотреть на эту собаку.

А потом врач сказал, что, возможно, у нас есть проблеск надежды. Что в ближайшие дни они проведут анализы, чтобы выявить какую-нибудь мозговую активность.

Те дни были проведены в надежде и молитвах; мы с тобой отдалились еще больше, хотя, казалось бы, нам, наоборот, следовало цепляться друг за друга изо всех сил. Когда же мы снова оказались в этом кабинете, мы испытали ужасное чувство опустошения. На этот раз нас спросили о возможности отключения аппаратов, поддерживающих ее жизнь. Спросили, готовы ли мы согласиться на убийство нашей дочери.

Я ожидал, что ты будешь так же непреклонна в ответе, как и я. Скажешь, что это не произойдет ни при каких обстоятельствах. Какой же шок я испытал, когда ты молча кивнула, и по твоему лицу потекли слезы. Ты даже не взглянула в мою сторону. Не спросила, согласен ли я.

– Так будет лучше, – всхлипнула ты, когда мы остались одни. – Они больше ничего не могут сделать. – Ты захрипела. – Она ушла.

Ты больше не смотрела на меня. И тогда я тоже ушел. Дверь того тихого кабинета захлопнулась с глухим стуком, отозвавшимся эхом по всему коридору. Мне следовало остаться. С тобой. Но я не доверял себе из-за бурлящей внутри ярости. Из-за горя. Из-за отчаяния. От невозможности остановить происходящее меня охватила безнадежность; я не мог ничего исправить. Я нарушил обещание, что не допущу, чтобы с ней случилось что-то плохое. И теперь я должен был ее отпустить.

Однако ничто не могло подготовить меня к тому, что ты сделала дальше. Ты приняла решение, заранее ожидая, что я с ним соглашусь. Ты внушила мне, что слушаешь мои доводы, мои мольбы и просьбы; заставила поверить, что ты можешь передумать.

Если я это сделаю. Соглашусь. С тем единственным, что шло вразрез со всем моим существом. Но чего бы я только не отдал, чтобы помочь тебе, моей супруге, в твоем горе.

По крайней мере, так мне казалось; я был настолько поглощен тем, что происходило со мной, что это делало меня абсолютно слепым ко всему остальному. К тебе и твоей собственной вине за это решение. К тому, насколько сильно оно могло сказаться на тебе.

В тот день, когда мы сидели рядом в том кабинете, никто из нас и предположить не мог, что через несколько дней твою маленькую красную машину обнаружат на скалах Коув-Бэй. Водительская дверь будет все еще открыта, твой мобильный и все остальные твои вещи останутся внутри машины – все, кроме маленькой цветной фотографии, которую ты хранила за солнцезащитным козырьком. Фотографии нас троих, сияющих улыбками перед камерой, запечатленной в более счастливые времена. Там мы все вместе.

Моя боль, невыносимая агония после потери тебя, будет смягчена по крайней мере мыслью о том, что ты держала эту фотографию в руке, что она каким-то образом утешила тебя в самом конце. Что мы были рядом с тобой, когда ты прыгнула в ледяные глубины Северного моря.

Но, как я уже сказал, когда мы сидели там и ждали, когда умрет наша дочь, я не мог знать ничего из этого.

В том кабинете с нами было еще шесть человек. Я был удивлен, даже находясь в оцепенении, обнаружив, что на самом деле все происходит не так, как показывают в слезливых драмах по телевизору. Они не имеют права просто отключить аппарат искусственной вентиляции легких, который снабжает кислородом того, кто лежит рядом на больничной койке.

Нашу дочь. Хоуп.

Это не просто вынуть вилку из розетки и сделать один щелчок выключателем, прежде чем белая линия на мониторе разгладится и раздастся монотонное гудение, оповещающее мир о том, что этого человека больше нет. Нет, вначале они извлекли все трубки и канюли из ее тела. Затягивая процесс и нашу боль, пока мы наблюдали, стоя рядом.

Я смотрел, как тело нашей дочери медленно угасает. Каждый из нас держал ее за руку по обе стороны этих накрахмаленных больничных простыней, окутывающих ее крошечное тельце. Она уже была одета как ангел – во все белое.

И мы не спускали с нее глаз, наблюдая, как ее тело медленно погружается в сон.

Ожидая, когда ее накачанное лекарствами сердце остановится само по себе.

Ее сердце. Один из нескольких органов, которые, как ты мне сказала, можно будет извлечь из тела нашей дочери. Ты хотела отдать их чужим людям.

Ты.

И я, превратившийся в воющее животное, когда мне сказали, что ее больше нет.

Я и понятия не имел, что вот-вот потеряю и тебя тоже.

Глава 65

Джен в ужасе смотрела на Льюиса. В их тюрьме воцарилась тишина. Никто не хотел произносить вслух то, о чем они все подумали, задавать вопросы, ответы на которые они не хотели слышать.

Но в конце концов Джен пришлось это сделать, выбрав, казалось, единственный безопасный вопрос в данной ситуации – тот, на который они с Биллом уже ответили.

– Что случилось, Льюис?

Глаза Льюиса злобно сверкнули, когда он поднял их.

– Действительно так хочешь знать?

Она кивнула.

Льюис поерзал на своем стуле, а потом, уставившись в пол, произнес:

– Случилось то, что мой отец – больной ублюдок. Единственное, что мы видели от него – я, мама и мой младший брат, – это побои. Каждый день.

Он замолчал, и пауза затянулась.

Льюис вытер нос, не отрывая взгляда от того места на полу, куда он уставился.

– Я никогда никому не рассказывал это дерьмо. Об этом знают только ма и мой брат. – Он на мгновение поднял глаза, избегая встречаться с кем-нибудь взглядом, и оглядел стены комнаты и камеру под потолком.

Увидев его боль, то, что так сильно ранило его, Джен ощутила, как смягчается к нему. Собственный отец. Тот, с кем он должен был чувствовать себя в безопасности, с кем он должен былбытьв безопасности. Она сразу же подумала о Дейзи, сидящей в машине рядом с ней, когда она врезалась в бордюр, и об опасности, которой она сама подвергала ее каждый день, когда пила. Во всех сферах. Она взглянула на Льюиса и представила на его месте Дейзи, рассказывающую свои собственные истории, когда она станет взрослой. Внутри Джен все сжалось от стыда, но она повторила свой вопрос:

– Что случилось?

У нее не получалось притвориться, что она испытывает сочувствие к желаниям Льюиса, но тем не менее она понимала, что причиной им могли быть неудачные наследственность и воспитание.

Льюис снова поменял позу, ощущая дискомфорт от этих воспоминаний.

– Мой отец держал голубей. В сарае за нашим садом. И водил меня туда. Каждый день. Он притворялся, что мы просто проводим время вместе, но на самом деле это был лишь предлог, чтобы указать мне на мои ошибки – на то, что я не соответствую образу правильного сына в его голове.

Льюис сглотнул, и в тишине этот звук прозвучал слишком громко.

– Он постоянно метелил меня. Прижимал мое лицо к расколотым деревянным доскам и бил. А на досках был птичий помет, перья… – Нос Льюиса скривился, словно он и теперь ощущал этот запах. – Он держал мою голову в этом дерьме, а я, вдыхая, старался не открывать рот, чтобы в него ничего не попало. Кончики перьев прокалывали мне кожу, из-за чего мое лицо кровоточило…

Глаза Джен заволокло слезами.

– А твоя мать? Разве она…

– Да все она знала, – выплюнул Льюис. – Не могла не знать. Но была слишком напугана и, наверное, радовалась, что он избивает меня, а не ее или ее любимого сыночка.

Льюис пощипал нос, словно пытаясь избавиться от зловония, а затем сложил руки на коленях.

– В том сарае не было окон, а мы проводили там часы. Когда я заболел, по-настоящему заболел – прям надолго, – я пожаловался ма. Сказал ей, что это из-за того, что я провожу там слишком много времени. Но отец сказал, что я трус и придумываю отговорки, чтобы не помогать с птицами. Потом за меня вступилась школьная учительница. Там заметили, что мне плохо.

Джен села и, удивляясь сама себе, протянула руку к Льюису,

– Что это было, Льюис? Какая болезнь?

– Легочный фиброз. Самые заумные слова, которые я когда-либо слышал. Его спровоцировали птичий помет и перья. – Льюис улыбнулся, но без всякого тепла. – Это еще называют «легкими птицеводов». Короче, в итоге мне сделали пересадку.

Джен встала.Ответы.Она пила. Льюис курил. У Билла, возможно, все сводилось к тому, что он не ценил того, что ему дали. Никто из них не был достаточно благодарен за второй шанс. Ответы… Связь между ними… Оставалось только выяснить, насколько тесно они сами были связаны друг с другом.

Она вытерла лоб и начала ходить взад-вперед.

– Таквотв чем дело? Нам всем сделали трансплантацию в одно и то же время. И он это знает. Откуда, черт возьми, он это знает?

Ноготь, скребущий ее мозг, снова пришел в движение. Никому из них не пересадили один и тот же орган.

– Понятия не имею, – пробормотал Билл. – Ноонзнает, и каким-то образом ему удалось нас найти. – Он покачал головой. – Я не понимаю. Там же тонна бюрократии. Все конфиденциально. Даже семья донора не знает, кому отдают органы, не говоря уже о нас. И это сделано не просто так.

Джен развернулась и двинулась в обратную сторону.

– Да, получается, ему удалось обойти систему. И он каким-то образом узнал, что нам всем был дан второй шанс. – Внезапно у Джен свело живот. – Он злится, думает, что мы им не воспользовались. Что мы жили не так, как должны были, как могли бы жить. – К ее горлу подступила желчь. – Особенно я. Я получила новую печень, но все же продолжаю пить.

Ненависть к себе поднялась в Джен сильнее, чем когда-либо.

Льюис фыркнул:

– А в чем же моя гребаная вина? Что я курю? Мне сделали пересадку, когда я был еще совсем ребенком и потому, что мой отец был жестоким, больным ублюдком. Так скажите мне, что, черт возьми, я сделал, чтобы его разозлить?

Джен подняла голову к пульсирующему красному огоньку.

– Что нам нужно выяснить, так это откуда он знает, что нам всем сделали операции примерно в одно и то же время.

Она продолжила ходить по комнате; голова уже болела от размышлений.

– Может быть, он кто-то, кто причастен к нашему лечению? До операции или в послеоперационный период. Тогда это имело бы смысл. Больше, чем то, что кто-то может получить доступ к конфиденциальной информации.

Льюис рассмеялся:

– Ага, само собой, он ухаживал за нами в больнице. Он ведь такой благодетельный.

Джен резко обернулась к нему, удивленная тем, как быстро вернулась ее неприязнь.

– Ладно, расскажисвоипредположения.

Но вместо Льюиса ответил Дэнни, заставив всех остальных притихнуть.

– Я не знаю, как он это сделал, но я точно знаю, почему мы здесь.

Он сидел, прислонившись к стене, и они дружно повернулись к нему.

– Видите ли, я знаю, кто он. – Дэнни прикрыл глаза и указал на свою грудь. – Потому что я знаю, чье это сердце.

Голос Джен дрогнул, когда она заговорила, осознав, о чем именно толкует Дэнни.

– Никому из нас не пересадили одинаковый орган. – Она перешла на шепот. – Они все разные. Значит, они от одного донора. Кого-то, кого он знал.

Дэнни посмотрел на Джен:

– Бинго.

Он повернулся к Льюису:

– Ты спросил, какое ты, черт возьми, имеешь отношение ко всему этому? – На губах Дэнни появилась горькая улыбка. – Эта пересадка легкого, которую тебе сделали, – ты живешь и дышишь, в то время как его дочери больше нет, легкими, которыми когда-то дышала она.

Глава 66

Наш Дэнни думает, что знает меня. Но он понятия не имеет, кто я и на что способен.

Он пробыл здесь дольше, чем любой из них. То, что он попадет сюда, даже не стояло под вопросом. Внутри него бьется сердце моей дочери. Драгоценное. Особенное. Потому что оно принадлежало ей.

Я прочитал все, что мог, об этом давнем споре. Остается ли что-нибудь от человека. В донорском органе, я имею в виду. Своего рода его остаток в тканях. Ощущает ли получатель эмоции того, кто ушел раньше него, меняется ли его личность под влиянием этого призрака.

Само собой, я постарался приблизиться к истине как можно сильнее. Найти ответ на самый главный вопрос, который я задал себе, когда Бет приняла то решение. На свой самый большой страх – что моя дочь Хоуп не исчезнет, что она останется и будет страдать, будучи разобранной на части. Я никогда не верил во всю эту чушь о том, что ее память продолжит жить, скорее в то, что ее душа останется запертой в этих органах – в телах незнакомцев.

Но ответ ускользал от меня, и все, что мне оставалось, – это надежда. Надежда на то, что если она все еще присутствует в своих органах, то люди оценят ее дар, позаботятся о ней. Вот почему я разыскал их и делаю то, что делаю. Мне нужно было убедиться. И теперь я знаю, что им это было не нужно. Они не оценили ее жертвы.

Хоуп была чудесной. Ее любили. И она заслуживает того, чтобы ее продолжали любить.

Видел я, что любит Дэнни. Вблизи. Смотрел, как он целует свою любимую на пороге их дома. Либби, так он ее называет. Ее маленькие ножки балансировали на крыльце, а он стоял на ступеньку ниже, вытягивая голову и все тело к ней. На виду у всех, живущих поблизости. Мое желание следить за Дэнни было сродни просмотру семейного видео раз за разом. Я завидовал его любви. Их любви. Когда их губы разомкнулись, Либби выглядела отчаявшейся; ее руки обхватили его лицо с обеих сторон так, будто она никогда не хотела его отпускать. Они совершенно не обращали внимания ни на что и ни на кого вокруг, даже на меня, сидящего в машине через дорогу, сразу за их подъездной дорожкой.

Они видели лишь машину, но не меня. Двигатель работал на холостом ходу, и мои глаза смотрели в зеркало заднего вида, с которым я возился, будто меня совсем не интересовало, что они делают.

Я поворачивал его так, чтобы точно видеть, чем они занимаются.

Я не спускал с них глаз и думал обо всем, что я потерял. О людях, ответственных за эту потерю. Дэнни. Льюисе. Джен. Билле.

Всех тех, кого я с таким трудом нашел, потому что они отняли у меня это, и ярость заставляла меня хотеть выскочить из машины в тот же миг.

Но вместо этого я посигналил.

Затягивая этот семейный момент, заставляя меня ждать. Кровь в моих венах закипела, и я снова посигналил.

В конце концов он передал Шарлотту Либби, еще раз поцеловал их обеих и повернулся к дорожке. Я завел двигатель, понимая, что сейчас мне возможности не представится, ведь Либби будет стоять на крыльце, с Шарлоттой, сидящей на ее бедре, до тех пор, пока машина Дэнни не скроется из виду.

Я выпрямился за рулем, когда он открыл багажник и сунул туда свой чемодан, вероятно уже решив не давать мне чаевых, после чего с грохотом захлопнул крышку багажника. В зеркало заднего вида я заметил, как он опустил взгляд на номерной знак, который я установил накануне вечером – после того, как обзвонил всего три таксомоторные фирмы, прежде чем нашел его заказ, и отменил его.

Удивительно, как легко это сделать, если знаешь нужное имя, адрес и пункт назначения. Через несколько мгновений после звонка я уже устанавливал номерной знак, который скрутил с седана таксиста, живущего через четыре улицы от меня.

Дэнни открыл пассажирскую дверь, все еще махая своей семье, и нырнул внутрь.

– На вокзал едете? – Отъезжая от обочины, я даже не посмотрел в его сторону.

– Да. – Он пристегнул ремень безопасности и оглянулся через плечо, когда мы выезжали с улицы.

Мои пальцы крепко сжали руль; руки так и чесались вцепиться ему в горло. Чтобы он заплатил за то, что у него есть эта любовь. Эта жизнь. Но я заставил себя держать голову прямо, сосредоточившись на дороге впереди. На предстоящей задаче.

– Как дела, командир?

Я едва не застонал от этой бессмысленной чепухи.

– Да неплохо. Вы в командировку? – спросил я, хотя уже знал, что никуда он не едет.

– Да, боюсь, что так.

Не знаю, показалось ли мне, но я почувствовал, что он пристально изучает меня. Может, ждал очередной светской беседы от человека, который, как он, вероятно, считал, зарабатывает на жизнь тем, что говорит гадости и получает за это чаевые.

На следующей улице можно было повернуть только направо, а налево был тупик, упирающийся в живую изгородь. Мне еще рано было включать поворотник, но я все равно нажал кнопку на подлокотнике, которая блокировала все двери.

Дэнни повернул голову и посмотрел на меня.

– Район не такой уж и опасный. – Его смех был натянутым, а улыбка исчезла, когда я ничего не произнес в ответ.

Его взгляд метнулся от меня к автомобильному радио, туда, где должен был быть установлен таксометр. Потом на пространство над зеркалом заднего вида – тоже обычное место, где он мог находиться. Дэнни нахмурился.

Он медленно поднес палец к кнопке открывания двери на подлокотнике и слегка нажал на нее, словно опасаясь, что я могу заметить. Щелчка замков, на который, как я предполагаю, он надеялся, не последовало. Как и я, он посмотрел прямо перед собой. Теперь уже не так сильно горящий желанием поболтать.

Перекресток приближался. Позади не было машин, а потому включать поворотник не было никакой необходимости, и, не желая выдавать себя раньше времени, я просто повернул налево.

Морщины на лбу Дэнни стали глубже, он выглянул из пассажирского окна. Потом через лобовое стекло. Потом взглянул на меня:

– Что ты делаешь?

Я не стал ничего отвечать, только резко повернул руль, и машина свернула к бордюру, заехав на него, после чего остановилась под раскидистыми кронами деревьев, отмечающих конец дороги.

Дэнни, не теряя времени, потянулся к дверной ручке, быть может надеясь, что она волшебным образом откроется хотя бы сейчас. Потянул – один раз, другой, третий – и уставился на дверь, скорее всего желая, чтобы она все-таки открылась, прежде чем повернулся ко мне с открытым ртом. Его взгляд заметался между мной и улицей.

Я смотрел на него, гадая, попытается ли он нажать кнопку блокировки на моем подлокотнике. Готовый к этому заранее. Но он сидел неподвижно. Сомневаясь. Наверное, думал, не шутка ли все это. Он попытался взять себя в руки, но в его голосе отчетливо прозвучала неуверенность.

– Я спросил: что ты делаешь?

Я улыбнулся, и его глаза расширились от удивления.

– Я делаю то, что должно быть сделано.

Возле них проступили новые морщинки, выдавая замешательство. Я почти видел, как крутятся шестеренки в его мозгу:Этот парень вообще в своем уме? Если я засмеюсь, как будто оценил его шутку, что бы он ни имел в виду, он успокоится? Или мне следует наброситься на него, наплевав на всякое миролюбие?

Но он ничего из этого не сделал. Моя рука уже потянулась к дверному карману за влажной тряпкой, и только тогда его инстинкт самосохранения сработал. Но моя левая рука поднялась так же быстро, как и его, блокируя его попытку оттолкнуть меня, готовая еще до того, как он пошевелился. Мое тело изогнулось, и я прижал пропитанный влагой материал к его губам и носу. Одна из его рук все еще дергала дверную ручку, пока вторая безуспешно пыталась отнять мою от его лица.

В его широко раскрытых глазах мелькнул проблеск узнавания, а затем они закатились, и он привалился боком к пассажирской двери.

Дэнни поедет только туда, куда было нужно мне.

Глава 67

Они сложили головоломку воедино, но из динамика не донеслось ни звука.

– Он ведь не собирается выпускать нас отсюда, да? – Джен перевела взгляд с Билла прямо на камеру; ей уже нечего было терять, если она произнесет это вслух. Либо она изложила то, что их безликий наблюдатель хотел услышать, либо им оставалось надеяться, что он ее поправит.

Последовавшая за этим тишина подтвердила худшие опасения.

Однако что-то тут не сходилось; ноготь, скребущий ее разум, не унимался. Лекарства. Вернее, их отсутствие. Ей сказали, что, скорее всего, она будет принимать иммунодепрессанты всю оставшуюся жизнь. Таблетки, которые предотвратят отторжение пересаженного органа. Она никогда не пропускала их прием и понятия не имела, что произойдет, если она не выпьет их, но слышала истории о том, как пересаженные органы отказывали в течение нескольких дней.

Она посмотрела на Билла, Льюиса и Дэнни по очереди. Никто из них не выглядел особенно плохо, за исключением очевидных последствий их похищения.

– Может, он и не намерен

Билл поднял на нее взгляд, совсем не удивленный ходом ее мысли, будто сам думал о том же.

– Осталось выяснить, как он их достал.

Дэнни вздохнул:

– Со мной все просто. Они были у меня в чемодане, когда он похитил меня.

Джен вспомнила, как она вбежала в комнату Дейзи за мелочью, а потом бросилась в ванную.

– Я взяла только их, не сказав ему. Они были в моем кармане. Но раз он все знал, то, полагаю, он рассчитывал на это. А учитывая все эти камеры и то, с какого расстояния он следил за мной, думаю, он бывал и у меня дома.

Билл кивнул:

– Мне тоже так кажется. Найти таблетки не составило бы труда, если он наблюдал за нами хоть сколько-нибудь. – Билл опустил голову, краснея от того, что собирался сказать. – Я храню ключ от дома в почтовом ящике.

Льюис цокнул языком:

– Я не настолько туп, но взял свои, когда уходил. Понятия не имел, где я проведу ночь.

Джен вспомнила те обрывочные воспоминания о своем пробуждении.

– Значит, он не просто так вливал воду нам в глотки.

Все замолчали. Каждый погрузился в собственные мысли.

В конце концов, Джен передвинула стул, проскрежетав металлическими ножками по бетону, чтобы оказаться к Биллу так близко, как только получилось, и села между ним и Льюисом. Она оглянулась на камеру. Потом тесно прильнула к старику под взглядом Льюиса.

– Из всего этого можно сделать вывод, что он не хотел, чтобы мы умерли. Почему? Почему бы ему просто не убить нас всех? Одного за другим, как он и находил нас. Почему здесь, вместе?

Билл молча покачал головой. Джен не хотелось говорить то, что она собиралась, но у нее не было выбора.

– Думаю, этот парень видит в нас только части тела. Части его дочери. Так что нам нужно выяснить, хочет ли он заставить нас как-то заплатить за то, что мы не заботились о них так, как следовало.

Билл продолжал смотреть только прямо перед собой, его голос тоже понизился до шепота:

– Мы можем лишь предполагать. Точно мы знаем только одно: он приложил немало усилий, чтобы доставить нас всех сюда и обеспечить наше благополучие. И теперь мы знаем почему. Поставь себя на его место, Джен. Если бы это была Дейзи, если бы твое горе каким-то образом изменило твое психическое состояние, что бы ты сделала с нами?

Джен вспомнила все документальные фильмы о маньяках, которые она видела по телевизору, о книге, которая еще долго не отпускала ее после прочтения, «Молчание ягнят». Люди совершают безумные поступки, которые понятны и имеют смысл только для них самих. Они хранят трофеи, украденные с тел своих жертв, – драгоценности, одежду.Кожу. Части тел.

– Боже, ты же не думаешь, что он хочет их вернуть? – В устах Джен это прозвучало безумием, но не то чтобы она не могла в это поверить.

Билл не двигался.

– Я не знаю, что и думать, но нам нужно быть готовыми. К моменту, когда он придет за нами. Чтобы дать ему отпор.

Джен отстранилась от Билла и увидела, как крепко сжаты его челюсти. В его чертах отчетливо читалась решимость. Она была и в его голосе.

Он прошептал Джен, что им придется сделать и что, если они будут делать в точности так, как он сказал, то, возможно, они смогут пережить этот кошмар и снова увидят дневной свет и свои семьи.

Все это, после того как он закончил говорить, она повторила Льюису – слово в слово, шепотом и прячась от камеры, отегоглаз. Потом повторила то же самое на ухо Дэнни.

И Джен молилась, чтобы то, о чем они шептались, оказалось достаточно тихим и не было услышано тем, кому не предназначалось.

Глава 68

Я отпираю дверь их подвала и убираю ключи в карман, прежде чем войти. Они собрали последние кусочки пазла; теперь у нас есть полная картина, и больше лекарства не понадобятся.

На этот раз они не слушают моих указаний держаться подальше, а бросаются на меня, как бешеные собаки, защищающие остальную часть своей стаи. Все четверо – с оскаленными зубами и дикими глазами. Но белки этих глаз превращаются в капитуляционные флаги, когда они видят, что у меня в руке.

Они отступают, поджав несуществующие хвосты, когда я поднимаю электрошокер и веду им по их торсам, словно палочкой по ксилофону. Каждый из них дергается, взмахивает руками и падает назад. Их беззвучное рычание сменяется жалким скулежом, и они шаркают и спотыкаются, отползая до тех пор, пока их дальнейшее отступление не останавливает холодный кирпич.

Я изучаю самого мелкого из помета, и бойцовский настрой в его глазах тускнеет. Храбреца, который чуть было не ударил меня, незнакомца, на улице, когда не было посторонних глаз. Он съеживается и дрожит, прислонившись к стене, словно вот-вот обделается, как и подобает дворняге.

Остальные рядом с ним тоже сжимаются, зализывая раны. Большие щенячьи глаза смотрят на меня снизу вверх из-под склоненных голов – на своего хозяина, безразличного к их страданиям.

Льюис опускает голову, избегая зрительного контакта. Надеясь, что выберут не его. Где же ярость? Где тот парень, что важно шествовал по улице, размахивая связкой ключей?

Я тыкаю электрошокером в пластиковый материал на его животе. Он вскрикивает, и остальные бросаются на его защиту, воя и снова отступая, когда я по очереди бью током каждого из них.

Ошибочное решение, полагаю, с этим нельзя не согласиться.

Я поднимаю вторую руку, и все восемь глаз устремляются с моего лица на электрошокер, а затем и на новую игрушку. В них появляется настоящий ужас. В этом пруте нет заряда. Только стальная петля на конце, с которой снято силиконовое покрытие; вряд ли этот прибор служит добрым целям.

Они держатся друг друга, собираются с духом, надеясь, что как-то смогут избежать того, что вот-вот произойдет. Я медленно выдвигаю шест с ловчей петлей, пока она не касается стены над Льюисом, и начинаю опускать ее. Он уворачивается и пригибает голову, как какой-нибудь дерьмовый боксер-любитель, и другие по обе стороны от него пытаются оттолкнуть петлю от его дергающейся головы, веря, что смогут спасти его – или, как знать, борются за право стать первым.

Быстрый взмах шокером, и они

Я тяну петлю на себя. Льюис падает, но затем восстанавливает равновесие и встает – сопротивляясь мне, дух борьбы ненадолго возвращается к нему. До тех пор, пока я не оглушаю его током, и он обмякает. Он шаркает за мной по мере того, как я отступаю с шокером и шестом в руках.

Из его носа по губам текут сопли.

До чего же сопливый слабак.

Остальные трое выкрикивают проклятия мне вслед. Как же быстро они оставили свои ложные стремления держаться вместе, быть одной стаей; никто даже не пытается оторваться от стены. Их произнесенные шепотом обещания верности и единства, до того, как я вошел к ним, уже позабыты. Теперь каждый сам за себя.

Они снова стали лживыми отбросами, которыми всегда являлись.

Глава 69

Я вталкиваю Льюиса в комнату. Между нами примерно метр расстояния и поднятый наготове шокер. Его тело напрягается в попытке остановить движение ног и избежать неизбежного.

У него перехватывает дыхание. Он оглядывается в новом пространстве, хотя я все еще стою позади него, и по тому, как слабо двигается его шея, я могу сделать вывод, что обстановка заставляет его дышать слишком часто. Он хрипит. Его грудь тяжело вздымается.

Под временно установленной светодиодной лампой ярко блестит металлическая каталка. Но с ее сверканием может посоперничать ослепительное сияние инструментов, выложенных в ряд на квадратном столике с заблокированными колесами рядом. Другая бросающаяся в глаза деталь здесь: четыре раздвоенных стальных крюка в углу, свисающие с такой же стальной балки, вбитой в потолок, точно жуткая вешалка для одежды.

– Что… это… за… хрень?

Он часто сглатывает, как будто окружающая его реальность может проникнуть в него вместе со слюной. Но даже сейчас, даже перед лицом своей судьбы, он все еще пытается изображать храбрость, прячась за бранными словечками, в то время как дрожь в его голосе говорит мне об обратном.

– Это правосудие, Льюис.

Он делает попытку повернуть ко мне голову, все еще зажатую в петле, но я держу его крепко. Я хочу, чтобы он видел окончание своего пути. Чтобы он действительно поразмыслил над ним.

– О… чем… ты?

– Думаю, ты знаешь, Льюис. Ты сделал достаточно, чтобы оказаться здесь. Чтобы теперь сделать по-моему.

– Та…?

Его дыхание начинает замедляться. Он старается взять себя в руки. Видимо, считая, что у него есть шанс отстоять свою точку зрения.

– Я ее не трогал. Не трогал…

– Только потому, что там оказался я. Ты бысделалэто. – Я подталкиваю его к столу, и его таз ударяется об его край. – Ты планировал это уже давно, даже после всех предупреждений тебе, угроз и огласки.

Он сгибает запястья, растягивая кожаные наручники, которые я надел на него сразу после того, как вытащил из соседнего подвала, предварительно слегка оглушив, чтобы он не сопротивлялся.

Льюис стискивает зубы, сплевывает и шипит мне:

– Я ничего не могу поделать.

Я бью его током в шею, заставив его тощее тело упасть на каталку, и его грязные босые ступни отрываются от пола. Потом я бросаю электрошокер, но продолжаю держать шест, на другом конце которого поймана шея Льюиса.

– Что за дерьмо? – с трудом выдавливает он.

Его лицо багровеет, он изо всех сил пытается вернуть контроль над телом, которое практически распласталось поперек носилок. Со стороны это выглядит так, будто он парит в воздухе, но на деле Льюис никуда не летит. Сейчас его ноги задраны на достаточную высоту, чтобы я смог подтолкнуть его конечности в правильное положение.

Я сдергиваю со своего пояса еще пару браслетов и набрасываю их на его лодыжки. Он брыкается, но, когда его голова и плечи опасно приближаются к бетонному полу по ту сторону каталки, прекращает. Я с силой тяну за петлю, заставляя его голову и шею резко дернуться назад, и он издает стон; этот краткий момент покорности делает обездвиживание его лодыжек почти легким.

Потом я хватаю обе его ноги и перетаскиваю их влево, разворачивая Льюиса на холодной гладкой металлической поверхности, как стеклянную бутылку в центре круга во время игры «Правда или действие». Но никакого действия не будет. Есть только правда. Истина, которую знаем мы оба.

Я немного ослабляю петлю на шее Льюиса и переворачиваю его, прежде чем вернуть ее в прежнее положение. Теперь он лежит как надо, и его связанные за спиной руки заставляют его таз выпячиваться вверх. Распластанный. Там, где я хочу его видеть.

– Пожалуйста! Я перестану. Я обещаю, что перестану.

Я затягиваю петлю на его шее как можно туже, вызывая у него панику, чтобы получить время поднять тяжелый резиновый ремешок с пряжкой, свисающий со стола передо мной. Наклониться, нашарить противоположный конец. А потом соединить их посередине, застегивая, прежде чем зафиксировать его связанные вместе ноги на каталке. После я перехожу к его груди и проделываю те же самые манипуляции.

– Я не знал. Откуда мне было знать?

Я не отвечаю ему.

– Это из-за пересадки, да?

Я пододвигаю каталку ближе к столику и достаю пистолет, до этого лежавший в кармане моих армейских штанов.

Его взгляд неотступно следует за мной; голубые радужки практически исчезают, устремляясь вверх в тщетной попытке разглядеть, что происходит у него за головой. Он извивается. Бьется. Но все безрезультатно.

Я смещаюсь в поле его зрения, чтобы он мог видеть, и вознаграждаюсь широко раскрытыми глазами, приклеивающимися к пистолету в моей руке. Переводя взгляд с него на мое лицо, все те же полные ужаса глаза умоляют о пощаде.

– Что это, черт возьми, такое?

Его можно простить за этот вопрос, ведь это не обычный пистолет. Я принимаюсь не спеша его заряжать. Давая ему время обдумать все свои ужасные выборы и ошибки, которые привели его сюда.

Он кусает губы.

– Думаешь, она хотела бы этого?

Хорошая попытка, придурок.

Я отпираю колесики маленького квадратного столика ногой и осторожно отодвигаю его в сторону; какие-то из инструментов на нем перекатываются и лязгают друг о друга.

Движение позволяет мне оказаться на одном уровне с его дергающейся головой. Синие и фиолетовые вены вздуваются на его шее и висках, когда он пытается поднять голову, выгнуть шею так, чтобы увидеть свои скованные конечности.

И я наконец встречаю его взгляд. Смотрю на негопо-настоящему.Я склоняюсь над ним и внимательно заглядываю в его водянисто-голубые глаза.

Я знаю, что это невозможно,

– Я бы с удовольствием вырезал эти глаза из твоего черепа. Чтобы остановить тебя раз и навсегда. Но мне нужны не они.

Он прекрасно знает, какую именно его часть я хочу. Все они знают.

Он пытается что-то сказать, но из его рта не вырывается ни звука.

Онемел. Скорее всего, из-за шока.

Я воспринимаю его реакцию как принятие своей участи. И наслаждаюсь торжеством справедливости, когда прижимаю электрошоковый пистолет к его виску. А потом нажимаю на курок.

Глава 70

– Что это было? – Глаза Джен широко раскрылись.

Билл сглотнул, ощущая тошноту. Он посмотрел на нее, потом перевел взгляд на Дэнни, и выражение его лица сказало Биллу, что они думают об одном и том же. И ни один из них не хочет быть тем, кто объяснит Джен, что произошло.

Он узнал электрошокер в руках их похитителя и знал, для чего такие используют; он посмотрел множество документальных фильмов о жестоком обращении с животными, еще в те времена, когда Триш подумывала стать вегетарианкой.

Билл прекрасно понимал, что подобное устройство может сделать с животным – и что оно сделает с человеком. А еще он слишком хорошо понимал, что произойдет дальше. Не желая впускать эту мысль в свою голову, он не хотел признаваться в этом даже самому себе, до тех пор, пока не услышал приглушенный звук выстрела.

– Билл? Билл? – голос Джен был высоким от ужаса, таким же, что читался и в ее глазах.

Билл умоляюще посмотрел на Дэнни, ища в его глазах ответы, которые они могли бы ей дать.

Но что они могли ей сказать? Молодой женщине, которая и так уже многое потеряла; той, которая страстно хотела получить шанс все исправить; матери, которая мечтала хотя бы увидеть своего ребенка снова.

Дэнни поднялся.

– Мы выберемся отсюда, Джен. – Он притянул ее к себе, и она зарыдала у него на плече.

Но поверх ее головы Дэнни смотрел на Билла. Они оба понимали, что дело плохо и что если они не придумают что-нибудь – и побыстрее, то с ними случится то же, что и с Льюисом.

Глаза Билла наполнились слезами. И он не стал сдерживать их, думая о Триш, сидящей дома в своем кресле. Он бы сделал все что угодно, лишь бы оказаться рядом и снова принести ей печенья.

Дома, где он уже давно чувствовал, как стены сжимаются вокруг него; в том самом месте, где, как ему иногда думалось, и ему, и Триш было бы лучше умереть.

А теперь он остро ощущал каменные стены вокруг себя, слышал, как стучится в его дверь смерть – громче, чем когда-либо прежде. Его дом, его жена – и то, и другое внезапно стали для Билла спасательным кругом.

И его потребность захлопнуть эту дверь перед лицом смерти стала сильнее, чем когда-либо.

Глава 71

Интересно, слышали ли они выстрел? Насколько звуконепроницаемы эти толстые гранитные стены? Зададутся ли они вопросом, когда эта дверь снова откроется, кто из них отправится на бойню следующим?

С самого начала, с первого момента, когда я начал их искать, с дня, когда я начал за ними следить, я знал, что именно так все и закончится. Мне нужно было только, чтобы они собрались все вместе. Чтобы заставить их задуматься о том, как они прожили свои жизни. Об ошибках, которые они совершили. О той лжи, которую они произносили.

До того дара, что сделала им моя дочь, и уже после его получения. Того, которым они злоупотребили. Никто из них никогда не был достоин его. Они осквернили ее память.

Я хотел услышать, как они говорят правду. Как признаются самим себе в своих пороках. И наконец-то, пусть и находясь в плену, осознают, как им повезло, что они получили этот дар, как им повезло, что им предоставили этот второй шанс. Осознают, что они натворили, упустив его – и свою возможность жить.

Это понимание сделает их единым целым.

И тогда, и только тогда я смогу вернуть то, что им никогда не принадлежало.

Мою дочь.

Забрать то, что всегда должно было оставаться у нее. То, что никогда не должно было быть отнято и роздано другим, чтобы не подвергать опасности саму ее сущность.

Но теперь все. Все эти части возвращаются к человеку, который их и создал. Человеку, который их любил. Внутри нее.

Всю ее, без остатка.

Все это время я знал, что эти люди лишатся свободы. Каждый из них. Что после этого все закончится. Для них или для меня, не важно.

И я чувствую печаль оттого, что больше никогда не увижу улицы наверху. Улицы, с которых я так долго не спускал глаз. Сидя бок о бок с Робби – единственным человеком, который все еще что-то значил в моей жизни. Я сожалею, что больше не увижу и его. Что, когда все это произойдет, я не смогу позволить ему этого увидеть. Не смогу подарить ему тот самый момент, о котором он всегда мечтал. Момент, когда он станет героем.

Интересно, что он обо мне подумает? Я имею в виду, потом. Когда все закончится.

По прошествии дней, недель, месяцев или даже лет, прежде чем кто-то наткнется на эти подвалы и из них вытащат тела. Вместе с моим.

Останусь ли я его рок-звездой, бывшим некогда Сыном Мясника?

О, пресса просто с ума сойдет. Надеюсь, что хотя бы тогда Робби получит свой час славы. И тогда он расскажет свою историю: каково это было дружить с убийцей. Жить и работать рядом с ним.

Он сам станет звездой. А его рассказ станет ценнейшим экспонатом в его коллекции журналов и книг о громких преступлениях. В свое время.

Все это еще впереди. Когда меня уже не будет здесь, чтобы наблюдать за происходящим.

Но сейчас я все еще наблюдаю; смотрю, как они проводят свои последние мгновения жизни.

Как и я. Я наслаждаюсь их страхом. Вижу его. Слышу в каждом их движении и в каждом произнесенном ими слове. Последних, которые они когда-либо издадут.

Дэнни обнимает Джен, утешая ее, пока она плачет. Я слышу, как она спрашивает их,

Они успокаивают ее своими предположениями. Я оглядываюсь на Льюиса, висящего на крюке с отсутствующими легкими, и, хотя я и не слышу, чтобы кто-нибудь из них произнес эту теорию вслух, она, несомненно, самая громкая в той камере. Об этом думают они все. Однако о своем конце, особенно когда это означает, что у них отнимут то самое, что обещало им второй шанс на жизнь, никто размышлять не желает.

Я наблюдаю, как они играют с идеей, каким будет мое следующее появление. Подозреваю, что если я начну с электрошокера, то никакого сопротивления, как в прошлый раз, я не встречу. Я могу даже вытянуть ловчий шест и стучать им по их головам – эники-беники… Я уже знаю, кто будет следующим, но почему бы не повеселиться?

Следующим будет Билл. Удивительно, но я даже испытываю чувство грусти по этому поводу. Почему-то он мне очень полюбился.

Думаю, накинуть петлю на его голову будет не сложно. И тогда Джен, скорее всего, вскочит на ноги, станет дергать за ручку, умоляя меня не забирать его. Взять ее вместо него. Что похвально, конечно. Но глупо. Потому что очередь дойдет до всех.

Как бы то ни было, она точно будет биться изо всех сил. Держу пари, Дэнни тоже. Галантно с его стороны. Но электрошокер все равно победит.

И тогда Билл встанет и шепнет им, что все в порядке, он примет свою судьбу с достоинством. И последним словом, которое он произнесет здесь, на этом столе, будет «Триш».

Джен на экране снова что-то говорит, и я увеличиваю громкость, желая узнать, что она скажет, услышать, что скажут они все в свои последние минуты жизни, прежде чем я приду за Биллом.

– Откуда ты узнал, что это его дочь, Дэнни? Что наши органы ее? Мой донор был анонимным. Я думала, что личности всех доноров держатся в секрете.

– Да, – согласился Билл. – Мы с Триш написали письмо семье донора. Хотели, чтобы они знали, как мы благодарны им за то, что они для нас сделали. Но нам сказали не указывать никакой информации, которая помогла бы нас найти. Мы так и не получили ответа.

Мои пальцы на ноутбуке сжимаются. Я не получил ни одного письма.

Я еще больше прибавляю громкость, с нетерпением ожидая ответа Дэнни.

– У меня все немного сложнее.

Он переводит взгляд с Джен на Билла, судя по всему, размышляя, стоит ли ему делиться тем, что он собирается рассказать. Наверняка он и не помышляет о лжи – зачем, раз они все тут в одинаковой ситуации?

– Вы что-нибудь знаете о благотворительной организации «Поделись своими желаниями»?

Я выдыхаю с облегчением, он решил сказать правду.

Джен кивает:

– Да, это тот сайт, на котором люди могут оставлять свои пожелания стать донорами, делиться историями о том, как это сделал кто-то из их семьи, или об органах, которые получили они сами.

Ожидая эту байку, я сижу как на иголках. О, она того стоит. Потому что я уже знаю концовку. Дэнни опубликовал пост о своей операции, а кое-кто рассказал свою историю в ответ.

И то, что они в конце концов выяснили, – это особенно неприятный эпизод. Ужаса, потому что именно его я и почувствовал, когда узнал обо всем. Когда понял, что…

– Кейси?

Глава 72

Я вздрагиваю от голоса позади меня, с грохотом роняя ноутбук на пол, и поворачиваюсь на стуле. Моему разуму требуется какое-то время, чтобы прийти в норму, прежде чем я замечаю стоящего неподалеку Робби. Его взгляд перемещается с меня на ноутбук – устройство упало вертикально и осталось открытым, – потом на металлическую каталку и толстые стальные крюки, прикрепленные к стене. На Льюиса, покачивающегося на одном из них от подвального сквозняка.

Его голос едва слышен, когда он снова окликает меня:

– Кейси, что это?

Я улыбаюсь. Что еще мне остается, когда сталкиваешься с такой неожиданностью? Когда тебе приходится смотреть в глаза Бэтмену? Мой мозг работает на полную мощность, а челюсть возвращается в исходное положение.

Как он сюда попал?

Я бросаю взгляд на монитор – на изображение с камеры над наружной дверью, которое не изменилось. Никаких уведомлений о незваных гостях, никаких звуковых оповещений, сообщающих, что дверь была взломана. Моя улыбка становится шире, и теперь я обнажаю зубы. Как Джокер, столкнувшийся лицом к лицу со своим противником и уже обдумывающий способы перехитрить его.

– Это? – я широко раскидываю руки в стороны и осматриваюсь, поворачиваясь на стуле. – Я просто забираю то, что принадлежит мне. Добро пожаловать в преступление, которое ты видел лично, Робби. Наконец-то.

Лицо Робби странного цвета. Белее белого. Почти призрачное на фоне черного цвета его футболки. Напоминающее мне о пинтах «Гиннесса», которые он так любит. Он идет ему гораздо больше, чем тот румянец, которым он обычно щеголяет из-за закупоренных артерий.

Я снова улыбаюсь, изображая приветливость, дескать, не на что тут смотреть.

– Как ты меня нашел, Робби?

Он отрывает взгляд от стола, от крюков, от Льюиса. Поворачивает голову к темному, глубокому туннелю позади себя, к месту, откуда он подкрался ко мне, быть может прикидывая в уме, стоит ли ему броситься бежать, уже не беспокоясь о том, сколько шума он произведет. Наверх, на поверхность. Прочь. Куда угодно, лишь бы отсюда.

– Я… Я получил отчет о пропаже Дэнни Андерсона. Он был на столе, и…

Я все еще никак не могу понять, как это могло привести Робби сюда.

Что же в нем было? Неужели Робби отследил Дэнни по записям с камер видеонаблюдения? Обнаружил места, где Дэнни точно появлялся? Маловероятно, учитывая мое знание расположения каждой камеры в городе и тот факт, что я заранее настроил их таким образом, чтобы они были повернуты в противоположную сторону. Я позаботился о том, чтобы остаться невидимкой. Значит, должно было быть что-то еще.

– Правда, Робби, как?

Он смотрит на меня так, словно никогда раньше не видел. Его пухлая, тестообразная рука с ямочками на костяшках потирает потрепанный логотип на груди, будто пытаясь заставить оставшуюся в ней часть магии Бэтмена материализоваться прямо из этой футболки, подобно Бэт-сигналу, сияющему в ночном небе.

– Я волновался. Ты казался немного не в себе. Рассеянным. Будто находящимся в другом месте, а не как всегда, если ты понимаешь, о чем я. – Его взгляд скользит по телу Льюиса, но тут же снова отводится в сторону, когда натыкается на зияющие дыры там, где когда-то были легкие.

– Я взял несколько выходных, и это привело тебя сюда?

В глазах Робби вспыхивает ужас.

– Твои… Твои… – Его пухлые кулаки, прижатые к бокам, начинают сжиматься и разжиматься.

– Ну же, Робби. Выкладывай.

Он моргает несколько раз.

– Я сразу понял, что ты лжешь.

Ага, Робби и его гребаные передачи о громких преступлениях. Как я уже говорил, он всегда мнил себя отличным детективом. Думаю, именно поэтому он и выбрал эту работу. Ждал своего часа, того дня, когда он ворвется на место преступления и запечатлеет его на камеру в режиме реального времени. Предотвратит злодейство, поймает преступника и получит заслуженную славу настоящего супергероя.

– Так и что же ты сделал, Робби?

Он отступает назад, не уверенный, стоит ли ему продолжать разговоривать со мной. Возможно, он пытается понять, верить ли ему, что между нами все еще существует дружба, которую он может использовать в качестве разменной монеты. Что он в безопасности. Защищен от того, что происходит с людьми, которых он видит на экране ноутбука, по-прежнему валяющегося на полу. Защищен от того, что произойдет в этой комнате дальше. Наверняка он уже знает, что случилось, ведь Льюис висит прямо тут. И знает, где в итоге окажется Дэнни Андерсон.

– Робби?

Он делает еще один шаг назад.

– Когда я спросил, все ли у тебя в порядке, и ты ответил, что да, я не поверил. Я пару раз следил за тобой после работы. Из дружеских побуждений. Подумал, что у тебя, может быть, какие-то неприятности.

– И? – Я прокручиваю в памяти все, что происходило в моей жизни за последнее время.

– И однажды ночью я поехал за тобой на машине. Я видел тебя на той улице, ты наблюдал за парой в их доме. Той, у которых ребенок. Ты просидел там несколько часов подряд, Кейси.

Я киваю, пытаясь переварить услышанное.

– И что ты об этом подумал, Робби?

Он пожимает плечами, нарочито медленно, будто пытаясь выиграть время.

– Я не знал, что и думать. А потом пришло сообщение о пропавшем человеке, и я узнал этого парня – Дэнни. Ты следил за ним.

Господи, как я мог быть таким неаккуратным? Так не замечать того, что за мной следят, когда я сам только и делаю, что наблюдаю за людьми?

– Но как ты узнал, Робби? В смысле, что я здесь?

На самом деле мне хочется спросить, как он прошел мимо моей камеры у двери в туннели – как, черт возьми, он обманул сигнализацию, – но мне не хочется говорить это вслух, признавать, что я каким-то образом не сумел все предусмотреть. Ведь я действительно предусмотрелвсе.Неужто я что-то пропустил?

Боже, неужели меня перехитрил Робби? Я внимательно смотрю, как он делает еще один скользящий шажок назад.

– Никак. Я просто проследил за тобой от твоего дома. Сегодня утром. Я видел, как ты пошел к туннелям, и остался позади, пока не убедился, что ты достаточно далеко, а потом пошел следом. Но когда я вышел с другой стороны, ты уже исчез.

– И что же?

– И я вернулся в туннели, пытаясь выяснить, куда ты подевался. Я знал, что ты должен был быть где-то тут, поскольку ты не мог скрыться из виду так быстро.

Я наблюдаю за лицом Робби; черты его лица оживляются, даже несмотря на страх. Сейчас он чувствует себя как один из тех телевизионных детективов, которые с наслаждением разоблачают злодея в финале, прямо перед арестом. Но Робби, что бы он там ни думал о себе, не Коломбо, как, например, наша Джен, и он никуда меня не поведет. И все же я даю ему возможность побыть в центре внимания.

– И что же ты сделал?

Робби бросает взгляд на монитор, демонстрирующий вид снаружи, избегая смотреть на другой – тот, на котором Джен, Билл и Дэнни сидят в центре комнаты, выпрямившись на своих жестких стульях. Он поворачивает голову ко мне, словно он знает, что если он посмотрит, то произойдет что-то плохое.

– Я вернулся в туннель, увидел ту дверь снаружи, – он кивает на экран. – И сразу же заметил над ней камеру.

Меньшей наблюдательности от Робби я и не ждал; мы оба были обучены видеть то, на что не обращают внимания другие, – как бы я ни старался спрятать все признаки.

– Вообще-то я почти поднял руку, чтобы постучать, но мне показалось безумием, что ты окажешься за этой дверью.

Взгляд Робби метнулся ко второму монитору и так же быстро вернулся к моему лицу. Скорее всего, сейчас в его голове творится полный кавардак.

– Я вышел на Юнион-стрит, пытаясь определить, где находится другой вход в этот туннель. И понял, что он в заброшенном помещении, где когда-то было кафе «Неро». – Робби посмотрел на сводчатый кирпичный потолок у себя над головой, быть может представляя себе заведение, что когда-то располагалось над нами. – Оно пустует уже довольно давно, табличка «Сдается» уже истрепалась, и я вспомнил, что ты сказал, когда мы болтали о дерьмовом кофе в «Греггсе».

– А что я сказал, Робби?

– Ты постоянно жаловался на их кофе и сказал, что мог бы научить их кое-чему со времен своей старой работы бариста – в «Неро». Я решил, что это должно что-то значить. Что ты здесь не просто так.

Робби смотрит в пол, словно пытаясь заставить себя замолчать. Обыденность нашего разговора, когда мы находимся в этой импровизированной операционной, – просто два приятеля, болтающие о всякой ерунде, – внезапно кажется ему неуместной.

– Хорошая память. Пожалуй, тыдействительномог бы дать фору Коломбо.

Лицо Робби краснеет, а грудь раздувается от радости при этом комплименте. Его одержимость криминальными историями здесь так же сильна, как и на поверхности. Мои слова подбадривают его, и он переходит к продолжению.

– Я предположил, что, возможно, камеру установила управляющая компания – в целях безопасности. Но, учитывая, сколько всего мы с тобой ежедневно видим на этой улице, я не был уверен, что они стали бы утруждать себя этим. Поэтому я им позвонил.

Если бы я уже не молчал, то лишился бы дара речи. Я перевожу взгляд за плечо Робби, в туннель, из которого он появился, почти ожидая увидеть приближающихся ко мне риелторов с этими их болтающимися на шеях бейджами или, что еще хуже, полицейских. Но туннель пуст. Здесь нет никого, кроме меня и Робби.

Робби оборачивается, чтобы проследить за моим взглядом, а потом снова смотрит на меня.

– Я один, – его лицо омрачается, когда он это произносит; он осознает свою ошибку,

Робби продолжает меня удивлять.

– Я сказал им, что работаю в городской службе видеонаблюдения и нам показалось, что кто-то пытался взломать двери кафе на Юнион-стрит. Что, возможно, туда кто-то самовольно заселился, типа того. Я якобы собирался уведомить полицию и решил уточнить, может, у компании, сдающей это здание, есть ключи, чтобы предоставить копам доступ.

– И они на это купились?

– Ага, тот парень очень занервничал, вспомнил другое здание в их ведомости, которому нанесли ущерб при подобной ситуации. В общем, сказал мне, что он с удовольствием пришел бы и выгнал всех сам, если бы не был на работе сейчас. Так что я поступил по-доброму, сказал ему не волноваться и что, если он передаст местному офису, что я зайду за ключами, я буду держать его в курсе и все улажу за него. Я забрал ключи час назад.

Я закрываю глаза и представляю стеклянные двери наверху, те, которые ты распахнула во время ливня много лет назад, а затем полностью перевернула мою жизнь. Двери, о которых я даже не подумал. В это заброшенное помещение, куда никто не заходил месяцами. То самое кафе, где я раньше работал, регулярно спускаясь в кладовую по лестнице, которая вела и в остальные туннели. Я смотрю на Робби и почти представляю его в мятом бежевом пальто Коломбо, с сигарой, торчащей из уголка рта под стеклянным глазом.

А потом начинаю медленно хлопать, восхищаясь его изобретательностью. Но его грудь больше не раздувается, его лицо омрачает неуверенность, а толстые пальцы нервно теребят ткань футболки. Я встаю. Он отпрыгивает как минимум еще на три шага назад. Поднимаю руку.

– Прошу тебя, ты же мой напарник. Я просто хочу размять ноги.

И подхожу к металлическому шкафу в углу, в котором хранятся инструменты, которые могут мне понадобиться, в него же я убрал и электрошоковый пистолет для забоя скота, пока он перезаряжался, как и ловчий шест, которым я вытаскиваю своих жертв, одного за другим, навстречу их судьбе. Я спрятал их там как раз на случай таких неожиданных моментов, как этот.

– Мне нужно хорошенько размяться.

Я приседаю, выпрямляюсь, а потом склоняюсь над контейнером, по-прежнему не сводя глаз с Робби. Но в последний момент его взгляд меняется, слева от меня мелькает что-то неразличимое.

Со стороны, куда я и положил электрошокер, который собирался сейчас взять. Это что-то рассекает воздух и касается моей кожи, вырубая меня.

И на меня опускается тьма.

Глава 73

– Эй!

Все трое резко повернули головы в сторону голоса, донесшегося из динамика, и на их лицах отразилось замешательство, ведь его они слышали впервые. Робби увидел, как женщина вскочила со своего стула, а затем замерла, не смея двинуться дальше. Быть может, боясь поверить этой слабой надежде на спасение.

Ее рука затрепетала у шеи.

– Мы здесь.

Она повернулась к оставшимся двум мужчинам, взглядом призывая их присоединиться к ней.

Они поднялись и встали по обе стороны от нее; все трое выжидающе уставились в камеру.

Пожилой мужчина тоже подал голос:

– Кто это?

– Робби, меня зовут Робби. Я все объясню позже. Сначала я попытаюсь вытащить вас оттуда.

Парень помладше громко выдохнул, его плечи поникли, а глаза на мгновение прикрылись от захлестнувшего его облегчения. Двое других тоже расслабились, их лица очистились от напряжения и страха. Все взялись за руки, а затем приобнялись за плечи, словно действительно нуждались друг в друге, чтобы удержаться на ногах.

– Где он сейчас? – дрожащим от страха голосом спросила женщина.

Робби перевел взгляд на экран, показывающий соседний подвал. Кейси был привязан к стулу, его веки подрагивали, а тело подергивалось в попытке очнуться.

– Не беспокойтесь о нем. Он никуда не денется, но сейчас нам нужно придумать, как вас освободить.

Робби чувствовал себя глупо, даже просто подумав о том, чтобы задать следующий вопрос, сомневаясь, что кто-то из них вообще видел что-либо за каменными стенами, в которых они были заперты, но ничего другого ему не оставалось.

– Маловероятно, но, может, вы знаете, где могут быть ключи от двери?

Он обыскал все, включая Кейси, но безрезультатно.

Женщина кивнула; ее движение головой было преувеличенно бодрым, а тело выражало нетерпеливое желание, чтобы все это поскорее закончилось и она стала свободна.

– В его карманах. – Она бросилась к камере, отчаяние не давало ей стоять на месте. Казалось, ее взгляд прожигает объектив. – Когда он пришел за Льюисом, он положил их в карман.

Робби не стал ничего отвечать и просто опустил подбородок на грудь, стараясь не думать о Льюисе, висящем у него за спиной, теле, которое теперь он прикрыл, – зная, что ключей в кармане Кейси больше не было.

Его взгляд метнулся ко второй камере. Потому что Кейси наконец очнулся.

И он был единственным человеком, который мог открыть эту дверь.

Глава 74

Я прихожу в себя в залитом светом хранилище, где поначалу держал Дэнни. До того, как я позволил ему присоединиться к остальным. Меня усадили на стул, раздвинули и привязали ноги к его ножкам, и мои предплечья уже болят от того, насколько сильно их затянули за спиной. Когда я делаю попытку размять пальцы, я ощущаю в запястьях боль.

Неужто это все Робби? Или кто бы там ни вырубил меня шокером.

Я понятия не имею, как долго я пробыл без сознания. Но, судя по всему, достаточно, чтобы мои глаза привыкли к свету. Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть налево, потом направо. Никого, только мигающая красная лампочка в углу, возле камеры. Какая ирония. Охотник сам стал жертвой.

И, я предполагаю, по ту сторону камеры теперь наблюдает за происходящим Робби. С моего ноутбука, который я уронил, казалось бы, всего несколько мгновений назад, когда он внезапно появился в моем убежище. С того самого, на который поступают видеопотоки и с других камер.

Вероятно, Робби уже пообщался с ними. Мне неприятно думать о том, что они могли наговорить ему, но, без сомнения, они все еще заперты, ожидают своей участи, потому что только я знаю, где ключи от двери.

Даже когда я думаю, что один, нахожусь под землей и нет никаких шансов, что меня раскрыли, я стараюсь действовать так, будто за мной может кто-то наблюдать; сказывается профессиональная деформация. Я

А это? (Я снова сгибаю пальцы, ощущая боль и что-то острое.) Это всего лишь незначительный сбой.

Словно читая мои мысли, Робби включает динамик. Мой напарник, всегда инстинктивно ощущающий, когда что-то идет не так.

– Прости, Кейси. Я не хочу причинять тебе боль. – Предан мне, даже сейчас. – Но ты должен сказать мне, где ключи.

Я смотрю прямо в камеру. Находиться на противоположном конце одной из них от Робби – странно. Для меня странно.

– Я ничего тебе не скажу, Бэтмен.

Между нами повисает тишина, пока я убираю запястья за спинку стула, прячу, чтобы их не было видно в камеру, – и снова ощупываю этот острый выступ, припоминая сломанные внутренности моей мебели. Я медленно провожу по ним веревкой и стараюсь не отрывать глаз от объектива, иначе он заметит. Но потом…

– А как же я, Кейси? Мне ты расскажешь?

Этот голос.Твойголос. Мое лицо смягчается одновременно с тем, как ожесточается мое сердце, которое снова разлетается на сотню осколков, и я начинаю сомневаться, что трещины, оставшиеся шесть лет назад, вообще когда-либо заживали.

Бет.

Робин Робби-Бэтмена.

Но как?

Хотя нет, я знаю, как это произошло. Я ведь уже понял, что ты жива. Я давно сообразил, что ты никогда не прыгала с той скалы. Все эти годы я думал, что тебя больше нет, что ты мертва, но это была ложь. И потрясение от этой истины не смягчилось со временем, наоборот, оно росло все больше и больше; его сила была подобна удару электрошокером, когда я узнал, что ты инсценировала свою смерть.

Я замираю и опускаю глаза в пол. А потом внезапно начинаю всхлипывать, как ребенок, никак не стесняясь мигающего красного огонька. Я был готов к неожиданностям, но ничто не могло подготовить меня к этому.

Кафе, где мы познакомились, оказывается, все это время было надо мной, на углу Юнион-стрит, и его подземный склад был связан туннелями с другими хранилищами под Маркет-стрит. Так много воспоминаний, целая другая жизнь, прожитая между этими стенами наверху: момент нашей встречи, вечер, когда я влюбился в тебя.

Я не хочу, чтобы ты видела, что я все еще тебя люблю, что я никогда и не переставал тебя любить. Не после твоей лжи.

Я слышу твое дыхание в динамике, тот самый звук, который я слышал в нашей постели все эти ночи, все эти годы, когда мы лежали рядом.

– Кейси? Ты должен отпустить их. Пожалуйста. Если не ради меня, то ради Хоуп. Это неправильно. Ты должен это понимать. Их смерть ничего тебе не вернет. Лишь заведет тебя дальше.

Я смотрю в камеру и представляю твои наполненные слезами голубые глаза, желая, чтобы и ты увидела мои. Я искренне верю в то, что собираюсь сейчас сказать тебе. В то, что я должен сделать.

– Как ты могла так поступить, Бет? Как ты могла заставить меня поверить, что ты умерла? Разве не было достаточно жестоко, что я потерял своего ребенка? Что ты отняла ее у меня и после смерти? Ты заставила меня поверить, что сожалеешь об этом решении так, что покончила с собой из чувства вины за то, что сделала с ней. А потом я вижу по камерам, как ты свободно разгуливаешь по городу. Ты забрала у меня все. У меня больше ничего не осталось, теперь у меня нечего отнимать.

– Это неправда. Мы можем все исправить. Еще есть время.

Я слышу надлом в твоем голосе и даже сейчас готов простить тебе все, что угодно. Даже теперь, когда я знаю, что эмоции, которые я слышу в твоих словах, предназначены для кого-то другого. Не для меня.

И все же я хочу, чтобы эта ложь длилась как можно дольше.

– Это все, что ты можешь мне сказать? Я видел тебя, Бет. Видел так много раз, но это всегда оказывалась не ты. Но в тот день, в тот самый день, ты была настоящей. Правда ведь, Робби? На том экране передо мной.

– Да, – только и произносит он.

Теперь Робби знает, что ты никогда не была настоящим призраком. Когда-то я считал тебя мертвой, тенью моего прошлого, которая будет вечно преследовать меня, но теперь все изменилось.

Теперь он знает, кто мой настоящий призрак. Та, о существовании которой он и не подозревал. Моя дочь. Моя Хоуп.

Хоуп, которая каким-то образом все еще продолжает существовать в телах других людей. Внутри тех, кто не заслуживает ее. Ее никто не заслуживает, потому что никто не может позаботиться о ней так, как это бы сделал я.

– Ты отняла ее у меня.

У тебя перехватывает дыхание.

– Она уже покинула нас, Кейси. Я просто хотела, чтобы она продолжила жить. И я бы знала, что где-то там, в мире, она все еще помогает жить другим.

Я упрямо мотаю головой:

– Нет, ты позволила им разрезать ее на части, как какой-то кусок мяса. Как животное. На запасные детали.

– Кейси, все было совсем не так. Каждый заслуживает второго шанса. Люди, находящиеся в этом подвале, заслуживают второго шанса.

Я смеюсь, и звук этого смеха громко и резко отражается от каменных стен.

– Значит, ты решила, что тоже заслуживаешь его? Шанса жить свободной от меня? Неужели жизнь со мной действительно была так плоха? Неужелиятак плох?

Твой голос становится очень тихим.

– А почему ты не пришел за мной? Когда ты увидел меня в тот день на экране? Когда узнал, что я все еще жива?

– Почему? Потому что я хотел узнать, что произошло потом. С Хоуп. Я хотел прийти к тебе со всей этой информацией, со всем этим, – я оглядываю хранилище вокруг себя, – чтобы показать тебе, что ты натворила. Показать, что решение, которое ты приняла в отношении нашей дочери, было неправильным. Совсем неправильным. А потом я забрал бы у тебя все, что осталось. Все. Потому что именно так ты поступила со мной.

Между нами повисает тишина.

Я не отрываясь смотрю в камеру.

– Ты думаешь, что достойна шанса так же, как и они? Шанса, который уже был им предоставлен? Измены, пьянство… А ее сердце… – Я не могу заставить себя произнести это вслух.

Твой голос дрожит.

– Они все еще люди, Кейси. Такие же, как и все. Так же способные совершать ошибки, о которых будут потом сожалеть, так же подверженные порокам, как и любой другой человек. И я знаю, что ты

Смех, от которого я не могу удержаться, выходит жестоким.

– То есть ты сожалеешь о том, что сделала с нашей дочерью? Что сделала со мной?

В динамике раздается потрескивание, и твой голос становится глуше, когда ты снова заговариваешь.

– Я сожалею каждый божий день.

Я качаю головой:

– Это не ответ на мой вопрос. Как ты могла заставлять меня думать все эти годы, что ты мертва?

Ты всхлипываешь, не торопясь ответить, и молчание затягивается; я сомневаюсь, скажешь ли ты вообще что-нибудь еще, а потом ты наконец делаешь это:

– Я была в ужасе, Кейси. Долгое время. Я и до сих пор испытываю его. Я живу с этим страхом каждый день. Страхом увидеть тебя. Что ты узнаешь, что я жива. Что ты найдешь меня. Что ты можешь сделать мне. И что я снова все потеряю. – Теперь ты плачешь навзрыд. – Но даже в самых страшных своих опасениях я не могла представить себе такого. Ты только что сказал, что действительно собирался прийти за мной. Так что, получается, я была права, что боялась тебя. Ты нездоров, Кейси. Но в этом нет твоей вины. Ты заболел уже очень давно. Задолго до нашей встречи.

Я плачу вместе с тобой, слизывая слезы, стекающие по моему лицу, и чувствую, что тону в них.

– Как ты их отыскал, Кейси? Как это вообще было возможно?

Полагаю, что теперь мне нечего скрывать.

– Через службу поддержки семей доноров. Ты, наверное, даже и не вспомнишь это. Им передали данные Хоуп, наши данные. Я имею в виду, потом. С нами связались только один раз до того, как ты… – Я пытаюсь и не могу заставить себя сказать это вслух. – Через две недели после того, как они получили информацию, они прислали нам золотую булавку в форме сердца и сертификат с благодарностью за пожертвование.

– Я помню их.

– А через месяц пришло письмо о вкладе Хоуп. Общая информация, никаких подробностей. Год спустя пришла уже юбилейная открытка, как будто я должен был каким-то образом отпраздновать то, что произошло. То, чему поспособствовала ты.

– Кейси…

– Не надо. Ты спросила, вот я и рассказываю. – Я сжимаю пальцы, заставляя себя продолжать. – Тем не менее я нашел в этом утешение. Даже несмотря на то, что это были лишь телефонные звонки или электронные письма, мне казалось, что я каким-то образом наблюдаю за жизнью Хоуп. Однако мне всегда было интересно… И я…

– Что ты сделал?

– Я сказал, что хочу написать получателям. Всем. Я и вправду сделал это, но то, что я хотел сказать, то, что мне нужно было сказать… В общем, команда прочитала мои письма и удалила всю информацию, по которой меня можно было как-либо идентифицировать. Они сказали мне, что адресаты будут проинформированы о том, что я им написал, и мои письма будут пересланы, чтобы они смогли прочитать их, если захотят. Но никто из них так и не попытался связаться со мной в ответ. – Я отгоняю от себя мысли о словах Билла. – Между нами не завязалось никакой переписки, и я не мог узнать, кто они.

– Так как же тогда?

– На несколько лет я оставил эту мысль. Но потом я увидел тебя. Через камеру видеонаблюдения. И больше игнорировать это я уже не мог. Я поехал на юг, в службу поддержки. Сказал, что хочу поблагодарить сотрудницу их офиса, которая поддерживала со мной связь. Лично.

– И она встретилась с тобой?

– Да. Но я уже знал про нее все. Некоторое время, прежде чем прийти в офис, я наблюдал за ней. Ее сын был тяжело болен, и мальчику требовалась помощь куда быстрее, чем Национальная служба здравоохранения могла ее оказать. Когда я предложил ей денег на то, чтобы помощь стала частной, столько, сколько ей понадобится, и даже больше – даже с учетом того, что она потеряет работу, если это когда-нибудь всплывет, – что ж, в глобальном масштабе это выглядело не такой большой ценой.

– Она дала тебе имена получателей.

– Всех до единого. Их было несложно найти онлайн: в новостных статьях, на «Фейсбуке», да где угодно; все, что требовалось, – это имена. Когда я узнал, что все они в Абердине – один родился здесь, а остальные трое переехали сюда позже, и все по уважительным причинам, – мне показалось это шансом один на миллион. Один на миллион – и это был именнототзнак, который мне и требовался. Подтверждение того, что то, что я собирался сделать, должно было быть сделано.

– Боже, Кейси. А она знает?

– Кто? Женщина из соцслужбы? Думаю, будет справедливо заметить, что она должна была понять, что мне эта информация нужна была не просто так, но зачем именно, я, конечно, не сказал. Если она читает или смотрит новости, если она вообще помнит эти имена – а я думаю, эти имена и то, что она сделала, не дадут ей спать по ночам, – то скоро она точно все узнает.

Ты долго молчишь.

– Я ходила к твоему отцу.

Я резко вскидываю голову. Это еще одна вещь, которой я никак не мог ожидать.

– В тюрьму. После всего, что произошло, после того, как мы больше не были вместе, мне нужно было узнать, была ли я права насчет тебя. Знала ли я тебя вообще когда-нибудь.

Я качаю головой, не желая ничего о нем слышать. Не желая слышать, что он говорил. Для меня мой отец умер в тот же день, что и моя мать. И тут я понимаю, что даже он знал, что ты жива. Более того, он решил защитить тебя. Он не попытался связаться со мной, не попытался сказать мне правду.

– Он любил тебя так же сильно, как любила Хоуп. А она правда тебялюбила,Кейси. Так сильно любила. Она видела в тебе только хорошее, здорового тебя.

Ты глотаешь слезы, с трудом переводя дыхание, пока говоришь. Так же, как говорил и мой отец в тот день в мясной лавке. Не желая верить, что внутри я отнюдь не хороший. Даже после того, в каком виде он меня обнаружил. В каком виде он обнаружил мою мать. Он все еще верил в меня, настолько сильно, что был готов взять вину на себя. Дать мне второй шанс на жизнь.

И я воспользовался этим шансом. Ухватился за него изо всех сил. Ради тебя. Тебя и Хоуп.

Но я не смог оставаться хорошим – ни с тобой, ни даже с Хоуп.

Я не смог позаботиться о вас. Точно так

– Кейси, пожалуйста, просто скажи нам, где ключи.

Ты умоляешь меня. Даруешь мне возможность исполнить твое желание, снова сделать тебя счастливой. И я почти поверил в эту чушь, если бы не знал все.

Но я знаю.

Я тру веревку на запястьях об острый выступ, невзирая на боль, – так быстро и так сильно, как только могу.

Я знаю, чтоеслия позволю этому случиться, то ты будешь счастлива не со мной. И я даже знаю, кто будет счастлив вместо меня. Кто был этим счастливчиком до сих пор.

Вот почему я должен закончить свое дело. Вот почему я должен сыграть свою роль.

Глава 75

Я не спускаю глаз с камеры. Долгое время я сидел молча, отказываясь отвечать, пока вы с Робби пытались разговорить меня, как будто я снова вернулся в кабинет того психотерапевта.

Я не мигая смотрю в объектив, надеясь, что мои глаза прожигают ваши.

– Ты права. Теперь я это понимаю. Они всего лишь люди. Люди, как и я. Я совершил так много ошибок, как и они. И моя самая большая ошибка – это то, что я оставил Хоуп одну у того пруда, позволил ей упасть в него. – Я закрываю глаза, на этом месте не притворяясь.

Ты отвечаешь:

– Это был несчастный случай, Кейси. Я знаю, что это так. После всего того, что ты сделал, я все еще уверена, что в случае с Хоуп это была случайность. По крайней мере, в этом я не сомневаюсь. Ты так сильно ее любил. Так же, как и она тебя.

Я улыбаюсь сквозь слезы.

– Ты моя, а я твой.

– Да, Кейси. – Ты снова всхлипываешь. – Так и было. Ты был ее, а она твоя. Что бы ни случилось потом, это останется навсегда.

Я киваю. Снова возвращаясь к своей роли. К своему сценарию. И не верю ни единому твоему слову. Ты только что сказала мне самую жестокую ложь, которую только могла придумать. Я вижу тебя насквозь, Бет.

Но ты не понимаешь, в чем дело, поскольку не способна читать между строк. Без Хоуп у меня ничего не осталось. Ничего, кроме попытки исправить ту ошибку.

Для меня уже нет искупления. И для них тоже.

Но я не могу тебе этого объяснить. Не могу, а потому лгу, как и они.

– Я покажу тебе, где ключи, Бет, если ты меня выпустишь. Позволь мне освободить их. Пусть мой отец, ты и Хоуп увидят, что во мне еще осталось добро.

– Я хочу тебе верить, Кейси, очень хочу. Но…

Точно, совсем забыл о небольшой проблеме в лице Льюиса, висящего в соседнем помещении. Он – явное доказательство того, на что я способен. Причина, по которой вы с Робби держите меня связанным здесь, а не на том столе. Предполагаю, вы оба сосредоточены только на экране ноутбука и не смотрите ни на что вокруг, стараясь не замечать его, свисающего с крюка.

Вы с Робби не собираетесь отпускать меня, не собираетесь ничего исправлять. Если бы я отдал вам эти ключи, если бы я отпустил их на свободу, я позволил бы вам обоим тоже уйти… И остался бы здесь наедине со своей судьбой.

Думаю, копы будут в пути, как только вы все вдохнете первый глоток свежего воздуха. Там, наверху. Если они уже не едут сюда.

– Полагаю, вы уже позвонили в полицию?

– Нет. Нет, Кейси, – вмешивается Робби. – Я не хотел верить в то, что могу обнаружить здесь. И хотел доказать себе, что ошибаюсь. Хотел увидеть это сам, и Бет…

– Кейси, я так долго убегала, так долго пряталась, что наконец-то решила встретиться лицом к лицу со своим страхом. С тобой. Чтобы поговорить. Я сомневалась, что мне представится возможность, если здесь будет полиция. И мы все еще верим, что ты не причинишь нам вреда.

Я опускаю взгляд в пол, ощущая, как ослабевает веревка, стягивающая мои руки за спиной.

– Тогда пусть меня выпустит Бэтмен.

Я знаю, каких ужасов навидался Робби в своих документалках. А еще я знаю, что даже после того, как он увидел труп Льюиса, Робби продолжает видеть во мне своего напарника. Своего друга. Парня, который ежедневно смотрит в камеры, чтобы защищать людей на улицах города. Бок о бок с ним. Бет сама только что это сказала.

– Робби, ты можешь мне доверять. Можешь не развязывать меня, если не хочешь. Даже ноги. Вывези меня отсюда на стуле, если это необходимо. И я покажу, где лежит ключ. Просто позвольте мне быть рядом, когда освободите их. Позвольте мне стать частью этого.

Глава 76

Аудиоколонка выключается. Вы с Робби обдумываете мою просьбу. Обсуждаете всю ту чушь, которую я только что намолол, вероятно не видя иного выхода, если по-другому я не скажу вам, где ключи.

Веревка у меня за спиной ослабевает, разматывается, и мои пальцы хватают ее до того, как она упадет на пол. Чтобы вы с Робби не узнали, что я освободился, раньше времени. Я держу ее, надеясь, что ни один из ее перерезанных концов не торчит из-под стула.

Похоже, что так, и вы, судя по всему, поверили, что я хочу совершить благое дело, что я говорю правду, ведь Робби действительно открывает дверь, впрочем захватив с собой электрошокер. Он держит его перед своим мечущимся между страхом и доверием лицом.

Я не смотрю на него, мне слишком стыдно – или, по крайней мере, я пытаюсь создать такое впечатление.

– Выкати меня на стуле.

Я намотал веревку вокруг своих запястий насколько возможно правдоподобно, чтобы он ничего не заметил. Он подходит ко мне, обходит стул, и я затаиваю дыхание.

Динамик снова включается, и вот ты здесь, с нами.

– Я слежу за тобой, Кейси.

Очевидно, недостаточно внимательно. Мне интересно, что ты вообще собираешься сделать, сидя в другой комнате. У тебя нет той власти, которой обладаю я, когда делаю то же самое на поверхности.

Робби начинает толкать спинку стула одной рукой, потом вынужден опустить электрошокер вниз, чтобы ухватиться за него поудобнее, обеими руками, и все это время я сижу спокойно.

Он перемещает меня к дверному проему, немного не доходя до него, чтобы обойти стул и открыть дверь, – электрошокер так и болтается в его опущенной руке, –

Я вглядываюсь в твои черты и почти протягиваю руку, чтобы коснуться твоего лица, но останавливаюсь в последний момент. Вспоминая свой план. Но отчаянно желая коснуться тебя. В самый последний раз.

Я сглатываю и заставляю себя не двигаться.

– Ключи вон там, – я киваю головой вправо, к полу. – Под вентиляционной решеткой.

Ты остаешься сидеть на месте, глядя, как я смотрю сквозь тебя. Заметно дрожа. Робби протискивается передо мной и проходит к решетке. Приседает на корточки, спиной ко мне. Его пальцы просовываются в отверстие под тяжелую металлическую перегородку, а потом он поднимает ее и ставит на пол сбоку от себя.

Я наконец встаю, бросая веревку, и ты издаешь нечеловеческий звук. Но я уже мысленно извиняюсь перед своим напарником и, резко рванув вперед, хватаю решетку, поднимаю ее высоко над головой – и все это еще до того, как Робби успевает выпрямиться, не говоря уже об обернуться, – и с силой опускаю ее ему на голову, сбивая Робби с ног.

Глава 77

Ты с ужасом взираешь на тело Робби, распростертое у моих ног.

– Боже, Кейси.

Но я смотрю только на тебя, с трудом веря в то, что ты так близко. Что ты реальна. Желая, чтобы мы вернулись назад во времени. К тому, как все было. До всего этого. До того, как мы потеряли Хоуп.

Ты так близко ко мне, что я мог бы протянуть руку и дотронуться до тебя. Мои пальцы дрожат от желания достичь тебя, обнять твое тело, но ты даже не смотришь на меня, не отрывая взгляда от Робби.

– Что ты наделал?

Я хочу, чтобы ты посмотрела на меня, мненужноэто. Я жажду заглянуть в глаза, которые наблюдали за мной в той, другой, жизни, те самые, которые каким-то образом смогли рассмотреть меня лучше, чем кто-либо другой.

– Кейси, мы должны помочь ему.

Я заставляю себя отвести взгляд от тебя и посмотреть на Робби, на его дергающуюся ногу.

– С ним все будет в порядке.

Ты наконец поднимаешь на меня глаза и, кажется, удивлена тем, что мне не все равно. Это ранит.

– Пожалуйста… Кейси, пожалуйста. Просто скажи мне, где ключи. Отпусти их. – Ты делаешь шаг ко мне. – Отпусти нас всех.

Даже сейчас ты не понимаешь, что я не могу этого сделать. Я ни за что не позволю Хоуп снова ускользнуть от меня. И я не позволю снова покинуть меня тебе, раз ты уже здесь. Я просто не могу смотреть, как ты уйдешь и продолжишь жить дальше. Я не хочу видеть тебя счастливой – знать, что ты можешь быть счастлива, – без меня и без Хоуп.

Ты всхлипываешь, пытаясь выровнять дыхание, вытираешь глаза. И я вижу тебя словно в тот первый вечер нашего знакомства, эту каплю, стекающую по твоей груди, только теперь эти капли – твои слезы.

–Пожалуйста,Кейси.

Ты смотришь на Робби; он начинает приходить в себя одновременно со мной, в тот самый момент, когда я бросаюсь к электрошокеру, чтобы снова его обезвредить.

И тогда ты набрасываешься на меня, воя. Толкая меня. От электрошокера, от Робби.

В сторону. Потом назад… дальше… дальше…

Твоя сила удивляет меня; я пытаюсь удержаться на ногах под натиском твоей ярости, твоего страха и всего остального, что бы там тебя ни подпитывало. Я пытаюсь найти опору, не желая причинять тебе боль; я никогда не хотел причинять тебе боль. Даже сейчас.

Мои глаза и рот широко раскрываются, когда я ощущаю укол чего-то острого между лопатками, и твои глаза распахиваются так же широко, ведь твои руки все еще отталкивают меня, не в силах остановиться…

Я чувствую жгучую боль… которая затем утихает, когда ты опускаешь руки и отступаешь назад.

И я остаюсь там. На крюке рядом с Льюисом. Как мама.

Ты падаешь на пол передо мной, словно поклоняясь мне, но я знаю, что это не так. Больше нет.

Ты плачешь, стенаешь и раскачиваешься взад-вперед, пока Робби ползет к тебе со струящейся по лицу кровью. Рядом с тобой он обмякает. Вы оба смотрите на меня, и по вашим лицам текут слезы.

Робби не переставая трясет головой.

– Прости, Кейси, прости…

«Прости». Все еще мой друг, несмотря ни на что.

Но я не сожалею, потому что он все же получил свой час славы.

Меня охватывает удивительное чувство умиротворения, пока я смотрю на вас двоих.

Пока я смотрю на тебя.

Вглубь твоих подернутых пеленой голубых глаз, в которых, я уверен, я все еще вижу проблеск того, что было когда-то между нами, пока свет в моих собственных глазах медленно угасает.

А потом я вижу ее. Мою Хоуп.

Стоящую прямо передо мной. Перед тобой и Робби. Снова целую.

И она шепчет мне:

– Ты мой.

Я улыбаюсь, и слезы перемешиваются с кровью на моих губах, стекая на красное пятно, расцветшее на моей груди.

– Я твой.

Она улыбается мне в ответ.

– Ты весь мой, папочка.

Я чувствую, как вместе с кровью из меня вытекает жизнь, и понимаю, что скоро ты и Робби достанете ключи из вентиляционной шахты. То, что я начал, не будет закончено.

Но по какой-то странной и неожиданной причине меня это устраивает. Я готов принять свою судьбу, даже зная, что ты спасешь отца своего нового ребенка. Что ты будешь счастлива и позволишь жить и другим.

Это буду не я. Не Хоуп.

Но Дэнни. И Шарлотта.

Твой новый муж и твоя новая дочка.

Твоя новая семья.

Ты взяла себе имя Либби.

И ты та женщина, которая целовалась с Дэнни на крыльце в тот день, когда я выдал себя за его таксиста. Женщина, которую видел Робби, когда следил за мной на твоей улице.

Либби, с которой он связался, когда поступило сообщение о пропаже Дэнни. Он позвонил тебе напрямую. Рассказал, что видел, – и ты уже знала, кто я; мое имя слетело с твоих губ еще до того, как Робби его произнес. А потом Робби привез тебя сюда, после того как выследил меня. Тебя, знающую все причины. Знающую, почему все должно было закончиться здесь.

Случилось бы что-нибудь из этого, если бы я так и не увидел тебя на экране камеры видеонаблюдения в тот день? Скорее всего, нет. Потому что именно увиденная

И для меня было непостижимо, что ты нашла способ двигаться дальше. И тогда я подумал обо всех остальных, кто смог двигаться дальше благодаря смерти нашей дочери; о тех людях, которым она помогла выжить. Мне нужно было убедиться, что ее дар, второй шанс на жизнь, не пропал понапрасну. И я нашел их.

Легкие, печень, почки.

Льюис, Джен, Билл.

Но я и ожидать не мог, что сердце нашей дочери будет биться в груди Дэнни, мужчины, с которым ты познакомилась на сайте «Поделись своими желаниями». Того, в которого ты все же влюбилась, как бы вы ни старались держаться друг от друга подальше. Что бы ни думали или ни говорили другие.

Ты хотела,нуждалась,по-своему, в том, чтобы Хоуп вернулась к тебе.

Как и я.

И она вернулась. Наша дочь. Каким-то непостижимым образом она сейчас здесь.

Рядомсо мной.Ее ямочка на щеке, этот сладкий запах, обволакивающий меня.

Хоуп хватается за меня своими маленькими пальчиками, и я закрываю глаза. Моя рука треплет ее мягкую, теплую кожу.

И я шепчу:

– Я весь твой, детка.

Эпилог

Пока они шли через асфальтированную парковку к часовне, Бет крепко сжимала руку Дэнни. Она посмотрела вперед, на толпу, собравшуюся у церкви. На это черно-белое море. Она понимала, что если бы похороны проходили при других обстоятельствах, то по размерам оно скорее напоминало бы лужу.

Это были похороны Льюиса Тейлора. Человека, чья смерть никак не могла привлечь внимание стольких людей – пока не случилось непредвиденное.

Прошло уже две недели с тех пор, как они выбрались из-под улиц Абердина. Вырвались из этих катакомб на дневной свет. Их жизни изменились навсегда, и их отношение к этим жизням – вне зависимости от того, что теперь сулило им будущее, – обрело особую значимость.

Не вернулся только Льюис, и увидеть этот свет ему больше не было суждено.

Бет двинулась к толпе, внезапно вспомнив, когда была в этой часовне в последний раз. Она пришла сюда ради своей дочери, держа за руку Кейси, и демонстрация их единства в тот день была такой же хрупкой, как и жизнь Хоуп.

Кейси был единственным злодеем в этой истории. Сегодня, и во всех тех бесчисленных статьях, которые захлестнули новости на протяжении последних двух недель. Человек, за которого она когда-то вышла замуж, отец ее первого ребенка.

Бет почти не спала в первые дни после освобождения его заложников, чувствуя вину за то, что не сделала больше тогда, много лет назад. За то, что она не остановила Кейси, чтобы все не закончилось так, как закончилось. Боясь последствий этого происшествия. И в первую очередь она боялась, что из-за того, что сотворил ее муж, собственный отец Хоуп, память о ее дочери будет запятнана.

Но этого не произошло. Более того, вместо этого ее окружили заботой, и ей приходилось раз за разом отклонять просьбы об интервью, в которых она могла бы рассказать свою историю, дать представление о мышлении безумца. Но она знала, что в этом не было необходимости. Ничего бы не получилось. Ничего бы не изменилось.

То, что все они пережили – она, Дэнни, Джен, Билл, Льюис, Робби и их близкие, – этого было достаточно. Пусть все остальное останется ее тайной, которую она сохранит до тех пор, пока не пробьет ее собственный час. Она была должна хотя бы это своей погибшей дочери.

Бет подняла глаза и увидела, что катафалк и похоронная машина медленно остановились. Мать Льюиса и его брат с женой и дочерью вышли из машины под вспышки фотоаппаратов – репортеры совершенно не уважали их горе.

Некоторые представители прессы выражали сомнения, появится ли брат Льюиса на церемонии, станет ли он публично скорбеть о своем родственнике. Но Бет знала, что он придет. И что мать Льюиса тоже сожалела о том, что она могла бы изменить в своем прошлом.

Бет перевела взгляд на гроб из красного дерева за блестящим стеклом катафалка. Легкие ее дочери, которые Кейси извлек из Льюиса в том подземелье, вернули обратно в его тело, и ей было трудно смириться с тем, что часть ее дочери снова будет похоронена.

Она вытерла слезу и почувствовала, как Дэнни крепче сжал ее руку. Как и всегда. Вчера тоже, когда какая-то рыжеволосая женщина тихонько подошла к ней на улице и Бет на мгновение испугалась, что не все отнеслись к ней с пониманием. Но женщина протянула бледную, тонкую руку к ней и положила ее на предплечье Бет, а потом сказала:

– Мне очень жаль, что я беспокою вас в такое трудное время, но у меня просто не было выхода. Меня зовут Андреа Мосс. – Она посмотрела сначала на Бет, а потом на Дэнни, не решаясь продолжить. – Это была я. Я – та женщина, которая рассказала вашему мужу все о тех людях.

Бет почувствовала, как дрожит ее рука, увидела ее красные запавшие глаза. Она не знала, что ей ответить, и тогда взгляд женщины снова устремился на Бет, и она продолжила:

– Я никогда не прощу себе того, что сделала. Я… – Ее голос дрогнул. – Эти бедные люди. Вы. Ваша дочь. Я все рассказала своему руководству сама. И представителям власти тоже. Я обязательно заплачу за то, что сделала.

А потом она убрала руку с руки Бет.

Бет не смела шевельнуться. Она смотрела на эту женщину и ждала, когда ощутит хоть что-нибудь. Ярость; может быть, разочарование. Но вместо этого она почувствовала сострадание. В конце концов, Бет и сама оказалась в руках Кейси, как и все остальные в том подвале – до, во время и после их испытаний, а в каком-то смысле и до конца их жизней. Она знала, насколько убедительным он мог быть. Насколько настойчива была его хватка. Этот человек причинил столько вреда и боли, что уже никогда не отпустит их.

Но также Бет понимала и то, что значит испытывать сильную любовь к своему ребенку. Бояться его потерять. Для нее этот страх воплотился в жизнь.

Тогда Бет отпустила руку Дэнни и коснулась руки женщины.

– Прости себя, Андреа. Я простила. И, я знаю, моя дочь и все остальные тоже тебя простят. Тебе не

Женщина открыла было рот, чтобы ответить, но потом закрыла его снова. Она отстранилась и тихо прошептала «спасибо», после чего Бет с Дэнни продолжили свой путь.

И теперь, вспоминая об этом, Бет сжала руку Дэнни в ответ.

– Я люблю тебя.

Он повернулся к ней и улыбнулся.

– И я тебя люблю, Либб… Бет.

Бет улыбнулась. Дэнни всегда знал ее настоящее имя, но понимал ее потребность скрывать его. А теперь ей больше не нужно было прятаться. Она была свободна. Конечно, Дэнни потребуется некоторое время, чтобы привыкнуть к переменам, но ей было приятно слышать свое настоящее имя на его устах.

Она заметила впереди Джен, стоящую рядом со своим мужем, Томом. И Билла; его сын, Саймон, отряхивал что-то с плеча отцова пиджака.

– Ребята, подождите!

Бет обернулась. Это был Робби. Само собой, Робби тоже пришел.

Он был неотъемлемой частью этой истории, человеком, который знал другого Кейси. Хорошего. Кейси, которого знала когда-то и Бет. Оба они тайно цеплялись за это воспоминание, за ту часть Кейси, которую они любили, даже несмотря на реальность. На правду о нем.

Бет подумала о них всех. Теперь они были связаны этой правдой, а потому часто встречались и разговаривали по телефону с того дня. Им это было просто необходимо. Бет надеялась, что они продолжат общаться и впредь.

Ее сердце согрелось, когда она увидела, что руки Джен и Тома переплетены. Все секреты были раскрыты, и они были полны надежд на будущее. С момента той аварии, когда Дейзи сидела рядом с ней, Джен больше не притронулась к алкоголю. Это оказалось совсем нелегко, но она была полна решимости бросить пить – ради своей семьи. И ради Хоуп.

Билл тоже не стал скрывать своих тайн. Теперь его сын только и делал, что обнимал его. И благодаря поддержке Саймона и Келли отныне Билл находил время и для себя, стремясь стать тем человеком, которым он хотел быть, – тем, кем, как он знал, он мог быть для Триш. На данный момент его желанием стало, чтобы они прожили вместе как можно более насыщенную жизнь. Это был его способ выразить благодарность за дар, который преподнесла им Хоуп.

Бет взяла Джен под руку, и они все вместе прошли сквозь толпу, вошли в часовню и заняли свои места.

Один за другим. Плечом к плечу. Часть Хоуп присутствовала в каждом из них, а потому ее память и наследие были живы. Идля нихэто останется неизменным навсегда.

Эмма Пиньятьелло

Последний вздох

. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026 КоЛибри Fiction

* * *

Моим друзьям.

Эта история о друзьях, которые не знают, что любят друг друга, но, надеюсь, не секрет, как я люблю вас всех.

Дружба между мужчиной и женщиной невозможна. Страсть, вражда, обожание, любовь – но только не дружба…

ОСКАР УАЙЛЬД

«Веер леди Уиндермир»

Глава 1

Нелла

Какие красные флаги – забудьте. Этот парень был ходячей аварийной сигнальной ракетой.

И он был идеален.

Всклокоченные светлые волосы, как у только что обретшего новый дом ретривера, словно отретушированная на фото в соцсетях кожа. На пальце левой руки – золотое кольцо. И вместо того чтобы обесчестить ее в грязном переулке за баром, он предложил подняться наверх.

Он был тем самым алхимическим балансом вожделения и саморазрушения, который и требовался ей этим вечером. Поэтому она последовала за ним в пентхаус, который делила с братьями, и закрыла за ними дверь.

– Вау, – выдохнул он.

Плейлист, игравший до ее ухода, включился снова. Она не знала, как отключить функцию автоматического воспроизведения на аудиосистеме, установленной братом. И уж точно не собиралась делать какую-нибудь глупость и, например, просить у него помощи эсэмэской. А раз так, то оставалось только терпеть этот адский ужас, воплощавший представление о музыке поколения Z. Песни, в которых гитарные мелодии и внятные тексты – исчезающие виды.

Она изящно обошла застывшего красавчика, словно ее проходка была частью отрепетированной балетной сцены. Каждый гость, которого она приводила в эти апартаменты, обязательно издавал этот раздражающий возглас. Как будто не верил, что она действительно та, за кого себя выдает.

Какие бы обещания с упоминанием взбитых сливок на обнаженном теле ни звучали в баре, все они мгновенно улетучивались, когда гость видел длинный, вытянувшийся во всю стену стеклянный шкаф с коллекцией знаменитого вина «Барбарани», который стоял там, где нормальный человек поместил бы обычную перегородку.

Возможно, оно и к лучшему – взбитые сливки все равно были просрочены.

– Поверить не могу, что я здесь, – пробормотал гость, поворачиваясь на месте, словно Алиса, только что вывалившаяся из кроличьей норы.

Она прошмыгнула мимо него, швырнула джинсовку на янтарного оттенка диван (цвет выбрали без нее) и, как случалось из раза в раз, отправилась на кухню, где взяла с полки два бокала и поставила их на мраморную столешницу.

Пока приглашенный незнакомец осматривался в новой для него обстановке, она с излишней резкостью сунула его бокал под диспенсер льдогенератора, и вылетевшие острые льдинки царапнули ее руку.

А он, словно завороженный, смотрел на представленную в рамочке под стеклом копию рецепта вина ее деда (с замазанными, разумеется, секретными ингредиентами), как будто перед ним был бюстгальтер от La Perla. Она фыркнула – в ресторане он не уделил ей и десятой доли такого внимания.

Он хорошо работал пальцами (по крайней мере, когда дело касалось ощупывания статуй, которые ее брат Томазо счел достаточно художественными и дорогими, чтобы выставить на всеобщее обозрение). Том приходил сюда редко, но Нелле здесь нравилось – все на виду. Никаких потайных спален, секретных переходов. Никакого обмана, лжи. Никакого предательства, таящегося в тени и ждущего удобного момента, чтобы задушить ее.

Никаких заговоров.

И последние полгода апартаменты полностью выполняли свое назначение. Сколько бы пуль и снарядов ни летело в сторону фамильного поместья в бухте Бинди-Бинди, здесь, в ее военном бункере, она была в безопасности.

Свидетельства ее самого долгого за последние полгода пребывания здесь были разбросаны по

– Холодно? – Она выдавила лайм в его бокал и плеснула в свой еще джина.

Часы показывали 3:36 утра. Глядя на ядовито-зеленые цифры на микроволновке, Нелла не в первый уже раз пожалела о каждом из принятых за последние полчаса решений. И вот результат: вместо того, чтобы лежать в постели с ноутбуком и смотреть на Netflix документальный сериал о чирлидершах команды «Далласские ковбои», она стоит на кухне.

– Нет, просто… не верится, что я здесь.

Поздравляю, сэр, вы только что провалили Испытание № 21 (Не пей, когда купаешься),согласно которому любое упоминание вина «Барбарани» в романтической ситуации имеет катастрофические последствия.

Одно неловкое движение – и все рухнет.

В обычных обстоятельствах она бы уже выставила его за дверь. Но обычные обстоятельства остались где-то там, до четырех коктейлей.

Нелла приподняла брови.

– Перед знаменитым вином моего деда, хочешь сказать?

Лишь теперь, впервые после того как они пришли сюда, он повернулся к ней.

– Нет. В доме самой красивой женщины в том баре.

Фу.Уж лучше бы преклонил колени перед алтарем ее печально известной семейки. Может быть, тогда у них получился бы по-настоящему страстный, замешанный на ненависти секс.

– Это не мой дом. Я просто бываю здесь иногда.

У него была возможность заявить, что ему по силам устроить так, чтобы этот раз не стал единственным. Но этот шанс он безнадежно упустил. Его взгляд упал на коробку из-под пиццы, балансирующую на выполненной в натуральную величину статуе – Ромул и Рем, сосущие молоко вскормившей их волчицы.

– И как долго ты пробыла здесь в этот раз?

– Уже шесть месяцев. – Она протянула ему бокал и сделала большой глоток из своего.

Он умело покрутил в руке сосуд. Ну конечно! Она же дочь покойного винного магната Джованни Барбарани. Это ловкое движение запястьем – все, что требуется, чтобы она мгновенно растаяла от желания!

– Джин? – спросил он с укором.

– М-м-м.

– А как насчет вина?

– Этому вину сто лет, – сказала Нелла. – И мой брат установил здесь охранную систему уровня Форт-Нокс, на взлом которой уйдет полчаса.

– А, ну ладно. Я просто подумал…

Она закатила глаза.

– Послушай, ты пришел сюда ради моего вина или ради моих сисек?

– Я…

– Я не хочу говорить о своей семье.

Он заерзал.

– Это из-за того опроса?

– Какого опроса? – Она закрыла все свои аккаунты в соцсетях. Не смотрела новости уже несколько недель. Открывала телефон только ради Apple Pay и Spotify. Когда он был заряжен.

– Насчет того, кто горячее – ты или Ариана Ла Маркас. – Он залпом выдул бокал джина.

Ариана Ла Маркас. Ее заклятая соперница. Точнее, дочь главных конкурентов Барбарани по части вина. Хотя Нелла даже не знала ее настолько хорошо, чтобы удостоить почетного звания «заклятой соперницы». Вражда их дедов передавалась по наследству, как лишняя хромосома, и теперь Нелла с братьями и сестрой были биологически запрограммированы ненавидеть Ла Маркас. Если она и могла чем-либо порадовать отца, так только этим.

– Ну и?.. – Нелла подбоченилась, болезненно ткнувшись бедром в столешницу. – Я победила?

– Опрос еще, э-э, не завершен…

Она нахмурилась.

– На сколько?

– Что?

Неужто она так напилась, что перешла на итальянский?

– На сколько она меня опережает?

– Какая разница, что там написал какой-нибудь тринадцатилетний геймер из Гонконга? Ты – бомба. – Его взгляд снова пополз к витрине. – А можешь сказать, что там внутри? – Он сделал шаг ближе.

Нелла развернулась и сунула свой пустой бокал под диспенсер.

– Вино.

– То, что сделал твой дед?

– Колокольчики, ракушки да прелестные девчушки…[75]

– Хотя бы один ингредиент?

– Виноград.

– Да ладно. – Его глаза заблестели: возможно, обещание просроченных сливок пробивалось сквозь более свежие впечатления вечера. – Давай выпьем по бокалу? Сыграем на раздевание. Я буду угадывать, что там есть, за каждую ошибку сниму по одному предмету одежды. А если угадаю…

– То я выпрыгиваю из окна? – Нелла изобразила самую сладкую улыбку чирлидерши «Далласских ковбоев».

А вот его ухмылка как-то померкла.

– Ладно. – Она сняла ключи с крючка над хлебными досками и бросила ему, но промахнулась – ключи пролетели мимо его плеча и ударились о стеклянную витрину. – Бери вино. Зеленый ключ.

– Антонелла… – Он поставил бокал на один из подстаканников Тома, который Нелла использовала как пепельницу, и подошел к ней вплотную. – Извини. Я не должен был упоминать… Ты же сказала, что не хочешь говорить о них… после того, что случилось… – Он смотрел на нее, как щенок, которого отругали за то, что он прыгал на диван.

Черт, нет. Прекрати это все…

Она впилась в его губы жадным поцелуем. Он невольно попятился, задел большой палец на ноге Ромула, и коробка с пиццей полетела на пол. Под ногой у нее хрустнул черствый кусок пепперони. Она запустила руку ему в штаны в надежде найти готовый к действию инструмент, заряженный, как ей представлялось, с той секунды, как она произнесла слово «сиськи». Если она намерена лечь спать с чувством глубокого и полного удовлетворения, то нужно быстренько все поправить и сделать так, чтобы он заткнулся насчет того,что случилось.

На вкус поцелуй напоминал пиво с пряным ромом и легким намеком на меренгу из десерта, который они ели вместе. Это была его идея. Нелла терпеть не могла делиться десертом.

Она толкнула его на диван и расстегнула на нем джинсы, пока он лепетал что-то невнятное о спальне. Просьба осталась неуслышанной – Нелла уже ощутила ту порадовавшую ее силу, что рвалась из-под голубого хлопка трусов.

Уж не жена ли их ему купила? Как же все легко – даже кольцо не снял. Ей нравилось, что он так откровенно демонстрирует свою абсолютную никчемность.

Она потянула его за рубашку, и он, принявшись неловко расстегивать ее платье, даже не стал возражать, когда несколько пуговиц посыпались на пол. Она откинулась назад и с нетерпеливым рыком стянула платье через голову. Наверно, он принял этот рык за признак пробудившегося первобытного инстинкта, потому что схватил ее за шею и попытался подмять под себя, но она не уступила и, наклонившись, ткнулась губами в его подбородок.

У него было удручающе скучное лицо. Симметричное. Голубые

– Презерватив? – спросил он между поцелуями.

Нелла хотела солгать, как обычно. Испытание № 11 (Слип, Слоп, Слэп)[77] касалось защиты, но формулируя его в свои семь лет, она совсем не думала о презервативах. Теперь это превратилось в своего рода игру – соврать насчет средств контрацепции и посмотреть на реакцию потенциального партнера: рискнет – идиот, уйдет – придурок, достанет резинку из бумажника – серийный изменщик или юнец под восемнадцать. А может, он оставит все как есть?

– Спираль, – честно призналась она.

– Круто. – Он все равно полез в бумажник и зубами вскрыл серебристый пакетик (серийный изменщик). – Так, на всякий случай.

Она знала, что это означает на самом деле.Я не позволю тебе разрушить мой брак из-за того, что у тебя может хватить наглости забеременеть!

Нелла подалась назад, сдерживая нетерпеливый вздох, который рвался из нее, как чих, пока он надевал презерватив. Морщинка между его бровями, ничем не примечательными, как и остальные невыразительные черты заурядного лица, несколько остудила ее пыл.

Он начал что-то говорить, но замолчал, как только ее губы коснулись латекса. Миссия выполнена. Но она успела заметить в его глазах тень сожаления из-за того, что замечательная мысль насчет предохранения посетила егодоэтого момента.

Удивительно, но даже не прилагая особых усилий – и это притом, что он залил в себя не так уж мало спиртного, – Нелла моментально подвела его к краю и отстранилась, хотя он умолял продолжать. Все в нем говорило о том, что наилучший сценарий – это сделать все по-быстрому.

Но, черт возьми, она не собиралась так легко сдаваться.

Кажется, он заметил ее раздражение и, расстегнув бюстгальтер – здесь он продемонстрировал бо́льшую сноровку, чем в попытке с платьем, – принялся ласкать ее движениями, напоминающими скорее манипуляции маммолога при ежегодном обследовании груди.

Нелла потянула его руку ниже, к своему пупку, а затем к тому месту, которое горело, словно свеча на праздничном торте. Ей все равно чего-то хотелось. Чувствуя себя сломанным тостером, подключенным к неисправной розетке, она снова коснулась губами латекса, и в этот момент в дверном замке звякнул ключ.

Глава 2

Джетт

Джетт перепробовал четыре ключа, прежде чем понял, что дверь уже не заперта. Когти страха, царапавшие его горло долгие шесть месяцев, впились еще глубже: Антонелла Барбарани хочет умереть.

Он толкнул плечом тяжелую бронированную дверь, стараясь не вспоминать, как в последний раз ломился в дверь, чтобы спасти ее, нарушив инструкции, предписывавшие ждать на положенном ему месте – в машине. Правда, тогда дверь была заперта.

Весьма вероятно, что Неллы нет дома, а в качестве выставленного всей семье среднего пальца она оставила их общие апартаменты в Перте открытыми, чтобы любая сумасшедшая могла ворваться туда и упиться вином Барбарани.

Или сжечь все дотла.

Сердце колотилось сильнее, чем он мог бы кому-либо признаться.

Как восьмиклассник перед школьными дебатами, он уже готовил контраргументы на тот случай, если все в порядке, и она швырнет в него статуэткой, обвинив в проникновении со взломом.

(Не заперто. Дверь была не заперта. Вот твоя линия обороны.)

Пятнадцать лет назад Джетт на собственном горьком опыте убедился, что иметь за спиной незаконченную среднюю школу явно недостаточно, чтобы разговаривать с Неллой на равных. За десять лет юридической практики ее язык стал острым, как нож. Джетт вспомнил, как встретился с ней, когда ему было уже двадцать четыре, но рядом с ней он чувствовал себя двенадцатилетним. Она стояла на балконе третьего этажа особняка Барбарани – загорелая рука на перилах, леденец во рту, подводка вокруг карих глаз. Ей было восемнадцать.

С того дня он изо всех сил старался ненавидеть ее. Но когда это не сработало, сменил тактику и переключился на легкое безразличие. Пятнадцать лет спустя он нашел пристанище на хрупком островке дружбы.

Прежде всего Джетт уловил несвежий запах застарелого сыра вперемешку с каким-то китайским соусом из доставки. Присутствовал и другой аромат – розы, мускуса и ванили, выветрившийся за последние полгода с пассажирского сиденья его машины. Джетт попытался сосредоточиться на звучащем на заднем плане голосе SZA[78], но приглушенный стон (определенно не SZA) заставил его замереть.

Опасность. Определить. Отреагировать.

Он был запрограммированным роботом. Автомобилем на автопилоте.

Джетт развернулся, готовясь оторвать обидчика от Неллы или задать перцу вооруженному грабителю, попытавшемуся добраться до вина за пуленепробиваемым стеклом.

Сбой программы.

Аварийное завершение работы.

Почти обнаженная, Нелла оседлала кого-то, похожего на дешевую версию длинноволосого Криса Хемсворта. Парочка оккупировала диван, о котором сама Нелла говорила, что он «желтый, как кошачья рвота», и на этот раз во рту у нее был не леденец.

– Какого черта, чувак? – Второсортный Крис увидел его первым и оттолкнул Неллу. Одной рукой он прикрывал свое мужское достоинство, другой подтягивал спущенные боксеры. Чтобы не смотреть на них обоих, Джетт уставился на выцветшее коричневое пятно на белом ковре, рядом с опрокинутым стаканчиком из-под кофе. На что оно больше похоже: на нос Томазо или на морского конька с горбатой спинкой?

Щелкнула застежка бюстгальтера… Следом пряжка ремня.

Пятно определенно больше походило на морского конька, чем на нос Тома. Он и раньше видел Неллу топлес (сзади), потому что она обычно лежала лицом вниз у открытого бассейна без верха купальника, чтобы загар не портили линии от бретелек. Но это было… не то.

– Ты же говорила, что свободна!

Брошенное обвинение заставило Джетта поднять голову и посмотреть на фальшивого Криса.

Нелла уже встала; на ней было только нижнее белье.

– Да, – сказала она, глядя на парня хищным взглядом. На Джетта она не смотрела. – Он шофер в нашей семье.

– И не стучится?

– У меня есть ключ, – сказал Джетт.

– Бро. – Парень покачал головой. – Стучаться надо всегда.

Джетт не усмехнулся в ответ, не бросил в его сторону сочувственный взгляд –ну что, бро, застукал я тебя,– чего этот парень явно ожидал просто потому, что они как мужчины примерно одного возраста, по всей видимости, должны были смотреть на жизнь одинаково. С голым торсом, в выгодном свете, лившемся из потолочного люка, дублер Криса выглядел не столь проигрышно в сравнении с оригиналом. Когда же он шагнул в сторону кухни и оказался под более ярким и резким светом флуоресцентных ламп, Джетт поймал промелькнувшее на его лице такое знакомое выражение неловкости.

Реакция людей на внешность Джетта была предсказуемой:

«Что у тебя с лицом?»– моргнув и даже не став вынимать изо рта леденец, спросила Нелла в тот день на балконе поместья Барбарани. Теперь же ей пришлось схватить своего бойфренда за руку и буквально оттащить, чтобы он перестал пялиться.

– Какого черта ты здесь делаешь? – спросила она, поворачиваясь к Джетту.

Он свирепо посмотрел на нее.

– Надень что-нибудь. – Он отшвырнул ногой кожаную куртку, которая, судя по размеру, принадлежала гостю, и поднял серебристое платье длиной с кухонное полотенце. Ощущение было такое, словно между пальцами течет прохладная речная вода.

Джетт бросил ей платье.

Ну ладно,в нее.

– Что случилось в последний раз, когда ты пытался указывать мне, что делать? – Нелла сердито швырнула платье в него, но оно, не достигнув цели, упало на пол между ними, прямо на коричневое пятно, которое рассматривал Джетт.

Его накрыло еще одно воспоминание. Похороны Джованни. Нелла, пьяная в стельку, пытается отобрать микрофон у своего брата. Ей так хочется выплеснуть те чувства к покойнику, что копились долгих тридцать три года.

Джетт тогда обнял ее за талию и повел назад, в толпу людей с мрачными, испачканными тушью лицами. Она била его, кусала, пинала, плакала у него на груди, а потом, когда они отошли подальше, и он отпустил ее… Да… Все, что она хотела выкрикнуть в адрес лежащего в гробу Джованни, она обрушила на Джетта. Заявила, что больше не желает его видеть.

Вот тогда он видел ее в последний раз.

– Поверь мне, Нелла. – Джетт выбросил в мусорное ведро остатки лайма и начал загружать посудомоечную машину тарелками с засохшей коркой из макарон с сыром и коричневатым молоком с запахом шоколадных хлопьев. – Я хочу быть здесь не больше, чем ты хочешь меня здесь видеть.

– Это, – сказала она, протягивая дублеру Криса его бумажник, – невозможно.

– Мне что, уйти? – спросил гость, пряча под рубашкой чрезмерно накачанную грудь.

– Да, – хором ответили Нелла и Джетт, продолжая сверлить друг друга взглядом.

– Что ж… ладно… интересный был вечер, Антонелла. – Гость провел ладонью по блондинистым волосам. – Может, загляну еще как-нибудь в другой раз… вина попробовать?

Последние слова он произнес с ухмылкой, которую Джетт не понял.

– Может быть.

– Что-то не уловил, как тебя зовут, приятель. – Он протянул Джетту руку, не сводя пристального взгляда с его носа.Видишь, чувак? Посмотри, какой я крутой! Я с тобой! Смотрю прямо на твой уродливый шрам! А теперь позволь пожать тебе руку теми самыми пальцами, которыми я только что ублажал твою шефиню, и мы будем квиты, да?

– Джетт. Как самолет, – сказал Джетт, крепко пожимая протянутую руку.

Любитель вина сдавил сильнее.

– Виктор.

Нелла побледнела. Джетт был готов поспорить на свою машину, что она забыла имя гостя.

– Какой именно? – поинтересовался Джетт.

– А? – Виктор опустил руку и потянулся, чтобы поцеловать Неллу в висок. Нелла, все еще сверля взглядом Джетта, притянула его к себе и засунула язык ему в рот, а руки – под еще расстегнутую рубашку.

Джетт принялся складывать столовые приборы в серый пластиковый держатель.

Выпущенный наконец на волю, Виктор, пошатываясь, направился к двери. Глаза его сияли, губы распухли так, словно их покусали пчелы.

Прошла целая минута, прежде чем Нелла заговорила.

– Ты все испортил.

Джетт включил посудомоечную машину и теперь осматривал место преступления – лаунж-зону.

– Я думал, кто-то вломился. Дверь была открыта.

– Брось – я слышала, как ты вставлял ключ.

– И все же ты не остановилась. Я мог бы… – Он вовремя осекся.

– Я была так близка к оргазму. – Их пальцы почти соприкасались. – Ты мне все обломал.

Не отвечай. Не вступай в переговоры с Барбарани.

– Правда? – Джетт взял покрытую кукурузной крошкой коробку с чем-то мексиканским. – Значит, так ты выглядишь, когда вот-вот кончишь? А по-моему, больше походило на то, что он уронил ключ от своего гибридного «Приуса» и пытался найти его в твоем нижнем белье.

Джетт сунул коробку в фиолетовый пакет для мусора, обнадеживающе пахнущий лавандой.

Разгребая завалы хлама, он слышал, как выдвигаются и задвигаются кухонные ящики. Возможно, она искала самый острый разделочный нож.

– Ну так продолжи. – Голос ее прозвучал глухо, Джетт повернулся и едва не уронил мусорный пакет. Нелла, словно средневековым мечом, размахивала длинным вибратором цвета розовой жвачки. – Покажи мне, как это делается. Или я сделаю это сама.

Он сглотнул, сминая пустую упаковку от шоколадного печенья «Тим Тэмс», пока она не превратилась в крошечный шарик в его кулаке.

– Ты держишь свой вибратор на кухне?

– Это бытовая утварь. Там его место.

– Не очень-то гигиенично. – Глупый аргумент. На карантин следует закрыть апартаменты целиком.

– Ну?

Джетт вздохнул. Все, что он хотел ей сказать, давило на грудь, как будто он похоронил кого-то заживо в гробу из собственных ребер.

– Одевайся, Нелла.

Она сглотнула, отрывая взгляд от сжимающего «Тим Тэмс» кулака и переводя его на лицо, которое, как знал Джетт, всех и всегда будет только разочаровывать. Нелла знала его достаточно долго, чтобы не вздрагивать при виде шрама. Но всякий раз, когда она так смотрела на него, живущий в нем азартный игрок поднимал свою пьяную голову.

Иногда ему казалось, что он готов поставить все – отдать все деньги мира, свою машину, свой дом, свою левую почку, – лишь бы услышать отголоски ее мыслей, когда она смотрит на него. Хотя бы даже только для того, чтобы убедиться: Нелла такая же избалованная, дерзкая и легкомысленная, какой все ее и считали. Чтобы знать, что она реагирует на его шрам так же, как и весь остальной мир.

Она не сводила с него глаз.

– Нет? Хорошо. Тогда я сделаю это сама.

Это был вызов. Джетт бросил смятую упаковку в пакет. Шорох, с которым Нелла развернулась, пробудил что-то внутри нее, и она зарычала и протолкнулась мимо него (вибратор ударил его в живот) к огромной двери в ванную. И сразу захлопнула ее за собой.

Глава 3

Нелла

Если он бросит хоть что-нибудь еще в этот мусорный мешок…

Еще один раздраженный вздох, и она швырнет в ванну фен. Она уже включила гидромассаж, чтобы он не услышал ее рыданий. А вот его она слышала прекрасно, потому что для нее Джетт заготовил особый, фирменный вздох.

И он будто пытался сказать:Типичное отродье Барбарани. Все шесть последних месяцев тусовалась, пока я разрывался на части,

Или:Она за свои слова никогда не извиняется.

Или, может быть:Мне жилось бы в сто раз легче, если бы Рафаэль в самом деле пристрелил ее полгода назад.

Она швырнула вибратор, и он, ударившись о дверь, с приятным глухим звуком упал на белую плитку. Задняя крышка раскололась, и три маленькие батарейки вырвались из заточения и покатились по полу. По ту сторону двери – тишина. Она смотрела на дверную ручку в форме ракушки, представляя, как та поворачивается и Джетт врывается в ванную – убедиться, что с ней все в порядке.

Но, конечно, он этого не сделает – а вдруг она голая! И каким бы мерзавцем она ни представляла его в своих лихорадочных кошмарах, никаким злодеем он не был. Интересно, что бы с ним случилось, если бы он вошел сюда и увидел ее соски, выглядывающие из-под хлопьев белой пены? Джетт никогда не смотрел на нее так, как мужчины вроде Виктора. (Неужели его действительно так зовут?)

Пьяные слезы отрезвляли. Лавандовое и гибискусовое мыло пенилось, ярко сверкая и поднимая настроение, как опасное приворотное зелье.

– Включаю кофемашину, – крикнул Джетт. «Ага, не выдержал, все-таки первым нарушил молчание».

– Двойной эспрессо, – крикнула она в ответ. – Где-то должны быть «Тим Тэмс».

– Они все закончились.

Нелла откинулась назад, погрузившись в лавандовую воду. Густой аромат бережно окутал ее, а головокружительный жар снова напомнил, как легко он может поглотить целиком…

– Чистое полотенце и халат оставлю снаружи.

Чертов Джетт. Даже утонуть спокойно не даст – обязательно вмешается.

Минут через двадцать, в халате и с полотенцем, повязанным на голове, как королевский головной убор, Нелла сердито смотрела на свое отражение в запотевшем зеркале. Через все еще закрытую дверь доносился гул кофемашины, готовившей эспрессо.

– И кого же мне уволить за то, что он отправил тебя сюда? – спросила Нелла, приступая к вечернему уходу за кожей. Она никогда не пропускала эту процедуру и уж точно не собиралась из-за Джетта лишать кожу коллагена. Пенка очищающего средства с ароматом мяты неохотно впиталась в поры, которые за последние несколько месяцев расширились из-за того, что она питалась в основном фастфудом и вином. Крем для кожи вокруг глаз так ни черта и не справился с темными полумесяцами под ними. Мать говорила, что это синяки от пальцев Бога, таким образом помечающего самых красивых девушек. Но глядя на свое изрытое кратерами лицо – она сама безжалостно выдавливала появлявшиеся прыщи, – Нелла вовсе не чувствовала себя красавицей. Щеки распухли от выпивки и соли, а на предплечье обнаружился странный порез, появившийся неведомо когда и неведомо как.

– Джетт? – позвала Нелла, когда он так и не ответил. Это прозвучало как приказ, но она ничего не могла с собой поделать. Она злилась на свое отражение больше, чем на него, но не могла сказать ему об этом. Он понимал ее лучше, чем она себя, и иногда ей становилось от этого не по себе. Нелла закрутила крышку на тюбике с увлажняющим кремом Тома (почему косметика для мужчин всегда лучше женской?) и, выйдя из ванной, направилась на запах кофе.

– Я расскажу, когда мы сядем в машину. – Джетт стоял посреди теперь уже безупречно чистой кухни, он даже не посмотрел в сторону Неллы, направив внимание на кофемашину, наполняющую густой коричневой жидкостью чашки, стоявшие под раздатчиком.

– Рассказывай сейчас, иначе я никуда не поеду.

Он вздохнул и полез в холодильник за молоком. Не было такого кофе, которое не смог бы испортить этот человек.

– Держи. – Джетт протянул ей эспрессо, которое она выпила одним глотком.

Потягивая свой, он молча наблюдал за ней.

– На кухне как-то странно пахнет.

– Последний шик – аромат дохлых личинок.

Нелла провела языком по зубам. Шершавые. Почистила она их утром или обошлась мятной конфеткой?

– Кто-то умер?

– Нет.

– Фореста Валентайна наконец-то арестовали за убийство Поппи Рейвен?

– Нет.

– Остальное меня не касается. Что бы это ни было, сказанное на похоронах остается в силе. Возвращайся домой, Джетт.

«Я больше не хочу видеть твою отвратительную рожу».

С того дня эти слова звучали в ее голове каждую ночь – змея, отравившаяся собственным ядом. Именно из-за них она в каждый свой напиток добавляла больше, чем обычно, спиртного, после чего ее тянуло к самым неподходящим типам.

Она знала, что говорила и другие непростительные вещи, но забыть не могла именно эту фразу. Воспоминания были ее наказанием.

Она не имела в виду его шрам, но как еще, черт возьми, он мог это понять?

– Меня прислал Том, – сказал Джетт, избегая смотреть ей в глаза.

– О, тебя прислалТом. Почему же ты сразу не сказал? Тогда поехали! – Нелла плюхнулась на (теперь тоже чистый) диван, подтянула задравшуюся полу халата, под которым на ней ничего не было. – В полчетвертого ночи? – Она даже не удивилась, увидев время на микроволновке. Том не считал человеческую потребность в сне достаточным основанием, чтобы бездельничать и отлынивать от работы.

Джетт сел в кресло напротив (оно было из мебельного реквизита сериала «Друзья», и Том купил его на аукционе в Нью-Йорке), держа чашку кофе с молоком обеими руками.

– Когда я уезжал, было только двенадцать. Ты ему нужна. Что-то случилось.

– Если я так нужна моему дорогому брату, почему он не приехал сам? Или любое человеческое взаимодействие теперь настолько невозможно для моей семьи, что проще отправить водителя?

Джетт потягивал кофе, постукивая мизинцем по краю чашки.

– Полагаю, у него сложилось ошибочное мнение, что я смогу убедить тебя вернуться домой.

– Попытка, достойная восхищения. Думаю, ты заслужил свои тридцать сребреников, Иуда. – Она выразительно посмотрела на желтый диван, на котором он застал ее с Виктором. – Где мои «Доритос»?

– Что?

– Моя пачка чипсов «Доритос» валялась где-то здесь. – Нелла наклонилась и провела рукой над полом.

– Ты, должно быть, имеешь в виду пакет с плесенью, который я выбросил в мусоропровод.

– Плесень полезна для здоровья кишечника.

– Соли в этих продуктах столько, что она убьет тебя быстрее пули.

Она уставилась на кофейную гущу в чашке, словно экстрасенс, пытающийся истолковать узоры на дне.

– Извини, – тихо сказал Джетт. Нелла не хотела видеть выражение его лица. Звук выстрелов Рафаэля, когда, как ей казалось, он расстреливал ее семью, стал мрачной колыбельной, под которую она засыпала каждую ночь. Но Джетт не мог этого знать. Джетт, как и все остальные, думал, что Нелла Барбарани – это нерушимая ледяная башня, которая выдержит все то, что раскалывает и разбивает вдребезги обычных людей.

– Зачем я нужна Тому? – спросила она. – Давай, говори побыстрее, чтобы я

Джетт не повелся на провокацию.

– И что ты будешь делать? Останешься здесь еще на полгода, будешь есть, трахаться и веселиться до потери пульса? – Он поставил чашку на кофейный столик, который, вероятно, испытывал облегчение от того, что его наконец-то используют по прямому назначению, а не как удобную плоскую поверхность для непонятно каких дел.

Она вытянула ноги на диване.

– И загорать.

Он лишь коротко взглянул на них и раздраженно фыркнул. Потом достал из кармана телефон и начал печатать.

Нелла теребила выбившуюся нитку на халате, делая вид, что не смотрит на него. Джетт выглядел так же, как всегда, разве что немного осунулся. Его лицо было для нее чем-то вроде плана дома, знакомого места, по которому она тосковала все последние шесть месяцев, даже несмотря на то, что сама же сбежала оттуда. Левый бицепс слегка напрягся под голубой футболкой, тот самый бицепс, в который она, как дикое животное, впилась зубами, когда он уводил ее с похорон отца. На нем была выбита аббревиатура УГП, и, несмотря на все ее мольбы, уговоры и угрозы, Джетт так и не сказал ей, что означают эти три буквы. Большинство мужчин, когда сидят, широко расставляют ноги – Нелла привыкла к этому за месяцы поездок в городском транспорте, – Джетт в этом отношении отличался скромностью.

Она практиковалась в вождении машины, наблюдая за этими ногами. Джетт согласился учить ее после того, как папа, мама, Том и Грейсон уже отказались от этой миссии, сочтя ее невыполнимой. Нелла всегда была неуклюжей, когда дело доходило до практических, ритмичных вещей, таких как вождение, танцы или ходьба. Но Джетт был терпелив или, возможно, просто отчаянно хотел доказать ее отцу, что может быть полезен и заслуживает права оставаться в поместье. Наблюдение за ритмом работы его ног, за тем, как они нажимают и отпускают педали, помогло ей в итоге найти собственный. Который она, конечно, теперь утратила. Какой смысл учиться водить машину, когда есть человек, которому платят за то, чтобы он делал это за тебя? Обама носил один и тот же костюм каждый день, чтобы освободить разум для обдумывания более важных решений, а Нелла позволяла Джетту возить ее, чтобы сосредоточить свои таланты на другом.

Она снова перевела взгляд на его лицо с глубокими карими глазами, в которых отражался свет экрана. В эти глаза она смотрела в свои последние, как тогда думала, мгновения жизни. А еще она видела рваный шрам, пересекающий лицо по диагонали, шрам, хранящий историю о тайном прошлом, которого он никогда ей не раскрывал. Это лицо бесило ее как постоянное напоминание о том, что Джетт не до конца ей доверяет.

– Проверь свой телефон, – попросил он, оторвавшись от экрана. – Я отправил тебе письмо.

Она быстро отвела взгляд.

– Боишься сказать в лицо, поэтому прибегаешь к кибербуллингу? – Она положила ногу на ногу. – У меня телефон разрядился.

Джетт протянул ей свой айфон.

– Все еще без чехла? – спросила она.

– Мне так нравится – жить на грани, – спокойно ответил он. И действительно, он водил машину так, словно мог позволить себе рисковать, имея в запасе, как кот, девять жизней, и злился, когда кто-то сидел на его месте.

Она взяла телефон, откинулась на спинку дивана и, едва начав читать, резко выпрямилась. В глазах потемнело. Руки задрожали.

– Джетт… – Она перечитала мелкий текст, моргая и щурясь, чтобы убедиться, что в своем полупьяном состоянии понимает все правильно. – Скажи, что я неправильно это читаю.

Он скрестил руки на груди.

Она уставилась на заголовок.Ла Маркас подают в суд на Барбарани, обвиняя их в получении прибыли от украденного патента на вино.

– Это розыгрыш, да? В Австралии нельзя подать в суд за права на рецепт. Мы что, в одном из тех реалити-шоу, где…

– Иск настоящий, – перебил ее Джетт. – Как ты сама знаешь, Маттео Ла Маркас уверен, что твой дед не сам создал знаменитый рецепт сангве[79]. Он нашел лазейку. – Оба одновременно посмотрели на рецепт в рамке, заляпанный липкими пальцами Виктора. – Маттео всегда утверждал, что рецепт подозрительно похож на тот, над которым якобы работал его отец.

– Если что и выглядит подозрительно, так это смерть моего деда и тот факт, что Антонио Ла Маркаса ни разу не допрашивали по этому поводу, хотя он…

– Я знаю, Нелла.

Джетт действительно знал. И это бесило ее еще больше. Почему он так спокоен? Почему не рвет и не мечет? Почему не штурмует поместье их извечных врагов?

– Первое слушание через три недели, – продолжил он. – Полагаю, ты не следила за новостями. Я нашел твой телефон в микроволновке. Наверно, говоря, что он разрядился, ты имеешь в виду, что пыталась его спалить. Когда ты в последний раз заряжала телефон?

– У меня есть право хранить молчание, и это право закреплено в Разделе 8 Закона о доказательствах 1906 года. – Она закрыла глаза.

– Вот именно.

– Что?

– Вот почему ты нужна Тому.

Она распахнула глаза и уставилась на него.

– Право хранить молчание имеют все, а не только я.

– Но ему необходим адвокат.

Она покачала головой.

– Я не тот адвокат, который ему нужен.

– Тот самый. Ты лучшая. Ты еще и старшая, хотя винодельней управляет Том. Тебя ждут на первом слушании. Соберется вся семья.

Семья. В позвоночник вонзился ледяной кол.

– Так вот как ты собираешься уговорить меня вернуться в Бинди-Бинди? Соблазнить юридическими закавыками?

– Я знаю, что тебя заводит. – Джетт вытянул длинные ноги. – У Грейсона и Тома были грандиозные планы: похитить тебя или нанять группу марьячи, чтобы те воспели бессмертную семейную любовь, или прислать видео о доме, опустошенном войной и лишенном света, которым раньше была Нелла Барбарани, или провести опрос всех жителей залива Бинди-Бинди, в ходе которого они обратились бы к блудной дочери, умоляя ее вернуться. Но я знал, что все гораздо проще.

Джетт усмехнулся, но Нелла видела тени в глубине его глаз. Все было хуже, чем он признавался.

– Я не вернусь. Не доставлю тебе сегодня такого удовольствия.

И не только тебе, а еще и Тому. И моей матери. И моему отцу, который, хотя и мертв, но, я знаю, смотрит на меня с небес и потрясает кулаком. Я не вернусь ради них.

– Ты вернешься не ради Тома или других. – Давным-давно Джетт, должно быть, вживил ей в мозг какой-то чип, который при активации пересылал ему ее мысли. – Ты вернешься ради себя самой. Нападение Ла Маркас на твою семью – это еще и нападение на тебя, Нелла, как бы

– Ла Маркас охотятся не за моими деньгами. Все, что у меня есть, я заработала сама.

– Я знаю это, и Том знает, но есть особая причина, почему ты так хороша в своем деле.

Нелла усмехнулась.

– Ну конечно, путь наверх я проложила через постель.

– Тебе всегда было что доказывать. Ты борешься за своих клиентов, как боролась за то, чтобы иметь собственную репутацию, не связанную с громким именем отца. Но это судебное дело. Твоя репутация юриста на кону, нравится тебе это или нет. Все знают, какая ты в зале суда.

Слова Джетта перекликались со словами журналистки, которая два года назад писала ее биографию для представления на конкурсе «Самая Влиятельная Бизнес-леди года Австралии»:Нелла Барбарани успешна на все сто. Вы знаете этот тип – женщина, которую терпеть не могут, потому что у нее есть все: внешность, интеллект, остроумие и деньги. Она – та, на кого все хотят быть похожими, та, кому все хотят нравиться, и единственная, с кем вы не хотели бы оказаться в зале суда по разные стороны баррикад…

Но это – и статья, и номинация – было до появления ставшей вирусной заметки «Восхождение австралийских непо-бэби»[80], в которой, кроме Неллы, упоминались все ее братья и сестра.

– Неважно, какая я в суде и как представляю своих клиентов. Как только меня увидят там, сражающейся за сохранение состояния моей семьи, я стану просто еще одной закатывающей истерику непо-бэби.

– Тебе не вручили диплом юриста вместе с клатчем Hermes на твой двадцать первый день рождения.

– Это был не Hermes, а Lana Marks, – перебила Нелла.

– Все, что у тебя есть, ты заработала сама. Твой отец не платил университету или Австралийской ассоциации юристов.

Нелла пожала плечами. Стоило представить, как ее отец пожимает руку декану ее университета или президенту ААЮ и что-то шепчет им на ухо, как она сжалась. Казалось, кожа превратилась в змей, сдавивших ее кости. Хотя она и видела свою академическую справку, хотя и была на всех собеседованиях, ее не оставляла тревожная мысль: а вдруг все это ложь?Вдруг все, что, как я думаю, построено мною, на самом деле создано для меня отцом?

Даже сейчас, когда он был мертв, ей иногда казалось, что она чувствует границы своей дополненной реальности, словно мерцающую стену. Стоит лишь слегка надавить, и все это рухнет, явив притворство. Без него и его династии она – ничто.

Джетт уперся локтями в колени.

– Я понимаю, о чем ты думаешь. Ты не выиграешь в любом случае: если возьмешься за дело, ты – испорченная мажорка, пытающаяся удержать состояние в своих маленьких кулачках, но если ты не будешь участвовать, все подумают…

– …что я для этого не гожусь.

– Или…

– …или что моя семья виновна, а значит, по ассоциации, замешана и я.

Черт бы побрал этого Маттео, гребаного Ла Маркас. Закон был для нее священным оазисом. Тем, в чем она лучше всех, единственным, что давало ей основание не чувствовать себя никчемной в глазах отца и братьев. Закону все равно, как тебя зовут. С тех пор как королю пришлось подписать Великую хартию вольностей в 1215 году, даже «неприкасаемые», вроде ее семьи миллионеров, попадали под его действие. Закон уравнивал всех.

Право было ее инструментом. Но теперь костлявые, сальные пальцы Маттео душили ее – все из-за дурацкого судебного иска.

– Я приду на слушание, – уступила Нелла.

Надо отдать должное Джетту: он не подпрыгнул и не вскинул кулак, а просто кивнул.

– Но потом я уеду, – продолжила она. – Я встретила парня на сайклинге, он учится шаманизму, и ему нужен кто-то, на ком можно практиковаться, так что какое-то время я буду занята – из меня будут изгонять демонов. Я передала своих клиентов Иену, и Дейзи сказала, что у него все хорошо. Он справляется и без меня.

– Твоя семья не справится.

– Моей семьи, – эти два слова обожгли ей язык, – больше не существует.

Нелла ждала, что Джетт скажет ей, мол, не надо драматизировать. Или что она эгоистка. Или найдет другие определения, которые он и весь остальной мир используют в отношении Антонеллы Барбарани, определения куда более верные, чем те, которыми оперировала та журналистка, написавшая хвалебную статью.

Но вместо этого Джетт встал, взял обе кофейные чашки и молча ополоснул их под краном.

Она хотела, чтобы он накричал на нее, потребовал ответить, действительно ли она имела в виду все то, что сказала шесть месяцев назад. Но на Джетта такие вещи не влияли. Ему было все равно, что она сказала или что сделала, для него она была просто Барбарани. Испорченная тусовщица, превратившаяся в ледяную королеву-адвокатшу, на которую он работает. В его чувствах к ней никогда не было глубины. Она была лужей. И она высушила все оставшиеся капли их дружбы после похорон, игнорируя его – и всех остальных – звонки последние шесть месяцев. Джетт будет рад, когда она уедет.

А случится это сразу после слушания.

Глава 4

Нелла

– Ты что, содрала кожу с Салли из «Корпорации монстров», чтобы пошить эти туфли? – поинтересовался Джетт, глядя в зеркало в лифте.

Нелла все же надеялась, что на самом деле выглядит лучше, чем ее отражение, и что причина возможных дефектов в неровности стекла. Дома она много времени проводила в спортзале и позволяла себе есть все, что захочется, не беспокоясь о том, что не влезет в любимые джинсы. И вообще, ей было наплевать, что незнакомые парни за ужином могут подумать, мол, она сметает все со стола, как пылесос.

Но она бы никогда в этом не призналась. То, что она сказала Джетту о шамане из фитнес-клуба, было правдой, но ее визиты туда больше напоминали посещение церкви на Рождество или Пасху, чем знакомство с практикой самоистязания. Неужели она так сильно изменилась за последние полгода? Случится ли с ней то, что, похоже, случается с другими женщинами, когда им становится наплевать на плоский живот, подтянутую попу и упругую грудь? А если случится, то когда? В сорок? В пятьдесят? Может, она продолжит переживать обо всем этом до самого тридцать девятого дня рождения, а потом проснется в сорок и подумает:«Да пошло оно все – я просто прекрасна! И на мнение мужчин о моем теле мне просто наплевать!»

Нелла надеялась, что так оно и будет. И, следовательно, жить с этим беспокойством осталось лет семь, а потом ей уже не придется задаваться нелепыми вопросами, например, о том, что подумал Джетт, когда она расхаживала перед ним в одних трусиках и лифчике. Скорее всего, он испытывал одновременно и отвращение, и

Может быть, шаман поможет ей с этим?

– Ты планировал эту реплику с тех пор, как я вышла из спальни, не так ли? Я видела, как ты смотрел на мои ноги.

– Людей привлекает ужасное и безобразное – это в человеческой природе. Например, прохожие всегда замедляют шаг, проходя мимо места аварии.

– Эти туфли были на подиуме на Неделе моды в Милане.

– А я не знал. Жаль, что Крис – то есть Винсенто – не успел их увидеть.

– ЕслиВикторувидел так мало, то лишь потому, – дверцы кабины открылись, и Нелла протиснулась мимо него в золотисто-белый вестибюль, – что ты не дал ему такой возможности, вломившись в мои апартаменты.

Нелла нарочно оставила свой чемодан в лифте, чтобы Джетту пришлось его забрать. Базовая манипуляция.

Джетт машинально, не теряя ни минуты, подхватил его.

– Значит, он выдержал все испытания?

– Я знала его слишком мало, чтобы занести в топ–10, – бросила Нелла через плечо.

– То есть по пункту«Уродская одежда»он тебя не забраковал?

– На мне была флуоресцентная оранжевая шляпа-федора.

– Уверен, на специальных сайтах есть категория для такого фетиша. Собираешься еще с ним встретиться?

Они вышли из здания. Бесси, красный «Порше» Джетта (точнее, красный «Порше» ее семьи, которым Джетт распоряжался практически полностью), стояла в зоне эвакуации прямо у входа в вестибюль, и радужные огни набережной Элизабет-Куэй отражались в ее стеклах.

Щеки Неллы вспыхнули – этот самонадеянный наглец даже не сомневался, что легко убедит ее поехать с ним.

– Он женат. – Она знала, что этим заставит его заткнуться. Джетт ненавидел обманщиков.

Фары Бесси приветственно мигнули. Нелла плюхнулась на переднее пассажирское сиденье и вдохнула знакомый запах кожи, жимолости и одеколона Джетта. Ее бешено колотящееся сердце (спасибо неожиданному эспрессо и судебному иску) сбавило ритм.

– Если так, то, похоже, я оказал тебе услугу, – отрывисто бросил Джетт. Его слова пробудили что-то внутри нее, но из-за усталости она не уделила этому особого внимания.

– Он хотел трахнуть меня только потому, что моя фамилия Барбарани.

– Он хотел трахнуть тебя не поэтому.

Она открыла рот, чтобы ответить, но на экране управления высветился номер ее брата.

– Том? – ответил Джетт, свернув на дорогу, которая проходила через набережную Элизабет-Куэй. Нелла до сих пор никак не могла привыкнуть к ее обновленному виду. Неужели Перт не мог просто остаться таким, каким сохранился в ее памяти с детства. Еще больше раздражало, что у нее не получается вспомнить, как выглядела набережная до того, как город подвергли пластической операции, превратив его в нечто кардашьяноподобное, больше напоминающее «крутые» восточные города – Сидней и Мельбурн.

Она закрыла глаза и попыталась вспомнить очертания берегов, дорогу, лебедей – как все было до начала преобразований. Попыталась и не смогла. Может быть, Перт тоже стоял перед кривым зеркалом лифта?

– Ты ее забрал? – услышала Нелла голос брата. – Она наконец вытащила голову из собственной…

– Она здесь, Том, и ты на громкой связи.

– Да пошли вы оба, – заявила Нелла.

– Не обращай внимания на ограничение скорости, Рэндалл. Проблемы со штрафами я решу. Они выдали временный судебный запрет.

Джетт промчался через перекресток – оранжевый на светофоре как раз менялся на красный.

– Что это значит?

– Это значит, – Нелла подтянула колени к подбородку, не обращая внимания на то, как нахмурился Джетт из-за ее пренебрежения строгими правилами поездки в Бесси, – что производство любого из продуктов, рассматриваемых в рамках расследования, должно быть прекращено до его завершения.

– И что? – настаивал Джетт.

– Они отзывают вино! – прозвучал бесплотный голос Тома. – Нагрянут в винодельню с первыми лучами солнца! Тебе лучше поторопиться, Антонелла, потому что, если мы проиграем, это будет полностью, безоговорочно, целиком твоя вина.

– Им нужно переименовать это место. – Нелла прижалась лбом к прохладному стеклу окна. Они как раз проезжали мимо выцветшей таблички-розовой ракушки, извещавшей, что до бухты Бинди-Бинди остался один километр. Строго говоря, они выехали из города на рассвете, но сейчас небо приобрело тот оттенок голубого, при котором бодрствование уже считается социально приемлемым.

– Почему?

– Здесь больше нет бабочек. Бинди-Бинди на нунгарском означаетбабочка.

– А как на нунгарском простомуха? – спросил Джетт, выгоняя в окно здоровенную мартовскую муху. – Как они сюда залетают?

– Я открыла заднее окно. Мне нужен был свежий воздух, но не прямо в лицо.

Джетт с такой силой ткнул в кнопку стеклоподъемника, что Нелла удивилась, как он не сломал палец. Очевидно, раздражающее спокойствие было притворством, пока он послушно играл роль охотника за головами. И теперь, когда добыча сидела на пассажирском сиденье и была надежно пристегнута, он снова впал в апатию и неподвижно смотрел вперед.

Большую часть пути в машине было тихо.

Конец февраля в Бинди-Бинди никогда не был тихим временем. Хотя большинство отпускников, приехавших на летние каникулы, уже катили по песчаному шоссе обратно в Перт – на работу и учебу, в воздухе все еще витала наэлектризованная послепраздничная атмосфера. Нелла с удовольствием бы надела наушники, чтобы отгородиться от мира и не слышать этого шума. Загорелые подростки с солью на волосах маневрировали на велосипедах, шли с серфами и планшетами по главной туристической улице, уже заполненной завтракающими туристами.

Взрослые в цветастых платьях и спортивной форме готовились провести день за дегустацией вин, исследованием пещер или самоистязанием под солнцем на знаменитых бело-бирюзовых пляжах Бинди-Бинди. Пока Джет поворачивал возле здания суда у полицейского участка, Нелла прижалась к сиденью – на случай, если кто-то с работы вдруг решил зайти в офис до открытия, чтобы произвести впечатление на отсутствующего руководителя. Находясь в вишневом «Порше», остаться незамеченной непросто.

Раньше она обожала проводить лето[81] в Бинди-Бинди: вдыхать резкий запах морских водорослей, покрывать себя кокосовым солнцезащитным кремом и мазать губы липким клубничным блеском. Долгие часы у воды или в скалах в компании Элайзы, единственной подруги, которая прошла все ее испытания. Впрочем, Элайза сама же помогала ей их придумывать. В одиннадцать лет Нелла разработала собственное руководство по отсеиванию тех, кто хотел быть рядом с ней только потому, что она – Барбарани, а не просто Нелла. За основу она взяла правила спасения «Плыви, чтобы выжить» местного клуба серферов, и все пошло оттуда. Они с Элайзой лежали на песке, составляя список из двадцати одного пункта блестящей неоново-зеленой ручкой в пушистом блокноте, который шел в подарок к журналу Total Girl. Они флиртовали с парнями, приехавшими на каникулы из Перта, и притворялись, что не умеют кататься на серфе, чтобы был повод прикасаться к их скользким, накачанным телам, умоляя научить их стоять на доске.

Иногда с ними таскалась младшая сестра Неллы, Фрэнки, и Нелла придумывала для нее надоедливые задания, словно

Пока не случилось то, что случилось.

Мысль о Фрэнки отозвалась эхом выстрелов. Сырой душок потайного прохода, сделанного ее дедушкой, где Неллу и всю семью держали в заложниках в ночь гала-шоу, просачивался сквозь запах морских водорослей и кофе на главной улице.

– Нелл? – Джетт смотрел на нее, одной рукой небрежно держа руль, другой отбивая на рычаге переключения передач ритм звучащей по радио песни Джеймса Тейлора. Музыкальный вкус Джетта был как у шестидесятитрехлетнего пенсионера.

Она откинула голову назад, и перец, жимолость и кожа поглотили отзывающиеся болью летние запахи. Выстрелы и крики стихли, уступив место эху сказанного Джеттом еще в Перте, перед звонком Тома.

Он хотел трахнуть тебя не поэтому.

Вероятно, это было оскорблением, небольшой расплатой за похороны, только Нелла не поняла, что он имел в виду. Но момент, чтобы расспросить об этом, давно прошел, и теперь она выглядела бы как невротичный нарцисс, если бы подняла эту тему.

– Все в порядке.

Он не настаивал. Джетт всегда был таким. Иногда она чувствовала себя заклинившей дверью, которую он вяло пытается приоткрыть, но всегда сдается. Порой ей хотелось, чтобы кто-нибудь врезался в нее и снес с петель.

Джетт повернулся к дороге. Наблюдать за тем, как он ведет машину, было почти то же самое, что читать стихи. Стихи, которые она хотела проигнорировать, поскольку знала – этот маршрут ведет к поместью Барбарани. Джетт водил машину так, как музыкант перебирает струны гитары, как бейсболист подает мяч, как кружится танцор. Ритм его движений был бальзамом, пролитым на сильный солнечный ожог. Она сидела, спала и блевала на заднем сиденье его машин в самые мрачные моменты жизни, даже если он не представлял, от чего именно увозил ее.

Джетт никогда не давил на нее.

Иногда она задавалась вопросом, как много он на самом деле знает и о чем намеренно умалчивает? Как, например, о той ночи, когда ей было восемнадцать, и они с Грейсоном вырвали ее из лап сталкерши-психопатки, Салли Сью. Было много моментов, когда молчаливое присутствие Джетта помогало ей залечивать раны, но она не любила слишком много о них размышлять. Как, например, о том лете, когда он забрал ее после третьего курса универа, и разговоре, который он, вероятно, забыл. Или о той ночи, когда парнишка упал с балкона на вечеринке, куда их всех пригласили. Неллу тяготило предчувствие, что она и эту поездку добавит в тот список.

Теперь, когда они снова были в зоне покрытия, телефон Джетта взрывался от уведомлений.

– Это мой брат? – спросила Нелла.

Джетт взглянул на телефон, и она неодобрительно цокнула языком. Он поднял голову и снова уставился на дорогу. Она была практически уверена, что Джетт мог бы вести машину с завязанными глазами и не сделать ни единой ошибки, но баловать его такими комплиментами не собиралась.

– Нет.

– Интересно. – Она потянулась, чтобы схватить телефон, но Джетт был быстрее и сунул его в карман с правой стороны. – Есть что скрывать?

К горлу подступила желчь – прямо перед ними показалась въездная арка, за которой находились поместье и винодельня Барбарани.

– Чья это машина? – Нелла ткнула в окно, когда они проезжали мимо серебристого «Ауди», нелепо остановившегося на подъездной дорожке – в отсутствие Джетта указать гостю нужное место было некому.

– Понятия не имею.

Прошло всего полгода, но она с тревогой поймала себя на том, что не может понять, врет он или нет. Джетт знал всех по их машинам. Спроси его имя парня, с которым он всю ночь вел вежливую беседу на вечеринке, и он лишь вежливо пожмет плечами. Но вспомнит, что тот приехал на кабриолете «Кадиллак» 1955 года, даже если спросить его об этом десять месяцев спустя.

Владелец «Ауди» был, судя по всему, важной персоной. Ни за что на свете Томазо не втянул бы постороннего в ту дерьмовую ситуацию, в которой оказались Барбарани из-за Ла Маркас. Вражда между двумя семьями началась в то время, когда их патриархи, Эмилио и Антонио, делили каюту на корабле, шедшем после войны в Западную Австралию из Италии. Австралии нужны были люди для работы и строительства железных дорог, и «красная угроза» была сильна как никогда. Правительству требовались крепкие молодые парни, которые могли бы защитить континент от коммунистического вторжения.

Коммунисты так и не пришли, но итальянцы пустили глубокие корни. И Эмилио, и Антонио хотели большего от этой новой жизни. Они выплатили свои долги и построили железные дороги, но обоими двигало стремление создать собственные винодельни. Эмилио прославился сангве, а Антонио добился успеха с пино нуар.

Такова история. Такова правда. Ла Маркас были преступниками – их бизнес не ограничивался вином, и они укрыли в своем поместье настоящего убийцу. Возможно, против Фореста Валентайна и не имелось никаких веских улик, но он был виновен во всех смыслах. Конечно же, эта дурацкая претензия по поводу рецепта вина не имела никаких шансов в суде. Эмилио и Антонио возненавидели друг друга с первого взгляда. Ни при каких обстоятельствах дедушка Неллы не раскрыл бы секрет фамильного вина своему заклятому врагу за бутылкой красного. И если бы дедушка Эмилио украл рецепт у Антонио, последний ни за что бы не позволил ему выйти сухим из воды.

После того, что случилось шесть месяцев назад, когда Нелла потеряла отца и младшую сестру, Ла Маркас только и ждали удобного момента. Ни та ни другая семья не вышла без потерь из кровавой бойни, в которую превратилось гала-шоу в поместье Барбарани, и каждая винила другую в произошедшем.

Так что да, долго она здесь не задержится.

Нелла посмотрела на Джетта – он как раз припарковал машину перед особняком, хотя обычно Бесси жила в гараже. Предложит ли он отвезти Неллу обратно в Перт, или ей следует поступить по-взрослому и просто заказать себе такси?

Ноги едва не подкосились на гравийной дорожке, пока она вспоминала как ходить после четырехчасового пребывания в согнутом положении. Ее мохнатые зеленые тапочки Dolce & Gabbana могли и не пережить долгого путешествия до парадной двери.

Джетт шел впереди, уткнувшись в телефон. Если не Том, то кто же так настойчиво ему писал? Она ощутила укол какого-то чужого, незнакомого чувства.

Впрочем, какая разница? Она больше не живет здесь. Сейчас она в Перте, а скоро будет в Индии… или на Бали… (она не могла вспомнить точно, что именно говорил шаман).

Джетт нажал на кнопку звонка у парадной двери особняка.

– О, сюда ты не вламываешься, да? – Нелла толкнула его в плечо. Или, вернее, в локоть. Ей так недоставало чего-нибудь на высоком каблуке.

– Тебе бы следовало помнить, что дверь нужно запирать.

Она сглотнула. Воспоминания о Салли Сью были туманными, как после тяжелой поездки: лишь обрывки звуков, сцен, которые, казалось, происходили с кем-то другим или были когда-то показаны по телевизору. Самыми страшными воспоминаниями оказались не стяжки, врезавшиеся ей в запястья, и не доска визуализации, которую Салли сделала для них с Неллой, – их будущая жизньвместе,которую Салли представляла до того, как появились искусственный интеллект и дипфейки, с фотографиями, напечатанными и наклеенными на обложки журналов. Именно собственная наивность Неллы, отчаянное желание сбежать из мира своего отца заставили ее так сильно поверить в дурацкое электронное письмо Салли, в котором та представилась юристом, ищущим стажера на лето. Даже спустя годы Нелла не могла вспоминать это без жгучего стыда.

– Тебе нужно… – Джетт бросил на нее серьезный, внимательный взгляд, но она так и не поняла, что ей нужно сделать, потому что дверь открылась.

На пороге стоял Томазо.

– Похоже, дело плохо, – сказала она. – Я никогда раньше не видела, чтобы ты сам открывал дверь. Должно быть, тебе потребовалась целая вечность, чтобы разобраться в принципах работы дверной ручки.

Брат взглянул на нее так, словно она была бездомной кошкой, которая помочилась у его двери.

– Что это на тебе?

– Когда я нашел Неллу, одежды на ней было намного меньше. – Джетт сунул телефон в задний карман и прошел мимо Томазо.

В вестибюле, отделанном белым мрамором, было прохладно, но на шее Неллы выступили капельки пота, как будто с арок капало расплавленное золото. Свисающие с потолка люстры с хрустальными подвесками напоминали ракушки, облепившие корпус затонувшего корабля. Воспоминания о доме были омрачены кошмарами последних нескольких дней, проведенных здесь.

– Ты потеряла свой телефон? – Брат задал вопрос таким тоном, каким кто-то другой мог бы спросить, не убила ли она человека.

– Нет.

– Ты что, Антонелла, не понимаешь, насколько это серьезно? – прорычал Том и удивленно поднял брови. В ответ она подняла свои еще выше. У всех братьев и сестер Барбарани были одинаковые густые темные брови. Конечно, Нелла делала эпиляцию раз в два месяца, и Том обычно поступал так же, но он явно пропустил несколько последних процедур. Его волосы были растрепаны, словно он только что занимался сексом с колючим кустом, а состояние бородки явно указывало на отсутствие привычной заботы и внимания.

– Ты выглядишь… как…merda[82]. – Он прошелся взглядом по ее покрытой оспинами коже и спортивным штанам.

– Ты тоже.

После такого обмена любезностями нормальные брат и сестра наверняка бы обнялись.

–Affrettati!– приказал он, отступая в сторону. – Поторопись.

Не успев, однако, сделать и двух шагов по коридору, Нелла резко остановилась, увидев человека в проеме дубовой двери. Тапочки заскользили по только что натертому полу. Она сердито посмотрела на мужчину с ключами от «Ауди», небрежно прислонившегося к одной из белых колонн, словно кричавших во весь голос:«Эй, посмотри, мы итальянцы, и мы богаты!»

Нелла снова повернулась к Тому.

– Какого черта Кларксон Лью делает в моем доме?

Глава 5

Джетт

– И давно ты работаешь на моего брата, Кларки? – Скрестив руки на своем нелепом джемпере (блестки на одежде должны быть запрещены, подумал Джетт), Нелла ухмыльнулась долговязому гостю. Впервые после вмешательства в ее романтическое свидание с фальшивым Крисом прошлой ночью он увидел прежнюю Неллу, и что-то внутри него дрогнуло. Неужели какой-то случайный знакомый, почти чужак, смог оживить потухший огонек?

Кларксон отклеился от колонны и оглядел Неллу с головы до ног. Очки в коричневой винтажной оправе должны были придавать ему сходство с типичным маньяком 1950-х, но на Неллу, по-видимому, произвели противоположный эффект. Возможно, эти очки тоже показали себя на Неделе моды в Милане.

– Давно не виделись, Нелли-Белли[83]. – Кларксон подмигнул.

Джетт слегка поморщился.

– На втором курсе университета у меня был рекорд по количеству снимков пупка, – объяснила она Джетту и Тому.

– Никто не спрашивал, – проворчал Том.

– У тебя, Кларки, конечно, есть варианты получше моего брата, – сказала Нелла, – и наверняка… пощедрее.

– Для меня существует только одна Барбарани. – Кларксон снова подмигнул. Джетта уже подмывало спросить, не страдает ли он каким-нибудь нервным тиком.

– Хватит! – рассердился Том. – Нам надо заняться делом!

– Том, остынь, приятель. Сейчас мы мало что можем сделать.

Кларксон Лью определенно еще не уразумел, что совет «остыть», обращенный к Томазо Барбарани, так же эффективен, как попытка заклеить скотчем проколотую шину.

– Я нанял тебя, чтобы ты решил проблему, Лью, – прошипел Том сквозь зубы. – И я намерен получить то, за что плачу.

– Минутку. – Нелла подняла руку. Ногти у нее были наполовину покрыты лавандовым лаком и обгрызены по краям. В первый и последний раз Джетт видел их в столь ужасном состоянии во время судебного процесса по делу Салли Сью. – Ты нанял его представлять тебя в суде? Тогда какого черта я здесь делаю?

Вот же дерьмо.

Том повернулся к Джетту.

– Ты сказал ей, что от нее требуется юридическая консультация?

– Я изложил ей факты.

Нелла посмотрела на него.

– Ты сказал, что я им нужна…

Ну вот, теперь на него ополчились целых два Барбарани.

– Так оно и есть.

– Мне нужна твоя подпись. – Том выхватил у Кларксона зеленую папку. – Потому что, хотя это только я делаю все, чтобы семья и бизнес не обанкротились и остались на плаву, им требуется твоя подпись. – Он протянул сестре стопку бумаг.

Нелла обхватила себя руками за плечи.

– Мне нужно знать, что именно я подписываю, – спокойно и уверенно сказала она. Это напоминало тихий отлив перед цунами.

–Gesu Cristo[84]. – Том закипал. – Теперь ты хочешь знать, что происходит? Теперь тебя волнует то дерьмо, в котором я тону последние полгода?

– Том, – донесся голос из-за золоченой двери, ведущей в бальный зал. – Не торопи их, дай отдышаться. – Высокий широкоплечий мужчина с короткой стрижкой и темной

– Не вмешивайся, – прорычал Том.

– Привет, Нелл. – Голос у Грея был мягкий, но решительный. При этом на Тома он даже не посмотрел.

Нелла слабо улыбнулась Грею, но улыбка не коснулась ее глаз. И все же он получил от нее больше, чем Джетт.

– Макс хочет с тобой поговорить, – продолжал Грей. – Ты не могла бы потом заглянуть к ней в офис?

Макс, служившая раньше в полиции, стала недавно детективом и деловым партнером Грея. А еще она была его девушкой, но определенно предпочитала первое определение.

– Я вернулась не насовсем. Вот только… – Нелла посмотрела на Джетта так, словно хотела обвинить его в чем-то.

Что на самом деле он ей сказал? Так торопился затащить ее в машину, что не мог теперь вспомнить, на чем остановился. Но ведь не солгал же?

– Если у тебя найдется время. Это важно. – Грей с тяжелым вздохом повернулся к Тому и Кларксону. – Они здесь.

Том снова выругался. Группа проследовала за Греем в бальный зал на нижнем этаже. Джетт снова отметил для себя, что, проходя через особняк Барбарани, он словно попадает в другое время, в другой мир. Нелла называла стиль интерьерасовременным ренессансом,что бы это ни значило. Для Джетта это был мир огромных, от пола до потолка, картин в стиле да Винчи, золотой отделки на каждой двери и белых мраморных лестниц – все чертовски дорогое и богатое. Он старался не смотреть на старый винный шкаф, за которым скрывался потайной ход, что в июле прошлого года стал для них всех ловушкой. По тому, как напряженно держалась Нелла, он понял, что она думает о том же.

Ее голова покоилась на его плече, и лишь ее дыхание удерживало его рассудок от падения в пропасть. Сквозь адреналин, горячую кровь и отчаянные попытки организма выжить в те мгновения, которые он считал последними, пробивалась, стуча в виски, незамысловатая мантра. Все, что он мог, все, что ему оставалось, это ждать.

Она жива. Дышит. Не дай ей умереть. Важно лишь то, что она жива. Она – все, что имеет значение. Она не умрет у тебя на руках. Важно лишь то, что она жива. Только это…

– Джетт? – Каким-то образом они уже оказались у служебного входа в винодельню. Грей отступил, пропуская всех вперед. – Ты в порядке?

Джетт кивнул. Грей нахмурился, но дал ему пройти, не приставая с вопросами. Джетт не задумывался об этом, ведь он не одиннадцатилетняя девочка, но, пожалуй, Грей был его лучшим другом. Джетт попал сюда в двадцать четыре года, и они с Греем начинали как чужаки, но со временем стали своими в семье Барбарани. Тайна рождения Грея, открывшаяся после того гала-шоу в прошлом июле, никак не повлияла на их отношения.

Что скажет Грей, когда узнает о сообщениях в телефоне Джетта, о предложении работы от Кевина? Долг перед старым соцработником висел на нем давно, и вот пришло время рассчитаться. По крайней мере так это выглядело в глазах самого Джетта. Он был обязан Кевину, хотя сам Кевин никогда ничего подобного не говорил.

К тому, что ему приснилось, это не имело никакого отношения. Хотя, конечно же, имело.

Грей понял бы доводы Джетта. До прихода сюда Джетт никогда не задерживался надолго на одной работе. Скитания по приемным семьям пробудили в нем неутолимую жажду перемен, и он никогда не оставался на одном месте дольше года. Он всегда чувствовал, когда пора уходить, ощущал это кожей, как человек, слишком долго сидящий на солнце, чувствует, что пора искать тень.

Работа у Барбарани притупила это чувство настолько, что он задержался здесь на пятнадцать лет. Он закрыл глаза, мысленно подсчитывая. Черт, неужели так долго? Словно он находился в коме и лишь сейчас пришел в себя. В отличие от большинства работников, Джетт ничем не был обязан Джованни Барбарани. Он увидел объявление о поиске «личного водителя» в газете, которую кто-то оставил в баре, где он тогда работал, и решил, что начальный оклад – это опечатка. Собеседования – в гоночном комплексе Perth Motorplex, а не в особняке – ждали еще десять парней и одна женщина, но к тому времени, когда Джованни объяснил, как все будет проходить, пятеро уже ушли. Две разбитые машины, один вызов скорой помощи и один вираж на грани срыва – Джетт вышел безоговорочным победителем. Он с гордостью подписал соглашение о неразглашении – стопку бумаг толщиной с энциклопедию – и приступил к работе на следующий же день.

Не то чтобы Джованни понравился Джетту с первой встречи, но он определенно относился к нему с уважением. Да и таких денег у него прежде не водилось.

Но теперь Джо был мертв, и Джетт, свободный от обязательств, мог уехать, последовать зову того мотора, что вечно ревел у него внутри, вечно рвался вперед к чему-то новому, неизведанному, вечно звал – уйти и не оглядываться.Неугомонное сердце,так говорила одна из его приемных матерей.

На долгое время эта тяга к перемене мест пропала, причем Джетт и сам не находил этому объяснения. Но через два дня после похорон она вернулась. Он ослабил бдительность, лег в постель, думаяо ней,хотя клялся себе никогда этого не делать, ведь она ушла. Тогда никто не знал куда именно, так что, конечно, его мысли были заняты ею и теми последними словами, что она крикнула ему в лицо. Это был риск, и он его принял, как всегда.

Он бы уже исчез, если бы не маленький пункт в новом контракте, который заставила его подписать мать Неллы, Виттория, три дня назад. Как только с этим будет покончено, бухта Бинди-Бинди и особняк станут пятнышками в его зеркале заднего вида.

Винодельня закрылась для посетителей впервые со времен карантина из-за ковида, но теперь в ней было полно людей.

– Не трогайте! – Том набросился на одну из полицейских за барной стойкой, та схватила одной рукой три бутылки красного вина. – Они должны лежать! Положите на место!

Констебль Габби Коул удивленно подняла брови и продолжила укладывать вино в металлическую тележку, одну из многих, в которых уже лежало конфискованное вино. Полицейские не теряли времени даром.

– Я лично подам на вас в суд, – сердито бросил Том.

– Мистер Барбарани, если вы не в состоянии держать себя в руках, я буду вынужден попросить вас уйти. – Голос принадлежал высокому рыжебородому полицейскому – Эйвери. Он был в особняке в ночь гала-шоу, брал показания и держал Неллу, когда они отрывали ее от Джетта.

– Это

– А это мои люди, которым вы угрожаете, – сказал Эйвери.

– Да ладно тебе, Томми. – Дядя Неллы, Винс, руководивший филиалом Барбарани в Штатах, схватил его за руку.

– Я этого так не оставлю. – Том попытался вырваться, но дядя Винс был футболистом на пенсии – причем в футбол он играл американский, – так что ему удалось затащить племянника в столовую. Там уже расположилась остальная часть большой семьи, наблюдающая за тем, как полиция забирает вино, которое, по словам Ла Маркас, былоихфамильным наследием.

Звон блюдечек и чашек с эспрессо и приглушенные голоса, звучащие в перерывах между смакованием панеттоне, перекрывали постукивание укладываемых бутылок. Джетт узнавал не только членов большой семьи Барбарани, но и тех, чьи лица видел на протяжении многих лет лишь в зеркале заднего вида, когда возил их из аэропорта и обратно после коротких визитов. Это были деловые партнеры Джованни из Италии, Восточной Австралии и Великобритании.Семья.

– Это всего лишь временный судебный запрет, – сказала Нелла, искоса поглядывая на Кларксона. – Чтобы получить постоянный, им придется подавать запрос.

– Судебный процесс может растянуться на месяцы, – проворчал Том.

– Выпей-ка вот это. – Тетя Роберта проскользнула между Томом и Винсом, держа чашку эспрессо так, словно это было лекарство.

Том отвел в сторону ее руку и повернулся, наблюдая за полицейскими, как кот в клетке, следящий за резвящимся в его саду мышиным семейством.

– Итак, вся банда в сборе, – сказала Нелла и, бросив на Джетта обвиняющий взгляд, оглядела присутствующих. – Где мама?

– В постели, отдыхает. Для нее все это – тяжелое испытание. – Тетя Роберта прикрыла рот, стесняясь своих больших передних зубов.

– Нелле наплевать, – сказал Том. – Шесть месяцев здесь не показывалась.

– Я сама за себя скажу, кретин.

Джетт поперхнулся. Грей замаскировал смех под хриплый кашель.

– Вот и вернулась. – Тетя Роберта похлопала Неллу пониже спины. – И теперь она уж сама со всем разберется, правда,bambina[85]?

В зале вдруг стало тихо. Весь клан Барбарани и деловые партнеры Джованни повернулись к Нелле.

– Э-э… – Она посмотрела на Тома, затем снова на Кларксона. – Нет.

Бабушка Мария резко вдохнула, и это прозвучало пугающе похоже на начало сердечного приступа. Ткнув пальцем в Неллу, она пробормотала на итальянском что-то, что вполне могло быть заклинанием для вызова демона.

– Она спрашивает,разве ты не адвокат?– перевела тетя Роб для тех, кто не знал итальянского. – Говори по-английски, мама.

– Томазо уже нанял адвоката, вон, смотри. – Нелла указала на Кларксона.

Бабушка Мария прижала руку к груди, как будто Нелла сообщила ей, что Кларксон купил на аукционе обе ее почки.

– Том, это должно остаться между членами семьи. – Дядя Винс провел рукой по редеющим волосам. – Джо говорил…

– Я знаю, чего хотел мой отец. Спасибо, Винченцо. – Том сердито посмотрел на него. – Антонелле никто не мешал поступить правильно, и она могла сделать это в любое время. Но теперь Ла Маркас сделали свой ход. Кларксон Лью – лучший адвокат по гражданским делам в Западной Австралии – разве не так? – Он повернулся к Нелле, которая, казалось, переваривала его слова, как кислоту. Она склонила голову набок, и Джетт машинально напрягся.

Но Нелла лишь кивнула.

– Все верно. Кларки – лучший. – Она помешала свой эспрессо, и стук ложки о фарфор показался неестественно громким в тишине столовой.

– Я думала, ты лучшая, – сказала тетушка Роб. – Твой отец всегда…

– Отец ясно дал понять, что он думает о моей юридической практике. – Нелла вздернула подбородок.

– Фирма Неллы не специализируется на патентном праве, – сказал Том. – А вот Кларксон… И, кроме того… ты ведь не останешься, да?

– О чем это он? Что значитне останешься? – донесся голос со стороны двери. – Хочешь сказать, что я зря выгнал наложниц, которым сдавал твою комнату?

Есть вещи, которые сами по себе привлекают внимание большинства людей: тяжелые аварии, милые щенки, пляжные виды. Лука Барбарани, младший сын Джованни, тоже был в этом ряду. Смуглый, с непослушными темно-каштановыми кудрями и зелеными глазами, с татуировками на руках и торсе (обычно скрытыми от посторонних глаз), он всегда притягивал к себе взгляды. Он был как батарейка. Когда ему становилось плохо, все вокруг страдали, а когда хорошо – заряжались его энергией. Войдя в винодельню, Лука взъерошил волосы молодой привлекательной брюнетке (должно быть, одной из многочисленных кузин, подумал Джетт) и подмигнул сестре. Чмокнув в щеку Марию, он сел напротив тетушки Роб, положил ноги на чистый столик, закурил сигарету и, кивком отбросив упавшие на глаза волосы, лениво повернулся в сторону Джетта.

– Спасибо, что привез ее обратно, дружище. Всегда приятно, когда лично напоминают, что ты самый-самый из кучи отпрысков – в суете дней об этом легко забыть.

– Убери ноги со столика, – пробормотала Нелла, не отрывая взгляда от чашки.

Бабушка Мария встала, проявив неожиданную гибкость, и шагнула в облако табачного дыма, которое выпустил Лука.

– Такой худой. – Старуха похлопала его по животу, как охранник в аэропорту. – Ешь больше, как сестра. – Она окинула Неллу одобрительным взглядом и схватила ее за плечи. – Приятно видеть, что ты больше не сидишь на диете. Крепенькая, а? – Вопрос адресовался остальным членам семьи с явным расчетом на поддержку.

– Господи, бабуля. – Пришедшая с Лукой брюнетка закатила глаза. – Нелла выглядит как модель для показа купальников, черт возьми. Перестаньте позорить своих внуков. Вы всех нас доведете до расстройства пищевого поведения.

Джетт заметил, как Нелла поджала губы, и с трудом подавил странное желание прижать большие пальцы к их уголкам и разгладить.

– Нелла. – От тетушки Роб это прозвучало так, словно она добавила лишний слог. – Ты не можешь выбирать, быть тебе частью этой семьи или нет. Судебный процесс затрагивает всех нас, и только мы действительно понимаем,чтопоставлено на карту, – твоя репутация, наследие твоего деда, наследие твоего отца, особенно после всего, что… – Она перевела дыхание, ее глаза заблестели. – Ты,bambina,будешь бороться за правду, потому что ты – Барбарани. Этому человеку, – она указала на Кларксона, – все равно.

В ресторане воцарилась полная тишина, когда Нелла поставила на стол чашку, и та запрыгала, как волчок, на блюдце. Она встала, ни на кого не глядя.

– Прости, тетя, но мне тоже все равно.

Глава 6

Нелла

– Спасибо, что вытащила меня оттуда, – сказал Кларксон, когда они зарулили на закрепленное за Неллой парковочное место у офиса «Бинди-Бинди. Юридическая консультация». – Мне просто нужно побыть там, где нет твоего брата. Привести в порядок мысли и заняться наконец той работой, за которую мне платят. Говорю тебе, он следил за мной прошлой ночью, но машина свернула, прежде чем

– Ладно. Спасибо, что подвез.

Нелла хлопнула дверцей «Ауди» сильнее, чем требовалось, но Кларксон не вздрогнул, как вздрогнул бы Джетт, сделай она такое с Бесси. Она наблюдала за ним краем глаза, пока они поднимались по ступеням к черному ходу. Профиль – сколько раз она засыпала, мысленно очерчивая его – почти не изменился, хотя в уголках глаз появились лучики морщин. Новая деталь – очки, но ему они шли; линия волос слегка отступила, а над ремнем образовалась небольшая выпуклость – там, где в девятнадцать лет, когда она пила из его пупкаамериканский мед,все было плоским и упругим. Так или иначе, он оставался чертовски привлекательным. Кларксон всегда действовал, исходя из убеждения, что никто и никогда им не интересуется. Он никогда не делал первый шаг, и Нелла была уверена, что именно в этом и заключались семьдесят процентов его обаяния. Интересно, изменила ли его взрослая жизнь – остался ли он таким же скромником или же трахает двадцатилетних выпускниц у себя в офисе на копировальном аппарате после того, как все остальные разойдутся по домам?

Дверной звонок в ее офисе встретил их идиотски бодрой мелодией, как только они вошли в фойе. Переливчатые звуки усилили первые, едва зарождающиеся признаки мигрени. После фамильного особняка это место было следующим, где ей не хотелось бы находиться. Но визит сюда оказался единственным убедительным предлогом, чтобы вырваться из винодельни и трясины неодобрения семьи. Сказав Грею, что едет к Макс, она не сомневалась: он сделает все возможное, чтобы удержать Тома подальше от нее. Но противостоять самой известной итальянской семье в стране Грей в одиночку не мог. Она выиграла себе около получаса, прекрасно понимая, что штурмовики тетушки вот-вот выйдут на ее след.

– У меня такое чувство, что пока я был с копами, в зале что-то случилось, – сказал Кларксон, когда они поднимались по крутой, как Эверест, лестнице. – Все так шумели.

Нелла притворно рассмеялась.

– С итальянцами нужно беспокоиться, когда онинешумят.

Кларксон, похоже, принял как факт то, что она не настроена говорить на эту тему, и не стал продолжать. Приятная перемена.

– Симпатичное местечко, – заметил он.

– Спасибо. Знал бы ты, сколько пришлось потратить, чтобы оно выглядело вот так.

Кларксон издал невнятный звук, будто не решил, смеяться ему или нет, но тут за дверью архива раздался дикий вопль, и Нелла едва успела отступить под натиском бросившегося на нее розового чихуахуа размером с человека.

– Она вернулась! – Ее помощница, Дейзи, радостно улыбнулась. – Слышите, народ? Нелла вернулась!

– Дейзи, нет, не надо.

– Да здравствует королева Антонелла. – Иен взял чашку с кофе, стоявшую на столе за открытой дверью его кабинета. Тонкие намеки, которые команда делала ему перед ее уходом – срезать хвост, похожий на те, что собирают чирлидерши, – явно не сработали. Он выглядел как дитя любви Арианы Гранде и Авраама Линкольна. И, похоже, пестрые рубашки с Элмером все еще были в тренде.

А ты даже в мыслях стерва,заявил в ее голове низкий голос. Почему-то пахну́ло машинным маслом и кожей.

– Рада тебя видеть, лапушка, – приветливо улыбнулась ей Перл, рецепционистка. – У меня к тебе куча вопросов, и я хочу, чтобы ты…

Нелла подняла руку.

– Ребята, я не…

– Наконец-то. – Макс Конрад стояла, прислонившись к дверному косяку свежевыкрашенного кабинета под вывеской, которую Нелла установила для нее перед тем, как сбежать в город:Макселла Конрад и Грейсон Хоук, частные детективы. – От Джетта все-таки есть польза, правда?

Был ли в комментарии Макс какой-то скрытый смысл? С этой женщиной Нелла никогда и ни в чем не была уверена. Бывших полицейских не существует. Хотя сейчас она вовсе не походила на копа – черные волосы до талии, цветные татуировки на руках, рваные джинсовые шорты и футболка-оверсайз с лого Guns-n-Roses. Ничего от корпоративного дресс-кода. Но Макс была тайной атомной бомбой Неллы. Сама того не зная, она прошла большинство испытаний, хотя Нелла и делала для нее скидку – фактически Макс оказалась в ее жизни только благодаря Грею. А это означало, что у Неллы не было бы реальных рычагов влияния, если бы Макс провалилась. Хотя Грей уж точно узнал бы об этом. Она бы об этом позаботилась.

– Это тот самый парень? – Макс иронично приподняла бровь, глядя на Кларксона.

– Я тот самый парень, – улыбнулся Кларксон. – Где я буду меньше всего мешать?

В Перте.

Нет, это было не совсем справедливо. Если бы не Кларксон, разбираться с этой, как выразился Том, сумасшедшей волной судебных исков пришлось бы ей самой. Возможно, ей стоит купить ему цветов – или чего крепкого? – в знак благодарности.

– В архиве есть стол. – Нелла указала на комнату, из которой выскочила Дейзи. – Что тебе понадобится? Можешь подключиться к Wi-Fi, но принтер вот уже три года как одержим, а священник из городской церкви только обещает прийти и разобраться.

Кларксон заглянул в комнату.

– Нет, все идеально. Я закрою дверь, чтобы никому не мешать. Мне нужно сделать несколько звонков – обнаружились некоторые несоответствия в…

– Ты останешься? – перебила его Дейзи, вцепившись в запястье Неллы. – Пожалуйста, скажи, что ты вернулась навсегда. Еще один день с Иеном…

– Я все слышу! – подал голос Иен.

– … и я не вынесу его сексуального магнетизма, – прокричала ему в ответ Дейзи.

Нелла едва сдержалась, чтобы не улыбнуться. Ей так всего этого не хватало. Но одной работы недостаточно, чтобы вернуть ее, заставить столкнуться со всем, что она натворила, и со своей семьей. Ей нужно было пространство. Ей нужно было время. Она сжала руку Дейзи.

– Я вернусь в Перт через несколько дней.

– Ясно. – Лицо у Дейзи вытянулось. Ей не пришлось проходить испытания, потому что она работала на Неллу. Для беспристрастной проверки на лояльность требовалось учесть слишком много переменных. (Хотя это было бы Испытание № 20 –Каждый должен научиться плавать самостоятельно. Можно направлять друзей и помогать им держаться на плаву, но в конце концов нужно дать им возможность самим во всем разобраться).

– Мы все по тебе скучали, детка, – поцокала языком Перл, возвращаясь к клавиатуре, но от Неллы не укрылось, как она поглядывает на нее, когда думает, что никто этого не видит.

– Нелла? – напомнила ей о себе Макс.

– Да, конечно. – Она заставила себя посмотреть на Макс. В ушах все еще звучали адресованные ей упреки.Нелле все равно… Ты Барбарани… Это твой долг.– Смотри только не запри случайно Кларксона, когда будешь уходить в конце дня, – предупредила она Перл, прежде чем шагнуть в кабинет Макс и закрыть за собой дверь.

Он выглядел так, как и должен выглядеть кабинет частного детектива, если брать в качестве примера голливудский нуар. Нелла

Интерактивная электронная доска, которую Нелла подарила Макс для… да, собственно, именно для этого – чтобы на ней писать, использовалась исключительно с одной-единственной целью: доказать то, что стало идеей фикс для Макс и Грейсона. Эти двое были твердо убеждены, что Форест Валентайн, будущий родственник Ла Маркас, полгода назад отравил бутылку вина Барбарани, чтобы уничтожить их репутацию. C фотографии улыбающаяся рыжеволосая жертва, Поппи Рейвен, смотрела на Неллу с центра белой доски.

Черт, Поппи. Я все понимаю, да? И делаю, что могу. Знаю, ты можешь усомниться, но я действительно стараюсь.

– Так вы, значит, расслабляетесь? – Нелла облизнула губы – в комнате нечем было дышать.

– Запись с камеры видеонаблюдения, на которой Форест вводит яд в вино, использовать невозможно. – Макс намотала свои длинные, заплетенные в косу волосы на запястье. – Мы взяли ее из «Винного рая», но он знал, что делает: на нем была толстовка с капюшоном, и он не поднимал головы. У нас ничего нет. Мы следили за ним, надеялись, что, может быть, он облажается, но пока он держится как образцовый убийца-психопат.

Нелла потерла лоб.

– Вы следили за ним? Черт, Макс, Валентайны владеют едва ли не всеми шахтами. Его семья опасна.

– Большинство из них покойники.

– Они все еще опасны.

Макс пожала плечами.

– Они хуже твоих?

– Хуже моих быть не может.

Макс моргнула.

– Нелла, я…

– Что именно тебе от меня нужно? – резко оборвала ее Нелла. – Ты и над моими делами должна работать. Для этого я тебя и наняла.

– Эй, полегче. – Макс протянула руку. – Если бы ты была здесь, то знала бы, что все отчеты я проверила и все, о чем ты меня просила, выполнила. Делом Поппи Рейвен в рабочее время не занимаюсь.

– Я не о деньгах.

– Да, я знаю, что деньги для тебя не имеют значения. Но мне они вроде как нужны, поэтому я и занимаюсь тем, для чего ты меня наняла. Это дело важно для меня, но я не жду, что тебя это убедит. Однако оно важно и для Грея, и думаю, мы можем согласиться, что ты в большом долгу перед ним.

В долгу перед ним.Неужели Макс думала, что Нелла станет помогать Грею только потому, что она чем-то ему обязана? Они с Греем выросли вместе; он был ей как брат задолго до того, как все узнали, кто его настоящий отец. Она определенно знала его гораздо дольше, чем Макс.

Нелла закрыла глаза. Снова это покалывание – ей нужно лекарство от мигрени. То, которое осталось в фиолетовой косметичке в пентхаусе в Перте.

– Что тебе нужно, Макс?

– Мне нужна ДНК.

– Хорошо, я только заскочу в супермаркет. Вам хлеба купить?

– Мне нужно законным способом получить образец ДНК Фореста без его ведома.

– Ты плохо подготовилась, потому что это оксюморон. Чтобы получить образец ДНК законным путем, нужно получить информированное согласие.

– Наверняка ты можешь найти какой-нибудь прецедент или…

– Конечно, – сказала Нелла, потому что это был самый быстрый способ выбраться отсюда, даже если внутри у нее все сжалось. – Я посмотрю, что можно сделать. И напишу тебе, когда вернусь в Перт.

– Ты не останешься?

Нелла покачала головой.

– Все, что было нужно Тому, – это чтобы я подписала бумагу. Джетт солгал, чтобы вернуть меня сюда.

Ощущение покалывания усилилось, и она могла бы списать эту странную нотку в своем голосе на приближающийся приступ мигрени.

Макс смотрела на Неллу из-под упавших на лицо темных прядей.

– Если Джетт и солгал тебе, он в любом случае сделал это ради твоего же блага, заботясь о твоих интересах.

– Джетту нет никакого дела до моих интересов и моего блага. Я для него – работа.

Макс хотела было возразить, и в этот момент дверь приоткрылась, и в комнату просунулась кудрявая, с выкрашенными в розовый волосами, голова Дейзи.

– Э-э, извини, Нелла, но здесь какая-то маленькая старушка и очень шумная молодая леди, и они ищут тебя…

– Чтоб их. –Они меня нашли.Макс поджала губы. Нелла мысленно добавила ее имя в список людей, которых подвела за последнее время, сразу после Поппи Рейвен.

Нелла с благодарностью сжала руку Дейзи и выскользнула через черный ход, спрятав волосы под желтую бейсболку с логотипом «Бинди-Бинди фиш-н-чипс», которая как раз висела на вешалке.

Вихрь мыслей кружился в голове, и все же она сделала глубокий вдох, вобрав аромат жареной рыбы, булочек с корицей и бензина – запах Бинди-Бинди. Запах, который когда-то ассоциировался с летом и домом. Но теперь ей казалось, что все, что она помнила, начало гнить. В просвете между зданиями, отделявшими ее офис от ряда пекарен и кофеен, она увидела «Альфа-Ромео» тети Роб. Они уже, наверное, выставляют охрану на окраине городка и посылают снайперов на крыши – если итальянские девушки меняют что-то в утреннем ритуале с кофе, то к ланчу об этом знает уже вся семья. У итальянских тетушек и бабушек подпольных агентов и гражданских информаторов больше, чем у ФБР.

Сейчас бы ей очень пригодился надежный водитель. Но, с другой стороны, она могла и прибить его за то, что он притащил ее сюда. Тетя Роб и бабушка просто хотели, чтобы секреты Барбарани оставались в семье; на самом деле они не считали, что она наилучшим образом подходит для этого дела.

Миновав еще один банк, Нелла взяла курс на ветеринарную клинику Элайзы. Боль все сильнее колотила своими крошечными кулачками по черепу, словно знала, что за этой глянцевой белой дверью Нелла сможет раздобыть рецепт с открытой датой на какое-нибудь запрещенное лекарство. Наверно ей следовало ответить на сообщения Элайзы и перезвонить. Она была ее единственной подругой, прошедшей все испытания в начальной и средней школе. Точнее, она была единственной подругой Неллы, потому что пережила все испытания, включая, что особенно важно, Испытание № 18(Учитесь плавать. Чтобы оставаться на плаву, нужно работать руками и ногами. Не думайте, что дружба выживет, если вы не прилагаете к этому усилий).

Поскольку они познакомились в группе учащихся плавать двенадцатилеток, а Элайза была серфершей, она и предложила построить систему испытаний на основе наставления «Плыви, чтобы выжить». «В этом-то весь смысл, – говорила Элайза, прихлебывая клубнично-молочный коктейль. – Нужно отсеять людей, которые будут окружать тебя только потому, что твой папа – миллиардер».

Так все и началось, а потом появилась Салли Сью.

Может быть, они с Элайзой успеют выпить перед отъездом. Или, подумала она, проходя мимо витрины нового салона, выросшего на месте старого комиссионного магазина, сделать педикюр…

– Ма?!

Ее мать, которая, по словам тети Роб, была так расстроена, что не вставала с постели и не могла смотреть, как полиция конфискует вино дедушки Эмилио, сидела на солнечном диванчике у окна салона. Волосы ее были обернуты черным шелковым полотенцем, а ее ногами занималась мастер по педикюру.

Нелла позвала ее еще раз, но лишь после третьего «Ма!» Виттория Барбарани наконец заметила свою старшую дочь и приподняла бровь, как делала и сама Нелла, когда была раздражена. Не успела она или ее зарождающаяся мигрень понять, что для них лучше, как теплые запахи нагретой солнцем улицы исчезли, и Нелла, вдыхая химические испарения полироли и ацетона, толкнула дверь и направилась к красному пластиковому креслу.

Виттория посмотрела на дочь.

– Вернулась, да?

– Тетя Роб сказала, что ты отдыхаешь.

– Так и есть. – Виттория улыбнулась и подула на свежий маникюр; густой лак был такого же цвета, как и конфискованное по требованию Ла Маркас вино.

– Полагаю, ты приехала не сама? Этот мальчишка вечно вытаскивает тебя из неприятностей, в которые ты вляпываешься.

– Я ни во что не вляпалась. Джетт притащил меня сюда без всякой на то причины. У тебя уже есть адвокат. Я тебе не нужна. И, к твоему сведению, Джетт или Том могли бы просто привезти документы мне на подпись.

Мать застыла в кресле точно так же, как и ее лоб с глянцевым отблеском после инъекции ботокса.

– И что ты будешь делать, когда он уйдет? Как тогда ты будешь выпутываться из передряг, Антонелла?

– О чем ты? Кто уйдет?

– Твой шофер.

Нелла нахмурилась.

– Джетт уходит? – Жгучее чувство возмущения, возникшее при виде матери, такой беззаботной и равнодушной ко всему, сменилось ужасным ощущением, будто ее пнули и она падает в пустую шахту лифта.

– Я предполагала, Томазо просто угрожал нанять того другого адвоката, – продолжала мать. – Не думала, что он действительно это сделает. Держу пари, остальные члены семьи против. Твоему отцу было бы стыдно за тебя из-за твоего отказа вести наше дело.

– Мама. Откуда ты знаешь, что Джетт уходит?

– Удивительно, что он тебе не сказал. Полагаю, ты открестилась от своей прежней жизни здесь, и он, вероятно, решил, что ты навсегда отреклась от имени Барбарани.

– Мама…

– Мне звонили. Его новый наниматель – Кевин или Кит, как-то так – просто хотел удостовериться, что он не убийца или что-то в этом роде. Вообще, увидев название нашего поместья, они, наверное, именно это и проверяли. – Она криво усмехнулась.

– И что, ты просто позволила ему подать заявление об уходе? – Это было невозможно – горе явно мешало ее матери правильно воспринимать реальность. Джетт не стал бы увольняться, но что еще важнее, Барбарани не позволили бы ему. Джетт был их водителем с тех пор, как Нелла окончила школу. Все любили его, и даже больше, чем некоторых кровных родственников.

– Нет, я порвала его и макнула в свой негрони. А потом предложила сделку. Выполнит мою просьбу и уйдет.

– Куда, черт возьми, он уйдет?

– Не устраивай сцену, Антонелла.

– Слишком поздно беспокоиться о нашей репутации. – Нелла бросила сердитый взгляд на двух светловолосых женщин возраста ее матери, сидевших рядышком за столиками для маникюра и наблюдавших за их разговором с живым интересом. Завтра утром фотография Неллы и Виттории, вероятно, окажется на главной странице «О чем говорят?»:Мать и дочь Барбарани ни в чем себе не отказывают, пока глава их семьи гниет в могиле, а вино снимают с продажи.

– Спроси у него сама. Не знаю, почему он тебе не сказал. Похоже, только и ждал, чтобы поскорее подать заявление об уходе после похорон, и, судя по словам того парня, Кеннета, по телефону, Джетт сам связался с ним по поводу работы. Ты должна понять, Антонелла, теперь, когда твой отец мертв, его долги тоже мертвы.

Нелла нахмурилась.

– Джетт не был в долгу перед папой.

– Он дал Джетту работу, разве нет? Вытащил из той помойки, где его бросила мать.

– Ему было двадцать четыре, когда папа нанял его. – Но голосок внутри шепнул:в словах матери есть правда. В каждой сделке, каждом благотворительном пожертвовании, каждом вложении в стартап ее отец представлял себя добрым самаритянином. Но он никогда не давал, не ожидая чего-то взамен. Это относилось и к семье.

– Так вот почему Ла Маркас затеяли всю эту возню с заявлением, что дедушка украл рецепт у Антонио. Потому что им недоставало смелости сделать это при жизни Джованни?

Виттория даже зашипела от того, что Нелла назвала отца по имени.

– Ла Маркас и Барбарани никогда не бывают в долгу друг у друга. Если Маттео заявляет об этом, значит, он пытается свести счеты.

Нет ничего хуже, чем вдруг понять, что твоя мать права. Барбарани и Ла Маркас были двумя чашами весов, уравновешивающими друг друга. Так они предотвращали полномасштабную войну в мафиозном стиле.

– Но сейчас мы слабы без твоего отца, – продолжила Виттория. – В этом мире многие вздохнули с облегчением, услышав о его убийстве.

– Включая тебя. – Нелла не знала, как это вырвалось. Она лишь понимала, что достигла дна шахты лифта, и выхода нет. Джетт уходит, не предупредив ее. Сам связался с каким-то типом насчет работы. Неужели из-за того, что она сказала ему на похоронах? Нет, он не может уйти…

– Исчезни с моих глаз. – Виттория произнесла это легким, небрежным тоном, чтобы старушки-свидетели не подумали, что наблюдают вовсе не милую беседу матери с дочерью. – Тебе не следовало приезжать. В твоем возвращении не будет никакого смысла, если ты позволишь чужаку вести это дело.

– Полиция уже забрала вино. Кларксон – лучший, но даже он не может остановить то, что грядет. Убедись, что записалась на окрашивание и укладку – у тебя уже отросли корни.

Пробираясь мимо ряда болтающих мастеров, которые, без сомнения, слышали каждое слово, Нелла чувствовала, что разум объявляет войну спешащему куда-то телу. Ей нужны ответы. Джетт. Ла Маркас. Ее мать. Почему Виттория здесь, а не в доме, не играет роль убитой горем вдовы для тети Роб и бабушки Марии. А еще она чувствовала, что не может находиться в одной комнате с кем-то из членов своей семьи дольше пяти минут, а иначе часовая бомба у нее в голове начнет обратный отсчет.

Если не получить ответы в ближайшее время, она взорвется.

Глава 7

Джетт

Разоренная

Казалось, после кровавых событий гала-шоу популярности у их семьи только прибавилось.

– Давайте на сегодня закончим. – Грейсон вытряхнул последний мусор из совка в бак. – Пойдемте, пропустим по стаканчику.

– По стаканчику чего? – буркнул Том. – Пино нуар Ла Маркас?

– Знаешь, если правильно подобрать сыр…

– Думай, что говоришь, Лука. – Джетт стиснул зубы.

– Я и подумал.

Глаза Тома, словно маленькие буравчики, сверлили зияющие пустотой винные шкафы.

– Я не хочупропускать по стаканчику.Мне нужно поговорить с Лью.

– Думаю, Лью потому и ушел, что ты захотел с ним поговорить, – ухмыльнулся Лука.

Том выдохнул едкое облачко.

– Лью спросил меня кое о чем, что тогда показалось мне бессмысленным. Я не придал этому значения – нас нагло грабили, и мне было не до того. Но теперь нужно уточнить, что именно он имел в виду. – Том поднес телефон к уху. –Cazzo![86] Даже гудка нет.

– Подумать только, тебя опрокинул твой же адвокат. – Лука оглянулся на Грея и Джетта, примеряя на себя роль классного клоуна, старающегося избавить всех от домашнего задания.

– Кстати об адвокатах, где твоя сестра? – нарочито небрежно спросил Джетт, хотя та сцена, когда Нелла выбежала из столовой, до сих пор стояла у него перед глазами.

Лука пожал плечами.

– Ты же ее привез – пусть теперь у тебя голова и болит. Но если то, что она сказала, правда, и вы, парни, обманули ее насчет Кларксона…

– Я ее не обманывал.

– Обманывал, – сказал Том, снова набирая номер Лью. Будь Лью так умен, как свидетельствовала его репутация, он бы уже сменил номер, чтобы клиент не беспокоил его звонками, пока дело не будет выиграно. – Потому что я так тебе приказал.

– Джетту больше не нужно играть с тобой в «Саймон говорит»[87], да? – Лука подмигнул ему. – Ты ведь скоро сваливаешь отсюда?

– Что? – нахмурился Том, не отнимая телефон от уха. Грей промолчал, поскольку уже был в курсе, но от Джетта не укрылось, как напряглись плечи друга. Грей был своего рода сейсмографом, настроенным на малейшие колебания, предупреждающие о приближении землетрясения по имениБарбарани.

Джетт поднял пустую картонную коробку.

– С чего ты это взял?

– Да, Лука, с чего ты это взял?

Землетрясение уже добралось до порога. У входа для посетителей винодельни, прислонившись к дверному косяку, стояла на фоне оранжево-розового заката Нелла.

Она знает.

– Окончательно ничего еще не решено. – Он принялся подметать в углу, где уже убрал Грей.

– Маме звонили насчет рекомендации, – сказала Нелла. – Вот почему твой телефон разрывался всю дорогу, да? Это твой новый босс.

– У меня нет нового босса, я все еще работаю здесь.

Она запрокинула голову, как будто собиралась набрать в легкие побольше воздуха и закричать.

– Пойдемте. – Грей кивнул Тому и Луке. – Проверим ассортимент в ресторане.

Лука, похоже, хотел бы остаться и понаблюдать за ядерным взрывом, но, взглянув на Грея, лишь пожал плечами и последовал за ним через стеклянные двери. Том тоже ушел, все еще прижимая к уху телефон.

– У тебя и без того полно забот. Не думал, что тебя это вообще волнует.

– Меня и не волнует, – отрезала она. – Просто не переношу, когда узнаю обо всем последней.

– А чего ты ожидала? – В животе у него как будто разгорался огонь, а ее ответы только добавляли жару. – Ты пропала на полгода и перестала отвечать на звонки.

– Ты, однако ж, без проблем вломился в мою жизнь, когда я тебе для чего-то понадобилась.

Ее взгляд метнулся в сторону при воспоминании о прошлой ночи. Джетт с воспоминаниями не церемонился, а по-быстрому запихивал их на чердак в самом дальнем уголке сознания, специально предназначенный для хранения таких вот моментов: худшего, что случалось с ним в приемных семьях, ночи школьного выпускного бала, Неллы в ее миниатюрном черном белье, гала-шоу. Дверь надежно закрывалась, и воспоминания оставались там. Никогда больше он их оттуда не возвращал.

Она вздернула подбородок.

– И куда ты уходишь?

– Говорю же, ничего еще не решено.

– Куда, Джетт?

А тебя это разве трогает?

Он вздохнул.

– Один мой знакомый, соцработник, Кевин Берн, ищет себе помощника для механической мастерской на севере.

– Механическая мастерская? – недоуменно повторила она, словно он собрался участвовать в съемках порно с каннибалами.

Джетт пожал плечами.

– Это альтернативный образовательный центр для детей, хронических прогульщиков и тех, кто бросил школу. Частично – терапия, частично – привитие практических навыков, которые помогут им самим зарабатывать на жизнь. Не все же могут отказаться от огромного семейного состояния и учиться в университете, живя за счет подработок, которые можно бросить в любой момент, поскольку есть мягкая подстилка. – Он тут же пожалел о сказанном, ощутив горький привкус на языке.

Он застал Неллу врасплох, и она не успела спрятать под маской шок: приоткрывшие губы и широко распахнувшиеся невинные глаза. Стрела попала в цель.

Ему всегда становилось не по себе при виде ее страданий, но сейчас, когда боль причинил он сам, все было в сто раз хуже.

– Что они предлагают? – спросила Нелла, делая вид, что удар не достиг цели. – Ты же знаешь, мы предложим больше. Господи, Джетт, если тебе надо больше, почему ты просто не сказал? Разговоры о нашемогромном состоянии– единственная тема, за обсуждением которой моя семья чувствует себя комфортно.

– Дело не в деньгах. – Джетт перешел за стойку и принялся расставлять на опустевших полках бутылки игристого вина.

Нелла подошла к винной стойке и скрестила руки на груди. Темные брови, сдвинувшись к переносице, замерли над глазами сердитыми штрихами.

– Так это из-за того, что я сказала? – Уголки рта поползли вниз, губы приоткрылись.

Он не привык видеть ее такой, ранимой и обиженной.

– На тебе, Нелла, свет клином не сошелся.

Ты сама сказала мне уйти. На похоронах и потом, своим долгим отсутствием.

– Так в чем тогда дело? Почему ты не можешь остаться?

– Я задержался здесь дольше, чем в любом другом месте. Мое обычное правило – год. Ты была права, мне пора двигаться дальше.

– Я думала, мы друзья.

Быть твоим другом невозможно, Нелла.Скорее всего, она даже не помнила тот давний разговор.

– Не знал, что прошел отбор.

Нельзя было так говорить, упрекнул он себя. Но сейчас все было не так. Почему он просто не повернулся к Нелле в машине – в его распоряжении было три часа – и не сказал:«Да, кстати, мне поступило предложение о работе, которое я, вероятно, приму». Теперь же это выглядело так, будто он намеренно секретничал, скрывал это от нее.

А может, в самом деле скрывал?

– Не льсти себе.

Она оттолкнулась от барной стойки; длинные, ниже плеч, волосы подчеркнули резкие тени на лице.

Об испытаниях, которые Нелла устраивала каждому потенциальному возлюбленному или другу, чтобы удостовериться, что они, как говорят участники телевизионных реалити-шоу, «здесь по правильным причинам», он узнал на следующий день после их знакомства. Это была его первая поездка в качестве водителя для Барбарани. Нелла с компанией друзей из школы отправилась в торговый центр «Бинди-Бинди» примерить платья на выпускной. Примерно через полчаса Нелла позвонила с просьбой отвезти ее домой. Устроилась на переднем сиденье с довольным видом, а когда он спросил, все ли в порядке, ответила:

– Да. Столько месяцев пыталась расколоть Натали. Она прошла все до сегодняшнего дня – Испытание № 16(Никогда не заплывай на глубину: честность – основа дружбы). Я надела вот это. – Она показала Джетту нечеткое фото на своем «Блэкбери»: платье с оборками цвета нечищеных зубов, украшенное розовыми и зелеными сердечками.

– Оно… э-э… ужасное, – вырвалось у него.

Лицо Неллы расплылось в улыбке, и она откинула голову на подголовник.

– Спасибо! Ей только так и нужно было сказать. Но вместо этого она заявила, что оно идеально на мне сидит и что она видела что-то похожее в Vogue!

– Ты не допускаешь, что она сказала это из вежливости, чтобы не задеть твои чувства?

Она выгнула бровь.

– Друзья так не поступают. Настоящие друзья всегда говорят правду.

Это было так невинно, так наивно – слышать подобные заявления от восемнадцатилетней наследницы.

– Иногда правда хуже лжи, – ответил он, думая о своих родителях и той лжи, которую ему о них рассказывали. Лжи, которую он теперь, зная, что они были героиновыми наркоманами и зачали его под кайфом, предпочел бы правде.

– Но правда всегда выходит наружу, – произнесла тогда Нелла.

Что бы она сказала теперь?

– Формального согласия я еще не дал, – признался он, внимательно наблюдая за ней.

– Чего ты ждешь?

– Суда. – Он с усилием сглотнул. – Хочу убедиться, что у вас все будет в порядке.

Полуправда оказалась на вкус хуже откровенной лжи. Обещание Виттории воспринималось как предательство по отношению к Нелле.

– До суда можно и на такси доехать, – сказала она. – Не хочу, чтобы ты задерживался из-за нас.

– Нелла…

Она скрестила руки на груди.

– Ты должен был сказать мне.

– Должен был. Прости.

– Не знала, что ты здесь так несчастен.

– Дело не в этом, просто… – Как он мог объяснить ей это? Как объяснить, что если он не уберется отсюда сейчас, то пол чердака провалится, и весь копившийся там годами хлам рухнет и разлетится во все стороны, а он сам сгорит в огне? Ему нужно сниматься с места и двигаться дальше. Так он выживал.

Молчание нарушил донесшийся снаружи крик Тома.

– Какого черта вам нужно?

Они выбежали на площадку перед винодельней. Том стоял в позе вышибалы, широко расставив ноги и скрестив руки на груди. Рядом с ним переминался с ноги на ногу Лука, выпуская дым сигареты в лица двум полицейским, которые всего несколько часов назад ушли отсюда, оставив мусор и опустошив шкафы.

– Вы вторгаетесь на частную территорию. Убирайтесь, – заявил Том, не двигаясь с места. – Вы не имеете права конфисковывать что-либо еще. Я прямо сейчас звоню своему адвокату… – Он выхватил из заднего кармана телефон и приложил его к уху.

– Не трудитесь. – В голосе Эйвери не было и намека на то самодовольство, с которым он раньше послал Тома куда подальше, и что-то холодное и острое словно впилось Джетту в живот. У полицейской, Габби, под глазами виднелись темные круги. – И мы здесь не из-за вина. Мы здесь из-за вашей сестры.

Все повернулись и посмотрели на Неллу.

– В вашем офисе обнаружено тело Кларксона Лью. Мисс Барбарани, вам нужно проехать с нами в участок.

Глава 8

Нелла

– Только дураки выступают в качестве собственных защитников, – заявил Эйвери, наливая черный горелый кофе в пластиковый стаканчик.

– Откуда такую мудрость позаимствовали? Из “C.S.I.: Место преступления» или из «Хорошей жены»?

– Решайте сами, Барби-рани.

– Дешевый выпад.

– Я не настолько глуп, чтобы играть с вами в словесный скрэббл. – Эйвери прищурился, и от уголков его глаз разбежались лучики. – Я всего лишь смертный.

От его попыток «наладить контакт с подозреваемой» у нее мурашки побежали по коже.

– Что вам нужно узнать, Эйвери? Хотите, я предоставлю вам отчет о своих перемещениях с момента отъезда из Перта? Сдам образец ДНК? Или, может, устроим обыск с раздеванием, на случай если я прячу орудие убийства у себя в…

– В этом нет необходимости. К тому же это совершенно незаконно.

– Так приятно слушать, как вы, парни, притворяетесь, что знакомы с законом.

Она тянула время. Он понимал, что она тянет время. Неужели Ноа Эйвери и вправду мог подумать, что она убила Кларксона Лью? Ведь это он был с ней, когда ее начало трясти после гала-шоу. Он держал ее, а она рыдала у него на груди, бормотала что-то бессвязное, умоляла привести Джетта, звала сестру, а потом, в момент самого сильного помутнения рассудка, даже мать. Она знала, что он просто выполнял свою работу, но не забыла и того, как, успокоив ее и усадив, он отвернулся, пряча блеснувшие влагой глаза.

Эйвери не выдержал ее испытаний, но его окружала та особенная аура неуклюжей искренности, которая в определенном настроении могла бы показаться ей безусловно привлекательной.

Нелла понимала, что разум делает сейчас то, что должен в подобных ситуациях. То, чему она его научила. Он поставил временную плотину, которая пока держится, но вскоре рухнет под гнетущей тяжестью факта смерти Кларксона, и прорвавшийся поток подхватит ее и унесет. Но пока Эйвери усаживался напротив, крошечная часть ее сознания в целях самосохранения попыталась представить, каково было бы ощутить его бороду у себя между бедер.

Нелла изложила офицеру краткую хронику своих передвижений со всеми скучными подробностями, но пропустила эпизод, когда Джетт застал ее в неловкой ситуации и она швырнула в него вибратором. Она также не рассказала Эйвери, что они ссорились из-за его ухода, и о том, что Джетт фактически назвал ее избалованной и эгоистичной. Она постаралась быть как можно более точной относительно времени прибытия

Свидетельских показаний редко бывает достаточно для осуждения кого-либо, поскольку человеческая память – один из самых ненадежных факторов в деле об убийстве. В камеру смертников нередко попадают невиновные люди, осужденные ошибочно из-за чьих-то ложных показаний.

– Итак, вы знали Кларксона до сегодняшнего дня? – Эйвери нахмурился, просматривая свои записи.

– Мы вместе изучали право на бакалавриате, – осторожно подбирая слова, ответила Нелла. – У нас было несколько общих курсов. Он иногда заходил в закусочную, где я подрабатывала. Несколько раз я встречала его на вечеринках.

– Ваше общение носило сугубо платонический характер?

– Вы полагаете, что общение на университетских вечеринках бывает платоническим? Наверно, мы целовались как-то раз.

Так оно и было. И именно Кларксона она ждала в своей постели на пасхальной вечеринке, которую они с Элайзой устроили у себя дома. Но вместо Кларксона пришел парень, живший с ним в одной комнате. Пришел, завалился на кровать, толкнул ее ногой. Она притворилась спящей. По крайней мере, сначала.

Никакого изнасилования не было, говорила она себе на следующее утро, когда Джетт вез ее обратно в Бинди-Бинди. Изнасилование – это когда ты говоришь «нет», когда сопротивляешься. Изнасилование – это что-то жестокое и болезненное. А если задействованы только его пальцы, то изнасилованием это считаться не может.

Нелла не сказала «нет». Не отстранилась, когда он попытался ее поцеловать. Ей не из-за чего было расстраиваться. Ей никто не закрывал рот. Она не защищалась, не звала на помощь.

Но Кларксона она больше не видела, потому что не хотела видеть его соседа. И это было досадно, ведь он так хорошо целовался и к тому же был богат – его отец владел известной туристической компанией. Богатство означало, что Кларксон хотел бы целовать ее не только потому, что она – Барбарани.

Эйвери откашлялся.

– Антонелла? Так вы не видели его с тех пор… целых…

Она вернулась к роли надежной свидетельницы.

– Шесть лет.

– Хотя он работал в юридической команде вашего отца?

Ончто?

– Я не знала об этом. Думала, что мой брат нанял Кларксона, положившись на его репутацию.

Эйвери нахмурился и, открыв коричневую папку, полистал записи.

– Трудно поверить, что вы не знали об их сотрудничестве, тем более, работая в той же сфере.

– Я сделала все от меня зависящее, чтобы отделить свою карьеру от карьеры отца.

– Но не полностью, не так ли? – Эйвери провел пальцем по заголовку, прочитать который Нелла не смогла, хотя в помещении было светло. – Вы представляли интересы Франчески два года назад, когда ее обвинили в уничтожении имущества.

– Франчески – да, но не моего отца, – ответила Нелла. Имя сестры как будто оставило на языке едкий привкус. – Я не… я никогда не вмешивалась в дела моего отца.

– Так вот почему Томазо нанял Кларксона? Знал, что вы откажетесь вести это дело?

– Думаю, Том искренне считал, что Кларксон справится лучше меня. Он недоволен мной из-за того, что я пропала после того вечера.

Эйвери снова прищурился.

– Я бы вас винить не стал.

Хватит, не пытайся мне понравиться. Мы никогда не будем на одной стороне.Эйвери был хорошим парнем. Суперменом, Капитаном Америкой, сражающимся за правое дело. Она же была Малефисентой, Круэллой де Виль. Кровь, бегущая в ее жилах, – яд. И Эйвери знал это; он охотился на ее семью с тех пор, как стал детективом в Бинди-Бинди. Типы вроде Эйвери были ей хорошо знакомы – обычно они поднимались довольно высоко в ее списке, проходя все испытания. Но они никогда не относились к ней с уважением.

– Когда вы встречались с Кларксоном в последний раз?

Нелла отпила из стаканчика, который Эйвери поставил перед ней – вкусом напиток напоминал мокрую кору, – и попыталась вспомнить события этого утра. Она была вся на нервах из-за Тома и Джетта, которые втянули ее во все это, и плохо слушала, о чем говорил Кларксон.

– Он собрался сделать несколько звонков, и я предложила ему нашу комнату, где находится архив, в качестве временного офиса.

– Он говорил, кому будет звонить?

Нелла попыталась воскресить в памяти аромат шампуня от перхоти, которым пользовалась Дейзи, чтобы вернуться в тот момент, когда помощница стиснула ее в своих объятьях, пока Кларксон бормотал что-то за дверью.

– Он упомянул какое-то несоответствие. – Она прикусила губу. Надо же, она была настолько поглощена своими проблемами, что даже не удосужилась расспросить Кларксона, о чем идет речь. – Если вы покажете мне его записи, я смогу помочь вам с расшифровкой.

Эйвери поднял бровь.

– Это потому, что такой недотепистый детектив, как я, не в состоянии расшифровать нечто столь сложное, как список дел юриста?

– Просто пытаюсь помочь.

Он посмотрел на нее, словно взвешивая и оценивая что-то. Можно ли ей доверять? Или она всего лишь еще одна хищница из клана Барбарани, волчица в дизайнерской овечьей шкуре?

– Вы слышали, чтобы он упоминал кого-то по имени Эбби?

Итак, выбрана опция «заслуживает доверия». Интересно. Или это ловушка?

– Нет. А что?

– Это все, что мы нашли при нем. Стикер с именем Эбби.

– Я могу взглянуть?

– Нет. Это вещественное доказательство. И вы – подозреваемая.

– Больше информации будет в его…

– … блокноте, да. Как я уже говорил, в вашей комнате с архивом или на теле Кларксона других записей не было.

– Но… – Нелла закрыла глаза. Шампунь от перхоти, звяканье украшений Перл, щелканье клавиш… – У него был с собой электронный блокнот или ежедневник – он вел записи обо всем, что происходило, когда вы, ребята, заявились на нашу территорию. И Кларксон, находясь в комнате с архивом, делал в нем записи. Зеленый. Блокнот был зеленый!

Эйвери заморгал.

– На месте преступления ничего подобного не было.

– Кто работал с вещдоками? – Внутри у нее все переворачивалось и пенилось.

– Мои люди.

– Что ж, кто-то облажался, да? Или вы сфальсифицировали…

БУМ!

Удар кулака обрушился на стол. Черные капли кофе выплеснулись из пластикового стаканчика.

– Как вы смеете! – закричал он. Она приучила себя не реагировать на такого рода вещи, но на этот раз была не готова. –Особенно после…

После того как я вытащил тебя из той кровавой бани, что устроила твоя семейка. После того как я ввел убийце антидот, о чем ты умоляла меня, хотя они пытались тебя убить.

Неужели Эйвери думал, что она ему чем-то обязана?

Она не выдумала зеленый блокнот Кларксона. Если его не было в комнате с архивом и если люди Эйвери не подкуплены (чего она полностью исключать не могла), тогда ей нужно его найти.

– Извините. – Эйвери снова провел ладонью по лицу. – День такой долгий. Я не должен был

– Если вы и дальше будете таким мягким, люди перестанут вас уважать, – сказала она с улыбкой. – Иногда нужно стукнуть кулаком по столу, чтобы донести свою точку зрения.

Был Эйвери прав или нет, была она обязана ему чем-то или нет, Нелла определилась, чью сторону принять. Чтобы выяснить, кто мог забрать блокнот Кларксона, ей нужно оставаться заодно с полицией. Также нельзя было исключать, что копы просто упустили блокнот. В любом случае ей потребуется доступ в свой офис. И как можно скорее.

– Вы сообщили его семье?

Эйвери кивнул.

– Его отец, Юзей, живет в получасе езды от города. Ему принадлежит «Бинди чартерс», компания туристических автобусов.

Я знаю.

Ощущение было такое, словно кто-то тащит из ее живота ржавый рыболовный крючок. Юзей Лью – круглолицый, румяный, с добрыми глазами. Она вспомнила, как он орал во всю глотку припев песни “It’s Raining Men”, когда они ехали по шоссе Форест в Перт. Он хотел, чтобы Кларксон продолжил семейный туристический бизнес, но даже когда они спорили из-за этого, было видно, что Юзей гордится сыном. Неллу это раздражало, потому что Кларксон был ближе других к пониманию, что значит родиться Барбарани. И все же он не понимал этого до конца. Юзей никогда не говорил сыну, что однажды он приползет обратно, что у него нет права на собственные мечты, что единственная причина, по которой он пришел в этот мир, в том, чтобы продолжить семейное дело.

И завести детей, которые вырастут и повторят твою судьбу.

– Юзей Лью тяжело болен. Он пытается продать компанию. И это он опознал тело, – коротко сообщил Эйвери.

– Как вы думаете, что случилось с Кларксоном? – спросила Нелла, стараясь не обращать внимания на першение в горле, никак не связанное с отвратительным кофе.

Он выдержал ее взгляд, вздохнул.

– По правде говоря, ваши догадки, как мне кажется, могут быть вернее моих.

– Это Ла Маркас.

Эйвери нахмурился.

– Знаю, вы думаете, я говорю это только потому, что я – Барбарани, но это точно они. В том блокноте наверняка было что-то способное разорвать в клочья их бредовые теории о том, что мой дедушка нажился на украденном рецепте, и из-за этого они убили Кларксона.

Наверно, ей не следовало говорить это так спокойно. Жертве положено хныкать, сопеть, заикаться. Вот почему она никогда и никому не рассказывала о том, что случилось между ней и приятелем Кларксона, – она не умела играть настоящую жертву. Даже во время процесса над Салли Сью один журналист обвинил Неллу в том, что она выглядит «скучающей». Как она может быть жертвой, если родилась со всеми привилегиями, о существовании которых такие люди, как Джетт, даже не подозревают? Нельзя быть одновременно злодеем и жертвой в одной истории.

Эйвери посмотрел на нее.

– Мы рассматриваем все возможные версии. – Перевод с полицейского:я вам не верю. Молчание затянулось.

– Остальные – Перл и другие, – вы с ними говорили? С ними все в порядке?

– Вы же знаете, я не могу комментировать следственные действия и показания других. По крайней мере никто не задержан. И в офисе, когда ваш заместитель нашел тело, никого больше не было. Все уже ушли домой.

– Так его нашел Иен?

– Он утверждает, что забыл в офисе свою спортивную сумку. – Эйвери произнес это таким тоном, будто ничего более нелепого не слышал за всю свою карьеру. Вероятно, по его логике, случаи, когда люди забывают что-то, встречаются гораздо реже, чем убийства.

– Никто из них его не знал, – сказала Нелла. – Ни у кого из моего офиса не было причин желать ему смерти.

– Вот видите, в каком я затруднении? – Эйвери поднялся. В присутствии его массивной фигуры комната для допросов зрительно уменьшалась до размеров спичечного коробка. И Нелла была в ней спичкой.

– Не вижу, – возразила она. – У вас есть Ла Маркас. Лучших подозреваемых вам не найти, даже если бы вы сами попытались их подставить!

– Ла Маркас никогда не сталкивались с Кларксоном Лью.

– Простите. – Нелла шлепнула себя по лбу. – Я и забыла о том, что убить человека, которого не знаешь, физически невозможно.

Эйвери раздражающе постучал ручкой по блокноту.

– Что они с ним сделали? – Ей следовало спросить об этом раньше.

Эйвери опустил глаза.

– Вы знаете, я не могу вам этого сказать.

– Вы знаете, что я так или иначе узнаю.

Он издал звук – нечто среднее между фырканьем и стоном.

– Довели это до уровня искусства, да?

– Что? – Она тоже встала, копируя его позу – руки в боки, плечи расправлены, спина прямая.

– Вот это. – Он повел рукой вверх-вниз, словно сотрудник аэропорта, проверяющий, нет ли на ней бомбы. – Умение заставлять всех делать то, что вам нужно.

У нее не нашлось ответа. Но в этот момент ее словно обожгло что-то внутри – она вдруг поняла, что именно было не так во всем этом допросе.

– Вы ведь не рассматриваете этот случай как убийство, – спокойно заявила она.

– С чего вы это взяли?

– Я бывала на допросах и знаю, о чем спрашивают, когда речь идет о преступлении. Вы не рассматриваете смерть Кларксона как насильственную. Или вам велели не рассматривать ее как насильственную.

Уши Эйвери покраснели.

Бинго.

– Они собираются признать это самоубийством, да? – спросила она. Он поджал губы, но не поправил ее, и она продолжила. – Но вы не настолько глупы, ведь так, Эйвери? Вы подозреваете, что здесь что-то нечисто. Скажите мне.

Эйвери взглянул на мигающий красный огонек камеры в углу. Кто-то наблюдал за ними?

– Мы закончили, мисс Барбарани.

Глава 9

Нелла

Полицейский участок находился прямо напротив ее офиса.Места преступления.

Холодные синие огни полицейских машин на темной улице создавали странный эффект – казалось, это пейзаж подводного мира. Здание из красного кирпича опоясывала сине-белая оградительная лента; люди в темно-синей форме сновали туда-сюда, печатали что-то на айпадах, кивали друг другу и пожимали плечами. И что, это все только для виду?

Если они рассматривали случившееся как самоубийство, то у экспертов-криминалистов, хотя они и обучены поиску улик, внимание могло быть несколько смещено.

Вероятно, на него давил Том? Черт бы побрал Тома.

Нелла проверила телефон, который во время интервью перевела в режим «Не беспокоить». Том звонил семнадцать раз. Дейзи – девять. Перл – три. Иен – один.

Она заметила знакомую красную машину на другой стороне улицы, но отвернулась и наугад ткнула пальцем в один из пропущенных звонков.

– Нелл?

– Дейзи, ты в порядке?

С другого конца провода донеслись всхлипывания.

– Тебе не обязательно говорить об этом…

– Нелла, это ужасно! – выдавила Дейзи сквозь слезы. – Он был здесь, а теперь его нет! Он показался мне таким милым… – Она снова разрыдалась.

– Полиция сказала, что его нашел Иен.

– М-м-м… – Дейзи отвернулась от телефона, высморкалась, а когда заговорила снова, голос ее звучал спокойнее и тверже. – Мы все сейчас у Перл. Иен, кажется, все еще в шоке. Он оставил спортивную сумку в подсобке, поэтому вернулся. А я-то думала, он просто притащил ее в офис похвастать!

Нелла невольно улыбнулась.

– В общем, мы с Перл закрыли офис, и все было в порядке. Я проверила Кларксона, спросила, не нужно ли ему чего, дала ему код для установки сигнализации, как ты велела, и мы ушли.

– Во сколько это было? – Нелла закусила губу, наблюдая, как криминалисты снова заходят внутрь.

– Э-э… Должно быть, без двадцати шесть.

Логично. Кларксон, скорее всего, включил для Дейзи свое обаяние, чтобы, выбрав момент, украдкой заглянуть ей под блузку. Помощница Неллы – молодая, загорелая, с медно-розовыми волосами, без макияжа, не прочь выпить пива в компании – принадлежала к тому типу девушек, на которых всегда ведутся такие, как Кларксон. Нелла когда-то пыталась стать такой, но ничего не вышло – она была слишком требовательной, а пиво на вкус напоминало ей кислоту.

– Я не видела Иена, – понизила голос Дейзи. На заднем фоне звучали громкие голоса других. – Но уверена, он пришел, когда сказал.

– А во сколько это было?

– В шесть.

– И что случилось потом?

– Я должна сказать тебе… позже… Кларксон…

В трубке зашуршало, что-то щелкнуло, загремело, и вместо Дейзи заговорил другой голос.

– Нелла?

– Иен. Как ты? – Она попыталась подавить раздражение. Что собиралась сказать Дейзи?

– Я нашел его… Нелла, я… там такая хрень…

Она не была психотерапевтом.

– Иен, что произошло, когда ты пришел?

– Я хотел отключить сигнализацию, но получилось странно… Обычно она пищит, но в этот раз – тишина.

– То есть сигнализация не была включена?

– Нет. Я крикнул: «Есть кто-нибудь?» Машина Лью стояла снаружи, и я подумал, что он один, но… у меня было предчувствие, понимаешь? Я не слышал ничего, но он же весь день печатал и постоянно кому-то звонил… Дверь архива была приоткрыта, и он должен был меня слышать. Я решил, может, он вышел через черный ход.

– Я бы так же подумала.

– Да, ну, в общем, я не хотел его беспокоить, поэтому решил просто взять сумку и уйти. Но потом… Не знаю, Нелла, мне кажется, я что-то услышал…

– Иен, будь точным. Что ты услышал?

– А, черт, не знаю, все произошло так быстро, но звук шел как будто от задней двери.

– Ты услышал, как открывается задняя дверь?

– Нет, скорее, закрывается. Звук другой, вроде скрипа. Я вышел во двор, дверь была не заперта, но это нормально – обычно ее запирает тот, кто уходит последним.

Нелла сделала себе мысленную пометку – уточнить у Дейзи и Перл, закрыли ли они заднюю дверь или оставили открытой, полагая, что это сделает Кларксон.

– Что было дальше?

– В переулке никого не оказалось. Я крикнул на всякий случай – может, дети баловались, – но никто не ответил. Тогда я решил проверить Лью.

Голос Иена дрогнул. Нелла сжала телефон, будто это было его запястье.

– Я… – Он прерывисто вздохнул. – Я крикнул, спросил, все ли в порядке. Ответа не было, поэтому я… толкнул дверь…

–Все хорошо, дорогой,– раздался приглушенный голос Перл. –Все в порядке.

– Он лежал на полу, – с явным усилием продолжил Иен, – ремень вокруг шеи… должно быть, упал… Вентилятор еще… качался…

Нелла зажмурилась, пытаясь стереть образ, возникший при его словах. Кларксон – бледное лицо, неестественный изгиб шеи, ноги в дорогих туфлях, болтающиеся, будто белье на веревке. Кларксон, с которым она смеялась, целовалась, в которого была немножко влюблена. Кларксон, который должен был спасти ее семью от иска Ла Маркас.

Мертв.

– Иен, знаю, это тяжело, и ты уже, наверное, рассказал это полиции, но… было ли что-то еще? Что-то, в чем ты не был уверен или что показалось тебе незначительным? Ты можешь сказать мне. Я защищу тебя, обещаю. Ничего плохого не случится.

Пустые слова от начальницы, которая бросила его в гущу событий сразу после окончания юридической школы, когда он думал, что едет в Бинди-Бинди учиться у восходящей звезды юриспруденции – Антонеллы Барбарани.

– Я рассказал тебе все, что говорил им, Нелла.

– Ты упомянул, на шее был ремень? Какого цвета?

– Не знаю… Кажется, коричневый.

– Ты также упомянул, что Кларксон звонил кому-то. Ты слышал, с кем он говорил? О чем?

– Все было неразборчиво.

– А имя Эбби тебе что-нибудь говорит?

– Прости, Нелла…

– Мэм? – К ней направилась женщина-криминалист. – Это все еще место преступления.

– Иен, мы поговорим позже. – Нелла дала отбой и повернулась к женщине.

– Это мой офис. И вам нужно определиться – самоубийство это или убийство. Если первое, то убирайтесь. Если второе, то обследуйте место преступления как полагается.

– Вам нужно уйти, мисс Барбарани. Мне все равно, кто ваша семья.

– А зря. Видите ту дверь? Чье там имя? Или базовые навыки чтения уже не обязательное требование для сотрудников полиции?

– Нелла. – Голос Джетта прозвучал у нее за спиной. Почему он не в машине, где должен быть. – Перестань, пусть они делают свое дело.

– Они все делают неправильно, – бросила она, достаточно громко, чтобы услышали криминалисты, но не стала упираться и вместе с ним отошла к машине.

– Они думают, он покончил с собой, – сказала она, когда Джетт захлопнул дверцу.

– Грей намекал на это. Но дождись заключения коронера. По крайней мере, они говорят, что это место преступления.

Его лицо показалось ей постаревшим, шрам как будто потемнел и врезался еще глубже. Нелла не в первый уже раз представила, как проводит по нему пальцем. Наверно, она могла бы смотреть на него снова и снова и каждый раз находить что-то новое, словно он хранил от нее секреты.

Она покачала головой.

– Я знала его. Он не сделал бы этого. Это Ла Маркас. Возможно, снова Форест.

– Нел… – Джетт потер переносицу, и у нее скрутило живот. Организм всегда так делал, когда считал, что она ведет себя неразумно. Как избалованная девчонка. – Я действительно считаю, что Ла Маркас ни при чем. Иногда такое случается… вдруг, как будто ни с того ни с сего.

У нее перехватило дыхание. Она хорошо знала Джетта и понимала – он не просто повторяет штампы из брошюр о психическом здоровье.

– Кто? –

– Мой брат. Сводный. Рэй.

– Сколько тебе было? – Нужно ли положить руку ему на плечо? Нет,такони друг друга не касались. Но с Греем или Иеном она бы это сделала… Почему же с Джеттом не может?

– Одиннадцать. – Он хмуро смотрел в окно, синий свет полицейских машин падал на лицо. – Ему – шестнадцать.

Она почувствовала, как каменеет сердце.

– Мне жаль, Джетт.

– Я к тому, что он был самым счастливым, шумным, уверенным в себе человеком из всех, кого я знал. Иногда просто нет никаких признаков, что это может произойти.

– Но теперь, зная, что случилось, ты можешь сказать, что чего-то не заметил, что-то упустил?

У Джетта задрожала губа, и Нелла пожалела, что спросила об этом.

– Мы ведь больше не говорим о Рэе, да? – Он внимательно смотрел на нее.

Она говорила о Рэе.Но Джетт всегда был как подводная лодка, когда дело касалось скрытых смыслов. Он нырял вглубь и видел, что кроется за ее колкостями. Возможно, на каком-то уровне она действительно говорила о случившемся шесть месяцев назад. О том, как она не увидела признаков. Не смогла спасти отца. Сестру.

Она должна была предвидеть. Но не хотела думать об этом.

– Тяжкое бремя для такого юного возраста, – сказала она, уводя разговор в сторону.

Каждый раз, когда она представляла Джетта ребенком, внутри все сжималось. Он мало что рассказывал, хотя в юности (глупая и любопытная) она засыпала его вопросами о родителях.

– А кто из них был черным? – спрашивала она.

– Даже не знаю, черный ли я, – отвечал он. – Моя мать была белой – так написано в свидетельстве о рождении. Про отца нет данных. Все, что я знаю: он не отсюда – иммигрировал с одного из шести континентов. Наверное, не с Антарктиды, но кто его знает.

– Разве тебе не интересно?

Какая-то часть ее тайно желала, чтобы его прошлое было ее собственным – чтобы она не знала отца, чтобы ее бросили, оставили начинать с нуля и подниматься, а не стоять там, где она сейчас – балансирует на вершине, пока все вокруг рвут ее на части, пытаясь стащить вниз.

– Нет, – резко ответил он тогда. Даже в восемнадцать она поняла, что нужно заткнуться.

Теперь, сидя в Бесси, Джетт вздохнул:

– Это было целую жизнь назад.

Он вцепился пальцами в руль, но не тронулся с места.

Очевидно, он считал, что ей лучше не знать о его прошлом в приемных семьях. Обсуждал ли он это с Греем? С ее братьями?

– Мне жаль, что тебе пришлось через это пройти. И я знаю, иногда кажется, что желание покончить со всем возникает из ниоткуда. Но говорю тебе: Кларксон не сделал бы этого с собой. Иен сказал, что на шее был ремень.

Джетт смотрел вперед, не реагируя.

– На нем не было ремня, Джетт. Кларксон был в чиносах.

Он слегка приподнял бровь, но она знала – все равно не верит.

– Совпадений не бывает, – продолжила она. – Ла Маркас подают в суд на мою семью, Кларксон начинает копаться в грязном белье, и через секунду он мертв. Почему только я вижу, что здесь происходит?

Джетт смотрел на нее так, словно хотел сказать:бедная разочарованная Нелла, богатая девочка, ей повсюду видятся убийства, она пытается раздуть драму и превращает все в историю о себе.

– Речь не обо мне, – сказала она, опережая его. Хотя, возможно, это была не вся правда.

Я знала его. Он прошел все испытания. Невозможно дважды ошибиться в одном и том же человеке.

– Насколько вы были близки? – спросил Джетт.

– Почему все продолжают спрашивать меня об этом? Что вы с Эйвери на самом деле имеете в виду? Трахалась ли я с ним? Убила ли его?

Он опустил голову к рулю.

– Иногда вопрос – просто вопрос, черт возьми, Нелла. Не у всех есть скрытые мотивы использовать тебя. Особенно у меня.

– Особенно потому что ты уходишь.

– Вот именно.

Какое-то время оба молчали. Эта февральская ночь выдалась на редкость холодной, и стекла быстро запотевали от их дыхания.

– Ты знал, что Кларксон уже работал на отца до того, как Том поручил ему заняться этим делом? – наконец спросила Нелла, выключая телефон после очередного звонка.

Джетт рисовал узоры на запотевшем стекле.

– Нет.

– Помнишь, Кларксон весь день ходил с зеленым блокнотом?

Он нарисовал звезду.

– Ага.

– Он пропал.

– Может, лежит где-то в уликах.

– Эйвери сказал, что нет.

– Эйвери только-только закончил полицейскую академию. Ему бы с пьяными водителями разбираться да с буйными в ночных клубах, но в полиции проблема с кадрами, вот его и назначили детективом.

Нелла невольно улыбнулась.

– Он чуть со стула не слетел, когда я указала, что он несет чушь. Заявил, что я манипулирую людьми, заставляю их делать то, что мне нужно. Сказал, что я довела это до уровня искусства.

Джетт постучал пальцем по рулю.

– Что? – нахмурилась она.

– Ну… – Он замялся.

– Выкладывай.

– Ладно. – Джетт посмотрел на нее из-под нахмуренных бровей. – Ты прекрасно понимаешь, что он имел в виду.

– Я манипулирую людьми?

Джетт вздохнул.

– Ты просто не осознаешь, как действуешь на таких, как Эйвери.

– Рыжих?

– Мужчин. – Он резко выжал сцепление, Бесси взревела, и Нелла сжалась, словно ее ударили в живот. – И не притворяйся, что не понимаешь.

– Нет. Объясни. – Она повернулась к нему. Он сидел в напряженной позе, держась за руль обеими руками. (Джетт никогда так не делал, словно вождение двумя руками было занятием недостойным человека с его водительскими навыками.)

– И скольких же бедных, несчастных мужчин я довела до ужасного грехопадения своими песнями сирены?

– Ха. – Он проверил зеркала, выезжая с парковки. – Если судить по караоке на двадцать первом дне рождения Луки, твое пение тут точно ни при чем.

Он потакал ей. Потому что чувствовал – ей нужно перевести дух, прежде чем снова окунуться в холодную мутную реальность со смертью Кларксона и судебным иском. Или потому что все еще видел в ней капризного, неуравновешенного подростка, чей эмоциональный интеллект не позволял справляться с такими тяжелыми проблемами?

– Эйвери – парень честный, – сказал Джетт, поворачивая на главную дорогу, ведущую к поместью Барбарани. – Желание сказать тебе «да» и вручить ключ от комнаты с уликами – часть его эволюционной программы.

– Потому что моя фамилия Барбарани? Ты же понимаешь, что именно это и есть причина моих проблем.

– Потому что… – Взгляд Джетта снова скользнул в ее сторону и задержался чуть дольше. – Ты прекрасно знаешь почему, Нелла, ради всего святого. Хватит, не пытайся меня подловить. Я не сексист, я просто называю вещи своими именами. Дай Эйвери передышку. Он не специально саботирует расследование.

– Почему ты злишься на меня?

– Я… – Он выдохнул.

Он не поэтому хотел

Все между ними пошло наперекосяк с того момента, как он притащил ее сюда из пентхауса. Или… ладно, немного раньше, с похорон. Конечно, его задели ее слова. И не просто задели, а может быть, даже ранили глубоко. Такая рана не порез бумагой, который легко заклеить пластырем: она быстро не заживет. Но, черт возьми, как же ей хотелось, чтобы все снова стало по-прежнему, когда им было легко друг с другом. Теперь она взвешивала каждое слово.

И вот он уезжает.

– Откуда у тебя этот шрам?

Джетт расслабился, плечи опустились, и она наконец-то почувствовала, что дышать стало легче.

– Пострадал при похищении инопланетянами.

– По-моему, ты использовал эту версию два года назад.

– Нет. Я веду учет – у меня специальная таблица есть.

Нелла откинулась на спинку сиденья. Вопрос о шраме всегда был сигналом к перемирию. Хотя для нее это никогда не было игрой, она не могла смириться с тем, что он отмалчивается по этому вопросу. Хотела ли темная, испорченная сторона ее натуры узнать то, что она могла бы использовать против Джетта, чтобы удержать его в поместье Барбарани, даже если сама она не собиралась там оставаться? Злая ведьма, ищущая заклинание, которое навсегда привязало бы его к ней.

Снова зазвонил телефон. Том набирал ей так часто, что когда вибрация прекращалась, бедро начинало неметь.

Джетт взглянул на экран.

– Ты знаешь, чего он хочет.

– Я не могу. – Она впилась ногтями в ладонь. Они проезжали мимо леса. Крошечные искорки звезд вспыхивали на небе, как будто кто-то там, наверху, пролил клей с блестками. В городе такого не увидишь.

– Нелл.

– Яне могу.

На этот раз слезы все же прорвались, обжигая щеки. Может быть, если продолжать смотреть на деревья, Джетт ничего и не заметит.

Под колесами захрустел гравий. Джетт свернул к воротам старой фермы.

– Что ты?..

Подвергнуть Бесси такой жестокой пытке он мог только по одной причине – если бы у него случился сердечный приступ. Что он задумал?

– Эй.

Она быстро смахнула слезы тыльной стороной ладони. Телефон снова завибрировал.

Ла Маркас. Это все они. Они не остановятся, пока не заберут все, пока Нелла и оставшиеся члены ее семьи не окажутся в тюрьме, не отправятся в мир иной или лишатся всего, что у них есть сейчас. Да как они смеют! Это ее деда, а не Антонио Ла Маркас, убили пятьдесят лет назад. Если они считают, что Эмилио Барбарани украл рецепт вина, разве его внезапная смерть не была достаточным наказанием? Но что бы Джетт ни говорил об Эйвери, никаких улик, связывающих Ла Маркас со смертью Кларксона, нет и не будет. Так же, как не было доказательств причастности их будущего зятя к отравлению вином.

Поппи Рейвен.

Кларксон Лью.

Сколько еще людей должны умереть, чтобы война поколений закончилась?

Нелла собиралась проговорить все это в голове, но слова вырвались сами собой, так же свободно, как и ее жгучие, постыдные слезы.

Она почувствовала, как рядом вздохнул Джетт. Бесси дрогнула – он хлопнул дверью и обошел машину спереди. Прохладный ночной воздух, запах эвкалипта, влажной коры карри и пряный аромат самого Джетта накрыли ее, когда он открыл дверцу.

– Эй. – Он наклонился, и ей пришлось посмотреть в его темные, как ром, глаза. Осторожно разжав ее пальцы и отведя руки от лица, он вытащил ее из машины. Все нахлынуло разом, и у нее подкосились ноги.

Кларксон мертв. Иен в шоке. Форест на свободе. Джетт уезжает.

Он подхватил ее, не дав упасть, и она прислонилась к нему и к Бесси. Холодный ночной воздух быстро осушил слезы, справившись с ними так, как не смогла бы она сама.

Прильнув к Джетту, Нелла вдыхала знакомый запах – безопасности, уюта, дома. А каким будет запах дома, когда там не будет его? Каким он был до него? Она попыталась и не смогла вспомнить.

Его подбородок коснулся ее макушки. Они не обнимались, просто опирались друг на друга. Снова друзья.

Опять завибрировал телефон.

– Не думаю, что смогу, – прошептала она, и голос предательски дрогнул. Деревья зашелестели в согласии. – Знаю, он попросит меня взять дело, хотя, скорее всего, совсем не хотел, чтобы я занималась им с самого начала.

Джетт перенес вес на другую ногу.

Просто отступи. Дай мне упасть.

– Ты возьмешь дело не ради семьи, – сказал он. – Ты возьмешь его, потому что никогда не стала бы рисковать чьей-то жизнью из-за вражды между твоей семьей и Ла Маркас.

Она оттолкнулась от его плеча. Слезы высохли.

– Я не лезу в семейные дела. Ты же знаешь, я сама построила карьеру, не получив от отца ни цента.

– Нелл, он мертв. Что ты пытаешься доказать?

– Ты не понимаешь – не можешь понять! У тебя никогда не было такой семьи, как моя.

– Знаю.

Что-то острое вонзилось ей в позвоночник.

– Извини.

– Не извиняйся. Я не эксперт по семейным делам. У меня никогда не было семьи, на которую можно злиться. Но я всегда завидовал тебе и твоим братьям. Как бы ты ни обижалась на родных, они все равно у тебя есть. Если ты убежишь, они притащат тебя обратно. Разве не поэтому убегают маленькие дети? Чтобы кто-то доказал, что любит их. Но нет идеальных семей, поверь. Даже в самых лучших есть глубокие трещины. Твоя семья, конечно, не подарок, но ты всегда закрывала глаза на то хорошее, что Джованни делал для тебя и твоих братьев.

– Несколько хороших поступков не помогут забыть то плохое, с чем мы мирились всю жизнь.

– Нет людей абсолютно плохих.

Она покачала головой.

– Джованни любил тебя… по-своему, – продолжил Джетт.

– По-своему? И что это вообще значит? Нельзя просто выбрать себе моральный кодекс и осуждать всех, кто не верит, что твои поступки продиктованы исключительно любовью. Да ладно, Джетт, я видела ожоги у тебя на спине. Скажешь, что приемные родители делали это из любви?

Она посмотрела на него снизу вверх. Кожа на лице натянулась от слез и профилактического ботокса, за который он не раз ее ругал. Нелла не была низкорослой, но, когда они стояли рядом, Джетт, стройный и подтянутый, всегда возвышался над ней. Пространство между ними застыло, как лед.

– Это не одно и то же, – сказал он. – Они не были моими родителями. Они даже не притворялись кем-то иными, кроме как живущими на пособие садистами.

Голос у него был ровный и бесстрастный, как напиток без сахара, из которого якобы убрали все химикаты и подсластители.

– Джованни давил на тебя, потому что хотел, чтобы ты была лучше. Потому что видел в тебе что-то, Нелла. Может, он никогда не говорил этого в

Казалось бы, ужасный опыт детства должен был настроить Джетта на неприятие методов Джованни, но его слова противоречили этой логике. Нелла уже собиралась сказать ему об этом, но тут темноту на вершине холма прорезал свет фар.

Джетт мог определить марку, модель и, вероятно, год выпуска машины по звуку мотора. Но в Бинди-Бинди был только один «Ламборгини Ревентон».

– Ненавижу его, – прошипел Джетт, увидев огни. – Но обожаю эту машину.

– Вот наглец…

Адреналин, яд Барбарани в жилах, все полыхнуло разом, и Нелла оттолкнулась от Бесси… Словно издалека донесся голос Джетта, звавшего ее по имени. Гудок… Сердце подпрыгнуло к горлу… Все поглотил белый свет фар.

Но Маттео Ла Маркас не был настолько безрассуден, чтобы убить старшую Барбарани при свидетеле. И она дала ему время, чтобы принять решение. Шины взвизгнули, «Ламборгини» резко свернул, и в тот же миг Джетт отбросил ее на капот Бесси. Успел бы он, если бы Маттео не остановился? Кто знает.

– Да что с тобой не так?

Обхватив Неллу руками, будто в страстном порыве – а на самом деле спасая от безумия, – Джетт прижимал ее к машине.

– Очевидно, все.

Он отпустил ее. Она выпрямилась, наблюдая, как Маттео Ла Маркас выходит из матово-серебряного «Ламборгини».

– Понимаю, это трудно принять, – его нарочитый северо-итальянский акцент резал ночь (явно наигранный – он был австралийцем в первом поколении, как и отец Неллы). – Но самоубийство – не лучший способ смириться с недавними разоблачениями, Антонелла.

– На что именно ты намекаешь? – Нелла шагнула на дорогу. К черту – стоять в стороне она не будет. – На клеветнические обвинения, из-за которых тебе придется продать десяток вот таких, – она пнула капот «Ламборгини», – чтобы оплатить судебные издержки, когда правда выйдет наружу? Или, может, ты имеешь в виду убийство, которое только что совершил?

– Убийство? – Маттео прищурился; морщинки на его лице контрастировали с идеально отглаженным строгим серым костюмом от Armani. Ее отец никогда не носил такие костюмы – говорил, что ему не нужно это дерьмо, чтобы заслужить уважение.

И он был прав.

Ей вдруг пришло в голову, что Маттео возвращается после того, как уничтожил улики в ее офисе. Но в таком случае, все, что она знала о Ла Маркас, оказалось бы неправдой, потому что они сами никогда не пачкали руки. Они бы наняли киллера.

Но кого?

Шелестели деревья, где-то в лесу ухала сова. Нелла и Маттео смотрели друг на друга. Он ждал, что она скажет что-то еще, но его реакция уже показала ей все, что нужно.

Он знал, что Кларксон мертв.

– Должен признаться, я очень рад тебя видеть. – Виниры Маттео светились в темноте, как детская игрушка. – Я очень переживал, когда мои адвокаты сообщили, что ты не будешь представлять свою семью. Они сказали, что это не очень хорошо для Барбарани – их собственная дочь не хочет вести их дело.

– Думаю, для Барбарани ничего хуже быть уже не может, даже если ты сама, Антонелла, встанешь в суде на сторону Ла Маркас. – Голос принадлежал тому, кто сидел на пассажирском сиденье «Ревентона».

В животе у Неллы все сжалось в комок. Искать киллера не пришлось. Вот он – Форест Валентайн, человек, который пытался уничтожить Барбарани, подмешав яд в бутылку фамильного вина в прошлом году. Тот яд убил студентку Поппи Рейвен. Нелла видела это лицо на фотографии в офисе Макс, только там изображение держалось на пробковой доске за счет красных кнопок. Такие красные кнопки Нелла с удовольствием воткнула бы сейчас в его голубые глаза.

Если он смог убить невинную девушку, то, несомненно, смог бы убить и адвоката, который, возможно, нашел – а возможно, и не нашел – доказательства, опровергающие притязания его будущих родственников на рецепт сангве. Ей просто нужны были улики.

– Ну-ну, Форест. – Маттео с притворным сочувствием покачал головой. – Бедняжка Антонелла пережила тяжелый день – допрос в полиции, смерть старого университетского друга в ее же офисе, да еще приходится ездить по городу в этом старом…

– Следи за языком. – Джетт шагнул вперед, защищая честь Бесси.

– Тебе бы следить за своим, дружок, – Маттео подмигнул Джетту. – Такое симпатичное личико, как-никак.

Нелла больше не могла сдерживаться. Рванувшись к Маттео, она толкнула его на «Ламборгини».

– Нападение! – завизжал Форест, выскакивая из машины с включенным на запись телефоном. – Я все снимаю! Ты только что напала на него!

– Дай его сюда. – Джетт был выше Фореста, но тот напоминал гору с маленькой блондинистой головой.

Нелла отпустила Маттео, чьи сияющие зубы блеснули в фальшивой ухмылке.

– Уже неважно, – усмехнулся Форест, когда Джетт вырвал у него телефон. – В моей машине камера, и запись на ней хранится месяцами. Там весь наш разговор, начиная с того момента, как ты решила броситься под колеса.

– Оставь, Джетт, – сказала Нелла.

Он послушался, оттолкнув Фореста движением, которое можно было принять за вызов. Но Валентайн тоже отступил. Джетт швырнул ему телефон, но с таким расчетом, чтобы он не долетел, и Форесту пришлось ловить его в нырке.

– Полагаю, эта ярость была направлена скорее на твоего покойного отца, чем на меня, – сказал Маттео. – Боюсь, я не могу стать твоим суррогатным папочкой, Антонелла – уж больно много между нами было всякого. Но если захочешь принять предложение Фореста и вступить в мою юридическую команду – звони.

– Я вступлю. – Нелла не шелохнулась, но сердце колотилось так, будто рвалось сквозь ребра. – Но не в твою команду. И я надеюсь, что смогу убедить судью отклонить этот иск. Вы выбрали не ту семью для войны, синьор Ла Маркас. Увидимся в суде. А ты, – она ткнула пальцем в Фореста, – сохрани это видео для мастурбации в тюрьме. Мой подарочек тебе. Потому что мы, Макс Конрад и я, отправим твою задницу за решетку на всю жизнь.

Глава 10

Джетт

Джетт подставил разгоряченное лицо под струю холодного воздуха из морозилки Грея и лишь потом засунул ключи от Бесси под коробку шоколадно-миндальных мороженых «Магнум» (скорее всего, их положила туда Макс). Он не доверял себе – боялся, что посреди ночи схватит их (не мороженое, а ключи) и помчится в поместье Ла Маркас, чтобы довести до конца то, что пригрозил начать с Фореста Валентайна.

Что бы сделал Маттео Ла Маркас, если бы там, на дороге, не было свидетеля? Нажал бы на тормоза или дал газу и направил машину на Неллу? И пусть половина полиции города была под контролем Барбарани, второй половиной распоряжались Ла Маркас.

Если бы с Неллой, находившейся под его присмотром, что-то случилось, старик Джованни убил бы его

Если бы с Неллой что-то случилось, он бы… он…

Черт. В такие моменты он жалел, что не выпивает. Врачи успешно отучили его организм от героина в первые несколько месяцев, но он был уверен, что в крови осталась ниточка зависимости, что-то, помогающее снять напряжение. Джетт весь состоял из углов, которые приходилось сглаживать.

И, похоже, он всегда хотел того, чего ему было нельзя. Того, чего он не мог иметь.

Именно поэтому и нужно уйти.

– Части тел мы храним в морозилке в гараже.

Джетт чуть не ударился головой об открытую дверь морозилки, услышав голос Макс.

– Черт. – Он закрыл ее с глухим шлепком резинового уплотнителя. – Извини.

Макс вошла на кухню (как он мог не услышать, что она вернулась домой?) и снова открыла морозилку. Достала коробку с мороженым «Магнум» и потрясла перед Джеттом. Он покачал головой.

– Грей не дал бы тебе ключ, если бы не был готов к таким ночным визитам. Почему твои ключи здесь? Прячешь свидетельства встречи с Ла Маркас на дороге? Мне освободить место в морозильнике?

– Это превентивная мера. – Его не удивило, что Макс уже знает о случившемся.

– Еще мороженое «Магнум»? Морозилка что, их размножает? – Грей сбросил на ходу куртку и повесил ее на крючок. (Макс швырнула свою на диван.) Ее безалаберность и увлечение сладким понемногу меняли жилище Грейсона, делая его похожим на отель или площадку для фотосессии журнала о дизайне домашних интерьеров. Наблюдая за этими переменами, Джетт чувствовал, как его сердце одновременно наполняется теплом и сжимается, будто стянутое тугой резинкой.

– Это Джетт купил, – сказала Макс.

Грей осторожно взял мороженое из коробки.

– У Джетта аллергия на орехи. – сказал он.

Макс зыркнула в его сторону.

– Большое тебе спасибо.

Он слабо улыбнулся, а Макс сердито захрустела покрывавшей мороженое шоколадной глазурью.

– Что-нибудь покрепче? – спросил Грей.

Джетт собрался отказаться – пора было уходить, – но перед глазами встала сцена на дороге: дрожащая Нелла в белом свете фар и мрачное, злобное выражение, промелькнувшее на лице Ла Маркас, когда она отвернулась, – и он кивнул.

Грей достал три бокала, налил в два из них на палец медового цвета виски, а в третий положил лед и залил колой. Джетт одним глотком осушил стакан, и сладкая волна обожгла изнутри, ослабляя напряжение за глазами.

– Так Нелла согласилась взяться за дело? – спросил Грей, наливая ему еще.

Джетт ответил тем, что выпил половину второго бокала.

– Ты не одобряешь? – спросила Макс, заправляясь очередным мороженым «Магнум».

– С какой стати Нелле нужно мое одобрение для чего бы то ни было? Но если уж на то пошло, то нет. Дело слишком опасное.

– Значит, ты с ней согласен? – спросил Грей. – Думаешь, Ла Маркас убил Кларксона, потому что тот нашел доказательства, подтверждающие законные права Барбарани на рецепт вина?

Джетт помешал остатки колы, наблюдая за поднимающимися в хрустальном бокале пузырьками.

– Это только предположение, – наконец сказал он. – Но мне кажется… не знаю. Что-то во всей этой истории не сходится.

– По-твоему, он все-таки покончил с собой? – спросила Макс.

Джетт отпил колы, удержавшись от того, чтобы допить второй бокал.

– Я это допускаю, Нелла – нет.

– Она сказала почему? – Грей взглянул на коробку «Магнумов», нахмурился и взял еще один.

Макс ухмыльнулась и пригубила виски.

Джетт почесал затылок.

– Говорит, что знала его и что он на такое не способен. Но мне кажется, она во всем видит участие Ла Маркас. Еще, по ее словам, на Кларксоне не было ремня, но его нашли с ремнем на шее. По ее мнению, это однозначно указывает на убийство.

– Предположим, она права, – сказала Макс, известная любительница теорий заговоров. – И как это произошло?

– Не знаю. Скиннер теперь в тюрьме, после того как появились доказательства, что он подставил Либби Джонстон. И это благодаря тебе.

Макс вздохнула.

– Сейчас это уже не имеет никакого значения – ее больше нет. Но да, Скиннера убрали, так что личного киллера у Ла Маркас больше нет. Вполне возможно, чтобы избавиться от Кларксона, они наняли человека со стороны.

– Но зачем убивать его в офисе Неллы? – вмешался Джетт. – Почему не подождать, пока он пойдет к машине или окажется в переулке?

– Думаешь, это было посланием Барбарани? – с сомнением спросил Грей.

– Выбор места – офис Неллы – указывает на то, что это дело личное, разве нет? – Джетт постарался сохранить нейтральное выражение лица. – То естьеслиэто не самоубийство.

– Возможно, – нахмурившись, пробормотал Грей. – Иен разминулся с убийцей на считаные минуты, и, судя по словам Неллы, похоже, что убийца, если он был, мог все еще находиться в офисе, когда Иен вернулся за спортивной сумкой. Как-то это неряшливо… слишком рискованно для профессионального киллера.

– Это мог быть Форест, – тихо сказала Макс. Грей бросил на нее такой выразительный взгляд, что Джетту захотелось отвернуться. – А что? Мы знаем, он не брезгует запачкать руки.

– Я думал, это всего лишь гипотеза? – Джетт вспомнил самодовольную ухмылку Фореста. Мог ли так вести себя убийца сразу после того, как продал еще кусочек своей души? И зачем Ла Маркас светиться с Форестом, если он только что убил Кларксона? Маттео кто угодно, но не дурак.

– Мы знаем, что Форест хочет уничтожить Барбарани, – сказал Грей. – Все сходится.

Отлично, подумал Джетт. Похоже, все уже сели на поезд по маршруту «это убийство». Неужели он единственный на этой чертовой Земле, кто понимает, что они не на съемках «Чисто английских убийств»?

– Если это убийство, – ему было противно слышать самого себя, – то исполнение определенно подкачало. – Джетт потер виски, чувствуя, как на коже прорезаются морщины. Может быть, если его физиономия не совсем безнадежный случай, поддаться на уговоры Неллы и пройти процедуру профилактического ботокса – пусть посмеется. Хотя он давно не видел, чтобы Нелла смеялась. – Отдает любительщиной. Да и вообще напоминает спонтанное убийство. Как будто кто-то запаниковал и попытался замаскировать убийство под самоубийство. Если, повторяю, это и в самом деле не самоубийство.

Фу. Неужели он только что процитировал одного из персонажей «Чисто английских убийств»?Судя по выражению лиц Макс и Грея, они тоже не пришли к какому-то одному мнению.

Некоторое время царило молчание, прерываемое только хрустом миндального шоколада и звоном хрусталя на мраморной столешнице.

– Как она это восприняла? – наконец спросил Грей, глядя в сторону особняка, где сейчас спала Нелла. Макс нахмурилась, но Джетт знал: они уже отошли от темы смерти Кларксона.

Что и было ему нужно. Каждый раз, вспоминая улыбчивого, слегка неуклюжего адвоката, он чувствовал себя так, словно оказался под водой и лишился возможности дышать.

– Разозлилась – что все знают,

– Ты должен был сам ей сказать, – упрекнула его Макс.

– Почему мне все это говорят? Неллы не было дома полгода. Ей наплевать, здесь я или нет.

– Ты сам-то в это веришь?

Джетт схватил почти пустую банку колы и вылил остатки на тающий лед.

– Как думаете, сможем мы выжать что-то из Рафаэля? – спросил он. Чувства Неллы – не его забота. – Не обещаю, что он случайно не отдаст концы во время допроса.

Переключение на другую тему не осталось незамеченным, но по крайней мере они не видели, как у него сводит живот при каждом взгляде на особняк. Что-то тянуло его к Нелле.

Это не твое. Ты всего лишь шофер.

– Ты же вроде бы сказал, что Ла Маркас не имеют к этому отношения, – наблюдая за ним, сказал Грей.

Пузырьки колы шипели в голове.

– Я этого не говорил. Они по-прежнему наши главные подозреваемые, даже если Эйвери думает иначе. Кроме того, мы могли бы вытянуть из Рафаэля что-то насчет иска, учитывая, что он нам должен.

Макс смяла обертку от «Магнума», сжав ее, как антистрессовый мячик.

– К сожалению, Рафаэль считает, что это мы ему обязаны.

– Мы спасли Ариану Ла Маркас, – напомнил Грей. – В интересах Рафаэля и Ла Маркас помнить об этом. Драгоценная дочь Маттео не выжила бы, если бы не Макс.

Джетт не стал добавлять, что Ариана не оказалась бы в ситуации, где ее пришлось спасать, если бы Лука не потащил девушку через потайной тоннель вместе с остальными, не догадываясь, какая опасность поджидает в конце.

Рафаэль Сабатино был для Ла Маркас тем же, кем Грей был для Барбарани – их фиксером, хранителем секретов. Он также не скрывал симпатии к Макс, из-за чего, скорее всего, его до сих пор терпеть не мог Грей. К тому же Рафаэль участвовал в заговоре с целью убийства Неллы, Луки, Тома, Грея и Джетта полгода назад. Однако, когда наступил решающий момент, Рафаэль спас Барбарани, так что, зная Грейсона, причина его неприязни крылась скорее в первом.

– Как нам связаться с Рафаэлем, чтобы Маттео об этом не узнал? – спросил Джетт. – Нелла сказала, что судебный запрет не позволяет нам появляться на их территории.

Грей вздохнул, понимая, что Джетта не переубедить.

– Этот лицемер каждое воскресенье ходит на утреннюю службу в прибрежную церковь. В восемь.

Джетт посмотрел на часы; цифры расплывались, но впереди точно был ноль – уже за полночь.

– Тогда лучше лечь пораньше. – Он двинулся к двери, но в последний момент обернулся. – Вы только дайте Нелле поспать, ладно? Не говорите ей.

Макс и Грей многозначительно переглянулись, причем сделали это намеренно демонстративно.

– Старик, Нелла не спит. – Грей грустно усмехнулся уголком рта. – И она убьет тебя, если ты не скажешь ей, что идешь говорить с Рафаэлем.

– Ей и без этого хватило, – ответил Джетт. – Ты не видел ее там, на дороге. Она чуть не выцарапала Маттео глаза.

Макс поджала губы.

– Вот и тебе выцарапает.

– Пожалуйста. – Джетт закрыл глаза. Пусть она разбирается с судом. У нее сегодня тяжелый день.

– Она тебе не только глаза выцарапает, если услышит,чтоты говоришь.

– Я не… – Он не нашелся, что сказать. Макс была права. Нелла – взрослая женщина, она уже лет пятнадцать показывала, что не нуждается в его защите и не хочет ее.

Макс вздохнула.

– Писать ей я не буду. Но и врать не стану.

– Боишься, что тебя исключат из Круга прошедших испытания? – спросил Джетт, открывая дверь.

Пустая коробка из-под мороженого пролетела мимо, когда он выскользнул в ночь.

– Чувствуешь? – прошипела Макс, повернувшись к Джетту.

Джетт уже некоторое время смотрел на Деву Марию, прижавшую ладони к своему ярко-алому с позолотой сердцу.

– Что? – Джетт оторвал взгляд от скульптуры.

– Жар.

– Жар? – недоуменно спросил он ровно в тот момент, когда поднялся церковный хор.

– М-м-м. Я сейчас вспыхну пламенем.

К счастью, нестройные голоса заглушили его фырканье. Запах ладана, воска и дорогого парфюма самых набожных жителей Бинди-Бинди ударил в нос. Прежде чем двинуться к выходу вслед за последним благословением священника, прихожане опустились на колени.

Макс и Джетт остались под защитой фибергласовой Девы Марии, наблюдая за фиксером Ла Маркас. Рафаэль разговаривал со священником, склонив голову и разведя руки, будто пытался привлечь к беседе самого Иисуса. Когда он наконец присоединился к толпе, они последовали за ним к скамье, на которой не было никого, кроме блондинки с собранными в тугой узел волосами.

– Черт, это же…

Но было поздно – Рафаэль уже заметил их.

– Каешься в грехах? – прошептал Джетт, вместе с Макс занимая место позади парочки.

Ариана Ла Маркас резко обернулась и, взяв предложенный Рафаэлем белый, расшитый алыми розами платок, быстро промокнула слезы.

Джетт не был уверен в своих чувствах к единственной дочери Маттео и будущей жене Фореста Валентайна. Вроде бы он должен ненавидеть Ариану, поскольку работал на Барбарани, а ее семья пыталась уничтожить близких ему людей, к тому же ее жених был убийцей.

Но шесть месяцев назад Ариана оказалась в подвале вместе с ними. Неожиданная свидетельница, о которой не подумали заговорщики, она была в шаге от смерти, когда Макс и Грей спасли ее. Она единственная из Ла Маркас плакала на похоронах Джованни.

Но как она могла быть настолько слепа, чтобы не видеть, что ее жених – хладнокровный убийца? Или, что хуже, знала об этом?

Рафаэль обернулся, и его черные глаза сузились. Он выглядел как всегда – черная эспаньолка, аккуратно подстриженная по линии острого подбородка, волосы уложены в модный фейд, так что затылок почти выбрит, шелковая рубашка цвета запекшейся крови. Унизанными перстнями пальцами он лениво чертил круги по деревянной скамье.

– Знаете, так утомительно притворяться, будто я ваш враг, мистер Рэндалл. – Он приветственно подмигнул Макс. – Вы же помните, мистер Рэндалл, что я спас вам жизнь?

– Если вы решили не спускать курок направленного мне в голову револьвера, это не значит, что вы спасли мне жизнь. – Джетт наклонился вперед.

– Думаю, однажды вы поймете, что в мире Ла Маркас и Барбарани это одно и то же.

Что ж, мне в этом мире пребывать осталось недолго.

– Ты, я смотрю, в совершенстве освоила искусство лить фальшивые слезы, да? – Джетт уже отбросил все сомнения насчет того, стоит ли проявлять к дочери Ла Маркас хоть толику почтительности. Замечание Рафаэля окончательно склонило его на ту сторону, где единственным желанием было предать ее и всю ее проклятую семейку огню.

Макс предупредительно пнула его под скамьей. Но ему было уже все равно.

Рука Рафаэля застыла на плече Арианы.

– Уходите. Немедленно.

От Джетта

– Вам здесь не место.

– Иисус любит всех, даже грешников вроде нас, – произнесла Макс, не сводя с Джетта сердитого взгляда.

– Рафаэль, – сказала Ариана. – Иди. Все в порядке.

Джетт подумал, что ослышался, и, судя по всему, Рафаэлю тоже так показалось.

– Ари…

– Они меня не съедят.

Рафаэль приподнял бровь, глядя на Джетта и Макс, словно ожидая подтверждения.

– Я – вегетарианка, – солгала Макс.

– Слишком плотно позавтракал, – буркнул Джетт.

Рафаэль только что не закатил глаза.

– Буду снаружи.

– Обрывать крылья бабочкам, – проворчал себе под нос Джетт. Рафаэль с видом брошенного жениха направился к выходу по центральному нефу.

Ариана шмыгнула носом, и этот звук окончательно укрепил уверенность Джетта в принятом решении.

– Плачешь потому, что твой жених убил адвоката Барбарани? – Джетт вжал локти в жесткую деревянную спинку скамьи, чувствуя на себе осуждающий взгляд Мадонны. – Или это сделал Маттео? А может, на сцене появился новый игрок, Ариана? Твой отец устроил турнир для отбора нового киллера? Или на скамейке запасных всегда кто-то сидел в ожидании, когда Скиннер выбьется из сил? Твой отец – человек предусмотрительный, всегда на шаг впереди.

– Джетт, – прошипела Макс.

Плечи Арианы словно окаменели. Руки ее лежали на коленях, сжимая платок бережно, словно больного голубя.

Она медленно обернулась. Глаза ее блестели от свежих слез, но губы были плотно сжаты.

– Я – не мой отец. И я – не мой жених.

– Ты не сказала «нет». – Джетт откинулся на спинку скамьи. – И ты прекрасно понимаешь, о чем я.

– Весь город знает о Кларксоне Лью, – сказала Ариана, складывая платок ровным квадратом. – И мой отец даже не был с ним знаком. Он думал, что дело будет вести Антонелла.

– А Форест? – спросила Макс.

– Форесту не нравится, когда я говорю о нем в присутствии посторонних. Особенно тех, кто работает на Барбарани.

– Я не работаю на Барбарани, – сказала Макс. – Я – частный детектив.

– Чей офис находится в том же здании, что и юридическая фирма Антонеллы Барбарани.

– Похоже, ты неплохо осведомлена о планировке конторы Неллы, – сказал Джетт. – Может, это ты подвесила Кларксона на вентилятор. Или Рафаэль по твоей просьбе.

На этот раз пинок Макс не остался незамеченным. У Джетта даже заслезились глаза.

– Мистер Рэндалл. – Ариана посмотрела на него с прищуром. – Вы говорите о месте преступления. Сообщаете детали стороне, которую сами же в этом преступлении и обвиняете. Теперь я знаю то, что известно вам.

– Ну, тебе известно даже больше, – сказал Джетт. – Ты знаешь, кто его убил.

Джетт провел с Арианой не так уж много времени, он мало что знал о ней, кроме имен ее родителей и жениха. Для него она всегда была лишь приложением. Но теперь ему пришлось признать, что Ариана Ла Маркас – самостоятельная единица. У нее мог быть такой же мотив, как и у отца, желать смерти Кларксону, если тот обнаружил нечто, угрожавшее ее семье. Возможно, Маттео приказал Форесту или кому-то еще убить Кларксона, не поставив в известность ни Рафаэля, ни Ариану. Решение Рафаэля не убивать Барбарани в ночь гала-шоу вряд ли пришлось по душе Маттео, даже если тот и не отдавал такого приказа. Рафаэль имел отличную возможность забить гол, а он развернулся и ушел с поля. Может, этого было достаточно, чтобы Маттео вычеркнул его из числа доверенных лиц?

Но тогда почему ему позволили сопровождать Ариану на мессу?

Что-то не сходилось. Да, если Кларксон не покончил с собой(если!),то по умолчанию Ла Маркас оказывались очевидными подозреваемыми. Но что-то здесь было не так. Он надеялся, что внезапная атака на Рафаэля в воскресное утро внесет ясность, заставит его признать, что все сомнения по поводу смерти Кларксона – это лишь следствие усталости и шока. Но реакция Арианы эти сомнения укрепила.

– Кларксон Лью был ни в чем не виноват, – сказал он, пытаясь спровоцировать ее.

Ариана моргнула.

– Невиновных не бывает, особенно в этом месте. – Она сделала широкий жест, охвативший и высокие своды, и витражи почти пустой церкви.

– Ариана, – негромко позвал ее Рафаэль. В дверном проеме, на фоне утреннего солнца он выглядел ангелом-мстителем, готовым пронзить стрелой Макс и Джетта, стоит им лишь приблизиться.

Она поднялась и направилась к нему. Джетт так и не понял, зачем Ариана велела Рафаэлю оставить ее наедине с ними, но прежде чем достичь прохода у росписи Первой остановки Крестного пути (Иисус приговаривается к смерти), она застыла, а потом обернулась к ним.

– Я хочу помочь вам. Вы, – она посмотрела на Макс, – спасли меня, вы спасли всех нас. Я обязана вам жизнью. Но с этим я помочь не могу.

И она двинулась дальше по проходу. Выходя, никто из них не поклонился алтарю.

Заняв свое место в машине, Макс защелкнула ремень и с каменным лицом уставилась в окно.

– Зачем ты вел себя с ней, как последний мудак? Она не виновата, что ее отец – ублюдок, а будущий муж – психопат.

– Не думаю, что нам бы помогло, если бы я держал ее за руку и гладил по волосам, пока она плачет, – ответил Джетт. – Она знает, что не нравится нам – так с какой стати мне притворяться?

Макс поскребла ногтем кусочек синей краски на джинсах.

– Интересно. Ты умеешь притворяться и скрывать свои чувства к другим людям, но с Арианой у тебя это не получилось.

Джетт изо всех сил старался смотреть прямо перед собой. Яркие краски воскресного утра расплывались размытыми пятнами.

– Ты это к чему?

Макс вздохнула, оставив попытки соскрести краску.

– Ни к чему. – Она скрестила руки на груди. – Так что думаешь? Определенно Ла Маркас?

– Не уверен. – Он ответил быстро, чтобы она не вернулась к предыдущей теме и не позволила его легким расправиться вокруг острия ножа, который так аккуратно в него воткнула.

– Я тоже.

Джетт мысленно вернулся к встрече с Маттео и Форестом на Коув-роуд.

– И все же они как-то причастны. В этой истории не хватает части – того, что убедило Маттео, будто его семья имеет права на рецепт Барбарани. Знал ли Кларксон, что это было? Может, ему удалось найти доказательства, опровергающие эти притязания.

– Адвокаты обычно делают подробные записи по их делам, – сказала Макс, – чтобы знать, какой выставить счет за каждую напечатанную запятую. Если он что-то знал, то записал.

Если до этого додумалась Макс, то уж Нелла – тем более. И как теперь удержать ее от того, чтобы она не погрузилась с головой в записи Кларксона и не отравилась тем знанием, которое стало причиной его смерти?

Стало причиной его смерти.Всего несколько часов назад он пытался убедить Неллу, что Кларксон покончил с собой, как считали копы. Но таков уж мир Барбарани – тебя

Ему надо уходить.

– Джетт?

– М-м?

– Ты же понимаешь, что не сможешь остановить ее, если она захочет взяться за это дело.

– С чего ты решила, что я когда-либо пытался что-либо запретить Нелле? Кроме того, она уже все решила.

– Мы должны сосредоточиться на ее защите, – сказала Макс. – Если это не самоубийство, если Кларксон обнаружил нечто о рецепте, что стоило ему жизни…

Джетту казалось, что его легкие – это нераскрывшаяся подушка безопасности, растянувшаяся на пластике приборной панели.

– Тому, кто займет его место, угрожает опасность.

Глава 11

Нелла

Человек, убивший Кларксона, стоял у ее кровати, отбрасывая длинную и узкую тень. Убийца тяжело дышал, точно так же, как и тогда, перед тем как…

– Сколько можно валяться в постели?

Нет, не убийца. Всего лишь Томазо.

Брат устремился к окну и распахнул шторы, впуская в комнату дневной свет. Нелла осталась лежать, не в силах оторвать взгляд от того места, где только что была тень Тома. Сердце колотилось у самого горла.

Она могла бы валяться так вечно, под теплым одеялом, под равномерный шум кондиционера, представляя, что находится где-то в другом месте – возможно, в Северном полушарии. Может быть, даже дальше. Может быть, на Юпитере. Нужно лишь закрыть глаза, снова уснуть, и ничего этого больше не будет. Все исчезнет…

Безжалостная рука сорвала теплый защитный панцирь, под которым обнаружилось беззащитное дрожащее существо в нижнем белье для месячных и серой рубашке-оверсайз с изображением ворчливого рыжего кота в розовой тиаре. Хорошо еще, что Кончетта, домработница, застелила постель покрывалом, цветом и фактурой напоминающим овсянку, и не забрала одеяло «Спящая красавица», которым Нелла всегда умоляла ее накрывать простыни. Одеяло, которое будет ассоциироваться у нее с немытыми блондинистыми волосами, кабельными стяжками, сырым полом в подвале и собственной глупостью. А еще с тем чувством неловкости за другого человека, которое, должно быть, испытал Джетт, когда укрыл ее им после того, как они с Греем вызволили ее из дома сталкера. Ей следовало выбросить его уже давно, как только она переросла навеянную Диснеем иллюзию, что одного-единственного поцелуя хорошего парня достаточно, чтобы исправить всю ее жизнь.

– Какого черта, Том?!

– Уже восемь.

– Ага, значит, я проспала примерно два часа.

– Джетт привез тебя в начале первого. Чем вы занимались до шести утра?

Что за нелепый намек? Нелла уткнулась в шелковую подушку.

– Понятия не имею, что делал Джетт, но я была здесь, одна, изучала вот это. – Она пнула лежащую в ногах розовую папку. Плюс погуглила все возможные сочетания слов «Эбби + Барбарани», «Ви́на + Эмилио + Лью», какие только смогла придумать.

– Что это? – Том уставился на папку так, словно это был огромный розовый таракан.

– Из папиного кабинета. Здесь все, что у него было о вине и рецепте дедушки Эмилио.

– Кто разрешил тебе туда заходить? В любом случае одевайся. У нас семейный сбор через пятнадцать минут.

– Мне на душ нужно не меньше двадцати.

Он раздраженно фыркнул.

– Почему ты вчера не отвечала на мои звонки?

– Потому что умер человек.

– Умер нашадвокат. – Том бросил на сестру сердитый взгляд. – Иты– юрист.

– Я в творческом отпуске.

– Ты ведешь дело. Дело нашей семьи.

Он произнес это так, словно прочел дурацкую шутку из дешевой рождественской хлопушки[88]. А между тем она изо всех сил старалась не думать об обещании, которое в порыве чувств дала Маттео Ла Маркас прошлой ночью. Если не взяться за дело сейчас, это обещание останется пустым сотрясанием воздуха.

Она не могла его понять. Когда брат успел стать для нее такой загадкой? Всего лишь двенадцать часов назад он бы заплатил уличным торговцам, чтобы они, а не она, стали адвокатами их семьи, а теперь говорит так, будто эта роль предназначена ей судьбой, и ее участие в процессе планировалось с самого начала.

– Строишь план побега? – спросил Том, пока она расплетала волосы, собранные на ночь в косу.

– Да. На самом деле это не резинка для волос – стоит мне дважды обернуть ее вокруг запястья, и все в радиусе десяти метров обратится в прах.

– Ты не сознаешь, в чем твой долг. – Вот теперь, более чем когда-либо, она была уверена, что Томазо вырвал душу из тела отца и проглотил ее целиком. – Хочешь бросить свою семью, Антонелла?Bene[89], можешь уйти, можешь сбежать в Перт, или в Сибирь, или куда угодно, и я больше никогда тебя не побеспокою.

– И все, что от меня требуется, – Нелла сняла наконец резинку, – это представлять семью как хороший маленький ручной адвокат.

– Ты должнапобедить. – Том, похоже, уловил в ее словах намек на несовершенство. – Я должен быть уверен, что ты сделала все возможное, чтобы доказать: рецепт принадлежит нам.

Во второй раз за сорок восемь часов Нелла захлопнула дверь ванной перед незваным гостем, вторгшимся в ее личное пространство. Она постояла под обжигающе горячей струей, от которой горела кожа, а когда закончила, стала напоминать омара без панциря. Вытирая волосы полотенцем, она через вторую дверь в ванной перешла в гардеробную. Том, не заметив или не обратив внимания на то, что его никто не слышит, продолжал читать нотации.

Он все еще бубнил что-то, когда Нелла вышла с накрашенным лицом и уложенными с помощью утюжка волосами. (Она вспомнила, что так и не написала на него обещанный отзыв.)

– Это твой ответ? – Том окинул сестру недовольным взглядом – свободные брюки с высокой талией (черт бы побрал поколение Z, отменившее джинсы-скинни), пастельно-розовый жилет без рукавов с глубоким вырезом и признанные безоговорочно лучшими туфли Louis Vuitton на шпильке (никогда-никогда никто не заставит ее надеть кроссовки в офис). Ей нужна броня. Только ледяной крепости сегодня было мало.

И тем не менее ее не оставляло ощущение, что все это неправильно, будто в глубине души она понимала: эти доспехи должен носить Кларксон. Это он должен был читать бумаги ее отца. И это на него должен был смотреть сейчас Том.

– Ты так толком и не задал вопрос. Ты просто объявил мне, что будет, точь-в-точь как это сделал бы отец.

– Я не шучу, Антонелла. И главный здесь все еще я. – Он начал разглаживать покрывало, но тут же бросил, увидев под ним смятые простыни.

– Главный, но не в этом, – возразила Нелла. – И все же ты победил. Я беру это дело.

Том шумно вдохнул через нос, словно пытаясь уловить запах лжи.

– Что ты знаешь о Лью? – спросил он, принимаясь заправлять простыни и делая это с таким усердием, будто запечатывал конверт. Никогда

– Я знаю, что его убили в моем офисе. – Она сглотнула болезненно, словно в горле застряла бритва.

– В том-то и дело, чтоубили,– подчеркнул Том, энергично, словно горничная из «Аббатства Даунтон»[90], взбивая подушки. – Неумер.

– Ты говорил с Джеттом? – с ноткой раздражения – надо же, они обсуждали что-то без ее участия – спросила Нелла, хотя, конечно же, понимала: они делают это последние полгода.

– Думаешь, Лью убили?

– Думаю, он что-то обнаружил. – Сейчас эти слова показались ей пустыми и глупыми, хотя когда она говорила то же самое Джетту, они звучали совсем иначе. –Возможно,обнаружил, – тут же поправилась она. Пугать остальных членов семьи не имело смысла. Пока. Пока она не узнает больше. Пока не найдет тот зеленый блокнот.

Том хмыкнул. Что это означало, Нелла понятия не имела, но учить язык «угрюмых взрослых» решительно отказывалась.

– И кто же убедил тебя вести себя по-человечески и взяться за дело семьи? – спросил Том, морщинки подозрительности на лице которого боролись с ботексом. (Сам он в этом никогда бы не признался, но Нелла знала.) Они спускались по винтовой лестнице из белого мрамора, нога в ногу, стараясь не сбиться с ритма.

Это была та самая лестница, на которой умер их отец.

Теперь все более-менее прояснилось. Так вот почему Том не хотел, чтобы она бралась за дело. Джованни был бы против. Забавно, что у них с Томом наконец-то обнаружилось что-то общее – не считая ботокса. Они оба все еще пытались угодить мертвецу.

Джованни не принимал ее всерьез. Видел в ней милую девочку, которой нравятся игры с переодеванием в зале суда и которая, наигравшись, вернется домой, когда папа позовет к ужину. Он ждал и ждал… Она вдруг поняла, что по-другому и быть не могло. И вот уже она одна, и он больше не стоит у окна. Ни конфронтации, ни примирения. Кажется, вот только-только был здесь – хмурился, смотрел осуждающе, – и вот его уж нет.

– То есть ты считаешь, что сама я прийти к этому решению не могла? Кто-то должен был за меня подумать, да? Наверное, мужчина? – Каблуки мешали, но она не сбилась с шага.

– Кстати о мужчинах, с кем ты встречаешься?

– С Эштоном Кутчером[91].

– Бедная Мила, вот и я обратил внимание, что она в последнее время выглядит немного расстроенной.

– А тебе-то что?

Они спустились к Тому Самому Месту. Десятая ступенька сверху, через одну вниз – площадка, и затем лестница разветвлялась на две части, ведущие в восточное и западное крыло. Здесь умер их отец. Нелла смотрела на блестящий, отполированный мрамор, ослепительно белый, словно ледяная шапка. Если глядеть долго, то можно увидеть, как мрамор начинает темнеть, и на нем проступает пятно от крови ее отца.

– То, что СМИ в последнее время хуже гребаных пираний. – Голос у Тома немного сел, но ни он, ни она не остановились и ничего не сказали. Только теперь они шли уже не в ногу. – Распробовали вкус плоти и крови после гала-шоу. Теперь вот Кларксон. А если еще добавить вчерашний полицейский налет, то вопросов и слухов будет тьма. Нам еще чертовски повезло, что эта дьяволица, Сара Кингсли…

– Софи.

– …похоже, испугалась и сбежала после шоу. А может, увидела, что Грейсон нашел себе новую девушку, в биографии которой нет клеветнических статеек.

– И при чем тут моя личная жизнь? – Нелла отказалась от галантно предложенной руки и, скрестив на груди руки, остановилась перед дверью в конференц-зал.

ВолнообразнаяМнад переносицей Тома (обычно разглаженная ботоксом) стала заметнее.

– Я лишь хочу сказать, что было бы замечательно, если бы ты не только шутила насчет Эштона Кутчера. Нам нужно отвлечь внимание от Кларксона, от гала-шоу и от судебного процесса.

– Почему бы тогда Луке не начать встречаться с одной из Кардашьян? Или он уже со всеми ними переспал? – Каждое небрежное слово брата в отношении недавних событий кристаллизовалось в осколок льда, вонзавшийся в ее сердце.

Мна его переносице грозила превратиться в татуировку.

– Я ни с кем не встречаюсь, Том. Так что повода для скандала я не дам. И, ради всего святого, ты хоть понимаешь, как это звучит? Будто смерть Кларксона – это всего лишь еще одна неприятность, еще один налоговый запрос для твоего бухгалтера. Он был человеком, Том, он был… другом. – При мысли о Кларксоне, о юридической школе и о той ночи по спине пробежал холодок. Теперь она знала, что должна сделать. Она знала это, когда толкнула Маттео Ла Маркас на ночной дороге и сказала ему, что берется за дело. Она знала это в два часа ночи, когда навела справки об офисе Кларксона в городе и получила подтверждения самых худших своих опасений насчет того, с кем он вошел в бизнес.

Это был человек, с которым Нелле пришлось бы говорить, если бы она когда-нибудь захотела узнать, что было в зеленом блокноте.

– Мне жаль, что с Лью так случилось. Правда. –Мнад носом Тома разгладилась, но линия подбородка осталась твердой.

Потому что ты не хотел, чтобы я взяла это дело, а теперь твои руки связаны.

– Но внешность имеет значение, Нелла. Как насчет того, чтобы завести роман с футболистом? Раздуй пламя токсичного маскулинного тренда.

– Назови хоть одного игрока АЛФ, и я соглашусь.

Том скривил губы.

– Когда все же решишь остепениться, – сказал он мягко, словно объяснял, как отрезать себе руку кухонным ножом, – подойди к выбору стратегически.

– Да, конечно. Я как раз подумывала устроить турнир наподобие «Голодных игр». Как думаешь, мама не будет злиться, если мы проведем его на лужайке?

– Тебе нужно отнестись к этому серьезно.

– Ты что, не видел «Голодные игры»? Ну не знаю, что может быть серьезнее…

– Твой будущий муж задаст тон будущему «Барбарани Вайнс»! Я не говорю, что тебе нужно прямо сейчас начинать плодить потомство – я феминист, – но ты должна принимать в расчет такого рода вещи. Учитывая, что ты старшая, и на тебя возлагаются определенные ожидания.

– Ожидания? Прости, мы что, в романе Джейн Остин? Это что, долбаный «Бриджертон»? С чего ты взял, что я вообще захочу приводить ребенка в эту семейку? Ты иногда так похож на отца – и это, нахрен, не комплимент.

– Ты так быстро его очерняешь. Но без него ты бы не стала той, кто ты есть. Он закалил тебя. – Том вздернул подбородок. Нелла протиснулась мимо него, с ужасом чувствуя, как у нее першит в горле. Но плакать она не могла, потому что оказалась в комнате, где собрались

Тетушка Роб громко спросила бабушку Марию, не хочет ли она подложить под спину еще одну подушку, но Нелла успела заметить, как остальные поспешно отвернулись и сделали вид, что продолжают беседу с соседом или соседкой. Единственными, кто не притворялся, были ее мать, делающая вид, что откусывает кусочек кростоли, которые, как знала Нелла, она никогда не стала бы есть из-за их калорийности, и Грейсон, стоящий в одиночестве у стены и, похоже, не понимающий, как ему вписаться в эту сцену. Он лишь шевельнул бровью, когда она опустилась на стул, стоящий рядом с ним, но ничего не сказал. Дверь открылась, и в зал вошли Макс и Джетт.

– Почему они вместе? – спросила Нелла.

Грейсон замялся, переступил с ноги на ногу, что было для него нехарактерно.

– Наверное, встретились у двери. – Он чересчур выразительно пожал плечами.

– Ну, конечно. Я прекрасно знаю это виноватое выражение. Макс всегда так на тебя смотрела до того…

– Ладно, ладно. – Он покорно опустил голову. – Просто Джетт не хотел, чтобы ты знала.

– Извини. – Она провела ладонью по волосам, едва сдерживаясь, чтобы не вырвать клок. – Я случайно не провалилась во временной разлом, как в сериале «Чужестранка»? Мы что, в девятнадцатом веке? Почему живущие здесь мужчины, все до единого, полагают, что могут принимать решения у меня за спиной?

Нелла произнесла это достаточно громко, чтобы ее услышал Джетт, и этот мерзкий трус даже выдерживал ее взгляд целых три секунды, после чего схватил Луку за руку и сделал вид, что спрашивает у него что-то. Она уже собралась с духом, чтобы подойти и разнять эту парочку, но тут в нос ей ударил цветочный аромат духов ее кузины.

– Я уже начала беспокоиться, что ты вступила в какую-то секту, где запрещен макияж. – Сирена одобрительно кивнула, оценив и лицо Неллы, и туфельки на шпильке.

Воспользовавшись моментом, Грейсон ретировался к Макс, так что Нелла успела лишь метнуть сердитый взгляд в его широкую, предательскую спину.

– Нет, конечно. Я не… – Она снова сглотнула и поморщилась – в горле словно застрял осколок стекла. А ведь едва не сказала:Я не Фрэнки.

– Он свободен? – прошептала Сирена. От нее пахло кофе.

– Грей? Нет. Он безобразно влюблен… и вообще, вы же вроде как родственники…

– Нет, не Ченнинг Татум. – Она пренебрежительно махнула рукой в сторону Грея и, повернувшись, указала на Луку и Джетта. – А тот Идрис Эльба.

– Джетт? Нет, нисколько… – Наблюдая за выражением лица Сирены, Нелла почувствовала, как внутри у нее все сжалось. Ее кузина была абсолютно серьезна. – Он не… он… Джетт тоже с кем-то встречается.

Какого черта?

Сирена вздохнула, как актриса из мыльной оперы.

– Почему жизнь бывает такой жестокой?

Возьми свои слова назад. Скажи, что пошутила.

Но было уже слишком поздно. Сирена уныло похлопала Неллу по плечу и направилась к бабушке Марии, которая подзывала ее к своему трону, обложенному красными и золотистыми подушками.

Зачем она это сказала? И почему при мысли о Джетте и Сирене внутри у нее будто закипела шипящая, раскаленная лава? Потому что он –ее? Ее игрушка? Ее шофер? В детстве они с Сиреной, девчушки с французскими косичками, ссорились из-за кукол Барби. Или это из-за той шокирующей новости, которую сообщил вчера Джетт? Он уходит, и она подсознательно пытается его наказать?

Но ведь Джетту и в голову бы не пришло встречаться с Сиреной, разве не так? Нелла прищурилась, разглядывая кузину сзади – смуглая оливковая кожа, темные русалочьи волосы, гибкая фигура… Конечно, нет. Конечно, Джетт предпочел бы кого-то более… кого-то…

Ладно, она не знает, какие женщины нравятся Джетту. Но определенно не такие миниатюрные, вроде Сирены.

Мозг ее делал сейчас то же, что и в первые дни после гала-шоу и Салли Сью: как только мысли опасно приближались к воспоминанию о случившемся, карта GPS моментально прокладывала новый маршрут. И тогда она уносилась в самые странные, необычные места. Куда угодно, лишь бы подальше от пропитанной кровью реальности.

И теперь, на следующий день после очередной смерти, это случилось снова, и она была согласна – лишь бы не думать о старом друге, смеющемся в ее офисе.

– Ох, Антонелла. – Тетя Роб вцепилась ей в плечо, словно хотела оторвать сухожилия от кости. – Мы знали, что ты приедешь.

Нелла повернулась, вся большая семья – море темных волос и глаз – смотрела на нее. Даже Кончетта перестала разливать кофе и присоединилась к остальным. Стоящий в центре толпы Том сверлил ее взглядом. Наверное, он только что объявил, что она займет место Кларксона. Так торопился, как будто это место мог занять кто-то другой, хотя желающих…

– Нелл? – Лука поднял бровь. – Ты в порядке? Знаешь, ты ведь не обязана…

– Конечно, обязана, – накинулась на него тетя Роб.

Лука пожал плечами и опрокинул в себя шот эспрессо, в который, Нелла готова была поклясться своей левой грудью, подмешали «Стрегу»[92].

– Она же не захочет, чтобы эта белобрысая гиена накропала еще одну статейку насчет того, что мы проиграем, потому что даже среди нас самих есть сомневающиеся. Антонелла знает о своем долге.

Нос у Тома дернулся, словно собирался спрыгнуть с лица и отправиться в самостоятельное путешествие.

– Я знаю, что рецепт принадлежит дедушке Эмилио, – сказала Нелла. Ее тетушки и дядюшки хмыкнули и сделали по глотку кофе в знак согласия. И только Томазо, Лука и Виттория смотрели на нее настороженно.

Но ведь это правда, вдруг осознала Нелла, поймав себя на том, что впервые произнесла это вслух. Какими бы ни были ее чувства к отцу и семье, она верила в то, что сказала сейчас. Рецепт сангве принадлежал Барбарани. Родители Неллы, она, ее братья и сестра унаследовали куда больше денег, чем кто-либо из них заслуживал по праву, но ее утешала мысль, что семья заработала их. Дедушка Эмилио оставил все, что знал и умел, чтобы работать на бесплодной австралийской земле, под суровым солнцем для правительства, которое умоляло его приехать, но все еще относилось к нему с недоверием. У него не было ничего, пока он не создал свое вино. Эмилио хотел оставить наследие – жизнь, которую он построил своими руками для себя, своих детей и внуков – и Нелла всегда верила, что состояние Барбарани было заработано, а не получено. Она всегда могла оправдать свои привилегии тем, что их заслужил ее дед. Вот почему сомнения и претензии Ла Маркас на наследие Эмилио задели ее за живое.

– Тост. – Дядя Винс бросил на игровой столик карты брискола и поднял чашку с эспрессо. – За

Прежде чем Нелла успела их остановить, все Барбарани встали и хором, словно единый огромный организм, прокричали:

– Антонелла!

Джетт тоже поднял свою чашку, но к хору не присоединился. Она не могла смотреть на него из-за того, что творилось в ее глупой голове после разговора с Сиреной. Но, по крайней мере, кто-то в этом зале знал, что все происходящее доставляет ей не больше удовольствия, чем осмотр у гинеколога.

– Ну же, все, – сказал Лука, обращаясь к дядюшкам и тетушкам, обступившим Неллу, словно она была одной из тех чудодейственных статуй, которые вдруг начинают лить слезы. – Дайте нашей спасительнице приступить к работе. Беги, – прошептал он ей одними губами, отстраняя тетю Риту, командующую этим батальоном родственников, так и норовящих ущипнуть Неллу за щеку.

Она уже почти вырвалась на свободу, но у двери ее остановил Томазо.

– Ты никуда не пойдешь одна.

– Повторяю, сейчас не тот век. Попробуй в следующий раз.

– Это не прихоть со стороны твоего брата. – Рядом с ними появилась Виттория, принесшая с собой запах табака и аромат розовой воды. – Ты отвечаешь за защиту состояния нашей семьи, нашей репутации, всего, что у нас есть. И ты не отправишься гулять по лесу без охотника, Красная Шапочка.

– Твой охотник больше на тебя не работает, – со злорадным удовольствием напомнила матери Нелла, имея в виду ушедшего в отставку Грея.

– Я не о нем, – фыркнула Виттория. – Ты возьмешь шофера.

Не в первый уже раз она вела себя так, словно считала, что находится на съемочной площадке «Аббатства Даунтон».

– Джетта, – в один голос поправили ее Том и Нелла.

Виттория снова фыркнула, что могло означать либо начало подготовки к следующей мнимой болезни, либо то, что она угостилась запрещенными препаратами.

– Мне не нужен Джетт в качестве охраны, пока я изучаю судебные документы. – Нелла покачала головой. – От чего, по-твоему, он меня спасет – не даст порезаться бумагой?

– Ты только что отчитала меня за равнодушие к смерти нашего предыдущего адвоката, – сказал Том. – Твой отказ признать потенциальную опасность – это фактически то же самое.

– Ты возьмешь волка для своей защиты, Красная Шапочка. – Виттория вцепилась в плечо Неллы новыми ногтям в форме гробиков. Очень кстати. Поцелуй в лоб больше походил на клеймо. – Или он не сможет уйти, – прошипела она на ухо дочери.

В следующий момент Виттория отстранилась, словно ничего не произошло, и, повернувшись, обвела взглядом остальных членов семьи и направилась к бабушке Марии.

– Мама, нет, нам не нужны сейчас кростоли.

– Что она имеет в виду – Джетт должен защищать меня, иначе не сможет уйти?

Том прищурился.

– Мать освободит Джетта от контракта, если он останется до конца суда.

– И будет защищать меня?

– Ну, это условие добавил я, – сказал Том. – Теперь, когда Лью… ты знаешь.

– А что, если я откажусь?

– Тогда Джетт не уйдет.

Черт возьми. При всех недостатках ее матери и ее явном безразличии к сложностям взрослой жизни своих детей, она точно знала, как загнать их в ловушку, словно животных, за которыми она наблюдала годами. Виттория знала, что Нелле не наплевать на Джетта, что он друг, а не просто служащий; она знала, что Нелла ни за что не станет удерживать его против воли, как бы сильно на него ни злилась.

Проблема заключалась в том, захочет он уйти или нет.

– Какой у тебя план? – Том встал перед ней.

– Я дам тебе знать, как только пойму сама. – Сказать Тому, что она собирается искать информацию в блокноте Кларксона было не лучшей идеей, ведь она только что отвергла его предложение о защите. Том сразу же пришел бы к тому же выводу, что и она: Кларксона убили из-за того, что было в блокноте. Вот если бы удалось выяснить, кто такая Эбби…

– Не пытайся улизнуть от Рэндалла, – сказал Том, жестом, словно собаку, подзывая Джетта. – Ты же не хочешь помешать его великому замыслу.

Нелла уже уходила. Последние шесть месяцев она провела в пентхаусе с кондиционером и привыкла к стабильной температуре около двадцати четырех градусов. Воздух Бинди-Бинди обжигал шею горячим, густым дыханием, пока она спускалась по ступеням в сад. Кобальтовое небо как будто насмехалось над ней: яркие краски вокруг контрастировали с клубящейся тьмой внутри нее.

Неблагодарная,шипела погода.

За спиной послышались шаги. Она знала – это он.

– Они тебе сказали.

– А ты думал, не скажут?

– Нелла, я…

– Ты хочешь уйти, а я – твой билет. Понимаю, больше говорить не о чем.

– Говорить есть о чем. – Он догнал ее, что было нетрудно, ведь она шла на шпильках. – Я бы все равно остался, пока все это не закончится. А теперь, когда…

– Теперь, когда мертв кто-то еще?

– Мне не нужен контракт, чтобы защищать тебя.

Она остановилась, пошатнувшись на неровности.

– А что, если это никогда не закончится?

Джетт скрестил руки на груди.

– Я располагаю надежной информацией, что дело ведет лучший адвокат Западной Австралии.

Нелла зашагала дальше. Аромат лаванды и эвкалипта смешался со слабеющим запахом кожи, который снова усилился, когда Джетт догнал ее.

– Так чем же вы занимались с моим частным детективом ранним воскресным утром?

– Ты имеешь в виду Макс, твою подругу?

– Уже нет.

– Меня тоже изгнали из ковена Антонеллы?

– Ты никогда в нем и не состоял. – Она шла по дорожке, и щебень хрустел под ногами.

– Мы ходили в церковь. – Джетт догнал ее и теперь шел рядом.

– Они забрали только сангве, так что вино в винодельне еще осталось. Воровать его в церкви было необязательно.

Он тихо рассмеялся, и она разозлилась. Во-первых, потому что смеяться здесь было не над чем. А во-вторых, потому, что она заслуживала большего, чем просто усмешка. Смех до слез или ничего, спасибо большое.

– Рафаэль ходит в церковь каждое воскресенье, – сказала она. – Это его ты запугивал?

– Не хотел тебя расстраивать.

– Я и не расстроилась.

– Вижу.

Рафаэль. Вот же черт. Теперь это имя неизменно ассоциировалось с тем моментом. Ее последним вздохом. То есть это тогда она думала, что тот вздох – последний перед тем, как он спустит курок. Она до сих пор не верила, что он пощадил ее по доброте душевной. Рафаэль и доброта – несовместимы. Да и душу свою он продал Ла Маркас много лет назад.

– Думаешь, он причастен к смерти Кларксона?

– Нет.

Они уже подошли к дому Джетта. Если Грей жил в коттедже, построенном с использованием прессованного грунта, то домом Джетта был более современный, более строгий на вид гараж, где стояли все автомобили Барбарани. Джетт жил в лофте, куда вела металлическая винтовая лестница. Когда Нелла была моложе, жилище шофера казалось ей невероятно романтичным

Глядя на Джетта, Нелла искала в его поведении намеки на ложь. В лучах утреннего солнца шрам слегка мерцал, словно дорожка, проложенная в ночном небе падающей звездой. Напряжение ненадолго разрядилось, когда на них радостно, пустив в вход лапы, когти и язык, набросился Рейзор.

Это была овчарка-маремма[93], брошенная предыдущими хозяевами. Элайза пристроить ее не смогла, и Нелла привезла брошенку в гараж – помогать Джетту охранять машины. Сама она с первого взгляда прониклась к Рейзору симпатией. Для нее он был крокодилом в шикарной бледной шкуре ретривера. Джетту Рейзор нравился потому, что громко лаял и больно кусал.

– Не думаю, что это был Рафаэль, – сказал наконец Джетт и, открыв банку собачьего корма, вывернул содержимое в розовую, украшенную стразами миску, которую Лука подарил Рейзору на его третий день рождения.

Он определенно говорил не все. Нелла подождала, пока Джетт выбросит пустую банку, прежде чем испробовать новую тактику.

– Моя кузина считает тебя сексуальным.

Джетт присел на корточки у колеса.

– Это которая? Та, что засунула себе в нос две кростоли, а потом умудрилась их съесть?

– Сирена, брюнетка.

– Все твои кузины – брюнетки.

– Прекрати. Ты прекрасно знаешь, о ком я говорю.

Он пожал плечами и перешел к задним колесам. Она последовала за ним, стуча каблуками по холодному полу гаража.

– И я сказала ей, что ты с кем-то встречаешься.

Вот и все – пластырь сорван.

Джетт на мгновение напрягся, но продолжал притворяться, что занят делом – проверяет шины и тормоза.

– Так что придется сделать вид, что у тебя есть девушка. – Джетт не клевал на наживку, и ее это раздражало.

– Зачем? – Он повернулся к ней, вытирая испачканные пальцы. – Какая разница, считает ли твоя кузина меня сексуальным или нет?

Стоп! Срочно вызовите прессу, оплатите самый большой билборд и арендуйте самолет, чтобы летал по небу с баннером –Нелла Барбарани лишилась дара речи.

– Ты хочешь… встречаться с Сиреной?

– А если и да, что от этого изменится?

– Ты не ответил на мой вопрос.

– А ты – на мой.

Нет, она не отведет взгляд первой. Все должно было пойти совсем не так. Она хотела лишь позлить его, чтобы он проговорился и рассказал, что удалось выведать у Рафаэля, но вместо этого завела их обоих в тупик, из которого не знала, как выбраться.

Нелла неуверенно шагнула вперед.

– Ты не можешь встречаться с моей кузиной.

– Что ж, тебе повезло. – Он вытер руки и положил тряпку на капот Ирен.

В гараже всегда стоял запах масла, металла и бензина, но сейчас, оказавшись рядом с Джеттом, Нелла улавливала и другой запах – перца, мускуса и кожи, исходивший непосредственно от Рэндалла.

– Ты ей не солгала.

– Что?

– Я и правда кое с кем встречаюсь. Так что тебе не нужно каяться.

– Ты… ты… – У нее зазвенело в ушах.

– Неужели так трудно в это поверить, а? – В его взгляде что-то изменилось.

Что происходит? Почему она так реагирует? Конечно, в глубине души Нелла знала, что Джетт не соблюдает целибат. Да, он не выставлял напоказ свою личную жизнь, но это не означало, что все эти годы он ни с кем не встречался.

Но разве ее отец не установил строгие правила относительно того, кого Джетту можно пускать на территорию поместья? Он наверняка не разрешил бы своему служащему приводить в гараж случайных девушек, ведь так? Серьезные отношения с такой паршивой работой построить трудно, поэтому Нелла всегда считала само собой разумеющимся, что у Джетта их нет. Но ведь они могли быть? Она никогда не спрашивала. Все всегда вращалось вокруг нее, ее жизни и ее никчемных бойфрендов – от одних ему приходилось ее увозить, других прогонять с территории поместья. Почему ей ни разу не пришло в голову копнуть глубже? Она считала своим долгом знать все о личной жизни Грейсона, так почему же она всегда закрывала глаза на личную жизнь Джетта?

– С кем? – тоном дознавателя спросила Нелла, когда снова обрела дар речи.

Но Джетт уже качал головой.

– Давай, садись в машину и скажи, куда мы едем.

– С кем ты встречаешься? Я имею право знать!

– Разве? – Он обжег ее сердитым взглядом, и ей бы стоило взять себя в руки и сесть в машину, но вместо этого она шагнула ближе. Вообще-то она все еще его босс. Да, она на тридцать сантиметров ниже, и формально работниками распоряжается ее мать, но она – Нелла Барбарани, и он должен выполнять ее приказы.

– Я – твой босс, – сказала Нелла, ненавидя себя за эти слова и наслаждаясь тем, как они звучат.

– Что, согласно законам, которые ты вроде бы должна знать, тем более не дает тебе права расспрашивать о моей личной жизни.

– Почему ты не можешь мне сказать? – Она совершила разворот на 180 градусов – от сдержанной агрессии к плаксивому детскому отчаянию.

– Потому что это не твое дело. Хватит. Прекрати. И больше не пытайся управлять мной только потому, что твоя собственная жизнь в полном беспорядке.

Вот как.

Тебе-то хорошо, ты можешь просто сесть в машину и отправиться к своей прекрасной новой работе со своей распрекрасной девушкой и оставить это все в зеркале заднего вида.

Чертов кошмар. Ад без конца.

В горле снова запершило, в уголках глаз защипало, но злость не подпустила слезы.

– Я поеду сама. – Она протянула руку к карману брюк, где лежали ключи; Джетт отступил, и они оба едва не упали на дверцу. Нелла коснулась рукой выпуклости в кармане и… Это были не ключи. Она мгновенно отдернула руку, щеки полыхнули огнем. Определенно не ключи.

– Ради всего святого, Нелла, – прорычал он.

– Я… – Сердце колотилось у нее в горле.

Джетт поправил ремень, чего, как ей показалось, вовсе и не требовалось, и достал ключи.

– Не жалуйся на меня в отдел кадров, ладно?

– Ты имеешь в виду свою мать? Да уж, пожалуй, оставлю этот эпизод при себе.

Мысли смешались. Она никогда по-настоящему не прикасалась к Джетту. Конечно, они не были чужими, но не обнимались и не допускали ничего такого – Джованни всегда четко давал понять, что его работники должны сохранять профессиональную дистанцию по отношению к его семье. Конечно, Джетт слишком часто поднимал ее, пьяную, с пола, он позволил опираться на него, когда она сломала лодыжку во время игры в нетбол, а когда в восемнадцать лет Салли Сью накачала ее наркотиками, и она едва держалась на ногах…

Но это было…

Она схватила брелок от гаражных ворот.

– Так мне можно?..

Он поднял бровь, но его лицо словно окаменело.

– Нельзя.

Он отталкивал ее, а она вела себя как избалованная семнадцатилетняя девчонка. Ей нужно повзрослеть. Ей нужно отпустить его.

– У тебя больше нет водительских прав, Нелла.

Она кивнула и отступила.

Глава 12

Джетт

Как же так…

Еще никогда…

Неужели…

Ни разу с тех пор, как он научился водить, он не ошибался с передачей. Впрочем,научилсяв этом случае не совсем правильно. Для Джетта машины всегда были продолжением его самого, первой страстью. Он терпеть не мог выражение «адреналиновый наркоман», но, будучи честным с самим собой, признавал – это про него. Джетт водил быстро, но хорошо. Так что это было…

Все случилось на светофоре перед поворотом на Оушен-бульвар. Он знал, что больше никогда не сможет проехать этот перекресток, не вспомнив о допущенной ошибке.

Джетт все еще переживал из-за промашки, когда они подъехали к розовому, как жвачка, кофейному фургону. Заметила ли Нелла его прокол? А как она могла не заметить, если машина взревела и прыгнула вперед, когда он, словно шестнадцатилетний новичок на тестовом проезде, включил третью вместо пятой.

Может быть, дело в том, что после случившегося в гараже его мозг работал, как у шестнадцатилетнего мальчишки? Нет, он просто устал. Устал и поэтому перепутал передачу. Гараж ни при чем. Тот мелкий эпизод, который прокручивается и прокручивается в его мозгу, ничего не значил.

Дыхание Неллы на его ключице. Касание руки. Это длилось едва ли секунду. Что, черт возьми, с ним не так? Там, в гараже, когда они столкнулись у машины, ее контуры, изгибы и впадинки идеально совпали с его контурами, как будто они были двумя половинками одной разбитой статуи.

Он медленно выдохнул, ставя машину на одно из последних мест на песчаной парковке у пляжа.

– Слишком близко, – сказала Нелла, высунув голову из окна, чтобы посмотреть на белую линию.

Не может быть. Джетт всегда парковался строго по центру; он делал это на автомате. Но она оказалась права. Он выругался и резко сдал назад.

БИП!

Белый «Рейндж-Ровер» едва успел свернуть, избегая столкновения. Жаркая волна ударила в шею.

Нелла ничего не сказала. Ее мысли явно витали где-то далеко.

Ты встречаешься с кем-то. Она твой босс.

Если бы она знала, о чем ты думаешь… Если бы Джованни знал…

Но Джованни не было в живых. Предупреждение, которое он сделал Джетту, увидев, что шофер смеется над шуткой Неллы, осталось в памяти надолго.

Такие девочки, как моя дочь, заслуживают лучших парней, чем ты.

Он был прав, но в предупреждении не было необходимости. Джетт чуть не подавился куском тоста, который ел. Он бы никогда даже мысли не допустил, что может встречаться с дочерью самого известного в стране винодела. Джетт и без того был осторожен с Неллой, но слова Джованни заставили его повысить бдительность. Он никогда не прикасался к ней, если мог этого избежать. И именно поэтому, когда она прижалась к нему прошлой ночью, и затем сегодня утром в гараже, он оказался не готов. Что-то похожее бывает в первый день лета после холодной весны: ты ныряешь в океан, и тело застывает от термического шока.

Он оказался не готов к ее прикосновению – да еще в таком месте! – к ее теплу. Даже во сне, за исключением того единственного раза, когда ему пришлось уйти. Все это было неправильно.

Мысли нужно спрятать на чердак. Он встречался с женщиной. Они познакомились в спортзале, ничего серьезного, у них было несколько свиданий. Она ему нравилась. Вот о ней ему и нужно думать.

Он дал машине поработать на холостом ходу, собирая мысли, крепко связывая их и отправляя в тот уголок у себя в голове, дверь в который никогда не открывал. Потом повернулся к своему боссу и максимально нейтрально сказал:

– Я возьму парковочный талон.

Когда он вернулся, Нелла стояла, облокотившись о капот, скрестив руки, в солнцезащитных очках-сердечках с блестящей оправой, скрывающих ее глаза.

– Если хочешь замаскироваться, то это не работает.

Он швырнул парковочный талон на приборную панель и снова захлопнул дверь, щурясь от яркого, слепящего бирюзового океана. Запах солнцезащитного крема, соли и свежесваренного кофе из розового фургона перебил другой – ванили и белого мускуса. Она пользовалась одними и теми же духами с девятнадцати лет, хотя ей постоянно присылали для пробы и с надеждой на отзыв бесплатные образцы.

– Они визуально уменьшают мой нос, – сказала она.

– Хорошая попытка. – Он отзеркалил ее позу, но у другой фары. На безопасном расстоянии. – Самоуничижение – смертельно опасная черта, но замаскироваться полностью у тебя все равно не получилось.

– Мы же оплатили парковку, да? Аристократы за это не платят.

– А с кем ты вообще встречаешься?

– С адвокатом.

– Университетский приятель?

– Жил в одной комнате с Кларксоном. – Судя по тону, она намекала на что-то большее и рассчитывала, что он на это клюнет. – Потом снимал жилье в Субьяко. Ты как-то забирал меня оттуда.

– А-а… – Яснее не стало. Он забирал Неллу, находившуюся на разных стадиях опьянения, из стольких студенческих общаг.

– Теперь они деловые партнеры. То есть были.

– Понятно. – Похоже, Нелла хотела, чтобы он уловил какой-то намек. – И где он?

– Вон там. – Она кивнула в сторону розового кофейного фургона.

– Тот орущий ребенок или старуха с тростью?

– Претенциозный блондинистый хрен в костюме.

– Ты тоже в костюме. И Антонелла Барбарани – первое слово в словаре после «претенциозный».

– Зато не блондинка. – Она прикусила щеку.

– Но однажды пробовала.

– И у меня отлично получилось.

Получилось действительно неплохо, но это не мешало ему снова и снова подшучивать над ней.

Мальчишка, дергающий девочку за косички.

– Что ж, иди. – Джетт откинул голову, настраиваясь погреться на солнышке до возвращения в мастерскую. – Подкопчусь немного, как говорят детишки.

Она не двинулась с места и, оставив в покое щеку, принялась жевать губу.

– Нелла?

– Ты должен пойти со мной. – Она оттолкнулась от машины.

– Но это же смешно. Парень – твой знакомый по университету, так? Никакого микрофона Том на меня не повесил. Я буду наблюдать отсюда, прослежу, чтобы никто не подсыпал тебе яду в кофе. Беспокоиться не о чем – мешать не буду.

– Джетт… – Нелла сдвинула свои нелепые солнечные очки на макушку.

Он повернулся к ней вполоборота, как можно непринужденнее, словно любое лишнее движение могло открыть дверцу того чердака у него в голове, и оттуда посыпалось бы все, что он прятал от нее. Ее темные глаза были подведены тонким лайнером,

– Ведите, синьорина. – Он выпрямился в полный рост, и Нелла, оставив в покое губу, направилась к фургону, перейдя красную велодорожку прямо перед семьей велосипедистов, наградивших ее сердитыми взглядами. Джетт извинился, помахав им рукой, и поспешил за ней.

Учитывая, что Нелла едва не развязала Третью мировую из-за настойчивого требования Виттории, чтобы он оставался рядом с ее дочерью, это приглашение выглядело странно. Джетт уже приготовился понести наказание: А) за то, что не сказал ей о своем намерении уйти; В) за то, что не разбудил и не взял с собой на встречу с Рафаэлем в церкви; С) за то, что не рассказал ей о своей личной жизни – что, по-видимому, приравнивалось к смертному греху.

Партнер Кларксона встретил их у кофейного фургона широкой улыбкой и даже раскрыл объятия для Неллы.

От Джетта не укрылось, что она приняла их, слегка замешкавшись, – так человек протягивает руку, когда у него берут кровь. Очевидно, студенческая дружба была недолгой.

Невысокого роста, белесые брови и непослушные песочного цвета волосы. Они больше подошли бы мятежному подростку, который каждую неделю режет ваш садовый шланг, рассчитывая, что вы ничего не заметите, чем партнеру юридической фирмы. Слегка кривой нос пострадал то ли в потасовках у барной стойки, то ли, судя по мощным предплечьям и широкой спине, в схватках на регбийном поле.

– Давно не виделись, Нелли-Белли. Все еще пьешь кофе убийственной крепости?

Она не улыбнулась.

– Воздержусь.

– Да ладно, я угощаю. – Он положил руку на окошко фургона, и бариста вопросительно смотрел на Неллу.

Почему-то у Джетта возникло сильнейшее желание взять ее за руку, оттащить и сказать: «Она же ясно дала понять, что не хочет».Заткнись. Чердак.

Нелла нехотя заказала лонг блэк, и партнер Кларксона вопросительно взглянул на Джетта, который лишь поднял руку – спасибо, нет. Блондин не настаивал.

Взяв кофе, Нелла и ее университетский приятель вышли на песчаную тропинку, обсаженную сине-зелеными и бурыми кустиками.

– Это Джетт, – сказала наконец Нелла, сбрасывая туфли. Джетт и блондин обменялись рукопожатиями.

– Оливер Локридж, – представился он, до хруста сжимая пальцы Джетта. Джетт ждал обязательной паузы, пока новый знакомый как следует разглядит его шрам, но Оливер либо ежедневно наблюдал вещи куда более шокирующие (что маловероятно для юриста, занимающегося гражданскими делами), либо в совершенстве овладел искусством скрывать эмоции (куда более вероятно для юриста, занимающегося гражданскими делами).

– Я – шофер, – объяснил Джетт, заполняя затянувшееся молчание.

Оливер кивнул с таким видом, словно хотел сказать:«Не вижу машины».Что было справедливо.

Джетт держался на расстоянии, ожидая, что Нелла объяснит ему, какова его роль в этой ситуации. Надо отдать Оливеру должное: он действительно выглядел как человек, который только что потерял делового партнера и университетского друга. Его серая в полоску рубашка была помята, темно-синий галстук съехал набок и растянулся под небритой шеей.

Ближе к воде песок стал прохладным и влажным, и Нелла, наклонившись, подвернула штанины. Оливер следил взглядом за каждым ее движением, и внутри у Джетта что-то заскрежетало, словно пропущенная передача.

Бросив на землю туфли, Нелла зашла по щиколотку в бирюзовую воду. Ветерок мягко трогал ее волосы. Джетт полагал, что на этом она и остановится – он видел, сколько стоят брюки, когда Нелла примеряла их перед ним и Элайзой, и ему пришлось сосредоточить взгляд на болтавшемся у бедра ценнике, – но она шагнула дальше, наверное, даже не думая, что может испортить вещь, на покупку которой среднему австралийскому рабочему пришлось бы потратить двухнедельную зарплату.

Оливер присоединился к ней. Джетт последовал за ними, но свои брюки подвергать опасности не решился. Впрочем, это не помешало ему слышать, о чем говорят университетские приятели.

– Ты приехал сюда из города? – спросила Нелла.

– Подвозил старика в участок для опознания. – Оливер поднес к губам черную матовую кружку. Джетт узнал логотип модного, с претензией на эксклюзивность, бренда.

Его голос дрогнул на последнем слове, и Джетт ожидал, что Нелла положит руку ему на плечо или подбодрит словами. Но вместо этого она сделала большой глоток кофе, упрямо устремив взгляд на ослепительный горизонт.

– Как он… мистер Лью? В последний раз я видела его, когда он вез нас с Кларксоном из Бинди-Бинди со всем нашим барахлом в своем автобусе. А потом остался на весь день и помог мне собрать кровать в квартире.

Оливер кивнул.

– Он… Ох, мне трудно это объяснить. Такого не должно быть, понимаешь? Родитель не должен хоронить своего ребенка. А Юзей и без того не очень здоров – у него рассеянный склероз. Он не хотел, чтобы люди знали, но ему становится только хуже, а теперь еще и бизнес…

– Полиция отдала ему зеленый блокнот?

Джетт едва удержался, чтобы не обрызгать ее сзади водой. Разве можно быть такой бесчувственной?

– Ты имеешь в виду «Буги-борд» – его электронный блокнот? Выглядит как бумажный? Нет, я не видел его с тех пор, как Кларксон уехал сюда.

– Он все записи в нем делал – ручкой.

– Стилом.

Бахвал.

– Мы не пользуемся бумажными блокнотами, – снисходительно объяснил Оливер, обращаясь к непосвященным. – Ущерб окружающей среде и слишком рискованно – бумага легко теряется, может сгореть при пожаре и все такое. Все наши заметки по текущим делам вносятся в «Буги-борд». Кларксон пользовался функцией преобразования рукописного текста в печатный – парень старой закалки. Был. Все зашифровано, конфиденциальность информации обеспечена, других копий нет.

– А эти чудо-блокноты не загружают информацию в облако? – спросила Нелла.

Оливер усмехнулся.

– Не наши. Кларксона взломали, очень серьезно, на втором году, и с тех пор он не доверял технологиям. Я пытался объяснить, что есть способы все обезопасить, но он остался при своем мнении. Будь его воля, мы бы рассылали служебные записки по офису с почтовыми голубями. Все загружается в зашифрованное приложение.

– Так у вас нет резервной копии? – поникшим голосом спросила Нелла.

– Конечно, есть. – Оливер отпил кофе. – Я настроил загрузку его записей в приложение на внешнем айпаде. Он в сейфе в его офисе. Мой – в тайном месте. – Он постучал пальцем по носу.

– У тебя есть код?

– Нет, – вздохнул Оливер. – А что?

– Его блокнот пропал. Или он у копов, и они не хотят его отдавать. Так или иначе, у меня нет возможности узнать, на каком этапе было дело против «Барбарани Вайнс» и обнаружил ли он что-то в день своей смерти.

Джетт невольно напрягся. Неужели Нелла

– Умеешь ты заинтриговать, Нелла Барбарани.

Не в бровь, а в глаз. Джетт на мгновение забыл, что Оливер – человек, гетеросексуальный самец с глазами. То, что говорила Нелла и как она это говорила, было для него не так важно, как ее грудь под тесной блузкой.

Не думай о ее груди.

– Да, Кларксон определенно считал, что в этом деле есть что-то достаточно интригующее, чтобы оправдать срочный приезд сюда.

Верно, Нелла, и эточто-то– очень глубокие карманы твоей семьи.

– Кларксон был один? – спросил Оливер.

– Когда умер? Не знаю.

Он потер подбородок.

– Нет, я имею в виду, приехал ли он сюда один? Думаю, наш друг с кем-то встречался. Он не особенно распространялся на этот счет, но… Известили ли ее о случившемся? Кто-то же должен ей сказать.

– Так с кем он встречался? – В голосе Неллы прорезались жесткие нотки.

Неужели ревнует?

– Я не знаю. – Оливер покачал головой. – Блондинка, довольно высокая. Я видел ее однажды в его офисе. Господи. Может, я ошибаюсь, может, она просто клиентка. Просто… мне показалось, что они не хотели, чтобы их беспокоили, понимаешь?

– Он приехал один.

Оливер как будто поник, а потом вдруг спросил:

– Что ты делаешь в субботу вечером?

Нелла словно окаменела, и Джетт на всякий случай просканировал отмель – не появилась ли поблизости акула или отдельно плывущая конечность. Что же это с ней происходит?

– Буду работать.

– Забыла? В субботу – благотворительный бал «Акулы за Кальмаров». Его организовывал Кларксон.

Вы оба забыли, что ваш общий друг мертв.

– Он все еще этим занимался? Я думала, то было разовое мероприятие. – Нелла повернулась к Джетту, а он подумал, что лучше бы они и дальше делали вид, что он всего лишь деревяшка человеческой формы. – Это бал по сбору средств для детей из неблагополучных семей. Кларксон организовал самый первый. – Она снова обратилась к Оливеру. – Так вы все-таки его проводите?

Глаза Оливера заблестели.

– Это его начинание. Я пытался отменить, – он сглотнул, – но Юзей настоял, сказал, что Кларксон убьет меня, если мы не продолжим это дело. Приглашение тебе послали еще месяц назад.

– Наверное, я не заметила его, пока была в Перте.

– Отправили на электронный адрес.

– Ладно. В любом случае я не планировала туда идти. Буду работать.

Джетт заметил, что ей хочется поскорее закончить разговор – она теребила волосы и постоянно смахивала что-то с одежды, хотя Кончетта никогда не оставила бы на ней даже пылинки.

– Бал устраивают в нашем здании.

Никаких сигналов Нелла больше не подавала. Джетт шагнул вперед. Маленькая волна плеснула ему на лодыжки, но Нелла остановила его быстрым жестом.

– Деньги пойдут на именные стипендии Кларксона для средней школы Южного Перта, – продолжил Оливер.

Быстро же все делается. Они как будто знали, что Кларксон умрет. Как в тех дневных кулинарных шоу: «А вот посмертный донат, который я приготовил заранее!»

– В вашем здании? – повторила Нелла. – В эту субботу?

– Я тебя убедил, да? Давай, Нелли. Да, после похорон, но ты же знаешь, как Кларксон ко всему этому относился. Фандрайзинг – достойный способ почтить его память, вспомнить таким, каким он был на самом деле. Это не какая-то прочитанная священником проповедь. Тем более, сам он никакой религии не придерживался.

Она задумалась. Всерьез. Джетт знал язык ее тела, хотя и учился этому не теоретически, а на практике. Но некоторые вещи все еще его удивляли. Например, вот это. Похоже, из такой девушки, как Нелла Барбарани, тягу к вечеринкам уже не вытравишь.

– Наверное уже поздно…

– Ерунда, – протянул он небрежно на манер английского аристократа. – Я тебя проведу. – Оливер дружески приобнял ее. – И таксиста своего захвати. – Он оглянулся через плечо и по-приятельски подмигнул Джетту. – Симпатичный парень, впишется как надо.

Ха-ха. Шутка с намеком на уродливую физиономию. Всегда оригинально.

– Приводи кого хочешь, это все равно моя территория. Последнее слово за мной. – Оливер отпустил Неллу, которая все это время держала руки по швам, и выплеснул остатки кофе в океан. – Жаль, что все так вышло, Нел, правда. Жаль, что он умер в твоем офисе.

– А мне просто жаль, что он умер. – Она развернулась и, не удостоив адвоката прощальным взглядом, пошлепала на сушу.

Глава 13

Нелла

– За Кларксона.

Обжигающая текила огненным колесом прокатилась по горлу. В том, как прозвучало его имя в этом мрачном тосте после похорон, было что-то притворное и бессердечное. Задержавшись ровно на столько, чтобы выразить соболезнования мистеру Лью, сотрудники офиса потянулись на парковку, к своим машинам, чтобы выпить потом в «Таверне Бинди-Бинди». Так всегда поступали такие люди, как Нелла, когда случалось что-то подобное.

Джетт, так удручающе убедительно игравший роль телохранителя, наконец препоручил Неллу заботам Элайзы – Виттория милостиво выкроила ему три часа на отдых. Чертова Элайза – как она могла опуститься до того, чтобы выполнять приказы Тома и Джетта?

– Ты куда? – спросила она, когда он зарулил на парковку у бара, на этот раз с обычной для него точностью.

Он даже не взглянул на Неллу, да и вообще старался не смотреть на нее большую часть дня.

– У меня свидание, так что поеду переодеться. Сегодня выходной – Том в курсе.

Перевод: Я не обязан нянчиться с тобой. У меня, знаешь ли, тоже есть своя жизнь.

– Только не надевай белую рубашку с синей окантовкой. Ты выглядишь в ней как моряк.

Перевод:Я и не просила со мной нянчиться. И мне наплевать, с кем ты встречаешься. Это ты вел себя странно и умышленно ничего мне не говорил.

Но на сердце ее словно повисла гиря, и эта гиря стала только тяжелее, когда Нелла вышла из машины и подумала о завтрашнем благотворительном бале и неизбежной встрече с Оливером. Однако потом после каждого шота ей становилось легче и легче.

– Не спеши, – предупредила Дейзи, отбрасывая назад розовые волосы. Пирсинг в носу блеснул в тусклом свете барных огней, вызвав одобрительную усмешку бармена.

Старинный паб, внесенный в список объектов культурного наследия, был переполнен в этот пятничный вечер. Местная группа «Rascal», уже переросшая, по мнению Неллы, локальный уровень, настраивала усилители в углу. Компании, явившиеся пораньше, чтобы занять лучшие места, постепенно перемещались на танцпол – небольшой ковер, пятен от пива на котором было больше, чем где-либо в остальном пространстве. Казалось, все вокруг заключено в пузырь – звуки приглушены, лица слегка размыты. Хотя Нелла сидела в оживленной части бара, на табурете с подушкой из искусственной кожи, она не чувствовала себя

– Она в порядке, – сказала Элайза, пододвигая к Нелле один из двух одинаковых фруктовых коктейлей. Они были почти того же нектариново-розового цвета, что и волосы Элайзы. – Есть прогресс?

– Небольшой. – Она понизила голос, чтобы сотрудники, услышав, как она разговаривает о судебном процессе спустя считаные часы после прощания с человеком, которого нашли мертвым в их офисе, не сочли ее жестокосердной. – Я так и буду топтаться на месте, пока не узнаю, что именно искал Кларксон и что нашел, если вообще что-то нашел. И как это связано с вином, если вообще связано.

– Думаешь, если найдешь его записи на балу, то сможешь опровергнуть притязания семьи Ла Маркас на рецепт?

– Уверена. – Нелла подумала, что ей еще крупно повезет, если вообще удастся попасть на бал. Оливер обещал провести ее, Джетта и Тома, но это было почти неделю назад. А проявлять активность, делать лишние движения, пытаясь связаться с Оливером, она не собиралась. Хотя, вообще-то, ей стоило бы просто переступить через то, что было, и идти дальше. После того случая прошли годы, она ничего ему не сказала, ничего не предприняла.

И даже если ее имя поможет им пройти охрану на балу, остается еще одна маленькая проблема: проникнуть в кабинет Кларксона и открыть его сейф.

Подтверждая свою уверенность или, может быть, желая просто прекратить дальнейшие расспросы, она залпом допила коктейль и почти физически ощутила, как обжигающе сладкий алкоголь действует на мозг. Где-то на периферии сознания еще билась мысль, что завтра ей нужно быть в форме. Она уже не в Перте, она вышла из саморазрушительного пике. Но как же это чертовски приятно. Она забыла это состояние онемения, потери чувствительности. И его ей не хватало. В этом состоянии назойливый голосок не твердил снова и снова, что она никогда не будет достаточно хороша. В этом состоянии ее отец был по-настоящему мертв.

Элайза сделала знак бармену – повторить, но он не заметил, и Нелла, пошатываясь, слезла с табурета и опираясь на плечи – Перл, Иен, Дейзи, какой-то незнакомец, – пробилась к стойке, чтобы привлечь его внимание.

– Эй, – раздался глуховатый голос справа.

Она подняла голову – все вокруг двигалось с небольшим рассинхроном с реальностью, но ей все же удалось сфокусироваться на кристально-голубых глазах Ноя Эйвери. Вот дерьмо, она что, подозреваемая? Сидит в пабе, пьет как восемнадцатилетняя девчонка, впервые имеющая на это полное право. И это в день похорон Кларксона. Могла бы еще на его гробу попрыгать, как на батуте.

– Эйвери. Э-э, привет. – Она исполнила книксен.

Он недоуменно поднял бровь, потом рассмеялся. Пустота одиночества пошла трещинами. К черту Джетта, наговорившего всякого-разного про Эйвери. Детектив вполне себе симпатичный, особенно после шести стопок.

– Я полицейский, Нелла, не король. И к тому же не при исполнении.

И что это, если не приглашение?

– Я могу вам помочь? – Стройная блондинка с длинной шеей и носом, выглядящим так, словно его расплющили о стекло, вцепилась в бицепс Эйвери и бросила на Неллу далеко не любезный взгляд.

– Может быть, – протянула Нелла. – Вы здесь работаете? Потому что мне очень нужно выпить.

Блондинка вонзила ногти в руку Эйвери, повернув кольцо с огромным камнем так, чтобы ослепить любого, кто посмеет посмотреть на него.

Нелле нравилось это стремительное, мгновенно обостряющее чувства ощущение, возникающее в тот момент, когда тебя воспринимают как угрозу.

– Недолго осталось, – сказала блондинка. – Рано или поздно, но с трона ты слетишь. Быть Барбарани не так уж и здорово, Антонелла. Скоро ты это поймешь. Держись от него подальше.

Да ты кто, нахрен, такая…

Теперь уже и бармен обратил на них внимание. Эйвери смотрел на свою подружку с открытым ртом. Внутри у Неллы все горело, но снаружи она оставалась ледяной.

– Как много интересного вскрывается, – сказала она.

Блондинка распрямила плечи, но промолчала.

Нелла нацелилась в нее коктейльным зонтиком.

– Обычно мой радар даже не регистрирует мнение инцестуальных ублюдков вроде тебя. Но давай проясним один момент: если ты на полном серьезе вообразила, что имеешь на него исключительное право, – она ткнула зонтиком в Эйвери, – то я радостью дам тебе визитку лучшего психиатра Австралии. Ты явно сбрендила, если допускаешь мысль, что у меня может возникнуть пусть даже мимолетное желание трахнуть твоего бойфренда-неандертальца.

Без обид, Эйвери,добавила она про себя.

– Жестко врезала, Барбарани, – бодро заметил коп, пристально глядя на блондинку.

Все считали Неллу законной добычей. Чем больше тебя видят – в новостях и в соцсетях, – тем меньше в тебе остается человеческого. Черт возьми, Салли Сью буквально упаковала Неллу, как куклу. Все хотели заполучить ее деньги, ее тело, ее мнение, но никогда не хотели ее саму. А еще были такие, как эта блондинка, которые мнили себя выше нее, потому что они – настоящие, осязаемые. Они считали своим божественным правом, как смертные существа, лишить ее силы, напомнить, что она может упасть, – потому что именно в этом заключается предназначение женщин вроде нее, женщин, которые взбираются слишком высоко.

Именно поэтому Нелла придумала испытания.

Самая темная часть ее души когда-то жаждала травмы. Как и в случае с весами правосудия и балансом, который должен всегда сохраняться между Барбарани и Ла Маркас, она думала, что лишится своих привилегий, если с ней случится что-то плохое. Она отчаянно хотела быть кем-то, кому сдали плохую карту, – как Джетту с его родителями-наркоманами или Дейзи, выросшей с матерью-одиночкой на пособия. Нелла завидовала их глубине. Люди, которые выкарабкались сами, заслуживали счастья. Такие как она – нет. Если оно им и доставалось, то почти всегда было краденым или фальшивым.

Не дожидаясь ответа – или плевка в свою сторону – от невесты Эйвери, Нелла сделала заказ, тыча пальцем в третий коктейль в пластиковом меню. Теперь она чувствовала лишь жгучий жар чужих взглядов. Взглядов всех – подруг из офиса, Элайзы, Эйвери, его похожей на тролля невесты, бармена, музыкантов, всех посетителей паба, всего мира. Своего покойного отца. Грея. Макс. Джетта.

Возможно, если бы она не отвлеклась, то заметила бы, как пальцы барменши соскальзывают со второго пинтового стакана.

Эйвери потянулся за пивом, но блондинка его опередила. Барменша не успела среагировать на четыре протянутые руки. Эйвери замешкался со стаканом справа, и блондинка опрокинула его.

Черная кружевная блузка Неллы оказалась такой же надежной защитой от потока холодного липкого пива, как и рыболовная сеть.

– О, мисс Барбарани, мне так жаль! – Барменша покраснела до ушей.

Эйвери схватил стопку салфеток и сунул ее Нелле, а блондинка пролепетала что-то вроде извинений, которым никто не поверил.

В баре стало тихо.

– Все в порядке. – В ушах у Неллы звенело, щеки горели. Она отмахнулась от предложений барменши насчет химчистки и обещаний пожизненного

– За счет заведения, – сказала барменша, передавая две ярко-желтых пинаколады через мокрую стойку.

– Нелла. – Ногти Дейзи впились в плечо Неллы. – Мне нужно тебе кое-что сказать.

– Я знаю, что все видят мои соски, Дейз, – сказала Нелла, – и мне это до одного места. – К счастью, на ней был красивый бюстгальтер.

– Дело не в этом. Я вообще-то считаю, что во всей галактике круче тебя нет никого, но… ты помнишь тот вечер…

Тот вечер, когда умер Кларксон? Почему все так боятся об этом говорить? Они только что провели полдня на мероприятии, полностью посвященном тому, что он мертв.

– …когда ты мне звонила. Я пыталась рассказать тебе кое-что о Кларксоне, но потом Иен…

– В чем дело?

Дейзи посмотрела искоса на Элайзу.

– Мне надо в туалет, – сказала Элайза, поняв намек, и соскользнула с табурета. Они остались у стойки вдвоем.

Дейзи сглотнула.

– Я следила за Кларксоном накануне твоего возвращения в Бинди-Бинди. Когда он ушел после работы, я поехала за ним.

Нелла чуть не подавилась.

– Что? Ты с ума сошла? Зачем…

– Ты сама говорила нам, что никогда никому нельзя доверять!

– Я имела в виду клиентов!

– Откуда мне было знать, что он твой друг? Тебя не было, вот я и подумала, может, он работает против твоей семьи. Он заезжал в офис проверить, здесь ли ты – не знаю, побывал ли он уже у твоего брата или нет. Но когда он сел в машину, я… просто почувствовала что-то неладное.

– Ты могла бы позвонить мне.

– Я звонила.

Нелла вспомнила – разряженный телефон, весь в сладком соусе чили…

– Дейзи, если полиция получит запись, где ты преследуешь его машину, это может иметь нехорошие последствия.

– Откуда мне было знать, что он умрет! – Дейзи едва не сорвалась на крик.

Выразительный взгляд Неллы заставил ее замолчать.

– Но ты же понимаешь, что следить за людьми – это неправильно, да?

Дейзи кивнула, как ребенок, которого ругают за съеденный в детском саду клей.

– Могу я сказать тебе, куда он поехал?

Нелла ощутила укол стыда. Дейзи подвергла себя потенциальной опасности, невольно впутавшись в ситуацию со смертью Кларксона, и все еще пыталась защитить Неллу, предоставляя ей правдоподобное отрицание, как ее и учили.

– Полагаю, это был не фермерский рынок Бинди-Бинди?

Дейзи медленно покачала головой.

– Он поехал в поместье Ла Маркас.

Коктейль встал в горле, на миг перекрыв дыхание, как шарящая вслепую рука алкаша.

– Это ничего не значит, Дейзи.

Дейзи вглядывалась в ее лицо, как будто слышала звуки сталкивающихся, как бильярдные шары, противоречивых мыслей.

Что-то это значит. Зачем Кларксону ехать к Ла Маркас, если он знал, что они подают на нас в суд? Или он что-то нашел?

– Извини, – сказала Дейзи, понурившись.

– Ты не сделала ничего плохого. Я просто не хочу, чтобы ты впутывалась в это сильнее, чем уже успела. Будет несправедливо, если у тебя возникнут неприятности только из-за того, что ты работаешь на меня.

– Если бы это было проблемой, я бы нашла другую работу.

Нелла на секунду закрыла глаза.

– Тебе стоит это сделать.

Дейзи застыла с растерянным выражением, но быстро взяла себя в руки, когда вернулась Элайза.

– Мне надо бежать. – Она все еще всматривалась в лицо Неллы, как будто искала что-то. – У меня свидание.

– Молодец, – выдавила Нелла, пытаясь не думать о визите Кларксона к Ла Маркас. – У всех сегодня свидания. У тебя! У Джетта! – Она рассмеялась, как киношная суперзлодейка, и Элайза, подлив воды, поднесла ей стакан ко рту, едва не выбив ей при этом зуб.

Дейзи с трудом удерживала на лице вымученную улыбку. Они с Перл были последними из их компании, кто остался в пабе, хотя стрелка часов не добралась еще и до восьми. Похороны явно окончательно всех вымотали. Иен ушел, продержавшись лишь пять минут после сцены с блузкой.

– Нам тоже пора двигать, – сказала Элайза, когда Перл, крепко обняв Неллу на прощание, пробилась сквозь толпу вслед за Дейзи.

Музыканты начали второй сет, а очередь за напитками превратилась в потный трехслойный человеческий сэндвич.

Нелла покачала головой.

– Не хочу, чтобы люди подумали, будто я ухожу, потому что мне стыдно сидеть здесь в лифчике.

– Никто так не подумает, – успокоила ее Элайза, наливая еще воды в стакан Неллы. – Если кто-то и недоволен, то лишь тем, что ты и его не сняла.

Нелла посмотрела на себя. Лифчик был темно-пурпурный, с мягким кружевом и полными, приподнимающими груди чашечками, что выглядело уместно под блузкой с высоким воротником, которую она выбрала для похорон, но теперь определенно делало ее похожей на героиню контента для взрослых.

– Мне не на чем уехать, – призналась она, протыкая лайм из своего пустого мохито шпажкой с ананасом из пинаколады подруги.

Элайза закатила глаза.

– У тебя всегда есть транспорт.

– Не сегодня. – Лайм оказался слишком ломким; он развалился пополам, и зеленая мякоть упала к остаткам растаявшего льда. – У Джетта действительно свидание. Я не врала. – Что бы сказал Джетт о визите Кларксона к Ла Маркас? Сказал бы просто, что у нее паранойя – опять?

– Удивительно, – своим фирменным невозмутимым тоном произнесла Элайза. Однажды она прошла онлайн-тест на психопатию и отказалась сообщить Нелле результат, но, скорее всего, потому, что была разочарована, когда выявилось несоответствие критериям.

– Вовсе нет, – пожала плечами Нелла. – Джетт свободен, молод, он не совсем… ну, он…

– Ходячий секс?

Нелла поперхнулась напитком.

– Ты не можешь отрицать, что он хорош собой, – сказала Элайза.

– Я и не отрицаю. С чего бы мне это отрицать?

– Ты раньше как-то не поднимала эту тему.

– У тебя медсестра – горячая штучка, так что, мне допрашивать тебя, почему ты раньше об этом не упоминала?

– Какая медсестра?

– Кристи.

– Кристи разводит аксолотлей.

– Горячая и находчивая, хотя я, честно говоря, не знаю, что такое аксолотль…

– То, что Джетт на свидании, еще не значит, что тебе не на чем уехать. Он никогда не отказывался тебя подвезти, ни разу.

– Теперь все по-другому. – Нелла не привыкла скрывать что-то от Элайзы, но почему-то так и не смогла рассказать ей о том, что крикнула Джетту после похорон. Не сообщила и о его решении уйти.

– Ерунда. – Элайза отправила в рот тающий кубик льда. – Позвони ему. Он приедет. Бросит эту свою…

– Не приедет. Да я и не хочу, чтобы он приезжал. Он заслуживает…

Заслуживает чего? Нормальной жизни?

– Если попросишь, приедет. Он у тебя на крючке, ты его вокруг пальца обвела.

– Неправда! – Нелла грохнула стакан на стойку. Барменша подняла голову и посмотрела на нее. Ей также удалось привлечь внимание нескольких подвыпивших байкеров, чьи взгляды задержались на лифчике. Отрывать им головы Нелла не стала – во-первых, потому что ее задела реплика Элайзы, а во-вторых, потому что интерес байкеров ей даже польстил.

– Я не использую Джетта.

– Я не сказала, что ты его используешь. – Элайза покатала во рту льдинку. – Я к тому, что ты, возможно, не замечаешь некоторых вещей, которые касаются работников твоей семьи.

Работников.Ей словно влепили пощечину мокрой ладонью. Но ведь Джетт не просто работник, разве нет? Может быть, они и не друзья, но их отношения выходили за рамки «работодатель-подчиненный». Что-то среднее, как серая, мутная промежуточная зона, где вода никогда не бывает нужной температуры.

А еще ей осточертело, что все вокруг считают ее манипулятором, как какого-нибудь злодея из комиксов Marvel. Эйвери сказал это в полицейском участке, Джетт обвинил в том же, когда она сообщила ему о симпатии Сирены. А теперь Элайза заявляет, что она поступает так с ним?

Да пошли они все.

Она достала телефон, показала экран Элайзе, чтобы та знала – это не блеф, и нажала кнопку «Вызов» рядом с именем Джетта. Подождав три секунды, она ткнула в красную кнопку «Завершить вызов».

Нет, так нельзя.

– А теперь смотри, – сказала Элайза.

Нелла подумала, что подруга собирается продемонстрировать какой-нибудь мерзкий трюк с выплевыванием льда, но вместо этого Элайза достала свой телефон в желтом чехле с Пикачу и поднесла его к уху.

– Что ты…

Элайза приложила к губам Неллы холодный палец, и ее лицо расплылось в доброжелательной улыбке.

– О, здравствуйте, мистер Рэндалл. Это Элайза Гульбрандсен. Да… ага, верно, та самая ветеринар, лучшая подруга, единственная и неповторимая. Да, слушайте, мистер Рэндалл… Ладно, Джетт… Это потому что вы родились в самолете? Неважно. У Неллы сел телефон… Да, ага, она вам звонила… Угу… Да, он разрядился тут же, без всяких предупреждений, мы даже не знали, что он того гляди умрет. Она сказала, что не хочет вас беспокоить, но, понимаете, тут кое-что случилось, мы остались без верхней одежды и… Хорошо, спасибо, мистер… спасибо, Джетт… Пока-пока.

Элайза положила телефон и вставила свой пустой стакан в стакан Неллы.

– Какого черта, Лайз?

– Он уже едет. – Элайза отправила в рот последний кубик льда. – Мне даже не пришлось его упрашивать.

– И что именно ты доказала?

– Теорию. – Элайза расплатилась за выпивку – они заказывали в счет, как звезды в каком-нибудь американском ситкоме.

Обычно Нелла активнее настаивала на своем, но Испытание № 4 гласило:«Закон кита и планктона: Счет оплачивается по очереди, независимо от разницы в достатке».

К тому же, Элайза ее только что предала, так что теперь она ей не подруга.

Нелла вышла из бара первой. Прохладный вечерний бриз принес с собой соленый морской воздух с примесью пыли, и ее все еще пахнущая пивом грудь покрылась мурашками.

– Вызовите скорую! – кричал кто-то. Кто-то знакомый. Эйвери.

– Что случилось? – спросила Элайза у пожилого мужчины, снимавшего все происходящее на телефон.

– Кого-то сбили.

Нелла и Элайза протиснулись сквозь толпу к обочине тротуара. Эйвери стоял на коленях рядом с жалким, покалеченным телом, выполняя реанимационную процедуру.

– Бог ты мой, – пробормотала Элайза, позабыв скрыть свою нейротипичную эмоциональную реакцию. И она, и Нелла одновременно пришли к одному и тому же выводу.

Та самая блондинка из бара.

Глава 14

Джетт

[Отправлено 20:05]

– Извини, сегодня придется отменить. Вызывают по работе. Перенесем на выходные?

[Получено 20:07]

– Без проблем, понимаю. У меня самой такое иногда случается!

Буду ждать. Х

Джетт лишь мельком взглянул на ответ от женщины, которую, строго говоря, не подвел, но фактически вышло именно так. Отменить свидание в последние пять минут – Нелла назвала бы это типичным поведением бабника.

А почему бы тебе не попытаться подумать о чем-то таком, что никак не связано с Неллой?

Уже скоро. Еще немного – и свободен. Надо лишь продержаться еще чуть-чуть, дождаться окончания судебного процесса. И тогда можно будет построить нормальные отношения и развеять все слухи о том, что он – гребаный бабник.

Выезжая с парковки «Шэгги Шэк», он заметил белую «Короллу» своей подруги. Помахал рукой, но ждать ответного жеста не стал – мысли уже устремились к тому, от чего он тщетно пытался отвлечься. Снова.

Что имела в виду Элайза? Что там случилось?

Он свернул за угол на Бинди-драйв, главную улицу города, и легкие сжались в комок – в ветровое стекло ударили мигающие огни скорой помощи.

Лицо детектива Ноа Эйвери было примерно того же цвета, что и его бородка. Детектив мерил шагами тротуар, а парамедик в зеленом комбинезоне, похоже, пытался его успокоить. Эйвери был в пляжных шортах и серой футболке. Почему не в форме? Что это значило?

Не обращая внимания на настойчивые гудки следующих за ним машин, Джетт выехал на тротуар.Нелла. Где Нелла? Только бы не в скорой. Неужели опоздал? Нет, пожалуйста, нет.

– Какого черта, Рэндалл?

При звуке этого голоса вцепившаяся в сердце тревога мгновенно рассеялась.

Но потом он увидел, во что она одета.

Силы небесные. Он сжал кулаки и до хруста стиснул зубы. Этого он не ожидал: Нелла Барбарани в фиолетовом кружевном бюстгальтере шагала к нему по тротуару на черных каблуках, цокот которых отдавался в его голове, словно тиканье часовой бомбы.

Еще минуту. День. Нет, понадобится целый гребаный год, чтобы стереть этот образ из памяти.

– Ты что здесь делаешь? – требовательно спросила она.

Он вытянул шею, чтобы посмотреть на скорую и на Эйвери. Вот туда ему и нужно смотреть.

– Ты мне звонила.

– Нет, это Элайза позвонила тебе, чтобы подтвердить свою точку зрения.

– И что это за точка зрения? – Он еще никогда так долго не смотрел на небо. Никогда не замечал, сколь живописны крыши старинных зданий на главной улице…

– Ты не должен был приезжать, – отрезала она. – Ты должен пойти на свидание.

– Что случилось? – Он кивнул в сторону скорой. – Ты ранена? – Он не смог удержаться – пришлось опустить взгляд, чтобы убедиться, что с ней все в порядке.

Ох, не стоило этого делать.

– Я в порядке. Невеста Эйвери переходила дорогу, и ее сбила машина.

– Что?!

– Машина ехала с разрешенной скоростью, но она, похоже, перекатилась через капот. Пришла в себя почти сразу, как он начал делать искусственное дыхание.

– Она была пьяна?

– Не думаю. Эйвери сказал, что они выходили в толпе. Она споткнулась и оказалась на дороге. – Нелла указала на серебристый «Хайлюкс», стоящий поперек перекрестка. – Водитель тоже не виноват.

– А ты что делала с Эйвери? – Джетт не собирался допытываться о том, что разъедало его изнутри при каждом упоминании здоровенного, как канадский медведь, и явно неравнодушного к Нелле копа, несмотря даже на то, что он, по-видимому, был помолвлен.

– Я была не с Эйвери. – Она сказала это так, будто чувствовала запах этой едкой кислоты. Будто знала… – Мы все были в баре после похорон – я, Элайза, Иен и другие – все с работы. Эйвери и его девушка, или кто она там, подтянулись ближе к концу, и там произошла… э-э…

– Ссора, – подала голос Элайза. А ведь он ее даже не заметил. – Самая настоящая разборка.

У Джетта свело живот.

– Это как-то связано с тем, что ты оказалась без блузки? И с тем, что от тебя пахнет дешевым лагером?

– Вот что, уезжай. Я вызову такси. – Нелла повернулась и зашагала в направлении, противоположном тому, где стояли Эйвери и скорая.

– Ты думаешь, я позволю тебе сесть в такси в таком виде?

Тишина. Мертвая тишина, как бывает, когда смотришь вниз с края обрыва и думаешь, каково это – падать с такой высоты, а потом нога случайно соскальзывает…

– Э-э-э… На этом позвольте мне откланяться. – Элайза помахала рукой, словно зрительница за ограждением во время королевской процессии, и устремилась прочь; ветерок подхватил ее густые косы цвета клубничный блонд.

–Не позволишь мне?– Нелла подошла так близко, что его накрыла волна ее запаха – пива и соли, за ними ванильного аромата духов, лавандового дезодоранта и органического шампуня с бананом и кокосом.

Соберись, Рэндалл, извращенец. Возьми. Себя. В руки.

– Ты ничего не можешь мне позволить или не позволить. Ни ты, ни мой брат, ни Грей, ни даже мой дорогой папочка. Все, что я делаю, Джетт Рэндалл, я делаю, потому что позволяю это себе сама.

Они стояли до невозможности близко друг к другу. Слава богу, скорая находилась рядом, потому что, если бы она приблизилась еще хоть на миллиметр, ему пришлось бы отступить на проезжую часть.

– Ты же знаешь, я не это имел в виду. То, что кто-то не хочет, чтобы ты пострадала, не означает, что тебя пытаются лишить контроля. Иногда нужно отпустить. Иногда нужно уступить немного контроля.

– Ты не представляешь, – прошептала она, – насколько хорошо я знаю, как терять контроль. – Это прозвучало как угроза. Как клятва.

Он сглотнул – горло как будто пронзило бритвенными лезвиями.

– Ты права. Я перешел черту. Ты здесь главная. Если хочешь, чтобы тебя убили, это твой выбор.

Если бы она вызвала такси, он проследовал бы за машиной до поместья Барбарани. Нелла не умрет, пока он за ней присматривает. И он поступил бы так же, будь на ее месте Том, Лука или Виттория. Ради них он тоже отменил бы свидание.

Да. Определенно.

– Приказывайте, босс.

Нелла оторвала от него взгляд, а когда он снова посмотрел на нее, то увидел, что она будто закрылась от него. Она могла наблюдать за ним, но он не мог заглянуть внутрь.

– Отвези меня домой.

Едва закрылась дверь гаража, Нелла, казалось, позабыла все свои обиды. Распахнув дверцу и не дожидаясь полной остановки, она с пьяным смехом вывалилась из машины и приземлилась на четвереньки. Рейзор тут же бросился к ней со слюнявым поцелуем, на который она с готовностью ответила. Не успел Джетт сказать и слова, как она, словно демон из «Паранормального явления», пробралась в дом.

– Уже поздно, – крикнул он, нарочно задержавшись у машины, чтобы проверить, все ли в порядке: нет ли гвоздей в шинах, не подтекает ли масло, не кончился ли бензин. Потом сменил воду Рейзору и досыпал ему корма. – Я тебя отведу.

Ответа не последовало, и по спине пробежал холодок. Он заглянул в дверной проем.

– Нелла?

Он щелкнул выключателем, и свет залил кухню и гостиную с телевизором, но Неллы видно не было.

Сверху, из лофта, донесся невнятный звук.

Он взлетел по винтовой лестнице и замер, увидев нечто такое, что грозило сниться в кошмарах до конца его гребаной жизни.

Нелла, практически топлес, раскинулась на его кровати; ее бледные руки и ноги и темные волосы запутались в простынях цвета болотного мха. Он скрестил на груди руки, словно суровый родитель, но на деле стараясь удержать сердце, норовящее вырваться из груди. Лицо ее утонуло в подушке, а раскинутые руки пытались обнять матрас.

И опасное, пустое место рядом.

– Тебе удобно? – спросил он и едва узнал собственный напряженный голос.

Она промычала что-то в подушку.

Ох уж эта женщина.

– Давай, я отведу тебя в дом.

Невнятное бормотание.

– Что?

– Не надо было приезжать.

– Почему?

– Потому что этим ты только подтвердил мнение Элайзы. А я с ней не соглашалась.

– С чем ты не соглашалась?

– С тем, что я тебя контролирую. Она сказала, что ты у меня на крючке.

Глядя в потолок, он с трудом перевел дыхание.

– Так и есть. Ты меня контролируешь.

Она перевернулась и уставилась на него, моргая.

Он мог бы просто оставить все как есть. Развернуться, спуститься по лестнице. Открыть дверь. Уехать на Бесси. Ехать и ехать, пока это имение не превратится в пылинку, которую можно смахнуть с зеркала заднего вида. Пока не сотрутся шины и в протекторах не останется даже камешка Бинди-Бинди.

Пришлось перенастроиться.

– Ты мой босс, не забыла? Формально, я у тебя в подчинении. Был ли я обязан приехать? Нет. Но я подумал, что ты в опасности. Если бы загорелся особняк, я бы не отправился спать только потому, что мой рабочий день закончился.

Она приподнялась, слегка покачиваясь, с припухшими губами и размазанной тушью под левым глазом.

С ума сойти. Он переступил с ноги на ногу, рисуя в воображении лодку, полную дряхлых пенсионеров, танцующих канкан в коротких плавках.

– Ты думал, что я в опасности? – спросила она, нахмурив брови и разлепив склеившиеся полные губы. Хвала всем святым, что она отказалась тогда от инъекций, на которые ее едва не уговорила кучка спятивших фолловеров. Губы у нее и без того всегда были мягкими и соблазнительно пухлыми…

Довольно. Чердак. Отправь все на чердак.

– Да.

– И поэтому приехал.

– Да. – Если повторять что-то почаще, оно в конце концов зазвучит убедительнее.

По правде говоря, он и сам не знал, почему бросил все и помчался к ней. Даже не усомнился в словах Элайзы. Теперь, оглядываясь назад, он

А может быть, даже и не так. Нелла позвонила. Точка.

И это одна из причин, почему нужно уезжать из Бинди-Бинди.

Ты слишком сильно к ней привязался. Привыкать и обживаться здесь нельзя. Мы не обживаемся. И не задерживаемся…

Тогда как, черт возьми, объяснить последние пятнадцать лет?

Он будто очнулся от транса, как только Нелла уехала в Перт. Когда он проснулся через два дня после ее отъезда, весь в холодном поту, окаменевший от желания, обожженный прикосновениями ее призрачных губ и чувством стыда за этот неконтролируемый сон. То, что они делали, то, что он шептал, звуки, что издавала она. Больные, извращенные фантазии, которые просочились сквозь герметичные стены его чердака, словно угарный газ.

Пробуждение от этого греховного сна, сопротивление дикому порыву – сесть в машину, умчаться в Перт и привезти ее обратно, в этот город, в свою постель – до того напугали его, что он стал прятать ключи от машины в морозильнике у Грейсона.

Он надеялся, что она останется в Перте, где будет в безопасности от его снов, его недуга. Но судебный иск все изменил. Он знал, что она вернется, знал это несмотря ни на что. Она не могла держаться вдалеке от Бинди-Бинди, какой бы болью ни обернулось возвращение.

Проблемой был он. Это ему нужно уехать.

– Как ты могла не знать, что твои права просрочены?

Неужели она настолько пьяна, что не заметила, как резко он сменил тему?

– Умпф… – Она снова ткнулась головой в подушку.

Он отвел взгляд от обтягивающих черных брюк.

– Не понимаю, как ты сдала практику вождения. Несмотря на всю мою помощь, у тебя была координация пьяного сенокосца.

– Кажется, у Грея нашелся какой-то компромат на инструктора, – пробормотала она. – Потому что я отчетливо помню, что наехала на бордюр как минимум три раза во время экзамена. И, возможно, на одного пешехода.

– Ты же не ездила с просроченными правами?

– Почему? Потому что мы не можем позволить себе еще один скандал?

– Потому что это противозаконно, потому что ты можешь пострадать…

– Думаю, ты расстроен из-за того, что даже тебе, Автомобильному Йода, не удалось меня научить.

– Я просто не понимаю. – Он покачал головой, но не мог сдержать улыбки.Автомобильный Йода.Эту фразу он пока на чердак отправлять не станет. – Ты самый умный человек из всех, кого я знаю. Почему же для тебя это оказалось так сложно?

– Зачем мне было учиться водить, когда у меня был ты? – Она по-прежнему говорила в подушку, и слова приглушали шелк и волосы, так что он вполне мог расслышать что-то неправильно.

– Для тебя это очень нетипичное заявление.

– Ну, это же правда, разве нет? Наверно, мне было просто слишком комфортно, я была слишкомизбалованаиэгоистичнаи полагала, что ты всегда будешь рядом. К тому же, я не люблю тратить время на то, что у меня не получается. Или на людей. Как тебе хорошо известно.

– Я никогда не называл тебя такими словами.

Подушка заглушила саркастический смешок.

– Но ты так думал.

Разве важно, что я думаю?

– Ты правда так считаешь? – спросила она после паузы.

– Считаю что? – Пока она не видела, он зашвырнул под кровать старые трусы. Ради всего святого, это было его убежище, единственное место, куда она не могла проникнуть.

Нелла перевернулась и одарила его жуткой улыбкой.

– Что я самая умная из всех, кого ты знаешь?

– Зависит от того, вспомнишь ли ты этот разговор утром.

– Я буду помнить, как приятны на ощупь эти простыни. – Она заерзала, словно закапываясь поглубже.

Господи, помилуй.

– Боже мой. – Она приподнялась на локте и уставилась на подушку, с которой только что миловалась. – Я – Оливер.

– Точно. – Она определенно была пьянее, чем он думал.

– Он улегся на мою кровать, – продолжила она, словно не слышала, что он сказал. – На втором курсе универа. Они и Кларксон дружили с моей соседкой по комнате. Играли в видеоигры или во что-то еще, выпивали. Я посидела с ними немного, но легла спать рано, потому что… ну, уже не помню. Ты был там.

– Я был… Что?

– Ты приезжал за мной, – уточнила она.

– Я приезжал за тобой только один раз, забирал из квартиры на втором курсе. Ты сказала, что не хочешь, чтобы люди думали, будто ты выше них, и у тебя есть личный водитель. Ты всегда говорила, чтобы я встречал тебя на станции. – Так было даже после того, как Салли Сью едва не заперла ее в подвале. Вспомнив Салли Сью, Джетт вспомнил и еще один случай – Нелла сидела тогда на заднем сиденье. Не о том ли вечере она говорит? Но тогда же с ней ничего не случилось? Он запомнил ту ночь только из-за их разговора. – За исключением одного раза.

– За исключением одного раза. – Она поймала его взгляд своими черными глазами.

– Как ты думаешь, парень может дружить с девушкой? – спросила она, когда Джетт разворачивался в тупичке, где находился университетский дом. Ему даже показалось, что, когда они отъезжали, в окне шевельнулись занавески.

– Конечно. Если он – импотент.

– Это смешно. У меня много друзей-парней, которые никогда не привлекали меня в сексуальном плане.

Джетт промолчал. Не его дело указывать на очевидное. Его дело – вести машину.

– А если они женаты? – не унималась она. – Или у них серьезные отношения и каждый из них безумно влюблен в другого человека? В такой ситуации они могут быть друзьями?

– Допускаю, – сказал он, – но сомневаюсь, что это настоящая дружба, как у тебя с Элайзой. Клятвы и обещания не отменяют человеческий инстинкт. Можно контролировать свои поступки, и для некоторых людей отношения с супругами значат больше, чем любые другие. Но полностью контролировать желание невозможно.

Нелла прикусила губу, и что-то изменилось в ее выражении лица.

– Кажется, сегодня я разрушила дружбу, – сказала она и отвернулась к окну.

– Быть твоим другом нелегко, – ляпнул он, не подумав.

Мучительное молчание затуманило стекла.

– А ты мой друг? – наконец прошептала она.

– Я работаю на твоего отца. – Он крепко сжал руль.

– Я не об этом спросила.

Он знал, о чем она спрашивает. И это не имело ничего общего с дружбой.

– Да, – сказал он. – Мы друзья.

До сих пор он не решался достать это воспоминание с пыльной полки на чердаке. Теперь ситуация стала понятнее – ее странные вопросы, беспокойство из-за того, что она разрушила дружбу. Нелла имела в виду свою дружбу с Кларксоном и что-то, случившееся между ней и

Джетт почувствовал себя так, словно его засасывают зыбучие пески.

– Что он сделал с тобой, этот чертов Локридж?

– Отвали, альфа-бот.

– Нелла, ты пила с ним кофе в прошлое воскресенье…

– Как ты думаешь, почему я взяла тебя с собой?

Вот же дерьмо. Стеклянные мозаики мгновений сложились в уродливую, отвратительную картину правды. Ее сдержанность, когда Оливер хотел ее обнять. То холодное бездушие, с которым она отринула воспоминания о Кларксоне и их студенческих годах. Отчаяние в ее глазах, когда она попросила его остаться с ней.

Знай он это тогда, может быть, и вошел бы вслед за ними в океан только для того, чтобы окунуть адвоката и держать под водой до тех пор, пока не всплыла бы та кофейная кружка за восемьдесят долларов.

– Это не было изнасилованием. – Нелла откинула голову на подушку и отвернулась, чтобы не видеть Джетта. – Я не сказала «нет».

– Ты же знаешь, что это ни черта не значит.

– В суде – значит.

– Мы не в суде.

Она пожала плечами.

– Я не отталкивала его. Кажется, в какой-то момент даже ответила на поцелуй.

Он представил ее мягкие губы, целующие этого мерзкого слизняка, и возникший образ лопнул у него в голове, обжигая мозг едкой кислотой.

– Но ты этого не хотела.

– Нет. Не хотела.

– В таком случае только это и важно. – Он выдохнул. Пальцы дернулись, словно иголки пронзили напрягшиеся до предела руки. Ему хотелось утешить ее. Это ведь не по-человечески, не поддержать кого-то, просто похлопав его по плечу или взяв за руку. Вот только сделать этого он не мог. Он ни разу не прикоснулся к ней. За исключением того случая, когда вынес ее из машины, где она уснула на пути к дому после похищения Салли Сью. А потом убрал волосы с ее лица и накрыл выцветшим одеялом «Спящая красавица». Он никогда не говорил ей об этом, и сам не знал почему. Может быть, потому что в тот момент пошел на поводу у своих желаний и вдохнул запах ее волос и духов, пробудивший запретные чувства и мысли в отношении старшей дочери Барбарани.

Значит ли это, что он ничем не лучше Оливера? Нет. Ему и в голову бы не пришло забраться в постель к женщине без приглашения. Он никогда бы не поцеловал ту, чьи губы сомкнуты и кто пытается отвернуться. Джетт знал, когда женщина говорит, что хочет его. Но его также упрекали за то, что, спрашивая разрешения, он разрушает романтическую атмосферу. И он был достаточно умен и самокритичен, чтобы понимать, что такая женщина, как Нелла, никогда не допустит мысли о том, чтобы его губы коснулись какой-либо части ее тела. Разве что он окажется единственным, кто может сделать ей искусственное дыхание. Так что, возможно, он умнее Оливера. Которого собирается убить.

– Кто-нибудь еще знает? Кларксон?

– Он знал, что Оливер был у меня в комнате. И однажды я рассказала об этом маме.

– Вот как?

– Да. – Нелла произнесла это так, словно и сама удивлялась. – Большая ошибка. Я была пьяна. Знаешь, что она мне сказала? Ради всего святого, Антонелла, ты всегда устраиваешь драму из пустяка. В жизни каждой женщины был момент, когда мужчина брал ее, а ей этого не хотелось.

– Мне это не нравится.

Она прерывисто вздохнула.

Он не мог сказать Нелле, что собирается сделать с Оливером. Сейчас ей было нужно другое. Он не мог обнять ее, не мог стать ее опорой, но мог, не нарушая невидимых границ между ними, сделать что-то, чтобы показать – он услышал. Показать: ему жаль, что с ней случилось такое.

Он достал с верхней полки комода толстое одеяло. Она не открывала глаз, пока он не накрыл ее им. Одеяло поглотило ее, как лавина, сделав ее маленькой и уязвимой.

– Это не «Спящая красавица», – прошептал он, поправляя одеяло у ее локтя, – но под ним тепло.

Она повернулась к нему. Он не отстранился, и ее глаза вдруг расширились, когда она поняла, насколько он близко. Она всматривалась в его лицо, словно искала в нем что-то, и он чувствовал ее теплое дыхание. Нашла она то, что искала, или нет, он так и не узнал. Ему не нравилось, когда люди слишком долго всматривались в его лицо – как шахтеры, пытающиеся увидеть под неровным, пустынным ландшафтом золото, которого там нет.

Джетт отодвинулся, прихватив с прикроватной тумбочки книгу в мягкой обложке.

– От тебя сегодня приятно пахнет, – сказала Нелла.

Он так растерялся, что книжка едва не выскользнула из пальцев.

– Это после душа, – небрежно сказал он и, сунув книжку подмышку, направился к выключателю на верхней ступеньке лестницы. – Второго за месяц.

– Это для нее? Одеколон?

– Парень в магазине сказал, что запах привлечет всех женщин в радиусе десяти километров, или он вернет деньги.

– Ты уходишь от ответа.

– От меня всегда так пахнет.

– Нет. – Ее голос прозвучал глухо. – Не всегда.

Ноги словно приклеились к полу.Просто иди. Спустись по лестнице. Сделай шаг. Потом другой. Это не так уж сложно.

– Она умная? – Нелла снова отвернулась от него, но ему казалось, что она дышит ему прямо в ухо.

– Да. – Только это он и смог выдавить из себя – горло сдавило так, словно она вцепилась в него ногтями. В комнате повисла напряженная тишина, и, когда он наконец сглотнул, это прозвучало, как выстрел из пистолета.

– Она хорошенькая?

Он усмехнулся, но внутри все сжалось. Классический допрос – Нелла в своем репертуаре. Точно так же она поступила бы с Греем, Лукой, Томом. Это ничего не значило.

– Конечно.

Пауза.

– Она красивее меня?

Его горло ощущалось теперь как разбитое горлышко бутылки. Малейшее неверное движение – и стекло вонзится в плоть. Он сам не знал, как ему удалось рассмеяться и сказать:

– Спокойной ночи, Нелла.

Глава 15

Нелла

Беспокойство и сожаление терзали ее весь день. Как будто невыносимый лихорадочный зуд расползался по телу невидимой сыпью. Сначала ссора с Эйвери и его подругой. Хотя она, в общем-то, и не виновата. Получила несколько колючих уколов унижения.

Потом эта подруга… что? Попала под машину? Нелла не была уверена, что правильно запомнила, но проснулась от сообщений Элайзы, которая каким-то образом выяснила, что блондинка находится в больнице Банбери. Состояние стабильное. Наверное, все не так уж плохо, раз ее не перевезли вертолетом в Перт.

Потом Джетт.

Она прибавила шаг, и мышцы тут же взвыли, умоляя остановиться.

Она не бегала вот так уже полгода.

В Перте Нелла изредка ходила на спин-классы, но все регулярные тренировки практически сошли на нет, уступив место счастливым часам в барах и утреннему похмельному

Но на этот раз не получилось.

Джетт не пошел на свидание. Отказался от встречи. Из-за детской выходки Элайзы, полагавшей, что это поможет Нелле продвинуться дальше по пути к лучшей версии себя.

Джетт не терпел игр. Вся его философия инструктора по вождению заключалась в том, чтобы следовать инстинктам, и он применял такой подход ко всем остальным сферам жизни. Но у Неллы с инстинктами ничего не получалось, и, возможно, поэтому она всегда была таким ужасным водителем. Она доверилась инстинкту с Салли Сью, и посмотрите, к чему это привело. То же самое случилось на гала-шоу, когда она буквально последовала за убийцей в безопасное, как предполагалось, место, и все закончилось кровопролитием. Возможно, именно потому, что инстинкты не срабатывали, она и придумала систему испытаний. Но Джетт их терпеть не мог.

На этот раз все получилось еще хуже, чем обычно. Она бросилась на его кровать и принялась практически трахать матрас, проверяя, как сильно он пружинит. Чтобы понять, какие звуки он стал бы издавать, если бы Джетт и его подружка поднялись вечером по винтовой лестнице. Услышала бы она их, прильнув ухом к стене гаража? Гаража, между прочим, ее семьи. Она ведь имеет право знать, разве нет? Если какая-то посторонняя женщина находится здесь, на ее территории, да еще резвится на матрасе?

Но и это было еще не самое худшее.

Пот и солнцезащитный крем щипали глаза. Нелла свернула с красной беговой дорожки и помчалась вверх по песчаной, кишащей змеями тропе, вьющейся по склону утеса. Ветки колючих кустов впивались в лодыжки, и ветер хлестал по лицу. Ближе к вечеру было еще тепло, но небо хмурилось, и серебристо-синее море волновалось. Вот и у нее на душе было неспокойно. На последнем рывке она почувствовала вкус соли на губах, горло горело, легкие разрывались, а ноги подкашивались.

Она рассказала ему. Рассказала то, в чем едва признавалась самой себе. Ради всего святого, в ту ночь с Оливером ничего серьезного ведь не случилось. Джетт, наверное, подумал, что она просто плакса, требующая к себе внимания. Ее ведь на самом деле не изнасиловали. И почему она выбрала именно тот момент, чтобы рассказать ему? Наверняка поставила его в неловкое положение. Должно быть, именно поэтому он избегал ее весь день.

Для наказания за следующую провинность тропы не хватило. На вершине холма ноги уже едва держали. Она прерывисто вдохнула, и грудь пронзила острая боль.

Внизу, словно молоко из опрокинутого кувшина, пенилась вода. Волны бились о скалы, и брызги, подобно гильзам, отскакивали во все стороны.

Позади нее в кустах что-то зашуршало, но, обернувшись, она ничего не увидела. Ящерица, возможно, или птица.

Раньше она бегала с Греем или Джеттом. Они выносливее, ноги у них длиннее, и ей приходилось подстегивать себя, чтобы не отставать и держать ритм. Когда они были рядом, ей не свистели вслед, и никто не отпускал в ее адрес похабные комментарии. Но однажды Джованни увидел ее с Джеттом, когда они возвращались с пробежки по подъездной дорожке. Он отвел ее в сторонку и высмеял за то, что она, такая независимая, заявляющая, что не нуждается ни в нем, ни в его деньгах, боится бегать одна.

Трусишка.

Она сказала Джетту, что больше не может бегать с ним. Он никогда не спрашивал почему. Отчего же он никогда не спрашивал?

Он спал внизу, а ее оставил наверху, на своей кровати. Она видела его, когда кралась мимо утром – он лежал, закинув руку за голову, и выглядел нелепо на коротком диване.

Она жадно глотнула колючий воздух, и это был первый по-настоящему полный вдох с того момента, как она сделала первый шаг по дорожке. Ей не хватало этого. Океан обладал способностью смирять – возвращать на землю. Он мог любому размозжить голову о скалы, и ему было все равно, носишь ты фамилию Барбарани или Браун. Течение могло захватить тебя и не отпустить, даже если ты наследница винной династии. Природе плевать.

В любом случае – выставила ли она себя дурой прошлой ночью или нет – океан не собирался принимать ее в свои объятия. Хочешь испытать чувство полной свободы – прыгай.

Она шагнула ближе к краю, чтобы снова ощутить тот восторг, тот кайф, который охватывал ее на вершине американских горок, или…

Когда Джет наклонился, чтобы укрыть меня одеялом, и его лицо оказалось в дюйме от моего…

Черт. Вот оно. Та заноза, что сидела у нее в мозгу весь день. Но она не собиралась предаваться этим мыслям сейчас. Она посмотрела на часы. Чтобы успеть принять душ и одеться перед благотворительным вечером, придется пройти дистанцию с той же скоростью, не жалея себя.

На обратном пути у нее возникло странное ощущение, что за ней наблюдают, но всякий раз, когда она оборачивалась, позади не было ничего, кроме холма, кустов и скал.

Офис «Лью и Локридж» располагался в фешенебельной части Южного Перта, которую Кларксон в их университетские времена называл «лайт-версией среднего класса». Насколько знала Нелла, Оливер вырос в особняке здесь же, в Южном Перте, и впоследствии не покинул это золотое гнездо.

Они уже опаздывали. Предупреждения о пожарах сыпались на все городки вокруг Бинди-Бинди – огонь двигался на юго-восток, в сторону Наннапа – так что, хотя Бинди-Бинди все еще находился в категории «Будьте начеку, но пока не паникуйте», дорога из города была забита теми, кто уже поддался панике.

– Мы не можем тратить слишком много времени на светские беседы. – Нелла нервно постукивала ногой, пока Том проверял и перепроверял свой телефон. – Нам нужно, с одной стороны, пробыть внизу достаточно долго, чтобы люди запомнили нас, если их будут допрашивать позже, а с другой, добраться до сейфа как можно скорее.

– Джетт, – протянул Том, – у меня страннейшее ощущение дежавю. Я готов поклясться, что слышал то же самое две минуты назад.

– Меня не спрашивай. Мое дело – сторона.

– Сколько времени тебе потребуется, чтобы вскрыть сейф? – Нелла впилась ногтями в колени.

– Он уже говорил тебе, – сказал Том. – Каждый сейф уникален.

– Напомни, зачем тебе вообще нужно туда ехать? – огрызнулась Нелла, наблюдая за Джеттом в зеркало заднего вида. Он сидел, стиснув зубы и время от времени посматривая в

– Я – клиент, – сказал Том. – Сейчас вы работаете на меня. Мне нужно удостовериться, что вы действуете в интересах моей семьи.

Она могла бы снять туфлю и ударить по шее там, где проходит главная артерия. Том истек бы кровью за считаные минуты, но тогда Джетт убил бы ее за испачканное сиденье Бесси.

– Что с тобой такое? – рявкнул Том, повернувшись к Джетту.

Хм, значит, тоже заметил, что с ним что-то не так.

– Опаздываем, – сказал Джетт.

– Это просто смешно. – Том вытянул шею, словно надеясь, что кто-то заметит его и потребует объяснений, почему Томазо Барбарани задерживают, как плебея, в какой-то пробке. Он повернулся к Джетту. – Поменяйся со мной.

Нелла фыркнула, а Джетт открыл от удивления рот, как будто Том попросил его пробежаться голым по улице между стоящих машин.

– Ты серьезно?

– Я абсолютно серьезен и намерен защитить честь этой семьи, – рявкнул Том. – Вылезай. Я поведу. Вы с Антонеллой найдете способ проникнуть в офис Лью. Мне плевать, если ей придется отсосать у этого чопорного засранца Оливера…

– Довольно, Том. – Голос Джетта, мрачный и холодный, словно шел из глубин черной дыры. По рукам у Неллы побежали мурашки, щеки моментально вспыхнули. Она надеялась, что он забыл или по крайней мере сделал ей одолжение, притворившись, что забыл.

– Поменяемся внутри, – сказал Том. – Не хочу привлекать внимание.

Он, похоже, так и не понял, что внимание они привлекли уже в тот момент, когда свернули на Саут-Террас на красном «Порше» с номерным знаком «Sangue».

Джетт не любил отдавать Бесси в чужие руки (величайшее преуменьшение тысячелетия), но Нелла предполагала, что ему, как и ей, не терпится поскорее покончить с этим вечером. К тому же, глаза Тома, словно маленькие лазеры, следили за ними обоими, и отступать он не собирался.

Джетт зафиксировал ручной тормоз и неуклюже перебрался на заднее сидение. Нелла успела выпрыгнуть наружу, не допустив, чтобы он свалился ей на колени. Том без больших проблем занял место водителя и помахал им в окно. Постороннему наблюдателю жест мог показаться вполне дружелюбным, но для Неллы и Джета он означал:Чего вы ждете, идиоты? ВПЕРЕД!

Пробираясь между замершими машинами, Нелла заметила, что Джетт идет в полшага.

– Эти туфли не для того, чтобы в них ходить, – сказала она, когда они наконец оказались на тротуаре. – Они созданы, чтобы ими повосхищались примерно час, а потом красиво сняли и забросили подальше.

Джетт хмыкнул.

– Ты не согласен?

– Извини. Нет, впечатление именно такое.

Она наблюдала за ним, поглядывая в черные стекла закрытых кафе и слабо освещенных баров. По правде говоря, она делала это всю поездку. В смокинге, в белой сорочке с отутюженным воротничком, охватывающем гладко выбритую шею, он пробудил воспоминание о том вечере полгода назад. Тот смокинг был пропитан кровью. А черные разводы от ее туши и пятна тонального крема засохли на снежно-белой рубашке. Он выбросил и то и другое. Она поступила так же с черным платьем от Versace, которое специально надела на гала-шоу. На вещи не было крови, но она сохранила воспоминания и пахла Джеттом, огнем и смертью.

Ее сегодняшнее платье казалось, наверное, слишком «коктейльным» для предстоящего бала. Это было темно-зеленое платье-бодикон с длинными рукавами и высоким воротом. Главной звездой шоу выступали груди – ткань плотно облегала их и подчеркивала все их изгибы, но проблема заключалась в длине. Обычно на подобных мероприятиях нормой считались длинные, строгие бальные платья. Но в случае провала им пришлось бы бежать, а для этого ноги должны быть свободны.

– Что с тобой сегодня? – Нелла одернула платье, глядя на их отражения в витрине книжного магазина. Она вполне соответствовала своей роли – готовая к нападению гадюка, – а вот он смахивал на Джеймса Бонда, работающего по принуждению. – Если передумал, так и скажи.

– Я думаю не о сейфе.

– Ладно. – Она сморщила нос от запахов, долетающих до них с крыши здания из красного кирпича, увитого виноградными лозами. Этими запахами – горелого лука, жареных сосисок и теплого томатного соуса – был пропитан весь воздух вокруг. Оставалось только надеяться, что к тому времени, когда они придут в «Лью и Локридж», от нее не будет пахнуть, как в «Баннингсе» в субботу утром.

Они прошли еще немного, когда Джетт вдруг сказал:

– Я жил здесь раньше.

Этот комментарий шокировал ее настолько, что каблуком она застряла в трещине тротуара. Нелла бы упала, но Джетт успел подхватить ее и отпустил только тогда, когда она восстановила равновесие.

– Здесь? – Нелла указала на яркие фиолетовые витрины круглосуточной аптеки.

Губы дрогнули, но он не улыбнулся, и взгляд его, казалось, был устремлен в некое далекое далеко. Запах барбекю все еще преследовал их, и Нелла оглянулась на здание, мимо которого они прошли. Где-то заплакал ребенок, на него прикрикнул мужчина.

– Сколько тебе тогда было? – Грей рассказывал ей, что Джетт жил во многих семьях и что его забрали у родителей, потому что их признали «неспособными» исполнять роли, данные им природой. Сам Джетт никогда не рассказывал ей о своем прошлом. Между ними было молчаливое согласие: Нелла знает кое-что, но не все.

Теперь он собрался уходить, и она уже никогда не узнает остального. От этой мысли внутри у нее стало пусто. Она по натуре была любопытной, но почему-то, даже когда они только познакомились, у нее хватило такта не давить на Джетта и не задавать ему вопросов, касающихся этой части его жизни. Почему?

– Шестнадцать, – сказал он, засунув руки в карманы и уставившись на туфли, которые одолжил у Грея. – Этот – один из последних. Примерно через две улицы отсюда.

Так сколько же всего приемных домов он сменил?

Сам, без ее подталкивания, он говорить не собирался. Впервые она не боялась, что он взорвется или наградит ее снисходительным прозвищем за любопытство. А что знал о прошлом Джетта ее отец?

– Там было плохо?

Он сухо и невесело рассмеялся.

– Приемные дома не делятся на «плохие» и «хорошие».

Ей стало стыдно за свой наивный комментарий. Почему он всегда поворачивает все так, что она чувствует себя глупым ребенком, кем-то вроде Рапунцель, просидевшей всю жизнь в башне из слоновой кости, тогда как он и все остальные сражались в бесконечной битве с садом из шипов.

– Но в этом я мог спать.

Она ждала, затаив дыхание.

– Иногда, в некоторых домах, я лежал без сна всю ночь. Дети ждали, пока ты уснешь, и крали твои вещи.

Она вспомнила момент: Джетт хватает свою книгу с прикроватной тумбочки и прижимает к груди, пока она переворачивается на его матрасе.

– Я спал, положив все важное под одеяло, в штаны, куда угодно, – если

– С этого все и началось? Твоя любовь к машинам?

– Нет, это началось с того, что мы с ребятами из детдома угнали «Ламборгини» и отправились гонять по автостраде.

Она рассмеялась.

– Ты серьезно?

Он поднял бровь – она не отвела глаза.

– Тогда откуда этот взгляд за горизонт? Что здесь случилось? – В темных глубинах ее сознания зашевелились пугающие, мрачные мысли. – Он тебя мучил?

Его лицо словно застыло от холода.

– Не он.

Значит, один из них.Она поежилась.

– В том доме ничего плохого не случилось.

– Но где-то в другом месте случилось.

– Неважно, я серьезно. Я просто не подумал, что эта их контора здесь. Не был тут лет двадцать и не ожидал…

– Нет, важно. – Она так резко повернулась и встала перед ним, что он наткнулся на нее. И тут же отступил. – Ты знаешь обо мне все. Ты очищал машину от моей блевотины. Ты видел меня в самые худшие, самые унизительные моменты, но я почти ничего не знаю о тебе.

– Этим ты хочешь сказать, что это нечестно? – Его губы дрогнули, он почти усмехнулся. – Мне надо признаться в чем-то постыдном?

– Ну, да. Вроде того.

Он вздохнул.

– Ты знаешь обо мне больше, чем многие.

Она покачала головой.

– Ты не отвертишься.

– Не могу я просто блевануть на твои туфли? Тогда будем квиты.

– Продолжай, Рэндалл. – Она снова зашагала вперед уверенной походкой, хотя сама никакой уверенности не чувствовала.

Они подошли к пешеходному переходу и остановились. Джетт вздохнул.

– Здесь, в школе, я встретил одну девочку.

Нелла попыталась сохранить нейтральное выражение лица.

– Как ее звали?

– Эмили.

– Скучное имя.

– Это мой рассказ или твой?

– Извини.

– Это была, что называется, классическая подростковая любовь с первого взгляда. – Он сказал это с горечью. – Мы всегда будем вместе. Никто так не любил, как любим мы.

– Ну да. – Нелла кивнула, чувствуя себя восьмидесятилетней старухой.

– В общем, длилась эта вечная любовь четыре месяца.

– Практически целая жизнь, когда тебе шестнадцать.

– Для меня это и была жизнь. – Джетт ткнул локтем в кнопку на следующем пешеходном переходе. – Дольше этого срока я ни в одном доме и ни в одной школе не задерживался. Она жила через несколько домов от того, где жил я, так что мы виделись каждый день. Я вылезал ночью через окно, чтобы встретиться с ней, прямо как в кино. Пригласил ее пойти со мной на школьный бал.

– И она согласилась, да? – У Неллы сжалось сердце при мысли, что Эмили могла отказать Джетту.

Он кивнул.

– Мой приемный отец, Найджел, помог мне устроиться на работу мойщиком посуды в местный китайский ресторан, в квартале отсюда. Я работал каждую ночь и каждые выходные, чтобы заплатить за смокинг. – Он потянул воротничок рубашки, как будто ему не хватало воздуха. – Это была приличная государственная школа в нормальном районе, так что ребята выкладывались по полной. Считалось само собой разумеющимся, что парень купит корсаж, оплатит лимузин и все такое.

– Ты накопил достаточно?

– Да. Заказал самый дорогой лимузин, какой смог найти, и приемная мать отвела меня в цветочный магазин своей подруги за корсажем – я понятия не имел, что это такое и что я должен его купить, но, к счастью, она знала.

У Неллы было такое чувство, словно она оказалась на американских горках без ремней безопасности.

– Наступает вечер, я в лимузине подъезжаю к ее дому. – Джетт провел ладонью по волосам. – На мне смокинг, в руках корсаж в пластиковой коробке. И меня просто трясет от волнения.

Нелла сглотнула, не отрывая глаз от его лица, выискивая признаки надвигающейся бури, момент, когда все должно было пойти наперекосяк.

– Стучу в дверь. Никто не отвечает. Звоню в дверной звонок миллион, наверно, раз. Телефона у меня не было, мы в основном общались через мессенджер на компьютере. В конце концов дверь открывает такой здоровенный коренастый тип, отец Эмили, как я понимаю. Говорю: «Добрый вечер, сэр, меня зовут Джетт, я за Эмили». Он смотрит на меня вот так. – Джетт повернулся к Нелле, нахмурив брови и подбоченясь. – А потом говорит: «Какого еще черта!» и захлопывает дверь прямо у меня перед носом.

– Джетт… – На большее у нее не хватило сил. Она потянулась к нему, но он продолжил идти, и пальцы схватили лишь прохладную вечернюю пустоту.

– Водитель лимузина отвез меня домой и даже денег за дорогу не взял. Найджел с ним поговорил и как-то притих, а потом велел мне садиться в машину. Ну вот, приезжаем мы к дому Эмили, он говорит, чтобы я подождал, а сам идет туда. Ее отец выходит, видит Найджела, меня в машине и снова пытается захлопнуть дверь, но Найджел не дает, и они начинают орать друг на друга. Я надеваю наушники, чтобы не слышать, но, должно быть, они там расшумелись, потому что подошла соседка. Я, как ее увидел, наушники снял и несколько слов отца Эмили услышал.

Сердце у Неллы екнуло где-то под грудиной.

– Все не запомнил, только последние слова –урод на государственной подачке.

Ее сердце остановилось, а воздух прекратил поступать в легкие.

– УГП, – прошептала она, чувствуя, как кровь приливает к ушам. Не думая, не спрашивая, она потянулась к его левой руке. Там, на бицепсе, были вытатуированы эти три буквы. – Ты зачем пометил себя словами этого ублюдка?

Джетт сглотнул.

– Не хотел забывать.

– Так нельзя…

– Они только придают мне сил. – Джетт накрыл ее ладонь своей, и она уже ожидала, что вот сейчас он сожмет пальцы, но он лишь мягко отвел ее руку. – Они напоминают мне о смирении.

– Смирении? У тебя на коже навсегда вытатуирован лозунг неонациста, чтобы напоминать… о чем? Не высовываться? Знать свое место?

Джетт покачал головой. Взгляд его снова говорил:бедная, наивная Рапунцель.

– Он не был неонацистом – он пытался защитить свою дочь.

– От чего?

– От неизвестности. Найджел и Венди за свою жизнь приютили много детей. Не у всех был большой опыт общения с такими, как мы. Ребята до меня подожгли деревья в парке. Еще раньше, до них, кто-то избил ребенка на углу и украл его велосипед. Для отца Эмили я мог быть таким же.

– Ты его защищаешь?

– Нет, я только говорю, что ситуация не

– А что это было за чувство? Каким ты себя чувствовал? Счастливым? Влюбленным?

– Слепым. И наивным.

Они подошли к «Лью и Локридж». Нелла уже почти забыла, как и почему они оказались на этой улице, после того как Джетт приоткрыл окно в свое прошлое.

– Ты видел Эмили потом?

– Видел ее однажды на автобусной остановке. – Он провел ладонью по лицу. – Она помахала, словно хотела, чтобы я подошел, но я был за рулем – получил ученические права неделей раньше, и Найджел учил меня водить. Больше я с ней не разговаривал – усвоил урок.

К черту твой урок,едва не вырвалось у нее.Прикуси язык, Рапунцель.

– Она струсила.

Джетт покачал головой.

– Ты не понимаешь.

– Чего я не понимаю, так это того, как она упустила тебя из-за своего папаши-придурка. Чего я не понимаю, так это того, как ты можешь думать, что все видят тебя таким, каким видит он.

– По большей части так оно и есть, – сказал он, печально улыбаясь. – Таким люди и видят меня, как только смотрят на мое лицо и слышат, где я родился и вырос.

Нелла покачала головой.

– Я вижу тебя другим.

Разгадать выражение его лица она не могла. И пока они стояли, глаза его становились все темнее. Из окон юридической фирмы доносились звон бокалов и пьяный смех.

Наконец он улыбнулся.

– Ты говоришь, как Найджел.

– Держу пари, я и выгляжу в точности, как он. – Ее порадовало, что он улыбнулся, но что-то внутри нее разбилось. Он разговаривал с ней так, словно она была милой младшей сестренкой, которая только что покрасила ногти. Словно она все еще не видела его настоящего и не могла понять, о чем говорят взрослые.

– Не совсем, – сказал он. – Спустя несколько дней после того бала, когда мы работали над одним из его старых автомобилей, он сказал, что все можно починить, но не каждый способен понять как.

– Думаешь, он имел в виду тебя? – спросила Нелла. Вот-вот кто-то мог увидеть их и затащить в зал. Она уже пожалела, что они не остановились немного раньше.

– Не знаю. Но я часто думаю об этих словах.

А часто ли ты думаешь о моих словах?

– Что случилось с Найджелом?

Джетт вздохнул; его лицо отсвечивало золотом в льющемся из окна свете.

– Один из ребят украл украшения нашей приемной матери и сдал их в ломбард во Фримантле. Взрослые дети Венди и Найджела заставили их избавиться от нас.

– Мне жаль, Джетт.

– Не стоит. – Он поправил бабочку, и от этого жеста после истории о том, как он купил свой первый смокинг, в горле Неллы встал болезненный ком.

– Мне было почти восемнадцать. Найджел сказал, что я могу вернуться, когда получу права и накоплю достаточно на одну из его машин. Он сказал, что не отдаст ее мне просто так, ведь считал: мужчина должен заработать на желаемое сам, но пообещал сделать мне хорошую скидку.

– И ты? – Она заметила тень идущего к ним юриста. – Ты вернулся?

– Нет. – Джет посмотрел на темно-красный кирпич здания, считающегося историческим наследием. – Я так и не вернулся.

Глава 16

Джетт

Конечно, Оливер. Именно он заметил их первым. Древний инстинкт, запрограммированное эволюцией мужское стремление защищать, убивать, разрывать на части, вспыхнул в каждой клеточке тела Джетта, грозя спалить дотла, если он не предпримет нужных действий. Нелла, должно быть, заметила, как он замер, подобно хищнику, поджидающему, пока добыча сама ступит в его искусно замаскированную ловушку. Она сжала его запястье. Оливер ничего не замечал, поскольку скользил жадным взглядом по ее фигуре в этом нелепом зеленом платье.

Помни, зачем мы здесь.

Джетт провел большим пальцем по косточке ее запястья – от этого движения по руке словно пробежал электрический разряд – и отпустил, надеясь, что она расшифровала сигнал: он все понимает. Вместе с Оливером они прошли по первому этажу здания, который «Лью и Локридж» делили с несколькими другими компаниями. Постороннему могло показаться, что он попал в переоборудованный стригальный цех. Но ведь такого рода ироничная бедность нынче в моде среди богатых, вспомнил Джетт. Деревенский шик, так называла это Нелла.

Темные балки, пересекающие потолок, словно железнодорожные пути, сегодня были опутаны тысячами сверкающих гирлянд. Красные каблуки Неллы отбивали похожий на тиканье часов ритм на сером, в разноцветных бликах бетонном полу, пока Оливер вел их к одному из многочисленных серебристых, украшенных фиолетовыми лентами столиков для коктейлей.

Смеясь и перекрикивая друг друга, адвокаты потягивали шампанское и напитки клубничного цвета – официанты в черной форме разносили их на серебряных подносах.

Взяв бокал, Джетт прислонился к столику, делая вид, что пьет, и вдыхая терпкий аромат джина и ягод. Тем временем Нелла разыгрывала трогательную сценку встречи с университетскими приятелями и противниками по судебным баталиям, которых Оливер подводил к ней, словно кот, приносящий мертвых мышей на порог дома своей хозяйки.

Наблюдая, как она, смеясь, хватает за плечо женщину с длинными черными косами, Джетт не мог поверить, что выболтал ей то, о чем никогда никому не рассказывал. Эмили и Найджел, его старая школа – все это осталось в прошлом, задвинутом глубоко на чердаке памяти, за груды других пыльных коробок. Джетт никогда не уходил так далеко назад, и уж точно, черт возьми, не приводил туда никого другого. Особенно Неллу.

И все же удержаться, остановиться не получилось. Она словно разглядела ниточку памяти у него на макушке, как замечают седой волосок, и тянула, тянула, пока не вытянула. Теперь она знала, что означает его татуировка, но, как ни странно, он ничуть из-за того не переживал. И все еще ощущал прикосновение ее дрожащих пальцев. Почему ее шокировало то, что он невысокого мнения о себе? Что он спокойно живет, предполагая и даже зная, что люди видят за его уверенностью – тщедушного младенца с подаренной родителями-наркоманами героиновой зависимостью и подростка-оборванца с украденными ключами от «Ламборгини» в заднем кармане? И это не было просто наивностью богатой девочки – это был искренний шок.

Этого он понять не мог.

– Впадаешь в маразм, а, Рэндалл? – Густой, бархатистый аромат одеколона оторвал его от размышлений, возвестив о появлении старшего сына Джованни Барбарани. Джетт постарался не думать о том, что Томазо прибыл так быстро потому, что просто бросил Бесси посреди дороги, в растянувшей до самого Олбани пробке. – Ты оставил свою сумку на моем заднем сиденье.

Джетт притворно изобразил шок для тех, кто мог подслушивать, и взял у

– Маттео Ла Маркас подбросил медийным псам сочный стейк сегодня вечером, – сказал Том, глядя в свой телефон. – Официально объявил о юридической войне между нашими семьями. Сегодняшний вечер должен пройти как по маслу, Рэндалл.

Или что?– хотел спросить Джетт. –Уволишь меня?

– Пора? – прошептал Том, держа в руке бокал красного вина, который, как знал Джетт, он не станет пить, поскольку организм Тома не принимал ничего, что было произведено не Барбарани.

Джетт едва заметно покачал головой.

– Дай ей еще немного времени. Ей нужно пообщаться с разными людьми, чтобы они запомнили, что она была здесь.

– Тогда тебе тоже стоит засветиться, – сказал Том, и его лицо исказила злобная ухмылка, которая больше подошла бы Луке. – Это ведь ты будешь сверлить сейф мертвеца.

– Я здесь никого не знаю. Как мне…

– Притворись, Рэндалл – неужели мой отец не научил тебя этому?

– Я не из ваших, – сказал Джетт. – Я не могу просто притворяться. – Он увидел, как Нелла поднесла к губам фужер с шампанским и замерла, заметив, что он смотрит на нее.

Черт.

– Ладно, Том. – Джетт оттолкнулся от стола, избегая ее взгляда. – Я буду твоейКрасоткой[94]. Сделай меня богатым и могущественным, крестная фея.

– Только до полуночи. – Том закатил глаза и машинально отхлебнул вина. – О, смертный грех. – Он выплюнул вино в бокал – к ужасу группы женщин, стоящих позади них. Что ж, по крайней мере, теперь их уж точно запомнят.

Ведя светскую беседу в компании Тома и юристов, Джетт чувствовал себя так, будто у него открылась зияющая рана. Во-первых, в рану свободно проникал воздух, а во-вторых, всякий раз, когда он смотрел на Неллу, боль становилась чуть острее. Когда Оливер и женщина с косами поднялись на трибуну, чтобы представить аукциониста, Том указал на часы, а Нелла поставила бокал и кивнула. Это означало, что она вытянула карту-ключ из пиджака Оливера.

Только не думай о том, как ей это удалось.

– Но как мы попадем в офис Кларксона? – спросил Джетт, входя за ней в кабину лифта. Никто не посмотрел на них подозрительно, даже двое охранников, мимо которых они прошли. Лифты находились в том же коридоре, что и туалеты, и гости то и дело сновали туда-сюда.

– У них политика «открытых дверей», – сказала Нелла, опираясь о поручень и выставляя вперед обнаженную ногу.

Джетт уставился на светильник на потолке. Если так пойдет дальше, он станет экспертом по осветительным приборам.

– Это значит, что замков нет. Об этом постоянно говорили в университете, но я не думала, что они воплотят это на практике. Если честно, я никогда не верила, что они вообще займутся бизнесом вместе. Все мы тогда рассуждали об этом, но никто никогда не делает того, о чем болтает в студенческие годы.

Джетт вспомнил блондинку, с которой, по словам Оливера, Кларксон был в своем офисе. Тогда ему показалось, что история звучит уж слишком живо для воспоминания о чем-то, произошедшем в кабинете самого Кларксона, – словно он ее заранее отрепетировал. Политика «открытых дверей», к несчастью, добавляла правдоподобия истории Оливера о загадочной женщине.

– Почему они исключили тебя?

– Не исключили. – Нелла улыбнулась, и в этот же момент лифт остановился, и дверцы открылись, пропуская их в коридор с отшлифованным деревянным полом и стеклянными стенами. – Я всегда хотела работать в одиночку.

– Только для того, чтобы доказать своему отцу, что он неправ?

– В том числе и поэтому.

Джетт невольно улыбнулся. Нелла Барбарани всегда была невероятно целеустремленной. Определив цель, она шла к ней, и ее, как ураган, ничто не могло остановить.

Следуя за Неллой по полутемному коридору к офису Кларксона, Джетт позволил себе наблюдать за ней. Еще в машине, когда он увидел, как она сходит по ступеням особняка в этом платье, у него перехватило дух. Нелла была из тех женщин, ради которых мужчины ломают свою жизнь. Хорошие мужчины. Женатые мужчины. А Джетт не был ни тем ни другим, так что какие, черт возьми, у него были шансы против этого чертова платья? Зеленая ткань мерцала, словно чешуя русалочьего хвоста, облегая мягкие округлости тела. Джетт уже не мог дышать. Да что там, он не мог думать.

– Вот этот. – Его голос прозвучал глухо и непривычно официально. Он указал на дверь офиса, мимо которой она только что прошла. Если бы он не искал хоть что-то, чтобы отвлечься от соблазнительной фигуры впереди, он бы тоже ее не заметил.

– Готов? – Нелла оглянулась, проверяя, не следит ли кто за ними, и ее большие темные глаза нацелились на него.

Они были готовы совершить сколько угодно преступлений, лишь бы доказать, что рецепт сангве принадлежит ее семье, а Джетт мог думать лишь о том, что они одни в темном, безлюдном пространстве, и о чертовом зеленом платье Неллы, которое он никогда, никогда, никогда больше не хотел на ней видеть.

– Вряд ли я когда-нибудь буду готов, – сказал он, проходя мимо нее в офис Кларксона Лью.

Глава 17

Нелла

Она не могла стоять спокойно, пока Джетт вскрывал сейф. Ее органы и сухожилия были связаны воедино не венами и артериями, а гулом мощного электрического забора. Полная луна – луна оборотней – заливала призрачным светом стеклянный офис-аквариум, и если бы кто-то прошел сейчас мимо, спрятаться было бы негде.

– Тебя Найджел этому научил? – прошептала она в промежутке между леденящими душу вибрациями.

– Взламывать сейфы или пользоваться дрелью?

Она подошла к книжному шкафу Кларксона. Учебники по юриспруденции, словари и несколько руководств по стартапам. Ничего личного, ничего, что говорило бы о том, кем стал Кларксон.

– Ни тому ни другому, – ответил Джетт, и зубодробительный визг пробрал Неллу до костей.

Интересно, была ли уже здесь полиция? Офис выглядел нетронутым. А что она ожидала найти – водительские права убийцы под столом Кларксона? Кровавый след, ведущий к двери? В бюро из красного дерева не было ничего, кроме синего настольного коврика, подставки для ручек в виде кактуса и потрепанного атласа «Карты Италии». Так что, кажется, Кларксон был фанатом пустынь и, возможно, планировал отпуск на Амальфитанском побережье?

Ничего. И уж определенно ничего, что могло бы отвлечь ее от разговора с Джеттом. Ничего, что помешало бы ей наблюдать за тем, как он работает, как напрягаются и расслабляются под рубашкой широкие плечи. Она подумала о трех буквах, вытатуированных на бицепсе под этой самой рубашкой, и ее вдруг охватило безумное желание оторвать рукав, вцепиться ногтями в кожу и содрать это клеймо. Прокусить рану и высосать отравленную кровь. Кожа потом заживет,

– Ты так и не сказал мне, почему не вернулся назад.

Он замер на секунду, меняя сверло.

– К Найджелу, как он предлагал.

– Я не возвращаюсь, Нелла. – Дрель включилась снова.

– Что это значит?

– Это значит, что я иду вперед. В детстве я никогда не задерживался на одном месте больше года. Я не знаю, как это делать. И не хочу знать. Год – вот мое правило. Для приемных домов, для… работы.

– Потому что ты боишься.

– Я не боюсь.

– Ты боишься сближаться с людьми. Не хочешь повторения того, что случилось с Эмили. Боишься, что снова будет больно.

– Ты юрист, Нелла. Оставь психоанализ. Ты не знаешь, о чем говоришь. – Он повертел в руках сверло.

– Что ж, я провела немало времени на терапии и знаю, как выглядит самосаботаж.

Она подошла к сейфу, но Джетт упрямо не сводил взгляд с полуоткрытой дверцы. После комментария про терапию губы его слегка приоткрылись, словно он хотел что-то сказать.

– Значит, так и будешь вечно бродяжничать? – настойчиво спросила она, когда молчание стало невыносимым.

– Я не могу иначе. Во мне есть эти… часы. И они тикают все громче и громче, чем дольше я задерживаюсь, и потом настает момент, когда выносить этот звон уже невозможно. Одни хотят белый палисадник и дом, другие – путешествовать и быть совершенно свободным. Кино и поп-культура убеждают нас, что для полноты счастья нужно первое, потому что обществу выгодно, чтобы мы все были заперты в своих маленьких пригородных крепостях с двумя с половиной детьми и «Седаном». Но это не для всех. И не для меня.

Он говорил ей не все. Она чувствовала это кожей, как мурашки.

– А твоя девушка знает, что ты используешь слово «заперты» для описания долгосрочных отношений?

– Она не моя девушка. У нас открытые отношения. Без обязательств.

– Невероятно.

– Я знаю, что ты хочешь стабильности. Знаю, ты всегда мечтала оставить свой след в мире и пустить глубокие корни, чтобы твой отец не мог их вырвать. Знаю, ты хотела бы взрастить свое семейное древо подальше от его, и знаю, что ничего не изменилось, хотя Джо больше нет. Так что я не жду, что ты поймешь меня, так же как я никогда не пойму до конца тебя.

Нелла сглотнула. Она знала, что времени мало, и дверца вот-вот откроется.

– Значит, если ты уедешь, то уже не вернешься?

– Да, должно быть так.

Короткий взвизг дрели, и дверца с грохотом рухнула на пол. И это было кстати, потому что он отвлекся и не увидел ее лицо.

Сердце колотилось как бешеное, но она не обращала внимания. Джетт достал из темной квадратной дыры айпад в коричневом кожаном чехле, из-за которого он был похож на старинный роман восемнацатого века, и нажал кнопку питания.

– Разряжен.

– Чтоб его. Ладно, зарядим в машине. Ставь быстрее дверцу, у нас мало…

Снаружи донеслись голоса.

Джетт резко выпрямился. Они уставились друг на друга.

– Что нам…

– Просто доверься мне, – прошипела она и, ни о чем не думая, шагнула к нему, обхватила за шею и притянула к себе. Не просто притянула – увлекла за собой под воду, под землю, вниз, в самую бездну, где не было света, где стирались все мысли и где он уже не помнил, кем он был до того, как ощутил прикосновение ее губ.

Вот только, конечно, ничего такого на самом деле не произошло. На Джетта ее чары просто не действовали.

Его вкус был вкусом запретного знания. И она была Евой, вкушающей горьковатую сладость яблока. Кофе и мята. Мятные леденцы из бардачка его машины. Кофе, в который он добавлял так много молока.

Она знала слишком много. И все же – слишком мало. В глубине души она ощутила острый укол вины за то, к чему принудила его, не оставив выбора, за ту роль, которую предписала ему в своих хитроумных схемах. И которую, надо признать, он играл весьма убедительно.

Джетт понял суть задания слету и даже яснее, чем если бы они проговорили все заранее, когда обсуждали взлом сейфа. Яростная отчаянность его поцелуя не уступала безрассудной требовательности ее губ. Словно кто-то до этого сдавливал ее легкие, но теперь она, прижавшись к Джетту и жадно глотая его страсть, могла наконец дышать, втягивать пряный запах кожи и гаража.

И это был не просто поцелуй. Оба понимали: сыграть нужно убедительно. Вот почему он поднял ее и усадил на стол. Вот почему она, сжимая пальцами его плечи, притянула его к себе, чтобы он, послушный ее желанию, спас ее, унес подальше от всеговот этого. А каково было бы пережить это все по-настоящему, в реальности, а не в этой симуляции желания?Притворство,напомнила она себе, когда он ткнулся подбородком в ее шею, и, выгнувшись, она обхватила его ногами, потеряв одну туфельку. Его губы обжигали кожу, но этого было мучительно мало, чтобы высечь огонь.

Выбранное с расчетом на поспешное отступление платье уступило натиску Джетта с первой попытки. Его теплые руки скользнули вверх, сжали ее ягодицы, а она еще крепче обвила его ногами. Стон, вырвавшийся из его горла, когда она проникла языком глубже, получился вполне убедительным.

Может быть, голоса в коридоре только почудились.

Может быть, не все в этой сцене было притворством с ее стороны.

– Нелла.

Что это было? Мольба? Просьба о пощаде? Капитуляция? Проанализировать и соответственно отреагировать Нелла не могла, потому что в этот момент она не была ни женщиной, ни адвокатом, ни скорбящей дочерью – она была живым горящим факелом.

– Ты что творишь?

Глава 18

Джетт

Губы в губы. Громкие голоса в коридоре.

Он замер, понимая, что это мгновение никогда уже не повторится. Потому что он повел себя как эгоистичный, безмозглый, похотливый юнец. Но дело было не только в этом. Он пересек пропасть, проломил брешь в стене своего чердака, и все, что годами убиралось туда, хлынуло наружу. Словно слепящие фары ударили в глаза на опасном повороте сельской дороги, предупреждая об опасности –уходи, беги!

В последний (и первый!) раз он почувствовал ее вкус – ягоды, ваниль и красное вино. В последний раз оказался так близко, что смог разглядеть крошечное темное пятнышко на левой радужке и россыпь веснушек на переносице. Ощутить пальцами нежную кожу.

Джетт поймал ее взгляд – карие глаза потемнели, – и до него вдруг дошло, что он все еще держит ее за ягодицы, прижимая своим телом к столу.

Дыши.

Он отпустил ее – медленно, осторожно, чтобы она не поняла,

Нелла не отошла от стола. Грудь ее вздымалась, черные глаза смотрели на него так, словно…

Убери на чердак.

Дыши. Не стой. Двигайся дальше. Не оглядывайся.

– Извините.

Джетт повернулся к ним. Сердце колотилось, но отнюдь не из-за угрозы ареста. Сделав вид, что поправляет ремень, он заслонил собой сейф.

– Увлеклись. – Он попытался изобразить смущение. Получилось неплохо, тем более что щеки еще горели, и притворяться не пришлось.

В дверном проеме стояли трое. Побагровевший от ярости Оливер и двое охранников, из ушей которых спускались черные спиральные провода наушников. Джетт узнал обоих – видел внизу, – но они никак не показали, что знают его или Неллу.

– Мисс, – старший из охранников шагнул к столу. – С вами все в порядке? Этот человек не сделал вам ничего плохого?

– Все по взаимному согласию? – грубовато осведомился второй, коренастый, типичный осси.

Его вопрос вернул Неллу из тех далей, куда унесли ее мысли.

– Не смешите меня, – дерзко бросила она. – Стоит женщине открыть свою сексуальность, как ее обязательно обвинят в преступлении против нравственности.

Джетт нахмурился. Нелла была ярой сторонницей движения #MeToo и не скрывала этого.

– Нет, мэм, вас никто не обвиняет, – сказал старший охранник. – Но место вы выбрали весьма неудачное, учитывая обстоятельства.

– Что вы имеете в виду? – Нелла поправила платье, и воздух застрял у Джетта в горле.

– Это офис Кларксона, – придушенным голосом объяснил Оливер. – Вы разве не видели табличку на двери?

– Нам было немного не до этого, – отрезала Нелла, но лицо ее смягчилось. – Мне жаль, Оливер, правда. Извини.

– Но разве он не… – Оливер недоверчиво покачал головой, глядя на Джетта, – не твой шофер?

– Я думаю, на этом все, джентльмены, не так ли? – В голосе Неллы прозвучали властные нотки. – Разве что вы хотите вызвать полицию? В таком случае мне придется предупредить моего брата. Томазо Барбарани требует, чтобы я разговаривала с полицейскими только в присутствии адвоката.

Услышав фамилию Барбарани, охранники встревоженно переглянулись.

– Нет, мэм. Если с вами все в порядке, мы забудем об этом инциденте. Пожалуйста, оставайтесь внизу до конца вечера.

– Разумеется. – Нелла одарила их улыбкой. – Не забудь свой пиджак, Джетт. – Она многозначительно приподняла брови.

Джетт наклонился, чтобы поднять пиджак, который Нелла сбросила на портфель с инструментами. Несколько винтов на дверце сейфа требовалось подтянуть, но при беглом взгляде ничего подозрительного видно не было. Проблема возникнет, только если кто-то попытается открыть сейф. Но сейчас им нужно было убраться отсюда как можно быстрее, пока никто не начал задавать лишние вопросы и не догадался, что айпад Кларксона лежит в портфеле под пиджаком шофера Барбарани.

На обратном пути по шоссе Форест сидевший позади Том жужжал как назойливая муха, чему Джетт был только рад.

Как вы уговорили их отпустить вас? Как они узнали, что вы наверху? Бьюсь об заклад, это все тот придурок Оливер. Что значит «сейф не совсем в прежнем состоянии»? Когда же айпад наконец зарядится?

Примерно такой могла быть поездка с пьяным трехлетним ребенком, но именно это и требовалось Джетту и Нелле, чтобы разрядить возникшее между ними напряжение. Не будь в машине Тома, Джетт мог бы и не выдержать. Ее вкус все еще оставался у него на губах. Пальцы все еще горели от прикосновения к ее коже. Не мимолетного прикосновения, как могло случиться, когда он вносил ее в дом после возвращения от Салли Сью или передавал бутылку с водой после пьяного звонка в два часа ночи с просьбой забрать и отвезти ее домой.

Если бы не Том, его чердак наверняка бы рухнул.

– Готово! – объявила Нелла, отключая айпад от зарядного устройства. – Остановись.

Они остановились посреди глуши. На пустынном поле – ни овец, ни коров. Прямо как в фильме «Волчья яма». И сердце заколотилось поэтому, а не потому, что Нелла наклонилась так близко к USB-порту, что Джетт почувствовал ее парфюм. Теперь, когда этот аромат остался на его коже, он почти ощущал ее вкус – будто все рецепторы полностью перенастроились. Как раньше теперь уже не будет.

Надо же так все испортить.

Даже съехав на обочину и поставив Бесси на ручной тормоз, Джетт продолжал сжимать руль, уставившись прямо перед собой на необъятное полотно неба цвета индиго, украшенное россыпью звезд. А вот россыпь веснушек под правым глазом Неллы напоминала созвездие Южного Креста…

Нелла поцокала языком. Случившееся в офисе Кларксона совершенно на ней не отразилось. Она была полностью сосредоточена на текущей проблеме, и ему следовало бы взять с нее пример.

– Он прячет эту штуковину в сейф, никому не говорит код, даже своему деловому партнеру и лучшему другу, но не защищает айпад даже паролем. – Она постучала по экрану длинными ногтями.

Джетт вцепился в руль, стараясь не думать о том, как эти ногти впивались в его плечи…

– Любопытно…

– Что? – Том подался вперед и просунул голову между ними.

– Письма. Он тут заархивировал целую кучу писем.

– О чем? Только коротко. Переписка с клиентом… О, смотри, Софи Кингсли хочет материал – какой сюрприз.

– На какую тему?

– Насчет бала «Акулы за Кальмаров».

– Испортить чью-то репутацию статьей о благотворительном мероприятии для детей из неблагополучных семей – задача не из легких, но я уверен, она справится, – сказал Том.

Нелла открыла цепочку писем с темой «Д. Рейн».

– Здесь короткая переписка между Кларксоном и Донной Рейн – я знаю ее. Она как Мэрил Стрип в мире корпоративного права.

– Советовался по поводу нашего дела?

– Не похоже. – Нелла пробежала взглядом по письмам.

Джетт мельком посмотрел на экран: сообщения Кларксона короткие и лаконичные. Письма Донны – почти как роман.

– Он… Вот черт!

– Что? – резко спросил Том.

– Кларксон собирался уходить из «Лью и Локридж».

Глава 19

Джетт

– Все здесь. – Нелла подняла айпад.

– Так он собирался работать с этой Донной Рейн? – спросил Джетт.

– Похоже на то, – кивнула Нелла. – И хотя в этой переписке прямо не сказано, но, вероятно, он забирал с собой своих клиентов.

– Оливер знал? – Одно лишь имя адвоката пробуждало в нем инстинкт пещерного человека.

– Не похоже, – сказала Нелла, пролистывая цепочку писем. – Смотрите-ка – вот он пишет Рейн, что собирается сказать Оливеру… Черт.

– Что? – Сам того не замечая, Том, высунув язык, словно собака, роняющая слюни в ожидании лакомства, взял на себя роль комика, чье появление способствует эмоциональной разрядке в серьезной ситуации.

– Кларксон собирался сказать Оливеру, что уходит и забирает своих клиентов… Посмотри на дату.

– За день до его смерти, – сказал Том.

Джетт даже присвистнул от удивления.

– Нам нужно передать это Эйвери.

Нелла сжала айпад так крепко, словно Джетт предложил подложить его под переднее

– А что будет, когда он спросит, откуда это у нас? Единственная причина, по которой нам пришлось пройти через… все это… в том, что Эйвери со своей пончиковой командой конфисковал «Буги-борд»!

Конечно же, то, что произошло в кабинете Кларксона, было для нее испытанием. Конечно же, это ничего не значило.

Скорее всего, Нелла все это время сгорала от стыда, мысленно умоляя охранников поскорее уйти, чтобы она могла оборвать нелепую сцену. Ее слова только лишний раз подтвердили, насколько утопичными были его надежды на то, что с ее стороны это могла оказаться не только игра.

В его мысли ворвался голос Тома.

– Нельзя скрывать от копов улики, найденные в ходе расследования убийства.

– По их словам, это расследование самоубийства. Они сказали мне сегодня утром, что я могу вернуться в свой офис. И я передам им это, как только мы выясним, не обнаружил ли Кларксон что-нибудь, относящееся к нашей проблеме. Кроме того, у Эйвери сейчас есть дела поважнее, его невеста в больнице.

– Ты могла бы по крайней мере выразить хоть какое-то участие. Что ж, если все так, то у Оливера был явный мотив лишить жизни Кларксона и тем более выставить убийство как самоубийство.

Пропустив слова брата мимо ушей, Нелла открыла приложение и кликнула последнюю запись. Она была помечена днем смерти Кларксона.

– Это уже после того, как я ушла из офиса. – Голос у Неллы дрогнул, и Джетт лишь в самый последний момент удержался и не положил руку ей на плечо.

– Что там?

Письмо было написано от руки аккуратным почерком, как писали когда-то с войны.

Аббатство, Изола-Сан-Джулио.

– Что за аббатство? – спросил Том. – Ты слышала, чтобы отец упоминал его когда-нибудь?

– Вот оно что, – пробормотала Нелла, открывая Chrome на телефоне. – Я искала женщину по имени Эбби, а нужно искать место. Смотри – это аббатство, где живут монахини. Бенедиктинское аббатствоMater Ecclesiaeна острове, находящемся на озере Орта возле Милана.

– Разве это не та часть Италии, откуда родом Ла Маркас? – спросил Джетт.

Молчание.

– С чего бы Кларксону интересоваться аббатством, находящимся неподалеку от владений Ла Маркас?

– Возможно, более уместный вопрос, что это за голосовое сообщение с пометкой «Маттео Ла Маркас»? – Том ткнул пальцем в экран.

– С датой за день до его смерти, – сказал Джетт, чувствуя себя трехлетним ребенком, указывающим, что плита горячая.

В лице Неллы что-то изменилось. В этом идеальном лице, которое даже в неестественном синем свете айпада выглядело прекрасно.

– Кларксон был в поместье Ла Маркас за день до того, как ты приехал за мной.

– Откуда ты знаешь?

– У меня есть свои источники, – сказала Нелла. Джетт понял: даже в такой ситуации она рада, что обладает информацией, которой нет у брата. – И, полагаю, эта запись сейчас объяснит нам кое-что. – Она прикусила губу, настраивая громкость на айпаде.

– Тс-с-с! – прошипел Том, когда из динамика донесся беспечный, но четкий голос Кларксона.

– Не могли бы вы назвать ваше имя, дату записи и дать устное согласие на запись нашего разговора?

Все трое затаили дыхание, когда Маттео Ла Маркас, голос которого сменил голос Кларксона, назвал свое имя, дату и дал согласие на запись.

– Мне это не нравится, – заявил Томазо.

– Тс-с-с!

– Вы слышали об Изола-Сан-Джулио, мистер Ла Маркас?

–Si[95],моя семья владеет там домом.

– Мне это известно. Мне также стало известно: в этом доме спрятаны доказательства, которые могут подтвердить, что рецепт фамильного вина Барбарани принадлежит семье Барбарани, поскольку он изобретен ими. Вы тоже слышали об этом?

Джетт выдохнул, а двое Барбарани ахнули, забрав остаток кислорода в машине.

– Вы писатель, мистер Лью? Или адвокат, как заявляете? Потому что это утверждение – большая сказка.

Джетт знаком показал Нелле остановить запись.

– С чего бы доказательствам того, что вино принадлежит вашей семье, находиться в доме Ла Маркас? – спросил он. Нелла покачала головой и снова включила запись.

– Вы знаете о каких доказательствах я говорю, мистер Ла Маркас?

– Я знаю, какие ходят слухи. Полагаю, вы получили эту информацию из дневников Эмилио Барбарани? Кто перевел вам с итальянского? Они также свободно владеют языком лжи?

Джетт не понимал Маттео Ла Маркас или людей в целом, но он знал машины. Знал, как они звучат, когда что-то не так, когда их направляют туда, куда они идти не могут или не хотят. Именно так звучал голос Маттео.

– Полагаю, ваше согласие на этот разговор со мной и разрешение на запись объясняются тем простым фактом, что вы считаете невозможным для меня или кого-либо из Барбарани получить доступ к этим доказательствам?

– Вы правильно полагаете. Пройти может только член семьи. Любой другой, кто попытается проникнуть в дом без присутствия одного из Ла Маркас, не успеет даже попросить о пощаде. Есть только один ключ, который спрятан на острове, и взять его может только член семьи.

– Похоже, у вас там настоящая система безопасности.

– Верно.

Они посмотрели друг на друга.

– Что, если он нашел другой способ проникнуть внутрь, – сказала Нелла, – и Маттео узнал об этом?

На этот раз даже Том не стал затыкать ей рот.

– Этот разговор произошел за день до смерти Кларксона. У него не было времени слетать в Милан и обратно.

– Это прекрасный дом, – продолжал Ла Маркас, – кремового цвета, почти giallo – цвета свежих пластов теста, обсыпанных мукой. В нем никто не живет, но сад всегда ухожен, лозы не оплетают окна и двери. Из дома открывается невероятный вид.

– Но я никогда его не увижу?

– Вы никогда не увидите его с верхнего этажа. Очень жаль.

– Вам нравится рисовать для меня эту картину, сэр, не так ли? Искушать меня испытать ваши границы, найти другой путь в поместье? Знаете, существуют ведь и иные способы проникнуть в дом.

– Но нет такого, которым можно было бы и выйти.

Щелчок. Запись оборвалась.

– Какой? – спросил Том. – Что в доме?

– Думаю, если бы у нас был ответ на этот вопрос, – сказал Джетт, – весь сегодняшний вечер не имел бы смысла.

– Маттео играет с ним, – сказала Нелла. – Он знает, у Кларксона не получится попасть в дом. Потому что войти может только кто-то из семьи. Маттео думает, что это невозможно.

– Думает? – спросил Том.

Нелла пролистала остальные записи, но нашла только голосовое сообщение и более ранние заметки Кларксона об аббатстве.

– Мы знаем кое-что, о чем Маттео не догадывается, – тихо сказала она, – и Кларксон, возможно, тоже это выяснил.

– И что же это? – усмехнулся Том. – Как сочетать приличное вино с сыром, вкус которого чуть

– Ариана должна нам. То есть она в долгу перед Макс и Греем – они спасли ее на гала-шоу.

– Думаешь, эта зазнавшаяся корова предаст собственную семью, чтобы сделать нам одолжение?

– Возможно, наш брат знает, как к ней подойти, – сказала Нелла. – Они ведь дружили раньше, да?

– До того, как у него полностью сформировалась префронтальная кора, – мрачно буркнул Том.

Джетт покачал головой.

– Ариана не поможет. И даже если бы согласилась, Маттео этого не допустит.

– Нам нужен Лука, – сказала Нелла. – Он…

Зазвонил телефон.

– Вспомни черта – и он тут как тут. – Том поднял телефон, на экране которого мигало имя Луки. – Я выйду.

Нет, не надо,хотел крикнуть Джетт, но было поздно.

Казалось, машина устремилась вверх, туда, где не было ни герметичных кабин, ни кислородных фильтров. Дверца захлопнулась, и Джетт расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, пытаясь вздохнуть полной грудью.

– Я знаю, что оно там, – спокойно сказала Нелла. Спокойно, конечно же, потому, что сидела в неподвижной машине, а не в оставшемся без кислорода салоне пикирующего к земле самолета. – Кларксон нашел нужные нам доказательства. Они в доме Ла Маркас на озере Орта – я это чувствую.

Она поерзала на сиденье, мгновенно возвратив Джетта к тому моменту, когда его руки лежали на ее бедрах. Ее прикосновение жгло сквозь одежду. Сейчас он был бы полностью согласен сгореть заживо за совершенное прегрешение.

– Джетт?

Он чувствовал лишь запах ее духов и вкус – клубничный джин с горьковатой, шелковистой красной помадой.

– Мне жаль, – прошептала она.

– А? – Он вертел ручку настройки радио, отчаянно пытаясь поймать любой звук, кроме эха тех стонов, что Нелла издавала, прижавшись ртом к его рту. Любой предмет, который можно было потрогать и который не напоминал бы ему о ее прикосновениях.

– Мне не следовало ставить тебя в такое положение. Но это единственное, что пришло мне в голову…

И мне тоже.

– …единственное, что могло бы оправдать наше присутствие там. Я запаниковала. Можешь сказать своей девушке, что во всем виновата я. Но ты не должен корить себя. Ты не изменял – это моя вина. – Она замолчала, вглядываясь в его лицо. – Я сама ей все объясню, если хочешь. Как ее зовут?

В последний раз он видел, как Нелла тараторила подобным образом, после того как они с Грейсоном вытащили ее из квартиры Салли Сью. Тогда ей, униженной и испуганной, отчаянно требовался кто-то, кто сумел бы ее понять.

До него не сразу дошло, что она сказала. И что же это с ним такое?

– Мы не связаны обязательствами. Я тебе говорил. Мы виделись всего несколько раз. Ее бы это не задело.

– Задело, – не согласилась Нелла. – Я бы просто рассвирепела.

Он фыркнул, радуясь тому, что она вывела разговор на легкую и понятную дорожку.

– Ты? Рассвирепела? Да ты в жизни ни разу не ревновала ни к одной женщине.

Она нахмурилась.

– И как это понимать?

– Да брось, Нелла. – У них намечалась привычная, вполне безопасная перебранка, и это было хорошо. Все вернется к тому, как было. Он забудет. Должен забыть.

Вот только Нелла не улыбалась. И он не забывал.

– Нет. Просвети меня своим глубоким пониманием моей души. – Ее губы сжались в тонкую полоску.

Он насмешливо вскинул бровь.

– Ты же знаешь, как ты выглядишь, Нелла.

– При чем тут моя внешность?

Джетт выглянул в окно – прислонившись к темному дереву карри, Том кричал что-то в телефон. Может быть, Лука закатил очередную вечеринку, на которой гости спустили воду из бассейна и наполнили его вином. Или, возможно, Том расспрашивал его об отношениях с Арианой Ла Маркас.

– Ты не можешь ревновать, – сказал он, все еще глядя мимо Неллы. – Ты всегда побеждаешь.

– Что?

– Ты же знаешь, что всегда «побеждаешь», – он показал в воздухе кавычки, – в таких ситуациях с другими женщинами, потому что ты всегда красивее. Разве это не так работает?

Ее темные глаза расширились, будто он выстрелил в нее.

– Впечатляет, Джетт. Ты ухитрился оскорбить и меня, и всех женщин за двадцать секунд. Неплохо для шофера, который даже школу не окончил.

– Для тебя оскорбление услышать, что ты… – Он закрыл глаза. Неужели она не понимает, что он думает о ее теле, ее лице? Неужели не почувствовала этого там, в офисе? – Ладно. Комплименты – это моментальный провал в… каком? Семнадцатом? Или двенадцатом испытании?

– Это не комплимент, придурок.

– Придурок? Не стесняйся выражаться при недоучке, Нелла, можешь использовать и сложные слова, если хочешь. У меня Siri[96] наготове – переведет и объяснит.

Они снова были так же близки, как тогда, прямо перед тем, как она прижалась губами к его губам в офисе Кларксона. Глаза ее потемнели, грудь вздымалась.

Он заговорил только для того, чтобы занять рот чем-то другим, а не тем, чем хотелось бы.

– Ты же видела, почему охрана подумала, что тебя поимели. Ты видела выражение лица Оливера. Они прекрасно знают: я настолько ниже тебя, что это просто нелепо.

– Единственная причина, почему тынижеменя, – прошипела она, – в том, что ты усадил меня на гребаный пьедестал, как ведьму на кол. Как ты думаешь, зачем мне все эти испытания? Из-за такого вот дерьма. – Она помахала перед ним рукой. – Думаешь, ты меня знаешь?

Она была так недопустимо близко, что если бы он выдохнул, прядки, обрамляющие ее лицо, колыхнулись бы, как от ветерка. Но он скорее умер бы от кислородной депривации, чем сделал это.

– Думаешь, я не способна ревновать, смущаться или чувствовать что-то еще, потому что я Барбарани? Не-человек? Диковинка? Да ты ничем не лучше гребаных интернет-троллей. Ты рядом пятнадцать лет, а до сих пор ни черта обо мне не знаешь.

– Я знаю о тебе все, – прошипел он, и вскипевший яд – вожделение, гнев и все прочее – пронесся огненной рекой по венам. – А теперь знаю еще и то, как ты звучишь, когда завелась.

Она сглотнула.

– Я не завелась.

Он предпочел бы не знать ее настолько хорошо, чтобы распознать ложь.

– Ладно, – прошептал он ей на ухо. – Пусть будет по-твоему.

Джетт почувствовал, как она вздрогнула, склонившись к нему.

– Не завелась, – повторила она и облизнула губы.

– Я тоже. Это было просто представление. – Он откинулся на спинку сиденья; в глазах заплясали световые блики, предвещающие приближение мигрени.

– Да, конечно. – Ее взгляд скользнул вниз, но на лице мелькнула тень сомнения. Он едва не расхохотался. Она могла отрицать все что угодно, но он был вором, и это его камеры наблюдения поймали в ювелирном магазине, окруженном спецназом.

Джетт заставил себя снова посмотреть в окно. Ни о чем не подозревающий Том все еще говорил по телефону. Он почувствовал, как рядом с ним замерла

Он не мог это отменить – ни поцелуй, ни то, что он рассказал об Эмили и о своей татуировке. Нелла умела просачиваться сквозь его тщательно возведенные стены, словно призрак, и ему нужно было придумать, как изгнать ее из своего сознания, пока не стало слишком поздно.

Я не завелась.Вот эти слова и надо выбить на внутренней стороне черепа. Хотя нет, почему бы не продолжить и не вытатуировать их на другом бицепсе. Чтобы помнить то выражение на лице Оливера.

Потому что это – правда. Что бы ни говорила Нелла о пьедесталах, их дружбе и ее испытаниях, реальный мир всегда терпеливо ждал крушения самолета его иллюзий.

Мир Неллы Барбарани не был его миром. И Джетт летел уже слишком долго на последних каплях топлива, не желая возвращаться в реальность. Не желая двигаться дальше, как он всегда делал, прежде чем складывались отношения и крепли связи, прежде чем какое-то место начинало казаться домом, прежде чем он привыкал к уюту и мысль об отъезде начинала причинять дискомфорт. Но чем раньше он приготовится к посадке, тем меньшей катастрофой станет возвращение в собственный мир.

Глава 20

Нелла

Новый день еще только-только вступил в свои права, а журналисты и телеведущие уже окружили поместье Барбарани, словно дементоры из третьей книги о Гарри Потере. Для них это было грандиозное событие, как если бы Рождество, Пасха и Гранд-финал пришлись на один день. Представители всех крупных новостных каналов собрались у винодельни после официального заявления Маттео Ла Маркас о судебном процессе. А затем грянуло известие о беременности бывшей модели Victoria’s Secret, Дивии Патель.

На первый взгляд, эти два события были совершенно не связаны. Пока Дивия не подтвердила, что находится на тринадцатой неделе.

У соцсетей долгая память. Лука Барбарани и Дивия Патель расстались двенадцать недель назад.

Том получил то, что хотел – новый скандал. А вот от Неллы никакой реакции не последовало. Ее как будто погребла под собой снежная лавина. Что бы еще на нее ни свалилось, она не чувствовала ровным счетом ничего. Телекамеры были всего лишь еще одним неудобством.

Кончетта, экономка, едва не отстрелила из дробовика голову Перл, когда та, прорвавшись через медийный лагерь, поднялась в пустовавшую до недавних порsoggiorno[97], которую Нелла приспособила под свой офис.

По правде говоря, Нелла укрылась там, чтобы не оказаться рядом с Джеттом, хотя понимала, что шансов на это немного, даже если бы она оставалась в особняке, а он – в гараже. Где Джетт, собственно, и пребывал большую часть времени. Только вот она не могла гарантировать, что поступит так же. Кроме того, она не хотела ложиться спать, не обезопасив себя от его присутствия в ее снах.

Они стреляли наугад. Но ведь стреляли. Как он мог? После всех этих лет, после всего пройденного вместе, как он мог до сих пор верить, что она видит его таким же, каким видели Эмили и ее отец?

Она все еще чувствовала его дыхание на своей шее.

Я не завелась.

Тело выдало ее нелепую ложь. Соски затвердели, упираясь в грубые кружева бюстгальтера, волоски на затылке зашевелились, в животе разлилось тепло. Он завел ее одним лишь голосом.

Я знаю о тебе все.

Он никогда, никогда не должен узнать, как сильно ей хотелось, чтобы этот чертов поцелуй продолжился. Потому что, как бы она ни злилась на него, в душе Нелла признавала: в случившемся виновата она сама.

Она нарушила собственное правило. Лицемерка. Друзья не поступают так, как она поступила с Джеттом. Разве он может принимать ее всерьез, если она то трется о его матрас, то в качестве отвлекающего маневра засовывает ему в рот язык?

Она не поцеловала бы его, если бы эта мысль не зрела у нее в голове некоторое время. Это был инстинкт, рефлекторная реакция. Она просто решила довести дело до конца.

И, возможно, разрушила – она лишь теперь начала это понимать – самую искреннюю дружбу с человеком вне ее семьи, кроме разве что Элайзы.

– Лапушка?

Нелла вздрогнула. Но это была всего лишь Перл. Секретарша написала ей в три часа ночи, увидев проезжающую мимо машину Барбарани, когда Нелла готовилась к своей нелепой предрассветной пробежке у озера. Написала ли она это потому, что они занимались делом Ла Маркас, или из-за желания узнать подробности скандала с Лукой?

– Иди домой, Перл, на сегодня достаточно.

– Иду. – Перл тряхнула высокой прической из белых кудрей, напоминавшей легкие облака. – Только мне, видимо, нужно кое-что тебе сказать. Возможно, это пустяк, и если так, то я не стану говорить об этом детективу Ноа Эйвери. – Перл сверкнула глазами. У нее была своя история отношений с полицией, что не позволяло ей произнести имя Эйвери, не ощутив вкуса яда на языке.

– Что такое? – Нелла сделала глоток лонг блэка из «Макдональдса» – по дороге домой Том согласился сделать остановку в Банбери. На вкус кофе был именно таким, каким и должен был быть, учитывая, что готовил его девятнадцатилетний парень в полтретьего ночи.

– Дело в Иене.

– М-м? Ему нужна моя подпись на справке о психическом здоровье? Я уже сказала…

– Нет, не то. – Перл заломила руки, устремив взгляд на кофейный стаканчик, отношения с которым у Неллы развивались в духе стокгольмского синдрома. – Ты, наверно, знаешь, что Иен рассказал полиции, как в тот вечер вернулся в офис за своей спортивной сумкой?

– Верно, он и мне говорил то же самое.

– Да. – Перл покрутила кольцо на большом пальце. – Дело в том, что, когда я приехала забрать Иена и отвезти его к себе домой, он был в спортивной форме.

Нелла нахмурилась.

– Не понимаю.

– Наверное, это ерунда, – Перл махнула рукой, – но все-таки странно, да? Зачем ему понадобилось забирать спортивную сумку, если он уже был в спортивной одежде?

Нелла все еще переваривала слова Перл – вместе со всем остальным, – когда Кончетта щелкнула пальцами у нее перед носом.

– Твой телефон звонит. – Кончетта поставила перед Неллой тарелку с дыней, бросив взгляд через занавески в сторону толпы, собравшейся у подъездной дорожки.

Звонил Грей. Нелла приняла вызов, и Перл тактично удалилась в ванную. Возможно, надеясь, что приблизилась к логову Луки.

– Нелл, не хочу обижать тебя или Тома, но мне правда все равно, оплодотворил ли Лука всех актрис в «Игре престолов»…

– Тогда зачем ты звонишь мне посреди ночи? – отрезала она. – Я ни о чем тебя не просила.

– Том написал, что тебе срочно требуется фиксер.

Она сжала пальцами переносицу.

– Я говорила ему, чтобы не беспокоил

– Из-за этого – в смысле из-за ребенка Луки?

– Нет, не из-за этого… – Нелла услышала на заднем фоне приглушенный голос Макс. Внутри у нее похолодело. Среди всей этой суматохи она совершенно забыла о своем обещании найти веские доказательства против Фореста Валентайна. Грей говорил что-то успокаивающее, и до нее донесся звук нежного поцелуя. При мысли о том, что Макс и Грей нежатся в постели, ей захотелось схватить стаканчик из «Макдональдса» и наполнить его своими слезами.

– В чем дело, Нелл? – теперь уже участливо спросил Грей.

Неужели он не понимает, что ничего этого она не заслуживает?

– Спи и ни о чем не волнуйся, – вздохнула она. – Мне жаль, что Том вообще побеспокоил тебя из-за этого. Я сама разберусь и…

– Нелла. – Таким тоном говорил обычно ее отец.Ихотец. И проигнорировать этот приказ она не могла.

Нелла рассказала ему обо всем, что произошло в офисе Кларксона. За исключением, конечно, эпизода с поцелуем. Рассказала о том, что они нашли на айпаде и что будет дальше. Грей слушал молча, и, когда она закончила, долго молчал. Нелла даже решила, что он положил трубку.

– Думаешь, он согласится на встречу?

– Я сказала ему, что если он так уверен в правах Ла Маркас на рецепт нашего фамильного вина, то он ничего не потеряет, встретившись со мной.

– Мы с Макс будем там.

– Скажи Макс, что я занимаюсь делом Фореста, просто…

– Она знает, что у тебя куча работы по этому процессу, и не винит тебя.

Винит. Я не успеваю. Я недостаточно хороша.

– Что касается сейфа Кларксона, который нужно привести в порядок, – Нелла услышала, как он включил ноутбук, – у меня есть люди, которые мне должны. Думаю, я смогу все уладить к завтрашнему дню.

– Ты не обязан делать такое для нас. Ты больше не наш фиксер. Том не должен был обращаться к тебе с этим…

– Нелла. – В голосе Грея послышались сердитые нотки. – Я делаю это не для Тома и не из чувства долга перед Барбарани. Я делаю это для тебя.

– Что? – Она отмахнулась от Перл, которая с интересом ее слушала.

Грей вздохнул.

– Ты мой друг, Нелл. Я делаю это для тебя как для друга, а не как сводный брат или фиксер. И знаю, что ты поступила бы так же для меня.

В горле запершило, глаза защипало, и как она ни старалась, сдержать прилив эмоций не смогла.

Неужели она плачет?

– Нелла?

– Я здесь. – Голос предательски дрогнул. – Спасибо, – только и смогла выжать она из себя, после чего положила трубку и уставилась на телефон.

Ты мой друг, Нелл.

Черт. Нельзя так срываться. Грей ничем ей не обязан. Он не работает на ее семью. Его не шантажируют, ему не предлагают бешеных денег за выполнение ее поручений. Он не ищет славы или подписчиков в соцсетях, не ищет поддержки для собственных деловых начинаний. Он хочет помочь ей, потому что она – Нелла. Потому что она ему нравится. Потому что он ее друг.

Теперь она точно знала, как сильно облажалась этим вечером.

Нелла включила свет в главном офисе, протянула Перл плитку апельсинового шоколада из аварийного запаса в холодильнике и внезапно поняла,чтообязана сделать.

Испытание № 20 (Каждый должен научиться плавать самостоятельно. Можно направлять друзей и помогать им держаться на плаву, но в конце концов нужно дать им возможность самим во всем разобраться).

Она должна убедить Джетта, что ему не обязательно уезжать из Бинди-Бинди. Не обязательно запрещать себе оглядываться назад. Ей нужно быть ему другом. Нужно показать, что она не та эгоистичная, избалованная девчонка, с которой он встретился на том балконе пятнадцать лет назад.

Она – та, ради кого стоит остаться. Лука, Том, Грей и Макс – те, ради кого стоит остаться. Она должна убедить его, что то ужасное напоминание, которое он набил у себя на руке, – неправда. А чтобы Джетт понял, что не может просто сбежать, нужно, чтобы случившееся в офисе Кларксона никогда, никогда не повторилось.

Испытание № 7 (Не шути с океаном – никогда не спи с другом).

Глава 21

Нелла

Суровый лик взирал на Неллу с таким осуждением, словно Дева Мария читала все ее грешные мысли. Руки Джетта на ее бедрах; его щетина, царапающая подбородок; запах кожи и перца; крепнущая сила его желания…

Друзья. Они друзья.Она должна убедитьегов этом. Должна убедить в этомсебя. А друзья не допускают таких мыслей. Тем более в церкви. И уж точно не тогда, когда они собираются совершить самое нелепое ограбление из всех, какие только бывают. Ограбление, разрешение на которое они намерены спросить.

– Антонелла? – Голос Маттео Ла Маркас, щедро сдобренный итальянским акцентом, эхом отскочил от каменных стен. Вместе с ним в дверном проеме появился Грей, за ним Макс и Ариана Ла Маркас. В затуманенном недосыпом сознании Неллы они предстали самой странной свадебной процессией, которую когда-либо видели в этом церковном проходе.

– Почему моя дочь здесь? – спросил Маттео, преклонив колени перед алтарем. Нелла с удовлетворением заметила, как дрожат его руки, когда он осеняет себя крестным знамением.

– Ей двадцать пять, Маттео, и она уже научилась ходить самостоятельно, – заметила Нелла.

– Не могу сказать, что пришла сюда добровольно. – Ариана сердито посмотрела на Макс, которая отошла куда-то вправо, словно проникнувшись вдруг благоговейным восхищением перед картиной «Тайная вечеря».

– Разве к твоей голове приставлен пистолет, как тогда, на гала-шоу? – спросил Грей.

Ариана вздрогнула – золотистый луч солнца упал на ее лицо, и голубые глаза сверкнули сдержанным гневом, как сапфиры, заточенные в темницу обручального кольца.

– Ей нечего здесь делать, – рыкнул Маттео, шагнув к скамье Неллы. Джетт тут же встал у него на пути, что должно было бы высечь у нее вспышку феминистского гнева, но вместо этого где-то в районе пупка вспыхнула крошечная искорка, а взгляд задержался на его плечах, напрягшихся под темно-синей футболкой.

– Ты осквернил ее тело своим тату, ведь так? – сказал Грей, имея в виду средневековый ритуал семьи Ла Маркас помечать своих татуировкой в виде сердца на их четырнадцатый день рождения вместо подарка в виде браслета с подвесками или дорогих часов, как это делают нормальные семьи. – А значит, сам приобщил ее к делам семьи.

– Она может попасть в дом на озере Орта, – проверила догадку Нелла, – да?

Ариана устремила на отца полный ярости взгляд.

– Я вижу, ты порылась в вещественных доказательствах с места преступления, Антонелла, – сказал Маттео по-итальянски, затем, переключившись на английский, продолжил: – Скажи мне – бедный детектив Эйвери знал, что ты позволила ему лизать свою тугую маленькую киску только потому, что тебе

Все слилось в темно-синее пятно, когда Джетт ринулся через скамью по направлению к Маттео, словно олимпийский барьерист. Грей каким-то образом успел встать между ними, одна его рука уперлась в грудь Джетта, другая вытянулась в сторону Маттео, на лице которого застыло точно такое же выражение, как у Христа на висящей неподалеку картине «Предательство Иисуса».

– Оставь, Джетт…

– Папа! – Ариана сделала вид, что шокирована словами отца, хотя Нелла не была уверена, связано ее возмущение с тем, что Маттео упомянул вагину другой женщины, или с тем, что он сделал это в церкви.

– Отпусти его, Грейсон, – протянул Маттео, и его губы изогнулись в усмешке. – Нападение в природе этой сторожевой собаки, он не способен контролировать себя. – Он повернулся к Нелле, словно между ними возникло некое взаимопонимание.

Она собрала все силы, чтобы не швырнуть в его хирургически исправленный нос сборник гимнов, лежащий у ее колена. Бей по болевым точкам. Это был единственный совет, который она восприняла от отца. Хотя он дал его ей во время бесконтактной игры в нетбол, на которую пришел лишь потому, что вратарем была дочь владельца пивоварни, которую он пытался купить. Нелла адаптировала этот принцип для собственных нужд в юридической практике.

– У твоего отца есть дом около Милана, на озере Орта, – сказала она, повернувшись к Ариане.

Та приподняла бровь, словно говоря:Ну и что? А еще он владеет тремя футбольными командами.

– Мой адвокат… – Нелла сглотнула. – Мой покойный адвокат считал, что в том доме есть некое доказательство того, что законный владелец рецепта сангве – моя семья.

Выражение лица Арианы не изменилось, но по участившемуся дыханию Нелла догадалась, что ее настоящее сердце под вытатуированным на груди бьется часто и прерывисто.

– Разумеется, твой отец не желает, чтобы я заполучила это доказательство.

– Я не хочу видеть Барбарани на моей территории, – прошипел Маттео. – Это не одно и то же.

– А если у меня будет сопровождающий? – спросила Нелла. – Кто-то, кто может нас туда провести? Я полагаю, это как-то связано с аббатством – ведь именно там находится ключ, верно?

– Ариана. – Маттео прошел мимо Грея. –Andiamo[98]. Мы уходим.

– Как сказал Грей, – продолжила Нелла, – сейчас к твоей голове не приставлен пистолет, как было в том подвале в прошлом июле.

– Ариана! – У Маттео даже побагровели уши, но его дочь не двинулась с места. Взгляд ее сапфировых глаз метался между Макс, Греем, Неллой и Джеттом, словно заново проигрывая те моменты прошлой зимы.

– Я уже говорила вам…

– Ты говорила с ними? – возмутился Маттео. – Когда?

– Ты сказала нам, что не можешь помочь нам выяснить детали насчет Кларксона, – вмешался Джетт, – но сейчас все иначе. Ты ничем не рискуешь. И если твой отец и вся твоя семья так уверены, что вы имеете право на рецепт сангве, то никаких доказательств противного в доме на озере Орта нет. Верно?

Ариана бросила взгляд на Макс.

– Если я соглашусь, мой долг будет считаться выплаченным? Вы ни о чем больше не будете меня просить?

– Ариана! – Маттео уже был темнее тучи. – Ты ничего им не должна! Вина за тот вечер лежит на них, это они…

– Макс спасла ее, – сказал Грей. – Тебе же это в полиции сказали. Если бы не она, твоя дочь не вышла бы оттуда живой.

– Вас всех спас Рафаэль, – заявил Маттео. – Это Барбарани должны мне, Грейсон Хоук.

– Может, Рафаэль и спас Барбарани, – сказал Джетт, – но единственной из Ла Маркас в том бункере была она – вместе с Макс, Греем и убийцами.

– Это правда, – тихо сказала Ариана, опустив голову. – Я мало что помню, но это знаю.

– Ариана…

– Это мой выбор, – сказала она, кладя руку на руку отца. – Ты много сделал для меня, папа, так позволь же и мне сделать это для тебя. Я проведу их в дом и положу конец всей этой истории. Если рецепт действительно наш, то нам нечего бояться, ведь так?

Показалось Нелле или в голосе Арианы прозвучал намек на вызов? Наверное нет, ведь в противном случае ей пришлось бы погасить в себе ненависть к этой девушке.

Маттео было нечем возразить дочери. Все шло так, как и предвидела Нелла. Все шло по плану. Кроме… В чем же тут закавыка? Та самая палка в колесе? Что будет дальше? Почему Маттео так легко позволил загнать себя в угол? Неужели она действительно обыграла его?

Лицо ее застыло, как скованное льдом озеро. Сердце ухнуло вниз.

Глупая девчонка.Голос отца ворвался в ее измученный мозг, словно писк сонного комара. Маттео ни за что не сдастся просто так и уж тем более не позволит своей принцессе, всю жизнь просидевшей в клетке, впервые в жизни принять самостоятельное решение, не говоря уже о том, чтобы отпустить ее в Италию с его злейшими врагами, уничтожить которых он пытается силами контрактного права.

–Что ты наделала, Антонелла?– прошипел в ее голове Джованни. –Когда же ты научишься меня слушать?

–Bene.Хорошо, все мы принимаем решения. Ты можешь взять мою дочь, – он повернулся к Нелле, – но мне потребуется залог.

– О чем ты говоришь? – спросила она и мысленно добавила:сумасшедший старый ублюдок.

Маттео оставил ее вопрос без ответа, но сунул руку в карман. Макс и Грей молча скопировали его движение, вероятно, ожидая появления оружия, способного навредить Барбарани.

Но Маттео спокойно вытащил телефон, пару раз тапнул по экрану и произнес достаточно громко, чтобы его услышали скелеты, лежащие на шестиметровой глубине церковного кладбища.

– Рафаэль. Пора.

У Неллы свело живот. Она дала себе зарок не смотреть на Джетта, но слова Маттео сломили ее решимость. Джетт смотрел на нее темными глазами, и она с трудом подавила некстати вспыхнувшее желание притянуть его к себе прямо сейчас, здесь, на виду у всех, оседлать его на церковной скамье и заглушить звук голоса Маттео стоном, который она жаждала вырвать из него, запустив руку под ремень.

Смятение у входа в церковь вытолкнуло ее из сцены, нарисованной извращенным воображением. Двери открылись, и в арочном проеме возникла фигура Рафаэля; свет нового дня еще не касался его лица, и оно оставалось в тени. Но он был не один.

– Отпусти его!

Удивительно, но голос протеста принадлежал не ей, не Джетту и не Грею – Ариане.

– С ним ничего не случится, – глаза Маттео блеснули, – пока ничего не случится с тобой.

– Он в наручниках? – прошипел Джетт.

– Мистер Барбарани, – обратился Маттео к тому, чьи руки были связаны за спиной. В зеленых глазах кипела ненависть, но рот впервые в жизни был заклеен блестящим черным скотчем.

Нелла попыталась и не

Что ты наделала. Что ты наделала. Ты предала свою семью. Свою плоть и кровь.

– Признайся честно, – продолжал Маттео. – Ты ведь в душе рад, что я укрываю тебя от прессы. Кстати, поздравляю. Отцовство – вот что по-настоящему делает мужчину мужчиной.

Нелла почувствовала, как рядом с ней судорожно вздохнула Ариана. Странно, но эта девушка, казалось, была так же взбешена тем, что Лука стал залогом, выбранным Маттео для гарантии ее безопасности. То ли потому, что отец держал ее в неведении относительно своих планов, то ли потому, что Ариана случайно унаследовала какую-то человеческую ДНК.

– Лука… – Нелла рванулась к брату.

– О, нет. – Маттео погрозил ей пальцем, а Рафаэль крепко сжал плечо заложника. – Он останется со мной. До тех пор, пока вы не вернетесь сюда с моей дочерью.

– Ариана не пленница, – напомнила Нелла, едва слыша себя из-за грохота крови в ушах. – Твоя дочь идет с нами по своей воле. – Она шагнула к Луке, но Маттео встал между ними, и его виниры сверкнули, словно у вампира, готового вонзить клыки в ее шею.

Справа и слева от нее замерли в напряжении Грей и Джетт, готовые разорвать глотку самому Маттео, если он приблизится к ней.

– Я тебя не отдам, – сказала Нелла. Луке, Маттео, самой себе – она уже не понимала. Но знала, что не может потерять Луку, не может подвергнуть его опасности. После отца, после Фрэнки – нет.

Она – старшая в семье. Она должна была оберегать его. Жизнь Луки – ее ответственность, как бы ни отрицала она чувство долга перед своей семьей.

– У тебя нет выбора, – издевательски произнес Маттео.

Лука попытался что-то пробормотать, его взгляд метался от Маттео к Нелле, потом устремился туда, где стояли Макс и Ариана.

– Дайте ему сказать! Он же не откроет ртом наручники!

Маттео кивнул Рафаэлю, и противный звук отрываемого скотча пронзил пустоту церкви.

– Сучий ты…

– Осторожнее, мальчик, – предупредил Маттео. – Ты не будешь так отзываться о моей маме под моей крышей.

– Имел я твою маму! Пошел ты на…

ХЛОП!

Это была не пощечина, а удар открытой ладонью по лицу. Нелла почувствовала его так, словно это ей он ожег щеку.

Лука плюнул на туфли Маттео, и она бросилась между ними, отбиваясь от Джетта и Грея, которые пытались оттащить ее.

– Идем, Лука. – Нелла схватила его за плечо. – Пошли домой. Я найду другой способ.

– Отвали, – огрызнулся он. – Пусть забирает. Ничего он мне не сделает. Видишь там, снаружи, этих стервятников с камерами? Представь, какую историю я могу им предоставить:Маттео Ла Маркас избивает парня в церкви, а затем запирает в частном бункере в своем имении. Я слышал, Софи Кингсли не прочь разрушить репутацию еще одной династии. Иди, Нелла. – Лука посмотрел на нее, и она увидела решимость в его глазах. – Найди в Италии то, что тебе нужно, чтобы доказать: он фальшивка, как и его гребаный парик. Со мной будет все в порядке.

Она знала своего брата. И знала, что с ним все было как раз не в порядке. Но почему он не сопротивляется?

– Иди, – повторил Лука, глядя прямо перед собой.

С распятия над ним печально взирал на эту сцену Иисус, по-видимому, лишь теперь осознавший, что даже ему не по силам спасти детей Барбарани от их же проблем.

– Так как же мы поступим, Антонелла?

Глава 22

Джетт

Джетт не мог уснуть. Это не было то состояние, о котором, позевывая говорят:«Да вот, как-то не спится». Это было состояние, когдаадреналин бьет ключом, в глазах ни капли сна, на часах два ночи, и мысли бьются о вопрос: В чем же смысл жизни?

Память прокручивала череду размытых образов.

Ее глаза, черные и безумные, манящие и влекущие.

Ее язык, жадно рвущийся в его рот.

Его рука, сжимающая ее бедро.

Тепло ее кожи. Все изгибы ее тела.

Это все не давало покоя, сводило с ума. Что это? Обычный человеческий инстинкт – хотеть того, чего не можешь получить? Эволюционный императив выживания? Или дело только в ней?

Он распалился от одной мысли о Нелле. Это плохо. Так уже бывало раньше. Он научился блокировать желание. Подавлять это чувство. До той ночи после похорон Джованни он никогда о ней не думал. Ни в ду́ше, ни с кем-то другим, ни с закрытыми глазами. Никогда. Потому что, как и в случае с наркотиками, одного раза достаточно, чтобы приобрести зависимость на всю жизнь.

Но теперь он сходил с ума. Ее запах преследовал его, занимал воображение, вытесняя все остальные мысли и воспоминания. Ваниль, розовый джин, ягоды. Сколько бы он ни ворочался в постели, сколько бы раз ни принимал душ, ничего не помогало. Может быть, это его наказание за неуместные мысли? Мысли, которые он благополучно отправлял на чердак всякий раз, когда они приходили в голову? Он никогда не придавал им особого значения. Он – мужчина, а она… от нее невозможно отвести глаз. Ослепительный метеорит, летящий с неба на землю и предвещающий… что? Может быть, конец света? Или нет? Сказать невозможно, пока он не ударится о землю.

Что ж, теперь Джетт знал, что это за метеорит.

Неужели это все из-за поцелуя? Или из-за того, что он рассказал ей перед поцелуем? Рассказывать ей об Эмили и Найджеле было опасно. Этим двум частям его жизни встречаться не следовало. Нужно было уйти. К черту Витторию и ее контракт. Уйти надо было сразу после похорон. Уйти через год, как он всегда делал.

Джетт глубоко вздохнул. И вдруг понял.

Подушка и простыни.

Он не сошел с ума. И никакие призраки его не преследовали. Просто он не стирал простыни после того, как в пятницу вечером на его кровати растянулась Нелла.

Уф.С облегченьем выдохнув, Джетт собрал белье, загрузил все в стиральную машину и уже собирался насыпать сверху горсть голубого порошка, но остановился. Отставил чашку со стиральным порошком, поднял крышку, достал белье и, не обращая внимания на растерянное тявканье Рейзора, открыл дверь гаража и засунул все в красное мусорное ведро.

Сон есть функция высшего порядка, достичь которой способны лишь те, кто добился баланса между работой и личной жизнью. У Джетта этот баланс нарушился в тот день на балконе, и теперь ему казалось, что восстановить равновесие уже не получится.

Маттео забрал Луку.

Но беспокойство за взятого в заложники младшего Барбарани – кто знает, что может сделать с ним Маттео – не могло вытеснить Неллу из его мыслей.

Сделать это могло только одно. Джетт родился с зависимостью. В буквальном

Связано это было с проблемой доверия, как сказал ему товарищ-скалолаз, коллега по одной из прошлых работ, – экстремальные виды спорта, погоня за адреналином. Абсолютное доверие – доверие к природе. Джетт не знал, правда ли это. Для него это была погоня за кайфом. И сейчас ему срочно требовалась доза.

Потому что Нелла Барбарани была единственным наркотиком, принять который ему никак не светило. Единственным источником того адреналина, который он никогда не попробует. А раз так, то нужно найти другой.

Купальня Дьявола[99] была излюбленным местом клифф-дайверов. Так называли глубокую расщелину между огромными известняковыми скалами, защищавшими от волн дикий пляж с белым песком.

Находящаяся на наветренной стороне Бинди-Бинди Купальня отличалась опасностью и идеально подходила для опытных серферов и прочих разновидностей адреналиновых наркоманов.

Большинство любителей выбирали для прыжка плоскую известняковую площадку на полпути к вершине скалы. Обрыв был приличный, но опасность представлял не столько он, сколько сама Купальня Дьявола – рифовая дыра. Для успешного прыжка требовалось точно рассчитать время, когда наступит прилив, и воды в Купальне будет не слишком мало, но и не слишком много, чтобы различить очертания самой дыры.

Вот за эту необузданность, непредсказуемость и порой изменчивость природы Джетт и любил бухту Бинди-Бинди. Это место было мечтой искателя острых ощущений: темные леса и неприрученный океан. Клочок земли, дикий, неухоженный, не тронутый рукой человека.

Вот чего ему будет по-настоящему не хватать.

На горизонте уже забрезжила заря, но небо и вода все еще оставались черными, когда Джетт, игнорируя щиты с наглядной иллюстрацией всех возможных способов умереть, поднялся на вершину утеса. Условия в этот ранний, еще темный час оставались далеки от идеальных для прыжка в Купальню Дьявола.

По правде говоря, это было чертовски опасно. Просто до глупости.

Но в этом как раз и есть вся суть зависимости. Он отведал запретный наркотик и должен был знать, что это лишь разожжет еще большее желание. Большую потребность. Так что ждать восхода солнца он не мог.

Стоя над темной, бурлящей водой, он испытал уже знакомые ощущения. Легкую дурноту, обостренное восприятие каждой мышцы, гулкое сердцебиение – словно предупредительный сигнал в новом автомобиле, когда ты в шаге от аварии.

Именно так все и ощущалось тогда, в кабинете Кларксона, когда Нелла притянула его к себе.

И эта мысль была последней, промелькнувшей у него в голове перед прыжком.

– Есть что-то, что мне нужно знать? – Голос был знакомым, но Джетт не мог его идентифицировать. Он наконец-то уснул. Или нет?

Почему он мокрый? Не просто мокрый. Промокший до нитки.

Он моргнул – веки слиплись от соли и песка. Неподалеку прокричала чайка.

Утро? Небо было пурпурным и золотым. Только что рассвело. Как долго он пробыл…

– Не садись! – Голос принадлежал Ноа Эйвери, понял Джетт. Заслоняя собой масляно-желтый восход, детектив стоял над ним в спортивной форме и с синими беспроводными наушниками на шее. – Ты мог удариться головой. Я уж подумал, что ты, черт возьми, труп. Как раз то, чего мне не хватало в выходной.

Джетт хотел спросить, что произошло, но, распознав запахи морских водорослей и высохшего птичьего помета, вспомнил, где находится: на песчаном участке пляжа Бинди-Бинди, неподалеку от Купальни Дьявола. Он потрогал затылок.

– Ничего не чувствую. Ты уверен, что я ударился?

Эйвери сдвинул черные солнцезащитные очки на темно-рыжие волосы и прищурился.

– Не знаю, приятель. Тут одна серферша сказала, что видела, как ты выбрался, пошатываясь, из воды, а потом рухнул здесь. Я тут бегаю, но она меня остановила. Видно, даже без формы от меня пахнет полицейским участком. Или я просто магнит для всяких несчастий.

Эйвери нахмурился, вызвав у Джетта неприятные воспоминания о пятничном вечере.

– С твоей невестой все в порядке? Нелла говорила, ее отвезли в Банбери.

– Да. Ей лучше, серьезных повреждений нет, просто… – Эйвери моргнул. – Ты уверен, что в порядке? К тому времени, как я добрался сюда, ты уже лежал здесь без сознания, а та серферша утверждает, что видела, как ты ударился головой после прыжка. Я вызвал скорую.

– Черт. – Джетт даже запаниковал немного – он терпеть не мог запах машин скорой помощи. – Отмени вызов. Я в порядке. Наверно… просто уснул.

Так часто случалось.

– Зачем ты прыгнул, Рэндалл? – Эйвери с подозрением посмотрел на него. – Мне отвезти тебя на психиатрическую экспертизу?

– Нет. Боже. Клянусь, это был просто прыжок – я прыгаю здесь регулярно. Немного неправильно рассчитал время, как теперь понимаю.

Эйвери его слова, похоже, не убедили.

– Если бы хотел убиться, сделал бы это в своей машине.

– Ну, теперь я точно обязан отвезти тебя на осмотр. – Выражение лица Эйвери все-таки смягчилось. – Ты точно в порядке, Рэндалл? Даешь слово?

– Теперь – да. – Он не солгал – прыжок выжег Неллу из его крови.

– Мужчинам нужно больше разговаривать, – сказал Эйвери, поворачиваясь и следя за нырнувшей в воду чайкой. – У тебя есть с кем поговорить?

– Ага, конечно есть. – Рейзор. Потому что собаки не задают лишних вопросов.

Коп, похоже, не собирался оставлять его в покое. Черт, который час вообще? Ариана Ла Маркас вроде была не из тех, кто попытается перерезать им горло по дороге в ангар, но он не мог рисковать. Кто знает, на что она готова, чтобы помешать Нелле добыть доказательства в доме Ла Маркас на озере Орта.

Джетт ощущал энергию беспокойства, брызжущую от Эйвери, как капли масла с раскаленной сковородки.

– А тебе, э-э, самому не нужно о чем-то поговорить, Эйвери?

Эйвери провел крупной веснушчатой ладонью по лбу, не глядя на Джетта.

– Да я в порядке, приятель.

– А твоя подруга…

– Хейзел.

– Хейзел. Ты уверен, что с ней все хорошо?

Эйвери сжал губы, и Джетт понял, что попал в точку. Читать чужие эмоции – навык, который он отточил за годы скитаний по приемным семьям. Нужно было оставаться начеку, постоянно улавливать малейшие изменения, как метеоролог, умеющий распознавать все погодные паттерны. Только в этом случае речь шла о признаках гнева, беспокойства, боли. Не заметишь, и потом может быть уже поздно. Он коснулся своего шрама, соскреб песок и засохшую соль с гладкого рубца.

– Она говорит какие-то странные вещи, – наконец признался Эйвери. – Наверное, ерунда. Врачи уверяют, что это из-за сотрясения.

Джетт нахмурился.

– Что именно она говорит?

– Да просто… – Эйвери замолчал, окидывая Джетта взглядом, будто проверяя, не самозванец ли перед ним. – Даже не знаю, приятель, как

Глава 23

Нелла

– Мисс Барбарани, можете ли вы подтвердить, что ваш брат Лука является отцом ребенка Дивии?

– Нелла! Нелла! Правда ли, что ваш дедушка украл рецепт сангве у своего заклятого врага, Антонио Ла Маркас?

– Что вы можете сказать по поводу заявлений Маттео Ла Маркас о том, что вы не в состоянии выиграть этот процесс?

– Не рассматривает ли полиция смерть вашего прежнего семейного адвоката как подозрительную?

– Мисс Барбарани, известно ли вам, какими доказательствами против вас располагают адвокаты Ла Маркас? Вы действительно думаете, что вам по силам тягаться с ними?

Том всегда хотел построить собственную взлетно-посадочную полосу на территории поместья, чтобы отказаться от аренды общего ангара. Теперь Нелла жалела, что не позволила это сделать, назвав брата позером и неженкой.

Избежать прессы по пути от «Хендая» Макс к ангару было невозможно, поскольку формально это была общественная территория. Другое дело, если бы они посмели накинуться на частный самолет Барбарани.

Кстати о самолетах – где же Джетт?

Чем дольше задерживался вылет в Милан, тем больше была вероятность того, что Ариана запаникует, передумает и выйдет из самолета. Пожалуй, следовало бы приказать Дейзи привязать ее покрепче.

Нелла долго колебалась, брать ли Дейзи с собой – чем больше людей вовлечено в это предприятие, тем больше сложностей. Другими словами, тем больше безымянных могил придется выкопать Маттео Ла Маркас. С другой стороны, Дейзи могла бы во время полета сосредоточиться на изучении заметок и голосовых меморандумов Кларксона в поисках деталей, которые они могли упустить. Чего-то, что заставило бы их развернуть самолет и вернуться домой, а не тащить пленницу Ла Маркас в Северное полушарие.

Он что, нарочно задерживается? Или Маттео решил, что Луки в качестве залога недостаточно? Нет, он не стал бы брать Джетта. В глазах Маттео он – прислуга, а не заложник высокого уровня.

Нелла старалась не думать ни об офисе Кларксона, ни о машине, ни о церкви, ни о чем-либо из того, что кружилось в ее голове прошлой ночью. Неужели он не понимал, что у них дела поважнее личных?

У нее вдруг возникло тревожное ощущение, словно внутри затрепыхалась умирающая рыба. Что, если их поцелуй стал той последней каплей, которая заставила его уйти навсегда. Прежде чем она успела убедить его остаться.

Нелла затолкала эмоции и посторонние мысли поглубже. Ей нужно руководствоваться логикой и здравым смыслом. Если она хочет выиграть это дело, ей требуется остаться сильной и похоронить всю эту ерунду в безымянной могиле. Она научилась поступать так уже давно, еще тогда, когда сказала отцу, что не хочет его денег, собирается подать на университетский кредит и самостоятельно оплатить обучение в юридической школе.

Как спортсмены, готовясь к соревнованиям, переходят на BCAA[100] и исключают из рациона рафинированный сахар и алкоголь, так и Нелла научилась «сушить» в себе эмоции, чтобы побеждать.

– До сих пор не могу поверить, что принцесса Ла Маркас действительно здесь. Он позволил ей приехать, – сказала Нелла, обращаясь к Макс и старательно игнорируя выкрики журналистов. Шагая по взлетному полю, она тащила за собой чемодан Prada.

– Мне это все еще не нравится, – ответила Макс, накручивая на палец прядь темных волос. – Ты знаешь Ла Маркас лучше меня, но Маттео не похож на того, кто добровольно вручит тебе ключ от своего королевства, и уж тем более тогда, когда там, возможно, заперто чудовище, способное его уничтожить.

– Я не знаю, что мы найдем в доме на озере Орта. – Нелла прикусила губу и в очередной раз огляделась в поисках Джетта. Где же он?

– Надеюсь, это приключение того стоит, – сказала Макс, и Нелла услышала ледяную нотку в ее голосе. Перед глазами встала сцена у церкви: сгорбленный Лука и Рафаэль, грубо заталкивающий его в один из роскошных автомобилей Маттео.

– Нелла, насчет… – Макс запнулась – в проеме двери над трапом она увидела розовые кудри Дейзи.

– Пилот говорит, что нам пора вылетать. – Она посмотрела на них с беспокойством. – Ты ведь сказала, что с нами летит ваш водитель? А как же Томазо?

– Я не знаю, где Джетт. – Нелла изо всех сил старалась сохранить нейтральный тон, чувствуя на себе взгляд Макс. – Том остается управлять делами здесь. В том, что Лука в плену у главы Ла Маркас, есть только один плюс: Том не убьет Маттео.

– Нелла. – Дейзи наклонилась и понизила голос. – Та блондинка, с которой я сижу рядом… это Ариана Ла Маркас?

– Ага, – бодро ответила Нелла.

– А, ясно… просто. – Дейзи прикусила губу. – Я не знала, что вы общаетесь. Думала, Барбарани и Ла Маркас это…

– Смертельные враги? – раздался голос сзади. – Как Монтекки и Капулетти? Малфои и Уизли? Эрнст Ставро Блофельд и Джеймс Бонд? Кэти Перри и Тейлор Свифт?

– Кэти и Тейлор теперь подруги, – поправила его Нелла, прежде чем обернуться; сердце подпрыгнуло так, как не должно было бы при звуке голоса друга.

К счастью, она заговорила, перед тем как повернуться, потому что, когда повернулась, уже не могла связать и двух слов.

В метре от нее стоял Джетт с серой спортивной сумкой через плечо. Его нижняя половина тела была в облегающем черном гидрокостюме, а верхняя… ну… нет.

Под лоснящейся бронзовой кожей рельефно проступали мышцы. Нелла постаралась не думать о том, какими они были на ощупь в офисе Кларксона. Но чувствовать их – это одно, а видеть здесь – совсем другое, какая-то шутка. И ее реакция на его полуобнаженное тело – это кульминация шутки. Спасло ее только то, что остальные женщины как открыли рты, так и забыли их закрыть.

– Леди, отведите взгляд. – Голос, услышать который она не ожидала, вывел ее из ступора. Из Бесси, с пассажирской стороны, вышел детектив Ноа Эйвери.

В воздухе уже потрескивал эстроген, но Джетт, словно и не заметив, какой эффект произвело его появление, и не понимая, что странное присутствие Эйвери заслуживает объяснений, просто кивнул Макс и бросил на Дейзи взгляд, показавшийся Нелле непонятным, ведь эти двое, насколько она знала, знакомы не были.

Может быть, удивился, что Дейзи так откровенно вытаращилась на него?

Так или иначе, он прошел мимо, полностью проигнорировав Неллу.

– Мы летим в Милан, а не на Мальдивы. – Дейзи скептически закатила глаза, глядя вслед Джетту, который уже легко взбегал по трапу.

– Какого черта? Что тут происходит? – требуя ответа, набросилась Нелла на Эйвери. – Разве закон не обязывает копов говорить только правду?

– Я столкнулся с Джеттом в городе. – Эйвери переминался с ноги на ногу, словно малыш, не желающий признаться в том, что съел последнее печенье. – Он опаздывал, так

– Хм. – Жалкое вранье. Джетт никогда не опаздывал. Его точности позавидовал бы токийский поезд. Где же они были и чем они занимались?

– Мисс Барбарани? – Пилот, Джарлс, стоял наверху трапа. – Нам действительно нужно вылетать.

– С вашей невестой все в порядке? – не удержалась Нелла, обращаясь к Эйвери, который возился с чем-то невидимым в багажнике Бесси.

Его широкие плечи напряглись.

– Ей лучше. Я передам, что вы спрашивали. – Он захлопнул багажник, и теперь под мышкой у него оказалась упаковка охлажденного кинотто, о котором Нелла забыла напомнить Джетту (она никогда не путешествовала без запаса этого итальянского безалкогольного напитка).

– Не надо этого делать, – проворчала Нелла, с благодарностью принимая кинотто. – Любое упоминание обо мне наверняка сведет на нет прогресс в ее выздоровлении.

– Мисс Барбарани, я вынужден настаивать, – напомнил пилот.

– Простите, Джарлс. Спасибо, Эйвери. – Она не была уверена, за что благодарит полицейского – за кинотто или за то, что он привез Джетта до того, как тот опоздал на рейс. Что, возможно, было бы и к лучшему, учитывая ее реакцию на вид его обнаженной груди.

– Нелла. – Макс схватила ее за запястье. – Знаю, время неподходящее, но… Форест?

Нелла виновато моргнула – она постоянно отодвигала Макс и дело Фореста в конец списка приоритетов. А ведь дружба с Макс тоже важна, что помог понять ночной звонок Грея. Дружбу нельзя воспринимать как данность.

Она сжала руку Макс, и тут нее родился план.

В безмолвном извинении она взяла подругу за руку, и, когда краем глаза она уловила шевелящуюся толпу журналистов, у нее немедленно созрел план.

– Оставь это мне и Дейзи. Я тебя не подведу.

Как только это стало возможным, Джетт удалился в туалет, предоставив Нелле передышку, необходимую ей, чтобы прийти в себя. Бросив взгляд на Ариану и убедившись, что она не надевает парашют и не готовится сбежать, Нелла села рядом с Дейзи, которая сортировала заметки Кларксона из приложения «Буги-борд» по собственным цветовым категориям.

– Сделай перерыв. – Нелла протянула ей банку кинотто.

– Что это?

– Типа итальянской «Кока-Колы».

Дейзи сделала глоток и скривилась, как те младенцы в вирусных роликах, где им дают лимон.

– Его нужно распробовать, – сказала Нелла, отрывая взгляд от закрытой двери туалета. – У меня есть идея, как добиться осуждения, – она взглянула на Ариану, которая потягивала свой кинотто, – ну, ты знаешь кого… за отравление.

Дейзи с любопытством посмотрела на нее.

– Продолжай.

– Идею мне подал Лука. Вернее, заявление матери ребенка Луки. Форест никогда добровольно свою ДНК не даст, и если он или Ла Маркас узнают, что на жертвах нашли ДНК, то получить образец без его ведома станет невозможно.

– К тому же это не будет иметь силы в суде.

– Верно. – Дейзи быстро училась, и Нелла порадовалась за нее, но тут же ощутила укол вины из-за того, что на целых шесть месяцев бросила ее, Иена и Перл, предоставив им справляться со всем самим. А когда вернулась, мгновенно превратила офис в место преступления и нанесла всем психологическую травму. – Но если он добровольно согласится пройти тест на отцовство, это совсем другая история.

Дейзи кивнула.

– Ладно, но с какой стати ему это делать?

– Вот здесь в игру вступает она. – Нелла кивнула на Ариану, которая смотрела в иллюминатор на пушистые, похожие на зефир, облака. – Нужно, чтобы она сказала ему, что беременна.

– И с чего бы ему сомневаться в ее верности? Она кажется мне такой правильной – у нее даже крестик на шее. – Дейзи покрутила серебряный пирсинг в перегородке носа, с сомнением поглядывая на Ариану из-под длинных, не тронутых тушью ресниц.

Нелла улыбнулась.

– Форест Валентайн из такой же семьи, как моя, – сказала она, открывая банку. – И будь уверена, первое, что сделают мой старший брат и мать этим утром, – поедут к Дивии Патель и заставят ее сделать тест на отцовство. Пусть даже Луку, по сути, похитили.

– По-моему, это… экстремально.

– Такие уж мы, богачи, Дейз. Мы не занимаемся благотворительностью, если об этом не узнают все.

– Ты не такая, как они. – Дейзи распустила хвостик, и розовые кудри рассыпались по плечам. В свете из иллюминатора ее кристально-голубые глаза выглядели, как два океана, даже без специальных фильтров из соцсетей. Почему Нелла раньше не замечала, насколько эффектна внешность Дейзи?

– Ты права, – сказала Нелла, – я хуже.

Она уклонилась от семейных обязанностей в пользу устройства собственной жизни, собственной карьеры, а затем бросила и эти обязанности тоже и сбежала в Перт, уйдя в шестимесячный запой.

Спасаясь от необходимости отвечать на вежливые банальности Дейзи, Нелла потянулась к пакетику с клубникой в шоколаде, упакованной с расчетом на шесть месяцев жизни в подземном бункере после ядерной катастрофы, а не на частный прямой рейс в Милан. И конечно, именно в этот момент Джетт выбрался из туалета.

Их взгляды встретились через проход. Ситуация была патовая.

Она не могла просто отвести глаза после того, как он полностью проигнорировал ее, когда приехал с Эйвери, ничего не объяснил и даже не извинился за опоздание. И выплюнуть клубнику она тоже не могла.

И вот она сидела, с клубникой во рту, вполуха слушая трескотню Дейзи насчет того, что это неправда, что она вовсе не хуже, а взгляд Джетта прожигал ее насквозь, словно брошенную в костер сухую хворостинку.

Он первым прервал зрительный контакт, забросил спортивную сумку на полку над Арианой и опустился в кресло рядом с ней. Ха. Позаботился о том, чтобы у Неллы не было ни малейшей возможности сесть рядом с ним.

Как будто она бы села.

Нелла повернулась к Дейзи.

– Ты же ходила недавно на свидание? Как прошло? – Говорить о Форесте она не решилась – Ариана могла услышать. К тому же у нее не было пока никаких идей насчет того, как убедить ее солгать своему парню. И обсуждать заметки Кларксона и вероятность того, что они могут не найти на озере Орта никаких доказательств правоты Барбарани, тоже не хотелось.

Так что оставалось либо трепаться ни о чем, либо сидеть молча, чувствуя, как плавится затылок под испепеляющим взглядом Джетта.

Щеки Дейзи вспыхнули.

– Нам пришлось перенести – у него возникли какие-то обстоятельства на работе. Он вообще тратит на нее много времени.

В животе у Неллы медленно затягивался узел. Она не столько слушала Дейзи, сколько наблюдала за ней, как за спящей летучей мышью за стеклом в зоопарке. Дейзи, с ее розовыми волосами и акульим зубом на шее. Естественным загаром и не испорченным макияжем лицом. Добрая, внимательная, смешливая, милая. Самая обычная девушка, заработавшая себе место в этом мире. Вышедшая из ниоткуда, но пробившаяся

И в этой сказке Нелла была злой сестрой, которая отрезала себе пальцы на ноге, чтобы надеть туфельку. У нее никогда не будет того, что есть у Дейзи и всех подобных ей. Она этого не заслуживает.

И, возможно, именно осознав это, она вздрогнула от слов, которые услышала, но не осмыслила.

– Так свидание перенесли? То, ради которого ты ушла из бара после похорон Кларксона в пятницу вечером?

– Д-а-а-а, – протянула Дейзи, и смущенная гримаска исказила черты ее аккуратного, как у фарфоровой куклы, лица.

Нелла сглотнула, словно проглотила стекло. Вспомнила сообщения, приходившие на телефон Джетта, которые он не давал ей прочитать. Вспомнила, что он так и не ответил на ее вопрос, как зовут его девушку. Его нежелание говорить о ней что-либо. Она объясняла это другими причинами.

Дейзи неуверенно посмотрела на Джетта, и узел в животе Неллы затянулся еще туже.

Что со мной не так?У нее всегда было шестое чувство к таким вещам. Она знала про Грея и Макс, знала, что, несмотря на Фореста Валентайна и беременную Дивию Патель, между Лукой и той блондинкой Ла Маркас, что сейчас пила кинотто в самолете, было что-то странное и темное. Она первой это заметила.

Но она понятия не имела о Джетте и Дейзи.

Потому что я не хотела ничего знать.

Правда обрушилась на нее, вжимая в спинку кресла, как будто Джарлс потерял управление самолетом, и они камнем падали на землю.

Глава 24

Джетт

– Это место называют Островом безмолвия, – сообщил гид по озеру Орта (а заодно и эксперт по винам, о чем он напомнил раз семьдесят с тех пор, как встретил их), указывая с катера на крошечный островок среди глади ледяно-синего озера. Остров напоминал миниатюрный городок из снежного шара без стеклянного купола. Гид раздал всем карты, которые взял со стойки у причала парома. – Помните, что вы должны уважать обет молчания, который соблюдают монахини. Не считая нескольких частных владений, там живут только они.

– Так что, нам вообще нельзя разговаривать? – спросила Нелла, отступая от Арианы, чтобы не попасть под очередное извержение рвотных масс.

Девушке из клана Ла Маркас стало нехорошо, еще когда самолет только начал снижаться на подлете к миланскому аэропорту Линате. В обычных обстоятельствах мысль о том, что ее рвотой может быть испачкан раритетный автомобиль, предоставленный контактами Ла Маркас (небесно-голубой «Ламборгини Эспада» 1973 года, он же – самая недооцененная спортивная машина столетия, что могут понять лишь те, кто умеет разглядеть истинный стиль и утонченность), привела бы Джетта в ярость. Но поднявшись на борт, он ощутил такой упадок сил, что уже не мог ни волноваться о чем-либо, ни на что-то злиться.

К тому же голова еще гудела после слов Эйвери.

Говорит, что ее кто-то толкнул.

Почему он зациклился на этом?

Полиция не увидела ничего странного в том, что Хейзел упала на проезжую часть самой оживленной улицы Бинди-Бинди всего через несколько часов после похорон Кларксона. По их мнению, между этими двумя событиями не было никакой связи, так что у них и вопросов не возникло. Тот факт, что незадолго до несчастного случая Хейзел была в том же баре, что и Нелла, не имел никакого значения.

Так что же его зацепило?

Должно быть, все из-за Кларксона. На его месте вполне могла оказаться Нелла, так же работавшая в этом офисе допоздна. Но из записей Кларксона следовало, что он собирался уйти из «Лью и Локридж», и, если об этом узнал Оливер, то именно он и был более всех заинтересован в гибели напарника. В таком случае его смерть не была связана ни с Неллой, ни с Барбарани, ни с судебным процессом.

Говорит, что ее кто-то толкнул.

Дело не закончено. Ничего не закончится до тех пор, пока суд не решит, достаточно ли у Маттео Ла Маркас доказательств кражи рецепта. Чтобы опровергнуть его притязания, Нелла должна, следуя некоему плану Кларксона, попасть в дом Ла Маркас на острове – одному Богу известно как. До тех пор Джетту нужно исходить из того, что смерть Кларксона связана с его адвокатской деятельностью в интересах семьи Барбарани и что он обнаружил что-то, из-за чего его пришлось убрать. И последнее, что он нашел, было как раз тем, за чем сейчас охотилась Нелла.

Теперь важно не терять концентрацию, забыть обо всем остальном, забыть ледяной взгляд Неллы и ее губы, сжавшие ту чертову клубнику. Этот образ фактически перечеркнул весь достигнутый прогресс, едва не стоивший ему жизни в Купальне Дьявола, куда он прыгнул, чтобы выбросить ее из головы.

Между тем малоприятный молодой гид продолжал рассказ об острове, подавая все так, словно речь шла о недавно открытой планете, которую не видел еще ни один живущий на земле человек.

– Остров назван в честь Святого Юлия или Сент-Джулиана. – Он постарался изобразить австралийский акцент, чем вызвал смешок у Дейзи и ухмылку у Неллы. Ариана осталась у борта, без особого успеха борясь с морской болезнью. – Он прибыл сюда в 390-м году от Рождества Христова и изгнал с острова всех змей и драконов, поэтому в его честь воздвигли эту базилику.

– Драконов? – Нелла вскинула бровь. – Уверена, туристов у вас вполне достаточно, чтобы не развлекать их историями о Лохнесском чудовище.

– Я просто, как говорится, рассказываю все как было. – Гид подмигнул ей, и Джетту захотелось присоединиться к Ариане. – Сейчас здесь живет около семидесяти монахинь, посвятивших себя безмолвному созерцанию и молитве. Остальные здания, которые вы видите, – он с театральным видом встал позади Неллы, чтобы указать на высокие разноцветные дома, теснящиеся по краям крошечного острова, – это частные владения.

– Ты в порядке? – осторожно наклонившись к Ариане и стараясь при этом не столкнуть за борт гида, спросил Джетт.

Ариана обернулась. Лицо ее было того же цвета слоновой кости, что и древние стены монастыря, к которому они быстро приближались.

– Не пойму, в чем дело, – прошептала она, вытирая дрожащей рукой рот. – Меня никогда не укачивает ни в полете, ни на воде. Думаю, тот кинотто был несвежим. Больше мне в голову ничего не приходит.

– Держи. – Он протянул ей нераспечатанную бутылку воды, купленную в киоске у парома. Девушка с благодарностью взяла ее; вся ее гордость и независимость давно испарились. Она была нужна им здоровая и на ногах. Кто знает, сколько у Маттео шпионов на этом острове. Без Арианы

– Да, и целуюсь я так же страстно, как итальянцы.

Нелла с самодовольной улыбкой любезно перевела это остальным.

– Отец объяснил тебе, как попасть в дом? – Джетт знал, что Ариана воспримет любой его вопрос как попытку выведать информацию, так что решил спросить напрямую. И, если начистоту, она была единственной на лодке, с кем он мог поддерживать разговор.

– Я знаю как, – ответила она. – На острове живет моя тетя. У нее есть ключ.

– Ключ?

Девушка слабо улыбнулась, но Джетт заметил в ее голубых глазах внимательность и настороженность. У нее был взгляд бойца, привыкшего находиться в клетке.

– А как обычно попадают в дом? – спросила она, наклонившись над носом лодки – не как героиня «Титаника», а скорее как жертва из «Челюстей».

– Просто подумал, что это будет больше походить на киношное ограбление – инфракрасные лучи, огромные шахматы, в которых все фигуры – настоящие люди, и в конце живым остается кто-то один.

– Это едва ли можно назвать ограблением, – сказала она. – Я же сама вас впущу.

– Ага. – Джетт почесал подбородок. – И дверная петля соединена со спусковым механизмом какого-то смертоносного устройства в поместье Ла Маркас в Австралии, которое выстрелит в голову Луке, как только мы ступим на коврик?

Ариану снова вырвало.

– Извини, – сказал Джетт, жалея, что не остался у кормы и не может понаблюдать за тем, как Роман – гид-и-не-забудьте-эксперт-по-вину – пытается собраться с духом, чтобы сделать предложение Нелле до того, как они пришвартуются.

– Ты… не виноват… – Ариана с усилием выдохнула, выпрямилась и допила воду в бутылке. – Ты правда думаешь, что мой отец способен сделать что-то плохое Луке?

Джетту не понравилось, как дрогнул ее голос. Словно вопрос не был риторическим.

– Для меня эта ситуация – обмен заложниками – такое же наказание, как и для твоей семьи.

– Они не моя семья, Ариана. Я просто их водитель.

Она вытерла рот дрожащей рукой и бросила взгляд на Неллу.

– Сомневаюсь, что они так считают.

Он хотел сказать, что не ее дело думать о том, что считают Барбарани, но запас энергии у Арианы находился на критическом уровне, а ему нужно было выяснить еще кое-что.

– Ты видишь это как наказание? Оплаченное путешествие в Италию? Согласен, компания не совсем тебе по вкусу, но разве пребывание рядом с Барбарани в течение ограниченного и неопасного для жизни времени нужно считать наказанием?

– Я не в ладах со своей тетей, – резко сказала Ариана.

Джетт кивнул. Будь это обычный разговор, он вставил бы что-нибудь подходящее случаю и показал, что он ее понимает. Но выражение «не в ладах», по мнению Арианы, вероятно, сильно отличалось от того, что имел в виду он, поэтому Джетт промолчал.

– Мы почти приплыли, – сказала она, отворачиваясь к приближающемуся острову.

К сожалению, Джетту пришлось напоследок услышать слова Романа.

– Изола-Сан-Джулио также считается одним из самых романтичных мест в Италии. – Гид даже не пытался сделать вид, что обращается не к одной лишь Нелле.

– Что же в этом романтичного – жить в безмолвии? – съязвила она.

– Ах, синьора, безмолвие – это когда громче всего говорит сердце. Истинная связь, истинное доверие, истинная любовь – это когда мы можем пребывать в полном покое, в тишине, не чувствуя потребности заполнять пустоту шумом или деятельностью – без всякой игры. Просто быть с другим человеком – вот высшая формаamore.

Джетт совершил ошибку, посмотрев в ее янтарные глаза – сначала с вызовом, но когда она выдержала его взгляд, остановить поток воспоминаний о безмолвных поездках на машине было уже невозможно: ванильный аромат кожи Неллы, въевшийся в обивку салона, ее тихое дыхание, ритм автомобиля, та легкость, что пульсировала между ними. Это и был покой. Своего рода стазис. Возвращение домой – или, по крайней мере, что-то самое близкое к этому, что Джетт мог представить. Чувство не для него. Чувство, гоняться за которым он не мог себе позволить.

И потому Джетт поступил так, как поступил бы любой уважающий себя мужчина, когда непрошенное чувство щелкает зубами, готовое его разорвать. Он отпустил не самую удачную шутку.

– Получается, я был влюблен в своего дантиста.

– Неужели? Он был машиной? – вскинула бровь Нелла.

Дейзи рассмеялась, Ариана простонала, прижав дрожащую руку ко рту, а Нелла, смотревшая на Джетта, как на морского слизня, непонятным образом оказавшегося в лодке, вдруг побледнела. Словно осознала, что сказала и какое, словно тело из глубины озера, вытащила воспоминание.

Глубокие, скорбные звуки органа, медленное шествие гробоносцев. Сигаретный дым Виттории, душивший его легкие. Пятна от туши Неллы на его рубашке… как она вцепилась в него, пытаясь прорваться к микрофону.

«Почему ты еще здесь? Он мертв! Просто уходи, Джетт! Ты больше никому ничего не должен. Ты не должен нам ничего, так что просто уходи!»

«Тебе плохо, Нелла. Ты любила его, я знаю, ты любила… даже…»

«Любила? Что, черт возьми, ты знаешь о любви? Я никогда не слышала, чтобы ты говорил, что любишь что-либо, кроме своих гребаных машин. Не читай мне лекций о любви!»

«Просто уходи! Проваливай нахрен, как и все остальные. Оставь меня в покое. Я больше не хочу видеть твою отвратительную физиономию!»

– Джетт… Я… – Голос гневного призрака сменился настоящим голосом Неллы.

Он откашлялся.

– Ламборгини.

– Что?

– Мой дантист, – пояснил Джетт. – Его фамилия была Ламборгини.

Глава 25

Нелла

– У нас было лишь несколько свиданий.

– А?

Дейзи вцепилась в руку Неллы; ее нежные черты омрачила тень тревоги.

– Я про нас с Джеттом. Ты поэтому на него злишься, да? Думаешь, он мной пользуется? Но, знаешь, он на самом деле такой добрый и милый, и… у нас открытые отношения, и ничего такого почти не было. Я даже начинаю думать, что он, может быть, даже не…

– А теперь давай помолчим. – Нелла указала на арочный проем над каменным ступенями.

Дейзи провела по губам, будто застегнула молнию, и щеки ее стали почти такими же розовыми, как волосы. Внимание же Неллы привлекли огромные стены у входа на Тропу безмолвия. Тянущиеся вверх папоротники, романский стиль, мощеные дорожки и арочные окна – ощущение такое, будто она провалилась сквозь время или попала в средневековую картину.

Вынужденное молчание вполне ее устраивало. Следуя за Романом (его действительно так звали) по аллее, огибающей крошечный островок, кроме их шагов она слышала только мягкий шорох набегающих на камни волн, далекий звук мотора и дыхание Джетта у

Она обернулась и бросила на него сердитый взгляд.Тебе обязательно идти так близко? Может, приклеишься к заднице своей подружки?

Он ответил ей таким же сердитым взглядом, так и не дав понять, разобрал он ее молчаливое послание или нет.

Нелла прибавила шагу. К несчастью, на ней были пурпурные леггинсы Lululemon, которые представляли ее задницу в наилучшем виде. Не то чтобы Джетт это заметил или его это волновало, но все же ей было трудно сосредоточиться, зная, что во время подъема по ступеням глаза Джетта окажутся на одном уровне именно с этим прекрасным образцом спортивного дизайна.

Он встречается с Дейзи. Твоей коллегой. Твоей подругой. Он отменил их свидание, чтобы отвезти тебя домой. Потому что пообещал твоим брату и матери играть роль телохранителя, чтобы ты не закончила свою жизнь, повесившись на потолочном вентиляторе в офисе, до того как это дело дойдет до суда.

Она спорила сама с собой всю оставшуюся часть пути, игнорируя знаки на итальянском, английском и куче других языков, призывавшие ее наслаждаться тишиной, освободить свои мысли и понять, чтопроблемы – лишь в нашем сознании.

Проблемы определенно были не только в ее сознании. Проблемами стали розоволосая идеальная девушка, дисфункциональная итальянская династия, мертвый университетский друг, испорченное детство и поцелуй, которого никогда не должно было случиться.

Если она собиралась остаться Джетту другом и убедить его не уезжать из Бинди-Бинди, то Дейзи была идеальным козырем и помощницей. Тогда откуда эти недостойные порывы отрезать идеальные розовые локоны коллеги и пинком отправить ее в море через Стену безмолвия?

Лицемерка. Никудышная подруга. Сколько раз она вспомнила Кларксона после того, как села в самолет? Именно от людей такого типа она пыталась избавиться в собственной жизни с помощью системы испытаний.

Достигнув кованых ворот аббатства, Нелла постаралась встать как можно дальше от Джетта. Впрочем, стараться не пришлось – Роман уже оттеснил его в сторону.

«Только женщины»– прошептал он одними губами и снова подмигнул Нелле.

Горячий итальянский парень – то, что нужно, чтобы отвлечься. Роман был, наверно, лет на пять моложе, и волос на лице у нее было больше, чем у него (разумеется, до восковой эпиляции, которую она проходила раз в два месяца). Он уже намекал, что они могли бы покататься вечером на лодке, и она собиралась отказаться, но теперь, сражаясь с ядовитыми мыслями и противостоя ощущению дыхания Джетта на своей шее, подумала – а почему бы нет?

Монахини работали в саду – что-то срезали, ровняли и обрывали под лучами солнца, которое наверняка припекало их черные одежды.

Нелла кивнула Ариане. Здоровый цвет еще не вернулся на ее лицо, но ее по крайней мере перестало тошнить. Может, и вправду беременна, подумала Нелла. В таком случае было бы намного легче получить ДНК Фореста для Макс.

Нелла просунула ладонь между прутьями прохладных металлических ворот и попыталась отогнать дикую мысль, что они вот-вот сомкнутся и отсекут ей руку по запястье. На ладони красовалось написанное маркером жирными буквами одно лишь слово – РОЗЕТТА.

Ближайшая к ним монахиня, молодая женщина с огромными садовыми ножницами, близоруко посмотрела на ладонь, коротко кивнула и положила инструмент на траву.

Рядом с собой Нелла почувствовала дрожащее дыхание Арианы. Не будь они заклятыми врагами, она могла бы сочувственно сжать ее руку, но сотня лет вражды их семей давала о себе знать, поэтому она так ничего и не сделала, пока Ариана расстегивала свою кремовую блузку.

Другая монахиня, вероятно, Розетта, подошла к воротам. Она была повыше и постарше той, что с ножницами. Годы жизни в молчании, казалось, пошли на пользу коже: хотя ей и было, наверное, лет пятьдесят с небольшим, морщин вокруг рта и глаз образовалось очень мало.

Розетта остановилась в метре от ворот; выражение ее лица оставалось нейтральным, но карие глаза смотрели с любопытством. И глядела она только на Ариану.

Нелла тоже посмотрела на нее и едва не вскрикнула от изумления.

Ариана уже расстегнула блузку, под которой обнаружился черный кружевной бюстгальтер. Как она раньше не замечала, что у этой молодой женщина такая невероятная грудь? Ну да, конечно. Они же смертельные враги. К тому же Ариана всегда носила что-то безвкусное и мешковатое.

Она стянула вниз кружево с левой груди – не сексуально, как это делают модели Victoria’s Secret, но так, словно показывала врачу подозрительную родинку. То, что открылось под кружевом, походило на кельтскую татуировку, но на самом деле представляло собой герб в форме сердца.

La Marca Cuore.

Люди могли говорить что угодно о Барбарани, но по крайней мере они не опустились до мафиозных ритуалов, как Ла Маркас, и не стали помечать членов семьи и верных слуг своим клеймом. Прямо над сердцем. Чтобы было куда вонзить нож предавшему.

Но Розетта смотрела не на это, и дыхание застряло у Неллы в горле, когда она поняла, что на самом деле показывает монахине Ариана. Ей даже пришлось отвести глаза, чтобы не видеть красные и багровые шрамы на коже. Маленькие черточки, похожие на отметины на стенах тюремной камеры – счет дней заключения.

Нелла не знала, откуда эти шрамы и что они означают.

Что-то произошло между Розеттой и Арианой. Что-то неосязаемое и странное, как холодный ветер над пустынной равниной. Понимание. Розетта наклонила голову, и Ариана медленно кивнула, по ее щеке скатилась слеза. Все по их сторону ворот затаили дыхание.

Так же быстро, как и появилась, Розетта развернулась и направилась к аббатству.

Нелла едва не закричала от злости. Молчание – чушь. Она схватила Ариану за руку. Та застегивала пуговицы дрожащими пальцами. Подняв голову, она посмотрела на Неллу и покачала головой –извини.

Внутри все кричало, и на небе сознания сияющее лицо Кларксона, словно закатное солнце, медленно опускалось за горизонт. Нет. Нет. Не может все закончиться вот так. Ей нужен этот ключ. Они должны попасть в дом Ла Маркас. И узнать, что же случилось с Кларксоном. Нелла знала, что все это как-то связано. Он не покончил с собой, просто не мог.

Она уже посмотрела вверх, прикидывая, где упадет, если попытается перелезть через ворота аббатства, но какое-то движение заставило ее опустить глаза. Их взгляды встретились – Неллы и Арианы, – и две женщины посмотрели друг на друга так, как смотрят люди, находящиеся на одной стороне, – союзники.

Розетта вернулась и протянула сжатую в кулак руку. Со стороны это выглядело нелепо, словно она хотела ударить кулаком о кулак. Ариана, все еще в расстегнутой блузке и с сохнущими на щеках слезами, протянула дрожащую руку ладонью вверх, и Розетта уронила на ту

В глубине сознания Неллы что-то дрогнуло и оборвалось. Нет, это не было разочарование. Не совсем. Что-то другое, настороженное и острое. Что-то, не хотевшее, чтобы Розетта возвращалась, а желавшее перелезть через забор. Потому что теперь все казалось слишком простым.

На брелоке, в прозрачной пластиковой капсуле, был адрес. Едва взглянув на него, Роман повел группу обратно по той же брусчатой Тропе безмолвия, держа курс на частное владение со стенами цвета заварного крема.

Нелла сгорала от любопытства – о чем без слов поговорили эти две женщины? Она слышала, как на катере Ариана сказала Джетту, что Розетта – ее тетя, а значит, под монашескими одеяниями она, вероятно, носила такую же татуировку.

Монахиня передала ключ, ничего не спрашивая, словно ждала их. Но это ведь невозможно? Если только Кларксон не вышел на связь с аббатством перед смертью – и не сделал об этом запись в своих заметках. Или, возможно, у Розетты была другая причина ожидать Ариану. Так или иначе, Нелла надеялась, что найдет ответы в желтом доме.

Ариана передала ключ Роману, замок щелкнул, и в тот момент позади них раздался крик.

– НЕТ!

Холодная, грубая кладка. Духота. Кожа, перец, пот. Нелла судорожно вдохнула, ударившись спиной о неприступный камень желтого дома. Кто-то прижал ее к стене в переулке.

Джетт.

– Что ты… – Но она не могла говорить; она была измотана, дезориентирована, у нее перехватило дыхание. Они оказались слишком близко. Его грудь вздымалась и опускалась, прижимаясь к ее груди, как бурный прилив к скале. Он обхватил ее руками, вдавив в стену.

Защищая.

Контролируя.

Она ненавидела это слово, но реакции отторжения оно не вызывало. Его запах окутал ее – Джетт принял душ и переоделся в самолете, и она чувствовала ароматы шампуня с гибискусом и пены для бритья, солнцезащитного крема, который он нанес по требованию Дейзи, а также привычный для него терпкий запах кожи и мускулинности.

Вдохнув его, она вспомнила последний раз, когда они были так близки. То, что он шептал ей в ухо, касаясь его губами. Ее собственную ложь. Что будет, если сейчас она прошепчет правду?

Я завелась.

Я сгорала от желания.

Она так старалась держаться от него подальше, вне поля его зрения, но как только их дыхания слились, все рухнуло в одно мгновенье. Нелла подняла взгляд…

– Все в порядке! – Из-за угла дома показались розовые кудряшки Дейзи.

Нелла и Джетт отпрянули друг от друга.

– Просто ребенок подбежал слишком близко к краю! – ее улыбка слегка померкла при виде Неллы, на раскрасневшемся лице которой промелькнуло виноватое выражение, и Джетта, чья грудь вздымалась от тяжелого дыхания. – Ты так серьезно относишься к роли телохранителя, да? – поддразнила Дейзи, улыбаясь Джетту. – Вечно играешь героя.

Было ли это намеком на отмененное из-за Неллы свидание? Знала ли Дейзи, куда он так спешил?

Ариана и Роман уже вошли в дом, и Дейзи прошла в открытую дверь, оставив Неллу и Джетта снаружи. Одних.

– Какого черта? – прошипела Нелла. О молчании после недавнего крика можно было забыть.

Он посмотрел вниз, где женщина отчитывала плачущего белокурого мальчика.

– Кто-то закричал… Я подумал, что мы в опасности. Ну и среагировал слишком… остро. Извини. – Он так и не посмотрел ей в глаза.

– Да уж, остро. Мягко говоря.

– Знаю. – Она лишь теперь обратила внимание на то, какой у него напряженный голос. – Знаю.

– Что с тобой происходит? – Она сложила руки на груди. – Ты странно себя ведешь с тех пор, как Эйвери высадила тебя у ангара. Кстати, ты так и не объяснил ничего. Это все из-за…

– Нет. – Он произнес это таким покровительственным тоном, что она съежилась, как провинившаяся школьница. – Я просто не хочу рисковать твоей безопасностью.

– Ну, спасибо, что спас от громкого крика. Уверена, генерал-губернатор уже готовит церемонию награждения тебя медалью за храбрость. Только не строй из себя рыцаря в сияющих доспехах. Тебе платят за то, чтобы ты присматривал за мной.

– Конечно. У меня не было отца-миллиардера, так что приходилось работать. – Он сжал переносицу, что делал в последнее время чертовски часто.

Работа.

– Знаю, тебе это неприятно, ноинстинкт– это все, что у меня есть и на что мне приходится полагаться, ведь я не сужу о людях, основываясь на статье об отношениях в «Космополитене» за 2007 год. Есть много такого, о чем ты не знаешь.

– Как, например, о том, что ты встречаешься с моей помощницей?

– Ты серьезно хочешь выяснять это здесь?

– Или то, что вы с Эйвери теперь лучшие друзья?

– Ладно, значит, так и сделаем.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга, а потом тишину нарушил веселый смех Дейзи и Арианы в ответ на какие-то слова Романа.

– Да что такое с этим парнем? – проворчал Джетт. – У него что, из члена вино капает?

– Не волнуйся, не думаю, что он положил глаз на Дейзи. Разве что и ее пригласил на лодочную прогулку при луне сегодня вечером…

– Ты серьезно? Он уже пригласил тебя? – Давно тлевшее раздражение прорвалось наружу. Но как его понимать? Нелла не представляла. –Лодочная прогулка?На одной из тех вонючих посудин, пропахших рыбьими потрохами, что мы видели у причала? Я думал, европейские мужчины должны быть романтиками. Неужели он надеется, что после такой прогулки у тебя вспыхнет к нему неутолимая страсть?

– Ты говоришь так, потому что сам эксперт по этой части?

– Ох, пожалуйста. – Он скопировал ее позу, скрестив руки на груди, и посмотрел на нее серьезными глазами, но его губы кривились в порочной ухмылке. – Мне не нужна гребаная лодка или лунный свет. Пять минут на заднем сиденье моей машины – и дело в шляпе.

Пауза тянулась невыносимо долго. Нелла всегда знала, что сказать. Но сейчас в голову не приходило ничего колкого и остроумного.

Наверно, потому что против правды аргументов нет.

Если судить по тому поцелую в офисе…

Что со мной не так?

– Извини, – сказал он. – Я не это имел в виду…

– Знаю.

Напряжение вдруг спало, дышать стало легче. Она открыла рот, но не успела ничего сказать, потому что из дома долетел голос Дейзи.

– Нелла, тебе нужно подойти и взглянуть на это.

Еще не успев ничего увидеть, она уже поняла – что-то очень и очень не так.

Глава 26

Нелла

На террасе отеля, среди обломков своей обрушившейся жизни, Нелла потягивала апероль спритц. Напиток был точно такого же цвета, что и заходящее солнце – яркая, прекрасная сцена заката разворачивалась у нее на глазах, тогда как в душе еще звучали отголоски отбушевавшего апокалипсиса.

– Искусственный интеллект может вытворять

Но, наверно, значило. И все, что может подтвердить такая экспертиза, Нелла уже знала.

Маттео Ла Маркас был прав. И все это время водил ее за нос.

– Но искусственный интеллект пока не может подделать то, что находится в бутылке, – сказал Роман. – Простите, синьора, но разве вы не нашли то, за чем приехали? – Он сел напротив нее, жестом попросив официанта принести ему выпить.

– Я приехала, чтобы обелить имя моей семьи! В этом доме должны были находиться доказательства того, что вино изготовлено исключительно моим дедушкой. Что оно не является продуктом совместной работы с Антонио Ла Маркас!

– Но… – Красивое лицо Романа исказило недоумение. – Синьор Маттео настоял на том, чтобы я предоставил вам всю информацию, касающуюся этого вина. Он сказал, чтобы мы ничего не говорили, пока не попадем в дом, чтобы это стало для вас сюрпризом!

– Так ты… – Нелла зажмурилась, словно это был сон и, если хорошенько сосредоточиться, то можно проснуться. – Ты работаешь на Маттео Ла Маркас?

– Ну да. Я думал, вы знали! Вы ведь здесь с его дочерью, да?

Какой же дурой она была! И как же Кларксон мог так ошибиться?

Полагая, что хуже уже не будет, она взяла фотографию, которую они нашли в доме Ла Маркас. И снова ошиблась – стало хуже.

– Возможно ли, что это каким-то образом подделано?

– Нет, синьора, это подлинная фотография – мой отец историк. Я сразу узнаю, если что-то обработано в фотошопе или с помощью искусственного интеллекта. Это изображение подлинное.

Нелла посмотрела на крошечный квадратик, приклеенный скотчем к красному шкафу, и взор ее затуманился. Дейзи, Роман и Ариана стояли перед фото, словно охранники перед «Моной Лизой». Глядя на их лица, можно было предположить, что они только что обнаружили мертвеца.

Мертвец стал бы, конечно, предпочтительным вариантом.

Фотография была черно-белой, со слегка выцветшими краями и тонкой белой каймой. Двое мужчин, стоящих плечом к плечу, улыбающихся и обнимающих друг друга, держали перед собой лист бумаги формата А4. Тот самый лист А4, который в настоящее время висел в рамке в пентхаусе Неллы в Перте, с замазанными черным секретными ингредиентами.

Узнать обоих не составляло труда. Тот, что слева, был невысоким, с густыми черными усами и заметной родинкой возле левого глаза. Другой был высоким и стройным, со светлыми волосами и залысинами.

Эмилио Барбарани и Антонио Ла Маркас.

Смертельные враги. Обнимающиеся на фоне недостроенной железной дороги и держащие рецепт, который они создали вместе.

Вместе.

– А вино… – Голос Неллы дрогнул, когда она умоляюще взглянула на Романа. – Можно ли как-то установить, когда оно было изготовлено?

– Да, у нас есть эксперты – они, конечно, есть и у вас в Австралии, – но я могу сказать по бутылке. Видите здесь желобки? – Роман взял ее руку – шокированная, она даже не сопротивлялась – и провел ее пальцем по донышку бутылки. Обычно поверхность здесь гладкая, но сейчас Нелла ощутила крошечные выпуклые бугорки, словно шрифт Брайля. – Это послание, и я один из немногих в этой стране, кто может его прочитать.

Личный винный знаток Маттео Ла Маркас, чтоб тебя. Великолепно.

– Позволь угадать, – выдохнула Нелла. – Там сказано, что это вино было изготовлено Антонио Ла Маркас в том же году, когда была сделана эта фотография.

– И Эмилио Барбарани, – добавил Роман, указывая на бугорки в конце сообщения. – Вместе. Это сообщение – своего рода защита от контрафакта. И некоторые, как и синьор Маттео, полагают, что причина, по которой его больше нет на более поздних бутылках сангве, заключается в том, что только Антонио знал об этой детали. Он делал эту тайную надпись в качестве страховки на случай предательства со стороны делового партнера.

Ей хотелось закричать. Хотелось броситься в озеро Орта и задержать дыхание под водой до тех пор, пока перед глазами не замигают огоньки, и смерть не примет ее в свои мягкие объятья.

Официант поставил перед ними поднос – канноли с фисташками.

Неподалеку целовалась парочка, укрывшаяся под одним из красных зонтиков на берегу. Позади Неллы и Романа раздался смех и зазвенели бокалы. Солнце таяло в ярких оранжевых и розовых лучах над погрузившимся в тень горным хребтом.

Как такое возможно? Неужели весь мир не замечает, что перевернулся с ног на голову? Что все кончено? Что это не может происходить наяву?

Они приехали сюда, чтобы показать неправоту Ла Маркас. Кларксон искал доказательства того, что Барбарани – законные владельцы патента на сангве. Но если Маттео так же легко обвел Кларксона вокруг пальца, как и ее, то как тогда понимать смерть ее друга? Зачем Маттео желать его гибели, если поиски адвоката в доме на озере Орта лишь сыграют ему на руку и докажут его правоту?

– Мои эксперты проанализируют вино, – продолжал Роман. – Но мой предварительный анализ указывает на то, что эти бутылки хранились в доме как минимум пятьдесят лет.

– Так это и есть оригинальное фамильное вино. – Нелла посмотрела на озеро из окна ресторана. – Те самые оригинальные бутылки, которые Ла Маркас и мой дед сделали вместе в Австралии?

Вместе.Это понятие не укладывалось у нее в голове. Оно противоречило всему ее мировосприятию. То, что ее дед и его заклятый враг когда-то были деловыми партнерами. Что они вместе улыбались для фотографии. Вместе подписались внизу рецепта, который создали общими усилиями.

Но ее дед предал своего партнера. Почему?

А затем Эмилио Барбарани умер. При подозрительных, как утверждали Барбарани, обстоятельствах.

От естественных причин, как настаивали Ла Маркас.

– Я отправлю несколько бутылок своим экспертам в Австралию для независимого анализа. – Нелла ненадолго обрела голос, хотя он срывался, пропадал и вновь появлялся, словно плохая радиосвязь. Ей было невыносимо сознавать, что у нее совершенно нет контактов в винном мире, а значит, придется обращаться за помощью к Тому. Она сделала еще один глоток уже теплого напитка, почти осушив бокал.

Роман вежливо кивнул, но они оба знали – это бесполезная затея. Анализы покажут, что вино изготовлено по тому самому рецепту, на котором семья Неллы сколотила состояние и на котором она продолжает зарабатывать по сей день. Они покажут, что вино было изготовлено в то же время, когда была сделана эта фотография, доказывая: эти двое создали его вместе.

Роман рассказывал о том, как проводится экспертиза вина, а Нелла наблюдала за каплями конденсата, стекающими по его нетронутому стакану с газированной водой. В ушах у нее звучал голос Дейзи.

– Фотография ничего не доказывает, Нелла. Она лишь дает основание предполагать, что эти двое вели бизнес

–Доказательная база Ла Маркас строится на балансе вероятностей,– возразила ей Нелла. –Они должны были лишь убедить судью и присяжных в высокой степени вероятности того, что рецепт принадлежит им. Это не уголовный процесс, где нужны неопровержимые доказательства. Фотография, вино, которое мы нашли, – этого более чем достаточно.

Нужно позвонить Тому. Нужно рассказать матери. Всей семье. Всем, кто полагался на нее в разрешении этой ситуации.

Неудивительно, что Кларксон ничего не сказал Тому. Что бы он сделал, добравшись до острова Сан-Джулио? Если бы ему удалось уговорить Ариану достать для него ключ. Бросил бы Кларксон вино в воду? Сжег фотографию? Как? Он не смог бы попасть в дом без Арианы или кого-то из Ла Маркас. И она ни за что не стала бы молчать.

Нелла со злорадством представила, как Ариана страдает от приступа рвоты у себя в номере наверху, где за ней присматривает Дейзи. Но это уже не имело значения. Нелла сделала то, чего никогда не должна была делать: доверилась Ла Маркас. Отрицать тот факт, что они нашли вино, было уже невозможно. Ариана все видела. И Роман подтвердит ее показания. Доказательства попадут в суд, независимо от того, представит она их сама или нет. Все кончено.

– Синьора? – В голосе Романа звучало напряженние человека, который уже некоторое время пытался привлечь ее внимание. – Что вы думаете?

– Я… – Она не имела ни малейшего понятия, о чем он спрашивает. Возможно, о вине. О рецепте. О том свидании, на которое она согласилась сто лет назад. – Мне нужно…

Она не знала, куда идет, знала лишь, что не может оставаться здесь.

Отель предстал размытым, красным с золотом пятном с ярко-кобальтовыми вставками окон. Вечер поглощал зимнюю синеву неба. Запах яичной пасты и свежего базилика. Она была рядом с рестораном. Ресторан – это люди. А люди – это…

– Оливер?

Глава 27

Нелла

– Что ты здесь делаешь?

Нет, это невозможно. Она невольно отпрянула от внезапно возникшей перед ней фигуры. Может, у него есть брат-близнец?

Сейф. (Но Грей сказал, что разберется с этим.) Айпад. (Никто не видел, как Джетт взял его.) А…

– Ты читал его электронную почту, да? – Откуда взялось это чувство, словно к груди приставили нож? – Ты знал, что он планировал приехать сюда.

– Как интересно. Ты вспомнила о письмах Кларксона. – Оливер говорил тихо, как солдат, крадущийся по вражеской территории. Он вышел из тени романтично освещенного ресторана. Да, это действительно был он. Светлые волосы, зализанные назад, будто он только что вылез из душа или из бассейна. На виске пульсировала жилка. Оливер здесь, в Милане. – А ведь увидеть их ты могла, только получив доступ к его айпаду незаконным путем.

– Я нашла его у себя в архиве, – солгала Нелла. – Копы, должно быть, не заметили. А вот ты явно взломал его личный аккаунт.

– Если я в чем-то и виновен, так только в том, что проверил счета моей фирмы. Кларксон купил два билета в Милан. Использовал свою корпоративную карту, чтобы забронировать два номера в этом отеле. Один на его имя, а другой на…

– Ариану Ла Маркас.

Кларксон, похоже, был уверен, что сможет ее уговорить.

– Я знаю, – сказала она. Он наверняка слышал, как колотится ее сердце. – Знаю. Он сказал тебе, что уходит из фирмы.

Всего лишь мгновение – эмоция, словно вспышка молнии, промелькнула на лице Оливера. И все. Что это было? Она не знала и не хотела знать.

– Единственное, что мне точно известно, – сказал он, – так это то, что ты получила эту информацию незаконно. Скажешь, что ты на самом деле делала в офисе Кларксона на том балу?

– Твои родители что, не разговаривали с тобой о пестиках и тычинках? Признайся. Ты знал, что он уходит, и скрыл это от меня, потому что понимал, как это будет выглядеть.

– Тебя это не касается! И, если уж на то пошло, никого не касается.

– Это мотив. И все это никак не объясняет, почему ты здесь.

– Я здесь, чтобы убедиться, что тот, кто убил Кларксона, заплатит за это. Я знаю, ты замешана. Я знаю, ты взяла айпад из сейфа. Вся эта история перепачкана дерьмом из-за твоей семьи. И будь я проклят, если позволю тебе похоронить его память в могиле, которую роет для тебя Маттео Ла Маркас.

Легкие сжались, ей не хватало воздуха. Оливер говорил точь-в-точь как адвокат. Либо все его слова были правдой, либо он убил Кларксона, а теперь явился сюда, чтобы выяснить, чем занимался Кларксон перед смертью и не оставил ли он чего-то, указывающего на убийцу.

– Не веришь мне? – Его лицо исказила гримаса. – Ты всегда ставила себя выше других. Ну согласись, Нел. Ты – не командный игрок. Всегда сама по себе. Говорила, что откроешь вместе с нами фирму, но никогда не думала об этом всерьез, ведь так? Слишком хороша для нас, меня и Кларксона. Но не настолько хороша, чтобы не переспать со своим шофером. Или ты уже поставила точку в этом фарсе? Готова признать, что устроила этот номер с перепихоном только для того, чтобы добраться до сейфа?

– По крайней мере те, с кем я переспала, сами хотели этого.

Нелла запомнит его лицо, пепельно-бледное, с вытаращенными глазами, словно он видел ее впервые, когда она, оттолкнув его, бросилась в переполненный ресторан. Она запомнит его независимо от того, чем закончится это дело. Потому что, несмотря на все, что она только что узнала о своем дедушке, Нелла впервые за очень долгое время почувствовала себя победителем.

Глава 28

Джетт

– Извини. Мне очень жаль.

– Все в порядке. Я понимаю.

– Просто… сейчас неподходящее время. – Джетт потер ладонью лоб. – И я в любом случае скоро уезжаю. Я сразу сказал, что хочу чего-то легкого. – Он посмотрел ей в глаза.

– Я понимаю.

– Ты постоянно это говоришь, но, по-моему, не понимаешь. Мне очень жаль.

– Эй. – Она положила руки ему на плечи. Ее прикосновение успокаивало, расслабляло, а не пронзало, словно электрический разряд, когда обнимающий вонзает нож тебе в живот. – Тебе не нужно извиняться.

– Нужно. Если честно, мне не стоило приглашать тебя на свидание, зная, что я скоро уезжаю из Бинди-Бинди.

И в каком-то смысле я, наверно, пригласил тебя, рассчитывая, что Нелла узнает и вернется. Пусть даже только для того, чтобы накричать.

– Джетт, можно я спрошу тебя кое о чем?

– Конечно.

Им приходилось общаться шепотом, потому что в соседней комнате спала Ариана. Дейзи взялась присматривать за ней, пока та отсыпалась после недомогания, но Джетт больше не мог тянуть с этим разговором. И то ошеломляющее открытие, которое они

– Это из-за Неллы?

– Что? –А еще быстрее ответить не мог, придурок?

– Между вами… что-то есть?

– Что? Между мной и Неллой? – Он засмеялся. Немного истерично. Дейзи смотрела на него. – Да ладно, Дейз. Шофер и Антонелла Барбарани? Думаешь, я настолько глуп, чтобы тешить себя такими нелепыми фантазиями?

– Так ты признаешь, что это фантазия?

– В том смысле, что ничего такого и быть не может. Ни в каком измерении.

– Но я вижу, как ты на нее смотришь.

– Я… Что?.. Я не…

– Ты никогда не думал, что, возможно, она чувствует то же самое?

– То же, что чувствую и я? Уверен, что да. Потому что мое отношение к ней – чисто профессиональное, точно такое же, как к Тому и Луке. Конечно, это может перерасти в дружбу… по крайней мере так бывало. Уверен, Нелла относится ко мне точно так же.

– Она заслуживает счастья. – Дейзи улыбнулась – не печально, а искренне. – Нелла дала мне шанс, хотя и не была обязана. Претендентов на должность помощника юриста с оценками получше и опытом побольше, чем у меня, хватало с избытком, но она выбрала меня, потому что я выросла в провинции и жила с матерью-одиночкой на пособие. Мне нужно было себя проявить. Она сказала, что я постараюсь показать себя, стану работать вдвое усерднее и не отступлю, если придется трудно.

– Должно быть, ты напомнила Нелле ее саму, – не подумав, сказал Джетт.

– Хотела бы я быть хотя бы наполовину такой… невероятной, как она.

– Ты уже невероятная.

Она сдержанно улыбнулась.

– Может быть. Но я не она.

Джетт вздохнул.

– Что бы я ни говорил, чтобы убедить тебя в обратном, ты все равно будешь тянуть за эту ниточку, да?

Она улыбнулась.

– Ты ошибаешься, – сказал он.

Дейзи смотрела на Джетта с каким-то странным выражением, которое он не мог расшифровать. Потом кивнула в сторону двери.

– Надо посмотреть, не захлебнулась ли Ариана собственной рвотой. Хотя это решило бы одну из проблем Неллы.

Джетт тоже кивнул и вышел. Он всегда знал, когда наступает время уходить.

Слух молодых матерей обостряется настолько, что они слышат писк своих новорожденных; они слышат децибелы, которые обычные уши уловить не могут – это что-то вроде эволюционного механизма. Вот и слух Джетта был настроен на малейший звук двигателя. И сейчас, пока он пытался уснуть на комковатой гостиничной подушке, он уловил характерный рев двигателя «Ламборгини Эспада» выпуска 1973 года.

Времени собраться не было, и он вылетел из отеля на обледенелую мощеную улочку без рубашки и босиком.

Ноги взвыли от холода. Джетт завернул за угол в темный переулок, на который выходили окна его номера. «Эспада» все еще была там, и фары ослепили его.

– Эй! Эй! – Он ударил ладонью по капоту и распахнул дверцу, готовясь выбросить из машины и прижать к земле какого-нибудь хулиганистого подростка. – А ну-ка брысь из моей… Нелла?

Глава 29

Нелла

– О… Привет. – Его живот – точнее V-образный рельеф мышц, какой бывает у накачанных парней, – находился как раз на уровне ее глаз. Она констатировала это как факт, не более того, вместе с цветом волос и ростом.

Джетт – накачанный. Небо – голубое. Машина – старая.

Обычное дело, ничего особенного.

Он ее друг. На друзей не пялятся, их не вожделеют, их не включают в эротические фантазии.

Подними глаза. Да подними же ты глаза.

– О… Привет. Какого черта ты здесь делаешь?

– Еду. – Нелла похлопала по рулю. – Педаль газа не работает. – Она нажала на нее, и Джетт болезненно поморщился.

– Стоит на ручнике. – Он обежал машину спереди и запрыгнул на пассажирское сиденье.

Нелла отпустила ручной тормоз. Машина рванула вперед, и их обоих бросило к лобовому стеклу.

– Здесь все на механике. – Он говорил спокойно, но напряженно, как будто она один за другим вырывала у него ногти. – Тебе надо выжать сцепление… НЕ ЭТУ ПЕДАЛЬ… Да… потом передачу… ПЕРВУЮ! Первую передачу, Нелла!

– Почему ты помогаешь мне сбежать? – Она уставилась на мигающий синий огонек на черном устройстве над зеркалом заднего вида. – Что это? Ты никогда не рассказывал мне про эту штуку.

– Видеорегистратор. Эта штука только для тех, кто заботится о своих машинах. И как именно ты планировала сбежать, если до сих пор не отличаешь первую передачу от третьей?

Нелла пыталась дышать, не вдыхая его запах. Не дождавшись ответа, Джетт устало вздохнул.

– И куда ты собиралась сбежать, делая по четыре заячьих скачка в час? – Он издал мучительный звериный рев, услышав скрежет в коробке передач. – Стой. СТОЙ. Ради всего святого, Нелла!

Джетт протянул руку к ее панически искавшей нужную педаль ноге, чтобы остановить этот ужасный скрежет. Пальцы скользнули по внутренней стороне бедра, и вся ее кровь прилила к этому месту.

– Что ты делаешь? – снова спросил он.

– Я не знаю! – Последнее слово, к ее ужасу, вырвалось сдавленным рыданием. – Я просто не могла оставаться там! – Нелла ударила ладонью по рулю. В глазах защипало, и она поняла, что сейчас сломается, и поток затопит город, уничтожая все на своем пути. – Я ничего не могу сделать. Не могу это исправить. Все кончено.

– Ничего не кончено. – Джетт перегнулся через руль и осторожно вытащил ключи из замка зажигания, чтобы она не угробила их обоих. – У тебя есть семья, ты в безопасности. Вот что важно.

– Моя семья? – Она рассмеялась. – Этот лживый, токсичный, жестокий клан, в котором я имела несчастье родиться? Эта семейка, которая вот уже сто лет наживается на лжи? Мои родственнички, которые наняли человека, чтобы он помог им доказать, что они не украли рецепт Антонио Ла Маркас? Человека, который умер, когда приблизился к правде. О чем это тебе говорит, Джетт? Это не Ла Маркас убили Кларксона. Это мы… моя семья… Том или мама, или…

– Нелла. – Джетт и раньше видел ее слезы. Кожа на заднем сиденье его машины оставалась мягкой благодаря слезам, пролитым на нее за все эти годы. Пьяным слезам, слезам после ссор, слезам из-за разбитого сердца, слезам после похищения, слезам после ночей, проведенных со множеством мужчин, которые видели в ней не более чем трофей, добычу, вещь, которой можно обладать. Но никогда еще он не видел ее такой сломленной. Никто и никогда не видел ее сломленной. Потому что Неллу Барбарани не сломить. И уж точно она не обнажит внутреннюю боль на глазах у шофера. Человека, который всегда оказывался рядом, когда ей было хуже всего, когда ей было слишком стыдно звонить кому-либо еще, когда у нее не было больше никого, к кому можно обратиться, – именно он всегда

Джетт смотрел на нее.

Надо бороться. С ревущей накатывающей волной. С нарастающим ощущением потери контроля. С желанием опустить руки. Надо держаться. Иного она не знала.

Нелла провела ладонью по лицу.Соберись. Сожми зубы покрепче.Вообще-то она не собиралась никуда сбегать – просто хотела подставить лицо ветру, почувствовать себя человеком, не имеющим четкого плана.

– Я… я… – Подбородок предательски задрожал. – Я должна бороться… должна доказать…

– Эй. Эй. – Суровый голос и такие нежные пальцы – он убрал ей за ухо прядку. – Ты не должна ничего доказывать. По крайней мере, мне.

Это нежное прикосновение оживило воспоминания о другом прикосновении, там, в офисе. Прикосновении, которое уже не повторится. Он потянулся к ней.

– Все ложь! – Последнее слово вырвалось криком, но его приглушило плечо Джетта. Он притянул ее к себе, и она рассыпалась мелкими осколками. Если бы в тот момент в машине был кто-то другой, она бы справилась, надела броню. Но он был единственным, перед кем она могла сломаться. Единственным, кто соберет и склеит все осколки.

– Вся моя проклятая жизнь… вся мерзость, которую они творили… все люди, по головам которых они прошли, чтобы взобраться наверх… Меня высмеивали, унижали, похищали, пытались изнасиловать и убить – из-за моего происхождения, из-за того, чья я дочь… Я могла вынести все это, потому что была уверена: мое привилегированное положение – заслужено. Мой дед сколотил состояние сам. Он начал с нуля. И вот… Все оказалось грандиозной гребаной ложью. Я сама – ложь!

– Нет, – прошептал он ей на ухо. – Ты не ложь. – Он обнял ее крепче, притянул к себе. – Ты самая настоящая из всех, кого я знаю, Нелла Барбарани.

Она разрыдалась, уткнувшись ему в плечо, шмыгая носом и всхлипывая, наверно, заставив его пожалеть о том, что он сел с ней в самолет.

– Ты заработала абсолютно все, что у тебя есть. Ты отказалась от денег отца, в отличие от своих братьев. Вы с Элайзой снимали в Уиллеттоне ту убогую квартиру, которая – я и сейчас готов это утверждать – была переоборудованной лабораторией по производству наркотиков. Ты работала на двух паршивых работах, чтобы самой оплачивать учебу в юридической школе. И не думай, что я забыл, как отец пытался сломить тебя. Как он дразнил тебя на Рождество и Пасху, чтобы ты взяла его подачки, сдалась, но тебя это только закаляло. Я все это видел, Нелла. Даже после университета ты не воспользовалась состоянием Барбарани, чтобы открыть свою контору. Ты сделала это полностью сама. Все, что ты имеешь, – это твоя заслуга. Ты сама добилась этого. Ты сама все это заслужила. Я не думаю, что ты пыталась доказать что-то ему. Я думаю, ты пыталась доказать что-то самой себе.

Рыдания стихли, унялись, и теперь она только судорожно вздрагивала – словно бурная, неспокойная после цунами вода разбивалась о твердь его груди. Ее сердце стучало все громче с каждым его словом.

– Кто бы ни создал тот оригинальный рецепт – твой дед, Антонио Ла Маркас или они вместе, – это не имеет никакого отношения к тому, кто ты есть, Нелла. Это не значит, что твоя семья от природы плохая или злая. Думаешь, я плохой? Я злой? Моя мать употребляла героин, когда я был еще в ее утробе. Я плохой из-за этого? – Своей теплой рукой он нашел ее ладонь и увлек вверх, провел по мышцам груди и направил мимо шеи к задней части плеча – туда, куда Нелла вонзила ногти несколько ночей назад, но только через ткань рубашки. Теперь ее пальцы нащупали гребни и шероховатости старых шрамов – четкие кружки от потушенных сигарет, след от лезвия ножа и другие отметины, опознать которые она не могла.

– Конечно нет, – выдохнула она, и ее пальцы, действуя сами по себе, прежде чем он успел остановить ее, проследовали по грубому, зазубренному шраму, рассекавшему его лицо. – Конечно, ты не плохой.

Дыхание перехватило. Джетт закрыл глаза, и она почувствовала, как напряглись мышцы его лица. И все же он не остановил ее.

– Так почему же, – спросил он, когда Нелла дотронулась до конца шрама возле уголка его рта, – для тебя все иначе?

Ты ничего не должна мне доказывать.

– Я не знаю, – сказала она.

Он отвел ее руку, сжав ее кулаки в своих и заставил ее посмотреть в его черные глаза.

– Взгляни на меня.

Самый простой приказ, выполнить который не составило труда.

Нелла отчаянно хотела снова прикоснуться к нему, снова спросить, откуда у него этот шрам – не из простого любопытства, а чтобы по-настоящему узнать его. Ей нужно было понять, как сложить воедино все его части. Чтобы стать ему другом. Потому что – и это она не должна была забывать – только другом она и могла ему быть.

– Ты заслуживаешь всего. Твою личность нельзя свести к банковскому счету твоей семьи, ее репутации или ее истории. Твоя фамилия ни черта не значит, потому что ты – это ты, сама по себе. Яростная, независимая, страстная, преданная. Ты можешь взбесить и свести с ума. Твоя семья уважает тебя как юриста – это очевидно, ведь они хотели, чтобы именно ты представляла их в суде, а не Кларксон. Ты даже сама построила свое тело. Я помню, как ты выкладывалась, когда мы бегали вместе. Полагаю, единственное, что ты не заработала сама, что вне твоего контроля, – это твоя внешность, но ты…

На этом его вдохновение, похоже, иссякло.

– Что? – Дыхание стабилизировалось, и она уже могла адекватно воспринимать ситуацию. В частности, обнаружила, что разнюнилась у Джетта на коленях. – Моя внешность? Хочешь сказать, что считаешь меняхорошенькой?

Она попыталась заглушить отчаяние, напомнив себе о том, что Джетта нужно вывести из этой неловкой, слезливой эмоциональной сцены. Так поступают друзья. Но добилась она только того, что он поиграл желваками.

– Нет. Я бы так не сказал. – Он сверкнул глазами и скользнул по ней тяжелым взглядом. – Ты не хорошенькая, Нелла. Девушка, работающая на паромном терминале, – хорошенькая. Дейзи – хорошенькая. Ты… – Он закрыл глаза, будто готовясь к удару. – Ты прекрасна.

Это прозвучало почти беззвучно, просто выдохом, но она услышала. Неохотное, без всякого почтения, едва ли не грубое признание, как вынужденное признание в убийстве.

У Неллы перехватило дыхание. Ее и раньше называли прекрасной. Но это было просто слово. Оно никогда не звучало так. Оно никогда не характеризовало ее целиком. И она знала Джетта пятнадцать лет, но он ни разу не давал понять… Ей бы и в голову не пришло, что на самом деле… Неужели он действительно так думает? И почему, черт возьми, почему, на фоне всех сегодняшних потрясших мир открытий, именно это вышло на первый план?..

Туман в голове Неллы рассеялся, и слова Джетта обрели ясность. Она отодвинулась на свое сидение. Ощущение было такое, словно она, отказавшись от тепла Джетта, голой бросилась в ледяное озеро.

– Я с ней расстался, – сказал он глухим голосом.

– Почему?

Он откинулся на спинку сидения, и его лицо скрылось в тени. Она задержала дыхание.

– Потому что я уезжаю.

Она кивнула, стараясь не замечать острую боль в груди. Конечно, с Дейзи он порвал не из-за того глупого поцелуя, который был всего лишь частью уловки, чтобы их не арестовали. Да, он назвал ее прекрасной, но это не означало, что он думал о ней вэтомсмысле. Так, как думает и не может не думать о нем она.

– Как бы ты поступил, если бы я попросила тебя остаться? Если бы сказала, что хочу, чтобы ты остался?

Он сглотнул.

– Так ты попросишь?

– Почему бы и нет? Думаю, да. Ты не хочешь привыкать к какому-то месту как к дому из-за того, что случилось с тобой в детстве. Но ты здесь уже пятнадцать лет. Ты действительно думаешь, что сможешь просто оборвать все связи и уехать? Грей? Макс? Я?

– Ты?

– Да. – Она перевела дух. – Мы же друзья, разве нет?

Сжав кулаки, он уставился в лобовое стекло.

– Нет.

Ее сердце треснуло раньше, теперь же оно разлетелось на осколки. И эти осколки, острые, зазубренные, пронзили все ее внутренности. Она истекала кровью.

– Что?..

– Я не могу быть твоим другом, Нелла. Прости.

Осколки разбитого сердца острые. И Нелла знала, как ими можно ранить.

– Потому что считаешь себя недостойным меня? Потому что ты шофер, а я принцесса Антонелла в своей гребаной башне из слоновой кости? Думаешь, ты единственный на всем свете, у кого было дерьмовое детство, и ты волен взять и уехать в любой момент, когда захочешь, не думая о тех, кого ранишь?

– Я не могу быть твоим другом, – прошипел он, – потому что никакой дружбы у нас больше нет и быть не может. Если что-то и возникло раньше, теперь оно разрушено. Потому что…

– Потому что мы целовались?

– Потому что я не могу выбросить тебя из своей гребаной головы! Я не могу быть твоим другом с этими мыслями. Не могу… – Голос у него сорвался. – Номер семь.

Испытание № 7 (Не шути с океаном – никогда не спи с другом).

– У меня тоже не получается об этом не думать. – Нелла не могла смотреть на него. Не могла позволить ему увидеть, чего стоило ей это признание, увидеть ее уязвимость, наготу ее правды.

Джетт снова вздохнул. Они сидели на приличном расстоянии друг от друга. Два человека, два коллеги, два хороших знакомых в дорогом, винтажном итальянском автомобиле, как будто просто ждали у долгого светофора.

Он посмотрел на нее, скользнул взглядом по рулю, по расслабленным ногам, которым больше не нужно было давить на педали.

– Почему ты так и не восстановила права?

Она посмотрела на него.

– А почему ты не уехал? Почему нарушил свое правило не задерживаться больше года?

И на этот раз было уже неважно, кто сделал первый шаг, потому их ответы совпадали.

Глава 30

Джетт

Поток, который он так долго сдерживал, хлынул из чердака. Пол провалился, коробки расползлись, и все темные уголки залил ослепительный, режущий глаза свет. Все, что он хранил подальше от чужих глаз, все задвинутые поглубже воспоминания рухнули на землю. Улыбка Неллы в зеркале заднего вида его машины. Показавшиеся из-под футболки бедра, когда она потянулась за чашкой в коттедже Грея. Замо́к ее ног, сомкнувшихся за его спиной, когда он поднял ее на стол. Ложбинка между грудей, когда она наклонилась, чтобы взять бутылку с водой из кармашка водительской дверцы. Завораживающий шелест волос, когда она собирала их в хвост, ее острый язычок у него во рту – жадный, любопытный, дерзкий. Он открыл ей все свои тайны, которые, как ему казалось, уйдут вместе с ним в могилу.

Из-за тебя я задержался здесь дольше, чем где-либо еще.

Она прикусила его губу, словно хотела попробовать на вкус его мысли.

Это бессмысленно. Потому что между нами ничего не может быть. Но когда я закрываю глаза, то всегда вижу тебя.

Она притянула его к себе, и мысли стали путаться.

– Такая прекрасная. – Он поцеловал ее в шею, спустился к груди и коснулся края футболки.

– Ты тоже. – Она снова провела пальцами по его лицу, и ее длинные ногти коснулись шрама.

Он вздрогнул и снова уткнулся ей в шею, чтобы она не увидела выражения его лица. Конечно, это не всерьез.

– Ты уверена? – Он с трудом оторвался от ее кожи.

– Просто заткнись и поцелуй меня.

– Нелла.

Она посмотрела так, что сердце сжалось, будто стиснутое в кулаке.

– Бога ради, да, я хочу, чтобы ты меня трахнул. Тебе письменное разрешение требуется или…

Он прервал дерзкие речи, накрыв ее рот своим, и она застонала. Общими стараниями они стащили через голову ее футболку. Прикосновения жестких кружев бюстгальтера к его обнаженной коже оказалось достаточно, чтобы он потерял самообладание. А когда она схватила его за плечи и потянула к себе, чтобы почувствовать, как сильно он ее хочет, все стало еще хуже.

– Ты невыносима, – сказал он, опускаясь губами к ее груди. – Невыносима.

– Ничего такого, чего ты не видел бы раньше, – подразнила она, проводя пальцами по его волосам.

– Я никогда не смотрел.

– Никогда?

– Никогда.

– Ну конечно. – Она обвела пальцем его губы. – А в ту ночь, когда ты, не постучав, ворвался в апартаменты в Перте?

– Когда ты… как это ты сказала… была близка к оргазму?

– Ну да, была, – без особой уверенности сказала она. Старые стены еще не рухнули полностью, но начали трескаться.

– Знаешь, о чем я подумал, когда вошел и увидел тебя с ним?

Глаза у нее вспыхнули. Она снова притянула его к себе, впилась жадными губами в губы, а когда отпустила, выдохнула:

– Скажи.

– Сначала… – Он обвел пальцем ее губы, как только что делала она, и медленно двинулся вниз – по шее, по кружеву бюстгальтера, по животу – и остановился у пояса шорт. Она попыталась подтолкнуть его ниже, но он покачал головой и положил руку ей на живот. – Сначала я подумал, что мне нужно вынести себе мозг, чтобы избавиться от этого образа. Где ружье?

– Этого образа?

– Ты в своем гребаном белье, – выдохнул он. – Как, по-твоему, я должен был после этого функционировать? Я даже не помню, что тогда говорил. Удивительно, что вообще вспомнил, зачем пришел. Я до сих пор прихожу в ужас всякий раз, когда ты…

– Всякий раз, когда я

Он зарычал, прижался бедрами к ее бедрам и наклонился так, что их носы соприкоснулись.

– Теперь ты понимаешь? Ты понимаешь, что делаешь со мной? Каждый. Чертов. День?

– Каждый день?

– Каждый день.

– С каких пор?

Наверно, надо было солгать, но он почему-то знал, что она поймет. Слишком многое он выдал.

– С самого начала.

– А потом? Что ты подумал потом? – Ее голос звучал спокойно, но часто вздымающаяся грудь выдавала волнение.

– О… – Он улыбнулся ей в шею. – Я подумал, что не позволил бы тебе лежать с таким выражением на лице, если бы оказался в подобном положении.

Нелла прикусила губу, и ее пальцы снова оказались в опасной близости от его шрама. На этот раз он закрыл глаза и позволил прикоснуться к нему.

– Я юрист, Рэндалл, – прошептала она. Он издал какой-то звук, похожий на мычание. – Мне нужны доказательства.

От этих слов пламя вспыхнуло у него в крови, и долго дремавшее желание рванулось наружу, словно лава из проснувшегося вулкана.

– Ты солгала. – Его пальцы нашли нужный ритм, и она прикусила его нижнюю губу и выгнулась дугой. – Сказала, что не завелась там, в офисе. Ты солгала, Нелла? – Она закрыла глаза, но вырвавшийся из горла звук говорил яснее слов. Видел ли кто-либо ее такой, подумал он.

– Да.

– Ага. – Он поцеловал ее так глубоко, что по коже будто пробежал электрический разряд. – Я так и думал.

– Чертова задница, – прошипела она, впиваясь ногтями ему в спину и притягивая его к себе.

– Уже? Я думал, мы не будем торопиться.

Она то ли застонала, то ли усмехнулась и хлопнула его по плечу. Он слышал этот звук множество раз – после беззлобных шуток и невинных розыгрышей. Неужели все шло к этому? Звук был знакомый и в то же время странный, как и ее тело, одновременно сильное и уязвимое.

Друзья,подумал он, облизывая кончик ее соска сквозь кружево.Друзья,напомнил он себе, вдыхая ее аромат, когда она подвинулась к дверце.Друзья,прозвучало слабым эхом, когда она развела ноги, ткнувшись коленом в рычаг коробки передач.

– Кто засекает время, ты или я?

– Время?

– Да. Пять минут на заднем сидении, так?

– Мы не на заднем сидении. Ты бы знала это, если бы продлевала права.

– По-моему, ты даешь заднюю.

Он сжал ее крепче и потянул на себя.

Она посмотрела на него большими глазами.

– Запускай.

– Включай таймер.

Он поцеловал ее через нижнее белье, грубоватое и влажное. Вкус, запах был ее, но все, что он пробовал раньше, казалось лишь отголоском этого. Ее ногти впились ему в затылок, и у него закружилась голова, как будто его накачали наркотиками. Он бы убил, растерзал и уничтожил тысячу миров, чтобы снова испытать этот кайф. Он оттянул кружево большим пальцем, приказывая себе сдерживаться, не торопиться, но желание было слишком сильным. Она пробормотала что-то невнятное. Поток ощущений был таким мощным, что он уже с трудом сдерживался.

– Джетт…

Он склонился над ней, как перед алтарем, единственным, которому хотел поклоняться. Единственным, за что отдал бы жизнь. За нее.

– Я не хочу, чтобы ты останавливался, и я буквально умру, если ты меня не трахнешь, – прошипела она, когда он отстранился, слизывая с губ ее вкус.

– Не хочу сделать тебе больно. – Он побоялся, что придавит ее к сидению.

– Ты и не сможешь.

Эти слова все решили. В одно мгновенье пламя потухло, а в следующее все остыло.

Что, черт возьми, он делает? Что, черт возьми, они делают?

Он знал, Нелла имеет в виду, что он не может причинить ей физическую боль. Но ее слова пробудили что-то дремавшее на чердаке, прятавшееся в тени, пока все остальное горело и взрывалось. В том-то и дело, что он сделает ей больно, если доведет дело до конца. Потому что между ними не может быть ничего настоящего. Он не станет для нее отдушиной, не сможет заниматься с ней утешительным сексом. Он уходит. Нелла хотела, чтобы они остались друзьями, а он так не мог из-за своих чувств к ней. Нельзя перепихнуться и уйти. Да, он мог при необходимости притвориться кем угодно, но вот таким – переспать и уйти – он стать не мог. Нелла сказала, что хочет этого, но вдруг для нее это всего лишь способ отвлечься, забыться? Что, если через несколько часов она проснется и поймет, что совершила огромную ошибку? Он никогда не задерживался подолгу на одном месте еще и потому, что не хотел, чтобы его помнили. Здесь же все было иначе. Он хотел, чтобы Нелла запомнила его и не мог допустить, чтобыэтобыло последним воспоминанием. Он не мог стать еще одним поводом для сожалений.

Почувствовав, что мир перевернулся, Нелла притянула его к себе и заглянула в глаза.

– Что такое? – ее губы изогнулись в порочной улыбке, от которой у него защемило сердце.

– Я не могу.

Глава 31

Нелла

Как бывает при высоком разрешении, все ее чувства обострились, будто она приняла тот самый фантастический препарат, включающий неиспользуемые обычно участки мозга. Его запах, давление тела, пальцы, звук голоса, вибрирующий в ней, как в ударной тарелке, звенящей на частоте, слышимой лишь ему одному, – все это поблекло, сделалось черно-белым, словно в кино двадцатых годов. Все замедлилось. Миг, наполнивший ее напряженным, нарастающим блаженством, испарялся из машины. Она начала приходить в себя еще до того, как достигла пика. Удовольствие уходило из крови против ее воли, мучительно.

– Что значитне можешь? По-моему, вся механика в порядке. – Она толкнула коленом твердый бугорок у него между ног. Надо отдать должное, он даже не дрогнул.

Джетт отодвинулся на пассажирском сиденье. Еще минуту назад ей казалось, что заниматься этим в машине так эротично и авантюрно, но теперь она чувствовала себя легкомысленной школьницей, готовой лишиться невинности после двух глотков дешевого вина. Она тоже села, поджав колени к подбородку, и стиснула зубы, пытаясь удержать горящие на языке слова.

Только посмей, черт возьми, сказать, что это ошибка.

– Это ошибка.

Издав глухое рычание, она вжалась лицом в колено, царапнула зубами кожу.

Он опустил глаза.

– Ты делаешь это только потому, что расстроена из-за рецепта.

– И что в этом плохого? Еще пять минут назад ты, кажется, был совсем даже не против. – Она могла бы сказать, что он не прав. Что она вела себя так, как подсказывали чувства, что зрели в ней задолго до их открытия на Изола-Сан-Джулио. Но тогда пришлось бы признать, что она глупая, наивная девчонка. Какой он ее и считает.

Богатая, избалованная наследница,

Отец был прав. Может быть, ей стоило его послушать. Может быть, он знал о дедушке Эмилио и рецепте вина больше, чем признавал. Может быть, гневаясь на дочь из-за ее стремления к независимости, он просто боялся, что, когда Ла Маркас нанесут удар – а это неизбежно, – на его стороне окажется одним солдатом меньше.

В ее голове звучал тихий, мрачный голос, включившийся в ту минуту, когда она переступила порог желтого дома на Изола-Сан-Джулио.

Разве было бы плохо, если бы все это исчезло? Если бы мы проиграли дело? Зачем тогда эти мои испытания? Зачем проверять людей на фальшь и скрытые мотивы? Мы все снова стали бы простыми смертными. Я могла бы жить нормальной жизнью.

У той, кому принадлежал этот голос, были подводка со стрелками и тяга к дорогим сигаретам. С ней говорила Нелла из университетской поры, времени, когда главная тема ее исследований звучала так:«Как вывести Джованни из себя?»

Она могла бы сбежать. Могла бы сказать это прямо сейчас. Сбежать с Джеттом. Вместе, вдвоем. Может быть, тогда он смог бы наконец избавиться от своей татуировки. Увидеть то, что видит она, глядя на него. Понять, что он не просто кто-то, кто может исчезнуть, не оставив следа. Шрама. Если бы она предложила ему сбежать вместе? Что бы он ответил?

– Ты пожалеешь об этом. – Избегая смотреть ей в глаза, Джетт передал ей блузку. – Сейчас ты, может быть, этого не понимаешь, но потом пожалеешь.

– Хочешь сказать, когда ты уедешь, и я снова останусь одна?

Она уже представляла, как они, словно воры, крадутся в ночи, но видение исчезло, сменившись реальностью, стоило только надеть блузку и ощутить ее прохладное прикосновение.

– Ты никогда не будешь одна – у тебя есть семья. У тебя есть Элайза, Дейзи, Иен, Перл.

– Они же не… – Она оборвала себя на полуслове. Хватит унижаться и так уже…Они не знают меня. Не понимают до конца.

– Ты нужна сейчас твоей семье.

– Ох, избавь меня от этих лекций. Не придумывай ерунду в свое оправдание и не изображай из себя альтруиста. Если не хочешь…

– Я не оправдываюсь, Нелла, я…

– Что? Ты не хочешь быть моим другом из-за… из-за того, что есть между нами? Не хочешь трахаться со мной, потому что будешь винить себя за то, что воспользовался моментом, раз уж все равно уезжаешь? У тебя будто заела пластинка, ты все сводишь к тому, что делаешь со мной. А как насчет того, чего хочу я?

– А чего ты хочешь?

Нелла махнула рукой.

– Я хочу быть твоим другом! Не хочу, чтобы ты вспоминал последние пятнадцать лет как просто случайную работу в какой-то другой жизни. Я хочу, чтобы мы не были тебе безразличны. Я хочу, чтобы ты возвращался, навещал нас. Я хочу… я хочу что-то значить для тебя!

Она уже переступила грань стыда, и свежие слезы слились с жалобным стенанием.

– Ты многое значишь для меня. – На фоне ее истерики его голос звучал спокойно и рассудительно. – Но я уже сказал это много лет назад, когда ты спросила. Я не могу быть твоим другом в настоящем смысле этого слова.

– Значит, ты уходишь.

– Все сложно… Я не могу… Нелла. – Он притянул ее к себе так, что ее голова легла на его грудь, и прижался губами к ее волосам.

Того, что было между ними, оказалось недостаточно, чтобы он остался. Скорее это даже отталкивало его. Да, его влекло к ней, он сам признался, но это пройдет. Нужно забыть о случившемся, побороть это чувство, и тогда она сможет переубедить его. Они смогут остаться друзьями. Потому что жизнь без Джетта – это жизнь без какого-то важного органа. Она сможет быть ему другом, конечно, сможет.

Вот он, подвох. Ее плата за привилегии. У нее так много того, что ей не нужно, без чего легко обойтись – и это делает невозможным заполучить Джетта целиком и полностью.

Друзья.

Пусть так и будет. С этим придется смириться.

Взгляд затуманился, сердце стучало в такт мигающему синему огоньку видеорегистратора.

Эта штука только для тех, кто заботится о своей машине.

Что-то щелкнуло в мозгу. Темная дорога Бинди-Бинди, обволакивающий запах Джетта.

Ухмылка Фореста Валентайна.

В моей машине камера, и запись на ней хранится месяцами. Там весь наш разговор, начиная с того момента, как ты решила броситься под колеса.

Макс была права. ДНК – слишком рискованно. Но видеозапись – вот что не смогут проигнорировать даже адвокаты Ла Маркас.

– Я знаю, как добыть доказательства для Макс.

Если Джетт и удивился столь внезапной смене темы, то не подал виду. Он слушал, не перебивая, пока она объясняла. К тому моменту, как план был готов, их дыхание почти вернулось в норму. Вот только когда он потянулся к ней, она снова напряглась и замерла в ожидании. Но он к ней не прикоснулся.

– Дай мне свой телефон. – Джетт достал свой, без чехла, взял ее айпад в ярко-розовом чехле, пролистал, тапнул… Все это время она отчаянно пыталась запустить сердце без дефибриллятора. – Смотри – теперь ты всегда сможешь видеть, где я. – Он провел пальцем по экрану и указал на приложение «Найти телефон».

Жалкая девичья надежда вспыхнула, прежде чем она успела ее погасить.Какой заботливый – выть хочется.

– И в комплекте встроенный электрошокер, чтобы я могла бить тебя током, когда ты будешь возить какую-нибудь другую богачку?

– Я собираюсь работать с трудными подростками на севере. А возить богатых девочек – этим я сыт по горло. – Он отдал ей телефон, все еще хранивший тепло его руки.

Вернувшись в свою комнату, Нелла открыла письмо, которое хотела отправить Ариане Ла Маркас. Выделила весь текст и удалила.

Хватит лжи. Пора говорить правду.

Курсор заморгал в такт глухо бухающему сердцу, когда по экрану побежали другие слова.

Глава 32

Нелла

– Тебе не нужно было приезжать, – глядя в небо, сказала она Тому.

Здесь небо было совсем не таким, как в Италии. Неужели дело лишь в смене полушария? Или причина в надвигающихся лесных пожарах? Уровень пожарной опасности в окрестных городках, включая Бинди-Бинди, был повышен до оранжевого. Или дело в том, что все перевернулось с ног на голову?

– И чем это

– Ты прав, – сказала Нелла. – Приехал бы в Италию, и вся пятидесятилетняя история Ла Маркас и Барбарани была бы полностью переписана.

– Я бы нашел возможность…

– Чтобы что? Уничтожить улики, о которых знали Маттео и все его сообщники? Улики, которые Ариана видела своими глазами? Кстати, поэтому он и позволил нам забрать ее…

– Это была твоя идея! – не сдавался Том. – Нашего брата похитили, потому что ты его подставила.

– Не похитили, а обменяли.

– И все равно Маттео выигрывает. Ты хотя бы представляешь, что будешь делать завтра?

Завтра. Она не видела Ариану с тех пор, как Маттео встретил ее у самолета. Нелла не знала, прочитала ли Ариана письмо, которое она подсунула под дверь номера, который делила с ней Дейзи. Та самая Дейзи, с которой Нелла не хотела заводить какие-либо разговоры после случившегося с Джеттом в машине.

– У меня есть записи Кларксона. Есть стратегия.

На самом деле у нее не было ничего. Ничего, кроме воспоминания об Ариане в начальной школе: маленькая девочка висит на турнике и со щербатой ухмылкой кричит что-то Луке.

– Хорошо, если так. – Том расправил плечи. – Кстати, Кончетта говорит, что какой-то блондин пытался проникнуть на территорию. Искал тебя.

Нелла болезненно поморщилась. Оливер.

– Она же его не впустила?

Том коротко усмехнулся.

– Ему повезло, что она не готовит тортеллини из грязных адвокатов. Что ему от тебя нужно?

Он думает, что мы убили Кларксона. Или он убил Кларксона и теперь переигрывает, пытаясь это скрыть.

Она покачала головой.

– Не знаю. Но вам всем нужно быть осторожными.

– На территорию он не попадет, – сказал Том таким тоном, будто это снимало все вопросы. – А теперь давай сосредоточимся – я хочу удостовериться, что нам возвращают нашего брата, а не какого-то подменыша с записывающим чипом, который скачивает информацию прямиком на сервера Маттео.

Если бы только Том знал, насколько близок его комментарий к сути ее стратегии. Но лучше пусть не знает, потому что это, пожалуй, самая глупая идея из всех, что когда-либо приходили ей в голову.

Не считая, конечно, эпизода с Джеттом в Италии.

Она попыталась сосредоточиться – нужно убедиться, что из машины вышел именно Лука, – но звук захлопнувшейся дверцы мгновенно перенес ее на залитую лунным светом улицу за отелем. Воспоминание отозвалось болью об утраченном.

Внимание.

– Почему именно сейчас, Маттео? – крикнула она, и голос ее дрогнул. – Если это вино пятьдесят лет пролежало в том доме на озере Орта, почему ты взялся оспаривать права именно сейчас?

Он шагнул ближе, и его длинная тень коснулась тени Тома.

– Смерть вашего отца запустила цепь счастливых событий. Верность до гроба – это не для Барбарани.

– Барбарани живы, – прошипел Том, – несмотря на все твои старания в прошлом году.

– Без вашего имени вы – ничто. Они, может быть, и не понимают этого, – Маттео указал на Неллу и Луку, – но ты-то, сынок, понимаешь, да?

О чем это он?

Том хрустнул костяшками пальцев. Нелла и не думала, что он вообще умеет сжимать кулаки.

Она наблюдала за младшим братом. Лука заметно осунулся, щеки впали, волосы, обычно по моде растрепанные, торчали нелепыми клочьями. Что самое странное, он даже не пытался сделать шаг им навстречу, хотя ни Маттео, ни Рафаэль его не удерживали. Она проследила за его взглядом и уперлась в пуленепробиваемые стекла машины. Кто остался там внутри?

– Передумал, сынок? – громко спросил его Маттео. – Хочешь остаться на нашей стороне? Я тебя не виню – пресса обошлась с тобой сурово. Представь, какой их ждет праздник, когда всплывет то, что всплывет.

Голос Маттео пробрал ее до костей, как порыв холодного, сырого ветра перед бурей. Взгляд Луки наконец встретился с ее, и ей потребовалось все самообладание, чтобы не отвернуться от немого вопроса.

Это правда?

Если во всем этом и был слабенький, даже не лучик, а проблеск надежды, то заключался он в том, что такой обмен Луки на Ариану явно был рассчитан на то, чтобы сбить ее с толку. Маттео очевидно был не против того, чтобы его дочь сопровождала Неллу в Италию – и действительно, все сложилось для него идеально. Так что, конец? Узнает ли она когда-нибудь, что случилось с Кларксоном? Как она докажет, что Форест отравил вино Барбарани?

Просто беги.

Она могла уйти, сбежать. С Джеттом или без него.

Лука сделал шаг вперед, и мысль о побеге улетучилась. Она будет бороться. За тех, кто ей дорог.

И ей еще надо поработать над тем, чтобы сохранять невозмутимое выражение лица. Хотя это было уже неважно. Завтра весь мир узнает, что ее дед – лгун и вор. И ее жизнь – фальшивка.

А Маттео Ла Маркас – настоящий Робин Гуд, возвращающий обиженным украденное.

– Я сказал тебе оставаться в машине, – бросил Робин Гуд.

В первую секунду Нелла подумала, что он обращается к Луке, но, когда над дверцей мелькнули светлые волосы, внутри у нее все сжалось. Неужели Маттео захватил с собой Фореста? Но из машины вышла Ариана Ла Маркас. Прочла ли она то письмо? Или просто выбросила? Использовала как туалетную бумагу?

– Оставь их, – сказал Маттео дочери. – Не будь жестокой, Ариана. Пусть проведут в покое эту последнюю ночь. Последнюю ночь как правители своего королевства.

– Мне не нужен ее покой, – сказала Ариана. – Я просто возвращаю кое-что.

Если голос Маттео был началом бури, то голос Арианы ударил молнией прямо в сердце. Эта Ариана уже не была той бледной и дрожащей бедняжкой, которую Нелла видела на острове.

После визита в аббатство Нелла старалась не думать о шрамах на ее животе, но все же задавалась вопросом, а допустили бы их в дом, если бы Ариана не изуродовала себя таким образом. Пребывала бы Нелла сейчас в блаженном неведении?

Был бы Кларксон жив?

Нелла знала Ариану не очень хорошо. Но понимала, что такую Ариану она еще не видела. Да и многие ли видели?

И эта Ариана пронзила Неллу взглядом, как то лезвие, что искромсало ее собственную плоть.

Разгневанная.

Жестокая.

Жаждущая крови.

– Что ты сделала? – прошептал Лука, когда Ариана пересекла нейтральную полосу между двумя семьями, и Нелла наконец разглядела, что у нее в руках.

– Я написала ей письмо.

– Почему у нее в руках пара ковбойских сапог? – спросил Лука.

– Не знаю.

Ариана остановилась перед ней, и Нелла ощутила жар ее ярости.

– Твоя помощница оставила свою обувь в нашем номере.

– Ариана, ты получила мое…

– Ты выиграла. – Она протянула пару сапог.

– В каком смысле?

Дочь Маттео Ла Маркас наклонила голову.

– Теперь мы квиты, Антонелла.

– Квиты? –

– Не делай вид, что это что-то другое. – Ариана опустила руку и повернулась. Но тут же резко обернулась, и ее тугой конский хвост хлестнул по лопатке. – И гори в аду, Антонелла Барбарани.

Прежде чем Нелла успела перевести дух, ее уже и след простыл.

– Во имя всего святого… – начал Том.

Нелла подняла сапоги – они оказались тяжелее, чем можно было представить.

– Это обувь не Дейзи, – сказала она.

Глава 33

Нелла

– Ты сделала это, – сказала Макс, – ты, черт возьми, сделала это. Ты и вправду крутая. А я этим словом никогда не разбрасываюсь. Ты – Законница… о, нет, это ужасно… Адвокат-Ангел, Киска-Обвинительница, Судейская Тра…

– Макс. – Нелла потерла виски; мигрень давила на них, как раздраженно давят пальцем на сломанную кнопку лифта. Из главного офиса через закрытую дверь доносились громкие голоса. – Это неправильно.

– Ага, верно, женщины пока еще это словечко к себе не применяют, да?

– Я не об этом. – Нелла ткнула пальцем в экран, вокруг которого собралась небольшая толпа, просматривающая запись с видеорегистратора из машины Фореста. Несколько карт памяти обнаружились в носке левого ковбойского сапога. В воздухе витал аромат духов Арианы – клубника и карамель, что-то дорогое, – напоминание о ее последних словах. – Я вот об этом.

Макс вскинула бровь.

– Ты хочешь сказать, что будет неправильно показать полиции доказательства совершенного Форестом преступления? Что это он отравил вино, из-за чего умерла девушка?

– Я хочу сказать, что Ариана не преобразилась в полночь, как диснеевская принцесса. Она не могла в один миг прозреть и понять, что ее жених – кровососущий паразит, а ее отец… ну, сама знаешь. Была какая-то причина, почему она отдала нам эти карты памяти.

– Может быть, ты ошибалась, считая ее злодейкой. Или, может быть, мы с Греем достучались до нее в церкви, как бы открыли ей глаза, и она поняла, что мы с Греем спасли ей жизнь.

– Ты меня не слушаешь. – Ну почему только она одна видит мир таким, какой он есть? Видит скелеты в шкафу, грязь и зеленый код матрицы? Почему она одна понимает, что для них никакого хэппи-энда не будет?

Злодеи не побеждают.

В конце концов не побеждают такие девушки, как Нелла Барбарани.

– С Арианой что-то не так, – сказала она.

Макс фыркнула.

– Ага. Ее ДНК.

– Нет. Тебя не было в Италии. Я поняла, что совсем ее не знаю, и думаю, что там мы увидели настоящую Ариану. Она была зла, раздражена, но, по-моему, это ее обычное состояние. Потом что-то изменилось. Она…

Желает мне смерти. И даже сильнее обычного.

Макс скрестила руки на груди, и Нелла поняла, что не убедила ее.

– Ты сказала, что написала ей письмо. Ты рассказала ей правду?

У Неллы сжалось все внутри. Просунув письмо под дверь, она тут же пожалела, что написала ей, изложив все, что знает о Форесте. Но дверь была заперта, и вернуть его не было никакой возможности. Дейзи сказала, что находилась в ванной, когда Нелла принесла письмо, но когда вышла, его на месте уже не было, а значит, Арина все-таки его подобрала.

– И? – подстегнула ее Макс.

Неужели коп остается копом навсегда, и ее гребаные полицейские инстинкты так и не отомрут?

– Я,возможно,упомянула тот факт, что, по моему мнению, она когда-то любила моего брата.

– Я уверена, что в твоего брата в какой-то момент были влюблены все. Пока не узнавали его получше. – Макс пожала плечами, но Нелла не отвела глаза.

– Знаю, риск был большой, но я просто не понимаю, как мои слова могли заставить ее отреагировать таким вот образом.

– По-человечески? Нелла, ты сказала ей, что мужчина, которого она любит, убил девушку. Ты заявила, что она любит Луку, человека, которого ее отец, если бы узнал, что она лишь улыбнулась ему, пропустил бы через мясорубку. Гонцу, принесшему дурную весть, нередко отсекают голову. Это естественное желание. – Макс обошла стол и положила руки на плечи Неллы. – Иногда случается и что-то хорошее.

Нелла отступила.

– Со мной – нет.

Смутиться или обидеться Макс не успела – шум за дверью стал слишком громким, чтобы не обращать на него внимание. Чувство вины вспузырилось, как содержимое кипящей кастрюли, и она, отстранив Макс, открыла дверь.

– Что, черт возьми, здесь происходит?

В тот же момент Том ворвался в комнату через главный вход. Взгляд его метнулся от стопки маркеров Дейзи к приоткрытой двери Макс и дальше к портативной колонке Перл, в которой гремели величайшие хиты Адели. Нелла могла бы поклясться, что его гневный взгляд вполне мог прожечь стену и увидеть застывшее на экране лицо Фореста.

– У нас завтра суд, а вы тут вечеринку устроили? – Том сбросил колонку, и она с глухим стуком упала на пол, что, однако, не остановило Адель.

– Еще стаканчик кофе, приятель? – Том уколол Иена ядовитой улыбкой. – Узнаю. Из Toast & Roast, верно?

Иен кивнул, словно признаваясь в террористическом акте, которого не совершал.

– Там в это время довольно людно, ждать минут десять, я прав? Плюс время, которое ты потратил на дорогу туда и обратно. Ты включаешь эти минуты в мой счет?

– Том…

– Что, если за те самые, скажем, двадцать минут, ты мог бы найти тот закон, который нужен нам для победы?

– Том. Выйди. Немедленно.

Глядя на Иена, можно было подумать, что он вот-вот расплачется. И, по правде говоря, он постоянно был не в себе с тех пор, как нашел Кларксона. Нелла вытолкала своего взбешенного брата через черный ход в прохладный полумрак переулка со стенами из красного кирпича. Они остановились рядом с мусорными баками пекарни. В голове у нее билась ужасная мысль:он узнал о тебе и Джетте… он узнал о тебе и Джетте… он убьет Джетта… он…

– Что, черт возьми, это было? – сердито рявкнул Том.

Нелла начала объяснять, опуская имена Арианы и Фореста и делая акцент на вендетте Грея и Макс против отравителя вина, пытаясь апеллировать к человеческой части роботоподобного мозга ее брата.

– Мне плевать на эту гребаную Либби Джонстон. Или на Полли Рейвен. Ты добиваешься справедливости для этих женщин, но какой от этого толк, если Маттео Ла Маркас заберет у нас все?

К горлу как будто подкатил огненный комок.

– Правильно –Поппи. И он не может забрать все. – Ее заколотило. Она снова почувствовала себя живой. Эмоции, которые она подавляла после обнаружения той фотографии, после того как Джетт оттолкнул ее, после того как она открылась Ариане Ла Маркас, а та в ответ вырвала из ее жил артерию и забрызгала ее кровью все стены – все это тлело, а теперь вырвалось наружу. – Он

– Маленькая наивная дрянь. – В черных глазах Тома полыхало адское пламя. – Возомнила себя всемогущей? Вознеслась выше всех нас? Независимая Антонелла, которой не нужны ни семья, ни семейные деньги? Ты вообще понимаешь, что каждый раз, когда ты звонила Джетту посреди ночи, рыдая из-за очередной заварухи, в которую влипла, ты пользовалась папиными деньгами? Бедняжка, слишком тупая, чтобы раскусить манипуляции психопата-сталкера. Безумные вечеринки, наркотики, алкоголь – ты всегда знала, что под тобой страховочная сетка. Ты использовала его – и Грейсона тоже – в своих эгоистичных целях, а потом, когда тебе надоедали удобства в родном доме, уматывала в этот свой университетский бордель. И не говори мне, что ты не имеешь отношения к этому колоссальному облому. Ты – Барбарани, Нелла. Ты в этом по уши вместе с нами. Ты виновата из-за своей крови. И не тешь себя гребаными иллюзиями о величии, родившимися только потому, что ты подрабатывала, переворачивая котлеты и оттирая унитазы, когда училась в университете.

Братья и сестры. Они знают все твои раны. Знают все слабые места и трещины в броне. Знают, куда воткнуть нож.

Том бил наверняка, и она уже задыхалась от злости.

– По крайней мере, я не потратила всю свою жизнь, пытаясь угодить нарциссу-социопату, который дразнил меня любовью, как пса палкой, – бросила она в ответ. – Ты почти завершил свою метаморфозу, Томазо, ты почти стал им. Спорю, ты жалеешь, что не поехал в Италию вместо меня – может быть, ты проглядел бы улики, может быть, нейтрализовал бы Ариану, чтобы тайна предательства дедушки умерла вместе с ней.

Что-то в ее словах сдвинуло невидимый засов. Что-то, о чем она, может быть, задумывалась в темных глубинах ночи, в полудреме между сном и бодрствованием. Что-то, о чем она не хотела спрашивать себя, но что теперь, когда она глядела в бездушные, бездонные пропасти глаз брата, выскользнуло на дневной свет.

– Это ты убил Кларксона?

Глава 34

Нелла

Том на секунду замер, поджав губы.

– Ты убил его, потому что он узнал правду? – Сердце болезненно колотилось, желчь жгла горло подступившим комом.

Сейчас ее вырвет… сейчас…

– Ответ прост, Нелла. – Голос был мягкий и бархатистый, как вино их деда. Том шагнул к ней. Что-то острое царапнуло кожу. До офиса не добежать – он успеет ее схватить.

– Если я такой же, как наш отец, то тебе стоит задать себе лишь один вопрос: убил бы наш отец Кларксона?

Нелла знала ответ, и по жилам словно пронеслась ледяная струя.

– Ты знал, Том? – Не своим голосом спросила она. – Все это время ты знал правду о вине?

Брат был прав. Она была наивна. Она была слепа. Вся эта история была подставой.

– Где доказательства, Нелла? Где та фотография, которую ты нашла? Ты знаешь, что сделал бы папа, а значит, знаешь, что должны сделать мы.

– Я не стану уничтожать улики, Том!

Ты сделал это? Ты убил Кларксона? Ты убийца? Неужели то единственное, что у меня осталась, моя семья – тоже ложь?

– Ты сделаешь то, что я скажу. Ты адвокат, я – клиент. На кону жизнь твоей семьи. Всему придет конец, если это всплывет. Разница между тобой и мной, Нелла, не в том,чтомы думали об отце. Разница в том, что я сделаювсе,чтобы спасти свою семью, а ты сделаешьвсе,чтобы спасти лишь себя. И, давай смотреть правде в глаза, у тебя даже это не получается – так что ты зовешь Джетта или Грея, чтобы они тебя спасли.

Ты убил его? Почему ты не отвечаешь?

– Нелла. – Том хрипел, будто ему не хватало воздуха, его лицо покрылось морщинами, похожими на узловатые корни деревьев у реки, где они когда-то часами играли вместе. – Пожалуйста. – Его отчаяние протянулось к ней, как холодная мертвая рука. Пальцы впились в плечи.Больно.На глазах выступили слезы. – Пожалуйста, не допусти, чтобы все закончилось так.

Том сломался. Она не видела его плачущим с того давнего дня, когда он, еще ребенок, споткнулся о фиговое дерево у залива Мортон. Он не плакал на похоронах Джованни. Он не заплакал, даже когда Рафаэль приставил пистолет к его виску, и он думал, что вот-вот умрет.

Но, конечно, если что-то и могло сломать Томазо Барбарани, так только это. Винный бизнес был его единственной заботой. И, конечно, вполне логично было предположить, что он убил бы ради сохранения тайны.

– Я не могу. – Голос Неллы звучал так же хрипло. – Я всю свою жизнь посвятила закону, истине. Это то, кто я есть, Том. Я не могу этого сделать. Я не могу уничтожить улику.

– Значит, ты уничтожишь нас! – Его рот был зияющей раной, вакуумом, засасывающим ее в пучину его страданий. Он тряс ее, но она не сопротивлялась. Замкнулась в себе.

Потому что знала – она это заслужила.

– Мы уже уничтожены, – выдохнула Нелла, и слезы покатились по щекам. – Посмотри на нас. Посмотри, что мы сделали со всеми, кто оставался с нами. С Грейсоном, Джеттом. – Ее голос дрогнул на его имени. – Посмотри на меня. Я отравляю все вокруг себя, я отталкиваю всех. Посмотри на Луку – как, черт возьми, он будет растить ребенка, Том? Как он будет хорошим отцом, когда единственный пример, который был у него перед глазами, это Джованни и мы двое? Ребенку будет лучше никогда не знать о нашем существовании. Это был бы самый милосердный поступок.

Что-то громыхнуло позади них, и они обернулись. Лука, пошатнувшись, врезался в бак пекарни, и металлическая крышка с грохотом упала на землю.

– Лука… – Нелле удалось оттолкнуть Тома, и созданный воображением образ – его руки затягивают ремень на горле Кларксона – мгновенно растаял при виде бледного лица и затуманенных глаз младшего брата. – Лука, я не это имела в виду…

– Не извиняйся передо мной, – не без труда выговорил Лука. – Какая речь! Ты всегда была лучшей по части слов. Папа гордился бы тобой, Нел! Я не слышал ничего подобного с тех пор, как его не стало. Но ты будешь рада узнать, что результат теста на отцовство готов – отец не я. – Он рассмеялся и, прислонившись к кирпичной стене, с удивительной ловкостью закурил сигарету.

У Неллы словно ком набух в горле.

Папа гордился бы тобой.Чтобы ранить сестру, Лука выбрал самый острый нож в своем арсенале. И это была правда.

Она шагнула к нему, но ледяной холод в его

– Я думал, ты в машине. – Хрипотца еще звучала в голосе Тома, но слез как не бывало. Даже он, не замечавший границ, понимал, что они только что пересекли черту.

– Ты забыл поставить замок на моем детском сиденье. – Лука щелчком запустил сигарету в кучу мусора. – Я только потому ослушался твоего приказа, дорогой братец, что полиция в данный момент арестовывает сотрудника нашей сестры – того парня с хвостиком, как у поп-звезды, который нашел Кларксона. Подумал, тебе стоит знать.

Услышав слова Луки, Том оттолкнул Неллу и побежал обратно по лестнице в ее офис.

Не глядя на нее, Лука развернулся и побрел прочь. К тому времени, как Нелла достигла конца переулка, его и след простыл.

Она наконец сделала это. Получила то, чего всегда хотела. Осталась одна.

Даже Джетт, который по собственному признанию выживал на объедках семейной ласки и любви, чувствовал свой долг перед Кевином – человеком из его прошлого, взявшего на себя роль «семьи». Была ли она лучше тех мерзавцев, которые запирали его, резали, ломали и тушили о него сигареты? Они не имели понятия о семье, о любви. Была ли она такой же для тех, кто на нее полагался?

Лицо Луки, то, как он посмотрел на нее только что… что-то в его выражении укололо ее в сердце. И хотя она изо всех сил старалась не думать о Джетте, она не могла не видеть его в Луке, в том мальчике, неприкаянном, нелюбимом, не знавшем ласки и не имевшем места, которое можно было бы назвать настоящим домом. Джетт смог выкарабкаться, добиться успеха, а вот Лука был, похоже, потерян. Но ведь у Луки было то, чего никогда не было у Джетта, – он имел семью. У него были Нелла и Том и, может быть, иногда, мать. Рождение младшего сына едва не убило Витторию, и родители, похоже, так и не простили его за это.

Нелла не могла позволить, чтобы Лука пошел по пути Джетта – перекати-поле, человек без корней, без привязанности к дому. Она не могла потерять их обоих.

Она посмотрела на свой офис, подумала об экране с застывшей на паузе записью, и кол в ее сердце вонзился глубже.

Теперь она знала,чтодолжна сделать.

Глава 35

Джетт

– Они ее получили.

– Запись с видеорегистратора? – уточнил Джетт.

– Ага. – Оба вспотели, но ни тот ни другой не сдавался.

Джетт уже чувствовал, что ему будет не хватать этих предрассветных тренировок в «Бинди Боди Барн»[101] – название заведения намекало на то, что здесь можно обрести идеальные формы, а не на то, что здесь хранят трупы.

– Макс, наверное, в восторге.

– Она пока осторожничает, ждет официального подтверждения. После завтрашнего слушания разберет все юридические тонкости с Неллой. Надо убедиться, что все абсолютно законно, прежде чем передавать это полиции. Мой контакт в экспертизе провел сравнение неофициально, так что, если мы хотим осудить Фореста за убийства Поппи Рейвен и Либби Джонстон, нам нужно будет все правильно оформить.

Они замолчали, увеличив наклон беговых дорожек. Представление Грейсона о кулдауне[102] большинство смертных сочли бы изнурительной тренировкой уровня Железного человека.

– Не… понимаю… – Слова у Джетта вырывались отрывисто, чередуясь с шумными вдохами.

Грей взглянул на него. Он даже не запыхался.

– Время на записи – через двадцать секунд после того, как Форест впрыснул яд в вино, что зафиксировано камерой наблюдения в магазине. Он даже не стал маскироваться перед своей машиной – на нем та же одежда, то же…

– Я не об этом, – просипел Джетт, замедляя скорость дорожки. – Я не… понимаю… почему Ариана вдруг так просто сдала своего жениха… Зачем рисковать – а если Маттео узнает? Всем известно, на что он способен… как поступит… с предателем. И то, что это собственная дочь, его не остановит. – Он сделал глоток воды. – К тому же Маттео дал понять, что Форест практически член семьи. Они не переживут скандала, если…

– Если Фореста осудят за убийство, – кивнул Грей. – Это может свести на нет весь эффект от дела Ла Маркас против Барбарани.

Что бы ни заставило Ариану пойти на этот шаг, оно должно быть напугало ее даже сильнее, чем недовольство отца и угроза изгнания из семьи. Джетт хотел во всем признаться Грею: рассказать о странном происшествии с невестой Эйвери, о случае на благотворительном балу, об Италии и обо всем том, что творится у него в голове каждый раз, когда он закрывает глаза. Джетт хотел бы признаться, что от мыслей об уходе и о том, что он никогда большееене увидит, ему становится так плохо, словно кто-то вырывает кишки ржавыми зубчатыми щипцами. Хотел бы, но не мог. Он знал, что нужно оборвать все и бежать сейчас, пока не стало хуже. Рассказать Грею – значит лишь приблизить конец.

– Она готова к сегодняшнему дню? – спросил Хоук.

– Я почти не видел ее с тех пор, как мы вернулись.

– У вас все в порядке?

Джетт ответил, не повернув головы.

– А что может быть не так?

Грей промолчал. Что было хуже любых возможных слов.

Некоторое время прошло в тишине, пока в умиротворяющий ритм бега не вмешался приглушенный звонок.

– Это твой или мой? – спросил Грей.

– Мой в машине.

Грей немного сбавил скорость и поднял телефон.

– Это Том. Слишком быстро сбросил вызов.

– Может, вспомнил, что ты больше не их дворецкий?

– Ты имеешь в виду, что я не их фиксер?

– Да. Тот же дворецкий, но с пистолетом.

Грей остановил свою дорожку.

– Лучше я ему перезвоню. Связь здесь дерьмовая. Позвоню из машины, обещал быть дома до рассвета – прямо как ребенок. – Он закатил глаза, но Джетт знал – ничто не радовало Грея больше, чем осознание того, что кто-то ждет его дома. – Ты идешь?

– Нет, я закончу. – Джетт подумал, что, может быть, дело пойдет лучше, если отодвинуть все посторонние мысли в дальний уголок и сосредоточиться на тех, что ускользают из-за этого раздражающе ровного дыхания Грея.

Друг уже уехал с импровизированной парковки у спортзала, а Джетт все топтал дорожку. Футболка прилипла к спине, кроссовки натирали лодыжки. Он надеялся, что если дать мыслям свободу, то, возможно, они наткнутся на то, что прячется где-то совсем рядом, на самой границе досягаемости. К счастью, этот уединенный, эксклюзивный зал редко бывал занят, и уж тем более в такую рань. Эндорфины от бега почти такие, как и от экстремальных видов спорта. Чуть помягче, но зависимость от них возникает такая же. Все тот же кайф.

Солнце только-только устремило лучи на верхушки

Ему показалось, что на периферии зрения что-то мелькнуло. Но в это время в кустах полно ночных существ – вероятно, за ним наблюдали тысячи крошечных глаз.

Он оставил телефон в машине, потому что не хотел напоминаний о том, что Нелла не пишет. До последнего времени этот вопрос – написать или не написать – вообще не стоял. Он мог связаться с ней в любое время. Это было чем-то само собой разумеющимся, как дыхание. Но теперь ситуация изменилась. Каждое отправленное слово могло быть вывернуто наизнанку и проанализировано на предмет двойного смысла. Любая форма вежливости могла быть интерпретирована как отвратительный намек.

Молчание выводило его из себя.

Нет, он положит конец этой патовой ситуации. Отправит какую-нибудь ничего не значащую гифку, что-нибудь из сериалов «Бруклин 9–9» или «Шиттс Крик». Но только не с парами, про которых известно, что они будут вместе.

Возможно, именно из-за того, что Джетт так отвлекся, он и не заметил, как из темноты выпрыгнула тень, а когда заметил, было уже слишком поздно.

БАМ!

Острая боль пронзила скулу, падение, нос уткнулся в асфальт.

Кто-то навалился на него сверху, вдавил колени в спину и врезал в щеку кулак.

– Ты угрожал ей.

Рафаэль.

Носок ботинка врезался в ребро. Джетт попытался вдохнуть застрявший в горле металлический воздух.

– Я…

– Да? Да, мистер Рэндалл? Хотите что-то сказать в свое оправдание или предпочтете подождать, пока ваша шлюха-адвокат не выскажется от вашего имени? Я могу легко доставить ее сюда, но не гарантирую, что после этого она сможет в полной мере пользоваться языком…

Джетт больше не чувствовал усталости. Угроза Рафаэля высвободила дремавший в нем адреналин, ждавший своего часа, – подарок его никчемных родителей. Извернувшись, как змея на палке, он рывком поднялся с земли.

– Не смей к ней прикасаться!

– Надо было пристрелить ее, когда была возможность, – бросил Рафаэль, и они закружили друг вокруг друга, как собаки в яме. – Надо было всех вас пристрелить.

Выглядел Рафаэль непривычно – растрепанные волосы, рубашка в грязи. Еще один странной формы пазл, который Джетт не знал, куда пристроить.

– Я не угрожал Ариане, если ты об этом… – Он понимал, что надо заговорить Рафаэля, как-то добраться до телефона и позвонить Грею… – Ариана сама, добровольно отдала Нелле запись. Я не угрожал ей.

– Твой босс угрожал. – На губах у Рафаэля, словно яд гадюки, пузырилась слюна.

– Нелла никогда бы так не поступила. Да брось, Рафаэль, она не глупа. Она знает, что шантаж в суде не пройдет.

– Думаешь, ты так хорошо знаешь эту сучку?

Джетт никогда не слышал, чтобы Рафаэль ругался. Он был предан Ла Маркас, но всегда как будто существовал на ином, высшем уровне и говорил загадками и намеками, потому что ему нравилась эта игра. В ней он чувствовал себя шаловливым и коварным богом-ребенком, проказником, низринутым на землю за то, что доставал всех взрослых на небесах.

– Я видел, как ты на нее смотришь. Ты жалок и смешон, если мог подумать, что такая, как она, увидит в тебе кого-то кроме водилы, подписавшего запрет на разглашение информации. Она использовала тебя, Рэндалл, гребаный идиот. Она рассказала тебе о письме, которое написала Ариане? О письме, которое подписала? – Он уставился на Джетта, ожидая ответа. – Этот жалкий щенячий взгляд означает «нет»?

Джетт мысленно представил, как его кулак врезается в ухмыляющуюся физиономию Рафаэля. Вмятину от его спины на капоте своего пикапа. Всплеск в заводи от сброшенного тела.

– Они так работают, Рэндалл. Завоевывают твое доверие, и ты начинаешь думать, что они видят в тебе равного, человека. Но помни – в этой игре всегда есть эндшпиль. Ты всего лишь алиби, удобный свидетель, подручный водитель. Она использовала тебя всю свою жизнь, и сейчас ничего не изменилось. Грейсон всегда меня бесил, но по крайней мере он не был доверчивым. Он видел их насквозь. Но ты забыл, да? Забыл, что это работа. Начнешь вести себя, как они, считать себя равным им, пытаться летать рядом с ними – и сломаешь свою хрупкую человеческую шею, если она не сломает ее тебе первой.

Это просто Рафаэль. Не слушай.

Но ведь это правда. Разве нет? Именно поэтому ему нужно уйти. Именно поэтому ему нужно бежать. Именно поэтому ему приснился тот сон, поэтому он не смог вовремя остановиться, представляя ее и себя в постели.

При всех его осторожных, обдуманных попытках не подсесть, он лишь глубже соскальзывал в холодный, пустой колодец отрицания. Он был классическим наркоманом. Упавшим слишком глубоко, уже не признающим наличие проблемы. Потому что иногда, оставаясь с Неллой наедине, он воображал, что тоже может летать.

Но Рафаэль еще не закончил.

– Ты видел,чтоона написала?

Джетт сглотнул. Часть его, та, что говорила голосом Неллы, твердила не доверять никому, связанному с Ла Маркас. Но другая часть, та, что всегда чувствовала, когда приемная семья вот-вот сломает его, и знала, когда пора уходить, говорила, что Рафаэль не пытается его обмануть.

– Ариане было плохо, да? Когда вы уехали?

Джетт снова сглотнул.

Рафаэль кивнул.

– В письме, которое твой босс подсунула ей под дверь, говорилось, что если она не достанет запись, то ей станет еще хуже, что ее будет рвать кровью, пока она не изорвет в клочья и не изрыгнет легкие.

Сердце камнем упало вниз.

– Нелла бы никогда не…

– Да, да, она так и сделала. Скажи мне, Рэндалл, ты говорил со своим боссом с тех пор, как вернулся из Милана? Тебе никогда не приходило в голову, что она избегает тебя? Из-за того, что сделала?

Ну, да, но по одной очень конкретной причине, не имеющей никакого отношения к Ариане Ла Маркас и компрометирующей записи с видеорегистратора ее жениха.

– Она…

– Она подписала его, Рэндалл.

– Нелла никогда не стала бы рисковать чьей-либо жизнью, даже жизнью Арианы.

– Я видел ее в суде. Я видел, как ты уводил ее с похорон Джованни. Нет ничего такого, на что не была бы способна эта женщина. И ты бы тоже это увидел, если бы не был так занят, пуская слюни на ее упругую грудь.

Неужели Рафаэль действительно намекал, что Нелла все это время, пока они были в Италии, травила Ариану, чтобы затем шантажом заполучить запись с регистратора для осуждения Фореста за убийства?

Думаю, кинотто был несвежим.Вот что сказала ему Ариана. Нелла заказывала кинотто – ничего странного, она никогда не путешествовала без него. Она сама положила его в багажник машины Джетта.

Это была

– Я вижу это в твоих глазах, – прошипел Рафаэль. – Ты знаешь, что я прав. Уезжай, Рэндалл. Убирайся к черту отсюда. Прими мой совет и воспользуйся им с умом. Убирайся, пока еще можешь, потому что их всех вот-вот накроет. Ла Маркас доведут это до суда, и, даже если Фореста осудят, Барбарани погрязнут еще глубже. Убирайся, пока тебя не похоронили вместе с ними в их гробах.

Бросив на Джетта последний взгляд, Рафаэль прошел мимо него и скрылся за деревьями. Адреналин еще бурлил, и Джетт, рывком распахнув дверцу, выхватил телефон из бардачка.

Пропущенные вызовы от Тома, Грея и с неизвестного номера. Имени Неллы не было, и сердце на мгновенье дрогнуло.

Нужно позвонить ей. Он должен услышать это от нее. Услышать, как она будет опровергать слова Рафаэля. Он должен предупредить ее.

Но позвонить он не мог. Потому что, хотя Рафаэль и был бессердечным социопатом и кретином, его правоту не получалось отрицать. Насчет Барбарани, насчет Джетта. Он был прав, а Джетт ошибался. Был слеп как крот. Он возненавидел себя за то, что первым побуждением было позвонить Нелле. А значит, именно это он и не должен делать.

Грей. Нужно позвонить Грею.

– Джетт? – Судя по голосу, Хоук запыхался даже больше, чем на дорожке. – Какого черта ты там застрял?

– Долгая история. На меня напал Рафаэль и…

– Джетт.

Кровь застыла в жилах.

– Что случилось? С Неллой? Что произошло? – Он уже летел к водительской двери, как в те времена, когда угонял машины.

– Это Том. – Грей вздохнул, и Джетт почувствовал, как сжалось сердце. – Он снова мне звонил. Сказал, что за ним следят, что кто-то пытался столкнуть его с дороги.

– Вот дерьмо.

Том славился своей склонностью к преувеличениям, но гордость не позволила бы ему позвонить Грею, если бы он не испугался по-настоящему.

– Я еду к нему, если пожарные еще не перекрыли Коув-роуд, – сказал Грей. – Место странное, где-то в районе застройки Кэттлфиш-Хайтс, возле Наннап. Ты знаешь кого-нибудь, кто там живет?

– Нет. – Джетт откинулся на спинку кресла, все еще держа ключи на коленях. – Но ты знаешь.

– Что? Кого?

– Твою бывшую. Софи.

– С чего бы Тому ехать к Софи?

– Ну, только не ради секса, – сказал Джетт, – значит, ради того второго, что она делала для Барбарани.

– Подкупить Софи, чтобы она написала статейку о том, как Барбарани по утрам распеваются с птичками и спасают тонущих котят из колодцев. Для того, чтобы судья отклонил иск Ла Маркас, этого будет мало.

– Он в отчаянном положении.

– Том не тот, о ком тебе стоит сейчас беспокоиться.

Джетт это чувствовал. И уступать не собирался.

– Ты ей нужен.

– Нет, не нужен. – Слова Рафаэля не выходили из головы и впивались в мозг, как личинки.

– Джетт…

– Нет, Грей, слушай. Это не совпадение – за Томом следят, невесту Эйвери сбивают, Кларксон… здесь есть закономерность, что-то знакомое…

– О чем ты… Слушай, ты далеко? Я могу заехать и…

– Выслушай меня. – Должно быть, в его тоне было что-то особенное, поскольку Грей замолчал. – Будь на связи. Мне нужно кое-что проверить. – Не дав Грею ответить, Джетт дал отбой и пролистал телефон до недавно добавленного контакта.

– Эйвери слушает.

– Джетт Рэндалл, водитель Барбарани.

– Вижу. Сохранил твой номер в списке «Предотвращение самоубийств».

– Эйвери, слушай, твоя девушка… в ту ночь, когда она попала под машину, вы перед этим были в «Таверне Бинди-Бинди», верно?

– Да, были, но Рэндалл, может подождать? Хейзел только что выписалась из больницы, и я…

– С кем она разговаривала? В баре, перед тем как уйти. С кем она говорила?

Эйвери тяжело вздохнул, чем вызвал у Джетта вспышку злости, но поддаваться эмоциям он себе не позволил.

– Я думал, ты уже слышал – она поссорилась с Неллой Барбарани. Понимаешь, Хейзел была не в лучшей форме и спровоцировала Неллу, но…

Он вдруг вспомнил слова Элайзы, сказанные в тот вечер. Она говорила о какой-то размолвке между Хейзел и Неллой. Почему он тогда не обратил на это внимания и не уловил связи?

Потому что ты думал не головой, а кое-чем другим…

– Они поссорились? Прямо перед тем, как Хейзел…

– Да, я так и сказал. На что ты намекаешь, Рэндалл?

Джетт дал отбой, не сказав ни слова.

Хейзел. Ариана. Кларксон. Несчастный случай, отравление, смерть. И теперь Том, возможно, в опасности.

Кларксон был единственным, кто не вписывался в схему. Насколько Джетту было известно, он с Неллой не ссорился.

Но конфликт все же был, не так ли? Барбарани (кроме Тома) хотели, чтобы Нелла взялась за дело, но при Кларксоне это было невозможно. Или же, как всегда думала Нелла, Кларксон обнаружил нечто, что они не хотели предавать огласке?

Доказательства в доме на озере Орта, насколько Джетт понимал, снимали с Ла Маркас подозрение в смерти Кларксона. Если только Кларксон не нашел что-то еще… что-то, спрятанное в его записях на «Буги-борд»…

– Грей. – Бывший фиксер снял трубку на втором гудке, исправно дожидаясь, как ему и было велено. – Что, черт возьми, происходит?

– Мне нужно, чтобы ты кое-что проверил для меня. – Джетт объяснил, что ему нужно.

Положив трубку в ожидании ответа от Грея, он услышал шум проезжающей машины, напомнивший ему, что в мире есть другие люди, а не только Барбарани и Ла Маркас. Есть и другая жизнь. Он просто забыл о ней.

Джетт закрыл глаза, оставив дверцу открытой. Возможно, ответа от Грея придется еще подождать.

В кустах на краю парковки снова что-то зашевелилось. Кровь застучала в висках. Он выпрямился.

– Кто здесь? Я… Рейзор?

Рейзор вывалился из кустов; белая шерсть испачкалась в лесном мусоре.

– Что ты… как ты выбрался? Ко мне, мальчик, иди сюда.

До поместья было несколько миль. Как Рейзoр нашел его? Как он проделал весь этот путь? Если только… Неужели Джетт по рассеянности оставил гараж открытым? Рейзор все это время был в кузове пикапа? Или это тоже дело рук Рафаэля?

– Ко мне, мальчик. – Джетт наклонился, протянув руку.

Но Рейзор не двигался, держа грязную переднюю лапу в нескольких сантиметрах от земли.

– Что случилось, малыш? – Джетт опустился на колени рядом с собакой, чувствуя ее горячее, прерывистое дыхание. Его не оставляло ощущение, что они с Рейзором не одни, что за ними кто-то наблюдает…

– Черт!

Рейзор зарычал, когда Джетт коснулся его лапы. То, что он принял за грязь, было темной кровью, сочившейся из глубокой раны на лапе пса.

Другое животное такую рану нанести не могло. Она была слишком точная, слишком ровная.

– Все в порядке, мальчик, все в порядке.

Но, конечно, все было далеко не в порядке. Рейзор истекал кровью. Джетт сорвал с себя футболку и туго обмотал рану,

– Все хорошо, мальчик, держись. Я сейчас. Держись.

Пикап хрипло завелся. Джетт снова повернул ключ и ударил по сцеплению с такой силой, что едва не проломил днище машины.

– Вот же хрень! – Машина не заводилась. Она заводилась всегда и никогда не ломалась, потому что он содержал все машины в отличном состоянии. Но в последнее время отвлекся. Неужели что-то упустил?

Он открыл капот. Возиться не было времени – у Рейзора не было времени. До клиники Элайзы полтора часа пешком. Он не донесет Рейзора – с такой раной ему нужно кое-что получше, чем жгут из футболки.

Он снова проверил телефон – от Грея ничего.

Джетт открыл онлайн карту. Черт. Единственный человек, которого он знал в этой части города, был тем, кого он не мог попросить об одолжении. Даже просьба о помощи для животного была бы расценена превратно. Он не мог так поступить с Дейзи. Не такой он был человек.

ДИНЬ!

Сообщение от Грея – и мир остановился. В глазах помутилось.

Дело дрянь. Соберись, Рэндалл.

Если то, что написал сейчас Грей, было правдой, то Дейзи тоже в опасности – любой, кто был в том офисе, в опасности. Ее нужно предупредить. Сказать, чтобы бежала – к маме или к подруге в Перт. Просто убралась подальше от Неллы Барбарани. Пусть даже он станет самым большим лицемером в Южном полушарии, нельзя, чтобы ее имя пополнило список. Кларксон, Хейзел, Ариана, Рейзор, возможно, Том. Если с Дейзи что-то случится, это будет полностью его вина.

Джетт листал контакты, молясь, чтобы его собака не умерла из-за того, что Дейзи отказалась взять трубку. Из-за того, что работа на Барбарани сделала с ним, превратив его в того придурка, который бросает милую женщину, потому что не может перестать мысленно трахать свою «подругу».

Рейзор не умрет из-за того, что Нелла сделала с ним.

Гудок. И еще гудок. И еще.

Глава 36

Нелла

– Прежде чем мы войдем, мне нужно переговорить с глазу на глаз с синьором Ла Маркас, – заявила Нелла.

Интересы семьи Ла Маркас представлял адвокат Риккардо Коста, загорелый, седовласый мужчина, высокий и худой, как жердь, напоминавший эльфа из «Властелина Колец». До сих пор Нелла не сталкивалась с ним в суде по той простой причине, что она пока не участвовала в делах такого масштаба, которые выбирал Коста. Но подобный опыт был у Перл. Прежде чем повесить диплом юриста в офисе Неллы и взяться за ведение ее документации, она уже выступала защитником членов самого известного в Западной Австралии байкерского клуба. Размышляя о том, как использовать опыт своей старшей сотрудницы, Нелла вспомнила о голосовом сообщении, которое Перл оставила ей после ареста Иена.

«У них есть ремень,– сказала Перл. –Ремень на шее Кларксона – это ремень Иена. На нем его ДНК, и он даже сказал копам, что ремень пропал из его сумки, когда он вернулся за ней. Я ошиблась, лапушка. Собираясь в спортзал, он переоделся на работе и оставил там сумку со своей рабочей формой. Так что Иен говорил правду. Но он не упомянул тогда о пропаже ремня, потому что счел себя виноватым – мол, если бы не оставил сумку… В общем, я позвоню, как только узнаю что-то еще. Не беспокойся о нас, занимайся своим делом».

В данный момент Перл была лучшим шансом Иена. Передав этот вопрос ей, Нелла могла сосредоточиться на собственном кошмаре.

Жмурясь от вспышек камер и отворачиваясь от тычущихся в лицо микрофонов, Нелла в сопровождении Макс и Грея пробилась в здание суда сквозь шумную толпу репортеров. Тома не было, и Грей попытался оправдать его отсутствие пожарами, бушующими в районе Наннапа. По его словам, он попытался прорваться к Тому, но дорога была заблокирована патрулем. Так это или нет, Нелла разбираться не стала. В любом случае значение имел сам факт: где бы ни находился Том – в Бинди-Бинди или каком-то другом месте, – здесь, рядом с ней, его не было.

И вот теперь, в холле у зала суда, Коста подмигнул ей, а затем окинул с ног до головы оценивающим взглядом, словно она была туристкой в бикини на пляже, а он – двадцатилетним спасателем, страдающим от безделья. Кларксон с таким хамством наверно бы не столкнулся, а если бы и столкнулся, то уж точно подмигнул бы в ответ.

Кларксон.Она расправила плечи и чуть выше подняла подбородок, ощутив прилив силы или даже уверенности.

– А я против того, чтобы вы говорили с ним в мое отсутствие, – возразил Коста.

Нелла не отвела взгляд.

– Я не коп.

– Тем не менее я настаиваю.

– Хорошо. Но просто чтобы вы знали: как только он поймет, о чем я хочу поговорить, он сам попросит вас выйти.

– Принимаю пари, мисс Барбарани.

Нелла улыбнулась и мысленно пнула его в пах.

Когда в холл с самодовольной физиономией вошел Маттео Ла Маркас, Коста изложил ее просьбу. Маттео, и глазом не моргнув, проследовал за ними в пустую комнату для консультаций адвоката с клиентом.

– У меня есть предложение, – сказала Нелла, когда все они устроились на неудобных пластиковых стульях. В комнате пахло несвежим кофе и яичницей.

– Сгораю от нетерпения, – усмехнулся Маттео, крутя на тонком пальце черное кольцо.

– Не думаю, что нам так уж необходимо идти в суд.

Коста рассмеялся.

– О, мисс Барбарани, я знаю, что вы не так давно в профессии, но, милочка, это большое здание, со всеми этими шикарными взрослыми дяденьками в костюмах, и есть суд.

Нелла подумала, что если бы перескочила сейчас через стол, то вполне могла бы врезать ему три раза в челюсть, прежде чем Маттео успел бы ее оттащить.

Не облажайся на этот раз. Поддержки нет. Ты одна.

Нелла уже написала Дейзи, сказала ей не приходить, а отправиться на конференцию для юристов в Перте и взять выходной (Дейзи и впрямь его заслужила, учитывая, что Нелла едва не переспала с ее бывшим парнем в ночь их расставания). Но на самом деле она просто не хотела, чтобы Дейзи узнала,что именноона собирается предложить Маттео.

Она подумала о Луке – где он сейчас? О Томе, лежащем с введенными в горло трубками после какой-то автокатастрофы, с ожогами по всему телу, если он попал в лесной пожар, бушевавший к югу от Бинди-Бинди.

Только не думай о Джетте.

Она подумала об отце.

Папа гордился бы тобой, Нелл.

Лука был прав. Пытаясь доказать отцу, что он ей не нужен, она сама стала такой же, как он. Она отдала Луку в лапы Ла Маркас, даже не понимая, что

Она подумала о Макс и Грее, и о том, что ее следующий шаг растопчет ту дружбу, которая уже связала их.

Нелла Барбарани не была настоящим другом. Не была заботливой сестрой или любящей дочерью. Из нее не получилось бы ни матери, ни любящей жены. Она была полной противоположностью тому, чего заслуживал такой человек, как Джетт. Всю жизнь Нелла карабкалась на вершину ледяной горы и так намеревалась победить. Для этого она и была рождена.

Осталось лишь взойти на последний крутой гребень, пока пальцы не почернели от обморожения.

– Я хочу предложить вам сделку. – Это прозвучало будто от кого-то другого: твердо и уверенно. Кому-то показалось бы, что они слышат голос Джованни Барбарани.

– Вы не хотите судебного разбирательства? – вмешался Коста.

Глупый вопрос. Любой, кто имел элементарное представление о гражданском праве или смотрел первый сезон «Форс-мажоров», знает, что судебный процесс – это крайняя мера. Большинство спорных вопросов решаются во внесудебном порядке. Адвокаты предпочитают не идти в суд, если этого можно избежать.

– Мое предложение будет взаимовыгодным, – продолжила Нелла. – Оно касается некоторых фактов, имеющих отношение к вашему будущему зятю, синьор Ла Маркас.

При упоминании Фореста Маттео бросил взгляд на Косту, который откинулся на спинку стула, полагая, что Нелла просто пытается отсрочить неизбежный крах своей семьи, выдвигая какое-то отчаянное предложение.

– Риккардо. – Маттео выпрямился. –Lasciaсi[103].

– В этом нет необходимости, я…

– Выйди.

Первая маленькая победа. Коста закрыл за собой дверь, и они остались одни.

– У тебя есть две минуты, чтобы убедить меня, что ты не лживая змея.

Нелла уложилась в одну. Только факты, как их изложили Макс и Грей. Она бросила на стол между ними пластиковый пакет с картами памяти. В наступившей тишине он пульсировал, словно третье сердце.

– Вижу, папочка научил тебя грязным приемам. – Глаза Маттео холодно блеснули.

– Грязным приемам меня научили такие, как вы.

– Откуда мне знать, что у тебя нет копии записи? Откуда мне знать, что ты не найдешь другого способа передать ее копам?

Есть! Получилось. Она заставила Маттео Ла Маркас занервничать. Лев дрогнул пред мышью. Будь такое возможно, она бы вставила этот момент в золотую оправу и носила бы его на шее до конца своих дней.

– Я подпишу все, что вы захотите, – спокойно сказала Нелла. – Мы можем заключить соглашение о неразглашении. Как только я уничтожу запись, любую связь Фореста с отравлением вина в суде станет невозможно подтвердить. У полиции не будет доказательств. Он выйдет на свободу.

– Если его осудят, моя семья будет уничтожена. Моя дочь будет уничтожена. Но что, если я выберу вино? Что, если я откажусь от твоего предложения и оставлю его гнить в тюрьме?

– Если Форест будет официально связан с убийствами, весь мир узнает, что вы укрывали его и хранили его секрет. Если вы попытаетесь отрицать это, то лишь еще туже затянете петлю на своей шее.

– Какую миленькую ловушку ты для меня приготовила. Но видео с моим будущим зятем, выходящим из своего законно припаркованного, зарегистрированного автомобиля у винного магазина, ничего не доказывает.

– Оно доказывает столько же, сколько и рецепт, подписанный вашим отцом и моим дедом.

– Ты предлагаешь взаимное уничтожение доказательств?

Нелла скрестила руки на груди. Острие ее меча было у его сердца, и наоборот. Теперь все решало то, кто вонзит свой меч первым. И она уже поняла, что не уступит, чего бы это ей ни стоило. Потому что в этой сделке она теряет куда больше, чем Маттео.

– Знаешь ли ты, Антонелла, на что готов пойти отец, чтобы спасти свою дочь?

– Думаю, мы оба понимаем, что нет.

– Значит, ты так и не узнала своего отца по-настоящему.

– А вы?

– Нельзя провести столько времени на ринге с кем-то и не узнать его так же хорошо, как своих самых близких друзей. Чтобы понять слабости человека, нужно понять его сильные стороны, его пороки, то, без чего он не может жить.

– И вы считаете, что знали моего отца лучше, чем я?

– Я понимал его. – Маттео склонил голову. – У нас обоих есть дочери, которые предали нас.

Знает ли он, что это Ариана передала Нелле запись? Или Маттео намекает на что-то другое – возможно, на шрамы на животе Арианы? На странную связь с монахиней, ее тетей Розеттой?

– Ты когда-нибудь читала его завещание? – спросил он.

Нелла нахмурилась.

– Нет.

– Может быть, стоит прочитать.

– Я не хочу его денег. И никогда их не хотела.

– Да, маленькая Мисс Независимость, ты всегда была избалованной девчонкой и могла позволить себе отказываться от его предложений.

Комментарий задел ее за живое, попав прямо в открытую рану, оставленную словами Джетта и Тома.

– Если Томазо читал завещание твоего отца, то он нарушил волю Джованни, обратившись не к тебе, а в «Кларксон и Лью».

– Что вы хотите сказать?

– Мне надоело что-либо говорить. Принимай мои слова такими, какие они есть, или не принимай вовсе. Но что бы ты ни думала о своем отце, мы с ним были похожи в одном: каждый из нас сжег бы весь мир, чтобы спасти свою семью.

Она не верила ему, но почему-то знала, что он прав.

– Так что, договорились?

Маттео покачал головой, и у Неллы похолодело в груди.

– Ты – истинная дочь своего отца, Антонелла Барбарани. – Он закрыл глаза, словно не мог позволить себе увидеть то, что собирался сделать: протянуть ей руку.

– Договорились.

Глава 37

Нелла

На Пасху – илиPasqua– в Италии существует традиция.

В отличие от Австралии, где охотятся за шоколадными яйцами, в Италии люди раскрашивают скорлупу яйца, предварительно выдув из него желток через небольшое отверстие в нижней части. Вот такой пустой скорлупой чувствовала себя Нелла, пока ее семья отмечала праздник на винодельне. Жесткой, прочной снаружи, но абсолютно пустой внутри. Один крошечный надлом, падение, толчок – и она разлетится на осколки.

Таким надломом стала Макс.

– Что ты наделала? – сверкая глазами, набросилась она на Неллу.

Нелла прикрыла за собой дверь коттеджа Грея. Макс снимала жилье в центре городка Бинди-Бинди, но ночевала чаще всего здесь. В глубине души Нелла эгоистично желала, чтобы этой ночью ее здесь не было.

– Макс…

– Не надо. Ты понимаешь, что сделала?

– Конечно, понимаю. – В горле у Неллы запершило, но она пообещала себе не плакать, а то ведь Макс подумает, что она пытается изобразить из себя жертву. – Знаю, это непростительно. Знаю, ты больше никогда со мной не заговоришь, но я…

– Да не во мне дело! – Макс с силой шлепнула

Не спорь. Не говори ей, что она не права. Не говори, что намерена сделать все возможное и невозможное, чтобы найти новые улики и добиться наказания для убийцы.

– Я доверяла тебе, – продолжала Макс. – Думала, что под всем этим, – она окинула взглядом дорогой брючный костюм цвета пепельной розы, ее доспехи для битвы с Ла Маркас, – у тебя бьется живое сердце.

– Нет. – Нелла вскинула подбородок. – Боюсь, никакого сердца там нет.

Вот так они всегда и заканчивались – ее попытки завязать дружбу, испытания, которые она устраивала, хотя знала, что многие их не выдержат. Вот только на этот раз проверку не прошла она сама.

Ты и вправду дочь своего отца, Антонелла Барбарани.

Макс покачала головой.

– Джетт разглядел в тебе что-то, но, полагаю, ты и ему ухитрилась разбить сердце. Поэтому его здесь нет? Я думала, что уж кто-кто, а он-то сможет тебя смягчить, растопить. Но, видимо, это просто нереально.

– Макс, – донесся из прихожей предостерегающий голос Грея.

– Не лезь, тебя это не касается, – оборвала его Макс.

– Хотя бы дай ей возможность объясниться…

– Отличная идея! – Глаза Макс блеснули, она раскинула руки, словно вовлекая Неллу в свой водоворот боли. – Давай! Слово за тобой.

У Неллы дрожали руки.

– Я…

Ты и ему ухитрилась разбить сердце. Поэтому его здесь нет?

Стоп. Макс тоже не встречала Джетта?

Рэндалла никто не видел с того утра, когда он был в спортзале с Греем. Нелла, расхаживая за кустами у коттеджа Грея, даже позвонила Дейзи, которая уже была на конференции в Перте, и спросила, не приходило ли от него вестей. Дейзи ответила, что он звонил на рассвете, спрашивал, дома ли она(какого черта?),но, разумеется, ее не было, потому что она спала в своем номере в отеле.

– Потом он дал отбой, – пояснила Дейзи, – а когда я попыталась перезвонить ему, никто не ответил.

– Он упомянул, чем занимается или зачем ты ему… понадобилась?

– Мне показалось, что он говорил так, будто запыхался. А когда понял, что меня нет дома, то просто отключился. Мне пора, Нелла, извини – докладчик вот-вот начнет.

Получалось, что последней, с кем связывался Джетт, была Дейзи почти двенадцать часов назад.

Когда Макс велела ей убираться, Нелла не заставила ее просить дважды – она уже шла к двери, унося с собой новый страх.

– Ты мне нужен, – прошептала она в трубку, когда включился автоответчик. – Ты мне нужен, пожалуйста, ответь.

Нет. Стоп.Она всегда так поступала, когда наваливалась беда, когда уже не оставалось сил – она звала Джетта, чтобы он ее спас. И к чему это их привело? К тому, что он уверился в ее недоступности, ведь она обращалась с ним как со слугой, который является по первому зову. Они оба лгали друг другу и самим себе, пытаясь скрыть правду. Она не знала и половины того, что хотела бы знать о нем. Пятнадцать лет – и почти никакой информации. Но лишь он один по-настоящему знал ее, по-настоящему видел. Вот только она поняла это слишком поздно. И теперь не могла ответить даже на простой вопрос: куда он мог запропаститься?

– Нелл?

Она вздрогнула от голоса Грея, что было глупо, ведь это она сидела, поджав ноги, в кустах у его коттеджа, и вздрагивать полагалось ему.

– Извини. – Он переступил с ноги на ногу. – Я не смог сказать всего, что хотел. Я…

– Не надо. – Она остановила его, подняв руку. – Макс права.

– Она расстроена.

– Но она права.

Он смотрел на нее с таким выражением, которого она не поняла.

– Ты правда не видел его с самого утра? – спросила Нелла, не в силах скрыть дрожь в голосе.

– Я бы не волновался… – Грей не договорил.

– Что? Что, Грейсон?

– Черт. – Он провел ладонью по коротко стриженным волосам. – Я так отвлекся из-за Тома и этих пожаров, что совсем забыл…

– Забыл что?

– Джетт звонил мне с парковки, сразу после того, как я уехал. Он хотел, чтобы я кое-что проверил…

– И?.. – Ей почему-то казалось, что Грей нарочно тянет с ответом, чтобы позлить ее.

– Он не хотел, чтобы я говорил тебе, вероятно, поэтому я не сразу вспомнил…

– Грейсон, я знаю, ты зол на меня, знаю, что облажалась, но если ты нарочно выбрал такую пытку…

Он коснулся ее руки.

– Он попросил меня узнать, когда Салли Сью вышла по условно-досрочному.

Сердце сжалось в груди.

– Салли Сью? Та, что меня преследовала? – От волнения ее голос прозвучал на пару октав выше. – Но разве она не в тюрьме?

Теперь уже он виновато повесил голову.

– Грейсон! Разве она не в тюрьме?

– Мы договорились, что тебе лучше не говорить. Том… Том приказал…

Нелла прижала ладонь ко лбу.

– Ну конечно, Том приказал. Глупо было и думать, что мне нужно это знать. Женщина, которая похитила меня и планировала устроить мне веселую жизнь в подвале своего таунхауса, вышла на свободу, но меня это, конечно же, не касается. Я что, в самом деле такая плохая, что мне ничего подобного знать не полагается? Да, Грейсон?

– Нел…

– Заткнись. Дело не во мне. – Она перевела дух. – Дело в Джетте. Что ты ему сказал?

– Что она вышла за хорошее поведение два года назад.

– Два года… – Она закрыла глаза. – Мир определенно сошел с ума.

– Поэтому Том и хотел, чтобы ты вернулась.

– С Томом я разберусь потом. Подумай хорошенько. Что было после того, как ты сообщил ему о Салли?

– Он сказал, что ему нужно кое-что проверить.

– Что проверить?

– Я не знаю! Он дал отбой, а на меня наорал пожарный – требовал, чтобы я разворачивался, а тут еще Том звонил не переставая. Я так и… Я так и не перезвонил ему. Подумал, что он…

– Да, что он порядке. Мы всегда предполагаем, что с Джеттом все в порядке!

Грей виновато понурился.

– Как ты думаешь, почему он спрашивал о Салли Сью? – Упрекать Грея за то, что он держал ее в неведении, не имело смысла. Так поступил бы ее отец. И если с Джеттом что-то случилось, то они тратят драгоценные минуты на споры, вместо того чтобы искать его.

Грей покачал головой.

– Он не верил, что Ла Маркас причастны к смерти Кларксона. Думаю, он склонялся к тому, что это что-то более… личное.

– Личное? То есть это как?

– Ну… не знаю… вроде того, что это может иметь отношение к тебе…

На тебе, Нелла, свет клином не сошелся. Но здесь он подумал обо мне?

Два года. Хорошее поведение.

Грей бросился в дом – взять свои карты пешеходных тропинок и малоизвестных лесных маршрутов вокруг Бинди-Бинди. Она предположила, что он задержится на несколько минут, объясняя Макс, почему бросает ее в самый неподходящий момент и собирается отправиться на поиски с той, которая только что вырвала у нее сердце.

Едва лишь дверь коттеджа захлопнулась, Нелла побежала.

Она пересекла лес карри на окраине владений, чтобы Хоук не увидел ее, и повернула к гаражу. Расчет строился на том, что Грей потратит уйму времени на поиски вокруг коттеджа, прежде чем поймет, что она уехала без него.

Не хватало только, чтобы из-за нее пострадал кто-то еще. Разве она сможет объяснять Макс, что Грей погиб из-за нее, отправившись на поиски психопатки, которая, вероятно, убила Кларксона и, возможно, каким-то образом добралась до Джетта. Она больше не будет той, которую нужно спасать. Красной Шапочкой, которая бежит вприпрыжку по лесу, зная, что у нее есть водитель и фиксер, которые спасут ее от любых волков, в лапы к которым она попадет.

Дверь гаража с грохотом поднялась. Нелла достала айпад и открыла «Найти телефон». Приложение, о котором она и не вспоминала, почему-то наивно надеясь, что Джетт передумает уезжать.

Нелла схватила запасные ключи с крючка рядом с ванной, и фары Бесси тревожно мигнули.

– Успокойся, основы я помню, – сказала она машине и бросила на пассажирское сиденье айпад Кларксона – скорее по привычке брать его повсюду с собой, но также и потому, что присутствие айпада создавало ощущение, будто Кларксон все еще здесь.

Она установила телефон в держатель у ветрового стекла и посмотрела на маленькую синюю точку, мигающую неподалеку от пляжа Бинди-Бинди. Уже поворачивая ключ, она вспомнила, что ногу нужно держать на педали сцепления. Бесси взревела, и что-то взревело внутри самой Неллы.

Теперь охотником была она.

Глава 38

Джетт

– С твоей собакой все будет в порядке. Я рада.

Джетт пребывал в каком-то пограничном состоянии между явью и сном. Ласковое дыхание тьмы тянуло его обратно, но острые вспышки света побуждали очнуться, выйти к свету. И все же больше всего ему хотелось спать.

– Джетт. – Кто-то тряс его за плечо.

Ощущение было такое, будто голова распухла, увеличившись вдвое. Он лежал. Нет, сидел. Окно. Колено упирается во что-то твердое – рычаг переключения передач. Он в машине. И кто-то сидит рядом. Голос. Кто-то говорит, но шепот тьмы громче, и он затягивает его под воду.

Воспоминания – размытые пятна. Истекающий кровью Рейзор. Клиника Элайзы. Элайза забрала Рейзора…

– С ним все хорошо, – сказал голос. – Ты уснул, пока мы ехали из клиники.

– Что… уснул? – Он с усилием открыл глаза. И как же долго…

Небо за окном выглядело как-то странно. Утром, когда он уезжал из «Бинди Боди Барн», оно было темно-синим, с оранжевой полосой, растянувшейся вдоль горизонта, а теперь – черным, как чернила. Джетт узнал скалу и пляж. Да это же Купальня Дьявола. На фоне неба скала с площадкой для ныряльщиков походила на кривой палец морского великана, навеки застывший после попытки наложить проклятие на эту землю. За окном завывал и царапал машину ветер. Джетт повернулся к тому, кто сидел за рулем.

В затуманенной памяти всплыли обрывки воспоминаний. Белая «Тойота Королла». Розовые волосы. Рейзор, истекающий кровью на заднем сиденье. Бутылка воды. Элайза, убеждающая его отдохнуть. И чья-то рука, настойчиво подталкивающая его к машине.

– Ты впервые пришел в себя с тех пор, как мы уехали из клиники, – сказала Дейзи.

Нет. Не может быть.

Еще одно воспоминание, но уже более четкое – голос Грея и сообщение от него.

Освобождена. Два года назад.

И снова оживающие мгновения. Лихорадочные поиски в интернете, пока Дейзи везет его в ветеринарную клинику. Звонок в службу исполнения наказаний. Предупреждения о лесных пожарах по радио.

– Мне нужно к Нелле, нужно предупредить… Мне нужно… та женщина, сталкер…

– Пожалуйста, не произноси это слово. Оно очень оскорбительное.

– Что? – Джетт похлопал по карманам.Телефон, где мой…

– Нелла думает, что я на конференции в Перте.

– О’кей Дейзи, я… погоди, что ты сказала?

– Я сказала, чтобы ты не произносил больше это слово –сталкер. – Губы Дейзи вытянулись в тонкую полоску, в голубых глазах блеснули слезы. – Я так старалась изгнать это токсичное слово из своей жизни. Ты сводишь на нет годы терапии. Наверно, мне надо было избавиться от тебя еще в лесу. Но твой глупый хаски едва не оторвал мне руку, когда я его порезала.

– Рейзор – не хаски… Что ты сказала? Ты ранила Рейзора? Ты порезала мою собаку, потому что… потому что я порвал с тобой?

– Ко мне это не имеет никакого отношения. – Она посмотрела на него, как на сумасшедшего. Может быть, он и впрямь тронулся рассудком. А может быть, это все еще сон. – И я вовсе не хотела сделать ему что-то плохое. Я люблю собак. А вот вывести из строя твою машину это совсем другое дело. Пришлось повозиться. Но мне нужно было тебя отвлечь. Я бы тогда же все и сделала, если бы ты не позвонил. Но ты позвонил! В тот самый момент, когда я пряталась за деревом, готовая выстрелить тебе в голову. Хорошо, что у меня телефон всегда в беззвучном режиме. Так что… – Она пожала плечами. – Я подстроилась. У меня это хорошо получается.

У него раскалывалась голова. Он видел ее не совсем четко, и ее голос то исчезал, то появлялся.

– Ты меня опоила.

– Да. Пока ты звонил в службу исполнения наказаний, я сидела в машине. Ты до сих пор не понял, да? – Она хихикнула – холодно, злобно, как школьница. – Ты так увлекся в клинике своими звонками и перепиской, что не заметил, как я бросила снотворное тебе в воду. Легче и быть не могло – ты сам об этом позаботился.

Он нащупал ручку двери, дернул.

– Что тебе нужно? Мне жаль, что все так закончилось между нами, Дейзи, мне правда, искренне жаль. – Дверь была заперта. Он наклонился, пошарил по полу –где же телефон?Ему нужно выбраться из машины. Добраться до Неллы. Найти ее до того, как это сделает Салли Сью.

Сцены из прошлого ворвались в его сознание, перемешиваясь одна с другой в ужасном круговороте. Испачканные кровью блондинистые волосы Салли Сью… она режет горло Нелле и припадает губами к ране… рвотно-зеленые, ядовитые глаза… Неужели он уже опоздал? Салли Сью. Как он мог быть настолько наивен, что исключил ее из этого уравнения?

– Ты

– Что?

Он не обращал внимания на то, что она говорила. И уж точно не заметил пистолет в ее руке. Она плакала, слезы катились по щекам…

Пистолет.

Пистолет в ее руке.

Что?

Он инстинктивно поднял руки, как делали другие дети в ту ночь, когда угоняли машины. В ту ночь, когда он получил свой шрам. Мысли разлетелись на бессвязные осколки, словно она уже выстрелила.

Дейзи. Пистолет. Два этих образа не складывались.

– Ты так ее обидел, – повторила Дейзи. Она уже не плакала, и слез на лице не было, словно их просто впитала кожа. У нее даже глаза не покраснели. – Из-за тебя и я сделала ей больно. Я даже не знала, что ты ей нравишься. Если бы знала, я никогда бы не…

– Кому?

Что происходит? Неужели он на самом деле умер, когда в последний раз прыгнул в Купальню Дьявола? Неужели Эйвери вытащил из воды безжизненное тело, и все, что происходит сейчас, – это его первый круг Ада?

– Нелле. – Дейзи произнесла это имя с таким почтением, словно говорила о чем-то священном. – Ты обидел ее. И теперь я заставлю страдать тебя.

Ее профиль расплывался. Он никогда по-настоящему не смотрел на нее. Потому что он был дерьмовым мужчиной. Потому что для него всегда главным было единственное другое лицо и единственное другое тело. Встретив Неллу Барбарани, он уже не мог больше видеть красоту других женщин. Это слово приобрело совершенно новое значение и разрушило его жизнь.

Но теперь он смотрел на Дейзи и удивлялся – как же можно было быть настолько слепым.

Прошло пятнадцать лет, и она перекрасила волосы. Вероятно, сделала ринопластику. Добавила септум, несколько причудливых татуировок и сбросила килограммов двадцать. Возможно, надела голубые линзы, чтобы скрыть зеленый цвет глаз.

Но рост подходящий. Возраст подходящий. И он никогда не забудет тот голос. Тот, которым она говорит сейчас. Милая, почти приторная гнусавость исчезла, как и все притворное, и осталась только настоящая, смертельно опасная сущность.

Джетт плохо запоминал лица. Стыдясь собственного, он в совершенстве овладел искусством слушать, не глядя людям в глаза. Он настраивался на голоса, улавливал малейшие изменения в тоне, свидетельствовавшие о том, что приемный родитель напился до беспамятства, распознавал опасный ритм скуки, указывавший на то, что главарь банды угонщиков ищет новых развлечений. И вот теперь он четко слышал голос женщины, которая пятнадцать лет назад похитила Неллу, чтобы сделать ее своей живой куклой.

– Салли… – Его собственный голос напоминал скрежет пытающихся встать на место ржавых шестеренок. – Давно не виделись.

Глава 39

Нелла

Свои догадки и предположения были у каждого, но прийти к единому мнению в вопросе о том, почему же все-таки Нелла так и не освоила в достаточной степени навыки вождения, до сих пор не удалось. Одни утверждали, что всему виной ее врожденная неуклюжесть в сочетании со вспыльчивым и гордым нравом, не позволяющим упорно заниматься тем, что не далось с первой попытки. Другие полагали, что она втайне желала проводить больше времени с водителем семьи Барбарани. В глубине души ей хотелось испытывать потребность в ком-то, и она была даже готова поступиться крупицей гордости, чтобы этим человеком остался Джетт.

Как же она могла быть столь слепа?

Нелла сама не поняла, как добралась до Купальни Дьявола. В приложении «Найти телефон» это место было всего лишь крошечной синей точкой, пульсирующей подобно больному сердечку. Ее же собственное сердце, тоже синее и холодное, застряло в горле. Суставы одеревенели, а конечности дрожали от напряжения, вызванного работой с педалями, рычагом коробки передач, поворотниками и фарами (о которых она вспомнила лишь спустя первые десять минут). И тем не менее она добралась до нужного пункта.

Грудь сдавило. Купальня Дьявола считалась самым опасным местом для поклонников хай-дайвинга во всей Западной Австралии. Джетт не был любителем, но океану на это наплевать.

Где же он? Уже прыгнул? Давно?

На придорожной парковке у пляжа стояло всего одно авто – белая «Королла» с вмятиной на переднем бампере. Машина показалась ей смутно знакомой, но не более того, поскольку они ее волновали мало, и в их моделях она не разбиралась.

Вверх по тропинке, ведущей на вершину скалы, шли двое. Один повыше – неужели Джетт? Возможно.

Другой – невысокого роста, хрупкий – держал в руке…Нет.

Нелла не помнила, как вышла из машины. Не помнила, захлопнула ли дверцу, вынула ли ключ, подняла ли ручной тормоз. Туфли на каблуках она сбросила еще в гараже, думая лишь о том, как управиться с тремя педалями, и теперь босые ноги стонали от боли – сначала на грубом асфальте, потом на колючей траве, затем на холодном, мягком песке и, наконец, на высеченной в камне тропинке.

Ветер трепал ее волосы. Сверху доносились голоса, но грохот разбивающихся о скалы волн и ее собственное тяжелое дыхание заглушали их.

Первый голос принадлежал женщине. Знакомый и в то же время нет.

– Иди к самому краю.

Определенно знакомый. Нелла прищурилась. Розовые волосы. Дейзи! Да… Или нет? Голос был ее, но звучал иначе – резко и холодно, словно отточенный до смертельной остроты.

И Дейзи держала в руке пистолет.

Ледяная вода обожгла икры. Устроившись так, чтобы слышать, о чем они говорят, и оставаться при этом вне поля их зрения, Нелла оказалась в опасной близости к бушующим у подножия скалы сердитым волнам. Теперь она была прямо под Дейзи и ее спутником, под выступом, в том месте на середине подъема, куда приходят любители сделать селфи.

Ее трясло – то ли от холода, то ли от страха, – но она все же продвигалась по тропе, прижимаясь к скале, чтобы не отбрасывать тень.

– Может быть, если бы ты просто объяснила, в чем я провинился, я мог бы что-то исправить… Если ты убьешь меня… разве это не расстроит Неллу?

Джетт. Рука соскользнула, и камень до крови ободрал ладонь.

Если ты убьешь меня.

Они не собирались прыгать со скалы. Они пришли не за адреналином. Джетт в опасности.

Порыв ветра едва не швырнул ее в ледяную пучину. Но этого не произошло. Сейчас она была единственным, что у него осталось, и понимание этого заставило ее еще сильнее вцепиться в скалу.

– Нелле нет до тебя никакого дела, как тебе кажется, – заявила Дейзи. – Она рассказывала мне по секрету. Мы очень близки, знаешь ли.

Джетт не ответил. Нелла приподнялась над камнями – проверить, на месте ли он – и увидела его неподвижный силуэт.

Ветер донес голос Дейзи – словно свист атомной бомбы, сброшенной с боевого дрона.

– Она сказала, что ты всегда был безнадежно влюблен в нее. Ее тронула история

Это все напоминало сон, когда нужно бежать, а ты не можешь. Какого черта? Что несет Дейзи? Нелла едва упоминала Джетта в разговорах с ней. Если она что-то и сказала, то лишь после того, как узнала, что они встречаются. И она никогда не произносила этих мерзких, возмутительных, лживых слов. Так откуда, черт возьми, Дейзи все это взяла?

Молчать, когда ей хотелось кричать во весь голос, было пыткой. Она будто рвалась из глубины с готовыми взорваться легкими. Нет, что-то нужно делать.

– Мне жаль, что я причинил Нелле такие неудобства. – Джетт говорил спокойно, но по жилам Неллы пробежал холод. – Уверяю тебя, мои вещи уже собраны. Я уезжаю утром. И я не вернусь, меня больше не будет в ее жизни. Даю тебе слово, Салли.

Салли?

Ледяная рука страха сжала горло Неллы.

Нет. Нет. Нет. Нет.

Причина, по которой Купальня Дьявола пользовалась популярностью среди местных и туристов, заключалась в том, что подняться на скалу не составляло особого труда. Совершившие восхождение чувствовали себя так, словно им удалось сделать нечто экстремальное, и они не пролили при этом ни капли пота, которая могла бы подпортить эстетику поста в соцсети.

Затаив дыхание, карабкаясь по западному склону, Нелла совсем не думала, что спуститься будет почти невозможно. Если до спуска вообще получится дожить.

– Видишь ли, у нас теперь проблема. – Дейзи… нет, Салли… Салли Сью щелкнула языком. – Ты знаешь, кто я. А я была такой хорошей девочкой после освобождения. Я в самом деле изменилась, правда-правда. Понимаю, в прошлый раз я поступила глупо, когда пыталась спрятать Неллу. Да, я была молодой и глупой, понимаешь? Такой глупой. Но теперь все иначе. Видишь ли, у нас с Неллой возникла настоящая связь – я ей нравлюсь, она меня уважает. И отношения у нас реальные. Это не какие-то фантазии, в которых живешь ты. Нелла всегда будет видеть тебя тем, кто ты есть – мусором под ногами. Ты родился таким и таким останешься.

Нелла усмехнулась.

– Это ты живешь в фантазиях.

У Неллы не было никакого оружия. Никаких особых навыков. Она едва смогла доехать сюда на машине. Все, что у нее было, это ее голос, язык и умение отталкивать от себя людей. Вот только как с их помощью сбросить Салли с края обрыва в пучину Купальни Дьявола?

Она сделала еще шаг и выпрямилась, став мишенью и для пистолета Салли, и для брызг, и для опасных, непредсказуемых волн.

– Нелла! Нет… – вырвалось у Джетта. – Что ты здесь делаешь?

Он двинулся к ней, но Салли, в шоке обернувшаяся на звук голоса Неллы, резко развернулась и уверенно направила пистолет в его сердце. Даже если бы она не выстрелила в грудь, он мог легко сорваться со скалы, потому что стоял на самом краю.

– Ты нашла нас.

Теперь, прислушавшись по-настоящему, она узнала его. Тот голос, который так долго ее преследовал. Голос, которым Салли сказала ей: «Не доверяй никому, не будь дурочкой, всегда, всегда будь осторожна». Это Салли научила ее на все смотреть с недоверием и подозрительностью, все подвергать сомнению и проверять.

И только к Дейзи она отнеслась иначе.

Нелла скользнула взглядом по знакомым чертам коллеги. Бывает так, что, сдирая старые обои, обнаруживаешь под ними уродливое бетонное основание. Нелла всматривалась в лицо, которое видела изо дня в день, и обнаруживала то, чего не замечала. Розовые волосы с тщательно подкрашенными отросшими корнями – Нелла никогда не задумывалась о естественном цвете волос Дейзи. Колечко в носу, маскирующее слегка расширенные ноздри. Слишком голубые глаза. И худоба. Нелла полагала, что Дейзи просто одна из тех от природы стройных девушек, у которых нет особого аппетита, но впалые щеки и комковатая кожа показались неестественными, результатом приема Оземпика или какого-то другого синтетического средства для похудения.

Дейзи, деревенская девушка с тяжелым прошлым и блестящим будущим, которая нуждалась в спасении, но никогда не была беспомощной. Салли тщательно изучила Неллу, узнала про все ее проблемы, всю боль и чувство вины и выстроила красивый образ, позволивший проникнуть в ее жизнь. Она знала, что Нелла не сможет устоять перед соблазном остаться с ней навсегда.

Шедевр. Брильянт.

Но Джетт определенно докопался до правды сам. Стоя на краю обрыва под дулом пистолета, он был готов принять смерть, веря в то, что Нелле никогда не было до него никакого дела. Он мог умереть за Барбарани, как солдат, каким сделал его ее отец.

Но Нелла не Джованни.

И Джетт не ее солдат.

– Салли. – Думай. Чего она хочет? Кем она хочет тебя видеть?

Воспоминания о суде вернули ее в прошлое. Психиатр, выступавший на стороне защиты, утверждал, что мания Салли проистекает из ее травматичного детства, и она в своей извращенной манере всего лишь хотела, чтобы Нелла стала ее лучшей подругой.

Следуй своим инстинктам.

– Я не этого хочу. – Нелла шагнула к ним, остро сознавая, что Салли может в любую секунду нажать на спусковой крючок. Вариантов было немного, и время стремительно иссякало. У нее оставалась только одна попытка. – Знаю, ты просто пытаешься помочь.

Ей хотелось закричать, броситься на Салли, вырвать пистолет из ее пальцев и крикнуть Джетту, чтобы бежал, а потом вцепиться в горло психопатке и…

Пистолет… Рука… Дейзи… Салли… была левшой. Нелла работала с ней бок о бок достаточно долго, слушая и наблюдая, чтобы знать это.

Но сейчас она держала пистолет в правой руке.

Нелла шагнула в сторону – медленно, чтобы не спугнуть Салли, и ровно настолько, чтобы увидеть ее левую руку, безвольно свисавшую вдоль туловища. Она была обмотана белой марлей, скрепленной розовым пластырем из клиники Элайзы. Слабое место. Ничего особенного. Но все же хотя бы что-то.

Нелла растянула губы в улыбке.

– Ты сделала все это для меня, ведь так?

Салли моргнула своими фальшивыми голубыми глазами.

– Да. Я всегда буду рядом с тобой. Я говорила это тебе, помнишь? Когда меня увели от тебя много-много лет назад.

– Я помню. – Нелла действительно помнила крик Салли, когда ее выносили из зала суда. Эти вопли вонзились в ее сознание, как осколки. – Ты действительно заботишься обо мне, да, Салли?

– Конечно. Мы всегда будем лучшими подругами. – Она не спускала глаз с Неллы, но и дуло пистолета по-прежнему смотрело в грудь Джетту.

Внизу разбилась волна, и их окатило солеными брызгами. Джетт стоял так близко к краю, что даже легкая потеря равновесия из-за сильного порыва ветра грозила ему смертью.

– Это ты убила Кларксона?

Не сводя глаз с Джетта, Салли медленно кивнула. Ноги у Неллы подкосились, и она с трудом подавила еще один крик.

– Я же говорила тебе, что проследила за ним до поместья Ла Маркас.

– Да. Он поехал туда, чтобы выяснить, что находится в доме на озере Орта в Милане.

– Верно. – Салли откинула прядь волос с лица. – Но я тогда этого не знала. Я думала, он работает на Ла Маркас. И когда я приперла его к стенке в офисе, он не смог дать мне четкого и ясного ответа!

– Адвокатская тайна, Дей… Салли, ты же это знаешь.

Она покачала головой.

– Я не могла рисковать, не в этот раз. Я не могла снова все испортить. Мне нужно было выяснить, что он знает по делу. Мне нужно было выиграть время. Но я не хотела…

Нелла падала. В черную, бездонную пропасть.

– Ты не хотела его убивать?

– Я просто стремилась сделать так, чтобы он убрался домой и оставил нас в покое. И снова глупая ошибка с дозировкой, как и в случае с Арианой. Упси-дейзи! Моя мама всегда так говорила, вот почему я и выбрала имя Дейзи, когда вышла из тюрьмы. А говорила она так каждый раз, когда заставала меня и ее бойфренда в ванной, где он меня трахал. Упси-дейзи!

– Мне жаль, – сказала Нелла. В свое время она долго слушала, как защита доказывала, что Салли не может нести ответственность за свои действия из-за перенесенного в детстве жестокого обращения.

Салли просияла, словно сочла притворное сочувствие Неллы похвалой и одобрением ее поступка. Тем не менее пистолет в ее руке не дрогнул.

– Я была так зла на них, на твоего брата и Кларксона, из-за того, как они вели себя с тобой. У меня дрожали руки, Нелла! Дрожали так сильно, что я положила слишком много стрихнина в кофе, который приготовила для него. И, упси-дейзи, Кларксон просто грохнулся на пол.

– Почему ты не вызвала скорую, если не хотела его убивать?

– Все происходит не просто так, – сказала Салли. – Я ушла от тебя по какой-то причине, Нелла, я понимаю это теперь. Мы были так молоды – нам нужно было повзрослеть, найти себя, понять, чего мы не хотим, чтобы стать сильнее к тому времени, когда мы снова найдем друг друга. В тот момент я знала, что все происходит по какой-то причине. У меня на плече сидел ангел, и это он толкнул меня под руку, чтобы я просыпала лишнюю крупинку стрихнина в кофе Кларксона. Все встало на свои места. Я поняла,чтодолжна сделать.

– Ты задушила его, – сказал Джетт, и его взгляд метнулся к Нелле, а затем за ее спину, к пляжу, но она не посмела обернуться.Продолжай.

– Он все равно ничего не почувствовал.

– Ну, тогда все в порядке. – Джетт переступил с ноги на ногу, и из-под ботинок у него посыпались вниз камешки.

– Ремень. – Нелла мысленно приказывала Салли сосредоточиться на ней, а не на Джетте. – Ты взяла его из спортивной сумки Иена, да?

Салли кивнула.

– Наш ангел, должно быть, заставил его оставить ремень в сумке.

– И он вернулся за ним, но ты уже ушла, – сказала Нелла. – Время смерти иногда трудно определить, поэтому полиция купилась на твою историю, что Кларксон был еще жив, когда ты ушла. Между твоим уходом и приходом Иена прошло достаточно времени, чтобы Кларксон успел повеситься, поэтому полиция не нашла оснований, чтобы допросить тебя.

Но она сама должна была в этом усомниться. Она должна была понять, что и как.

– Иена арестовали. Это тоже было частью плана?

Салли медленно кивнула.

– Я взяла электронный блокнот Кларксона и спрятала его в доме Иена, когда заезжала за ним по дороге на похороны. На всякий случай, если полиция попытается повесить убийство на тебя.

Она тяжело дышала и глядела на Неллу, как пес, положивший мяч к ее ногам и готовый принести его снова за одобрительное почесывание за ухом.

– А что насчет Арианы? – Нелла изо всех сил старалась не допустить обвинительных ноток. – Это тоже было ради меня?

– Она – Ла Маркас, твой враг. Я не хотела, чтобы она наделала глупостей во время нашей поездки. А потом, когда ты подсунула то письмо ей под дверь, я так разозлилась из-за того, что ты захотела с ней подружиться. Я не идеальна, Нелла, признаю, я была немного ревнива. Но я знала, что ты расстроена. Потом, все обдумав, я поняла, что ты на самом деле не хочешь дружить с Арианой, тебе просто нужно, чтобы она достала карты памяти. Поэтому я написала новое письмо и скопировала твою подпись. Я пригрозила ей, что мы будем травить ее, пока она не умрет, если только она не достанет то, что нам нужно.

– Ох, Салли…

– Я все сделала для тебя. – На фальшиво голубых глазах Салли Сью выступили настоящие слезы. Рука, держащая пистолет, дрогнула.

– Пожалуйста, не сердись на меня. – Она говорила как ребенок, разрисовавший белые стены красным карандашом.

– Я не сержусь. – Нелла сделала еще шаг вперед. – Я всегда хотела, чтобы у меня была такая подруга, как ты. Я всегда хотела, чтобы существовал кто-то, кто сделает для меня что угодно, кто продолжит любить меня, даже если я не всегда поступаю хорошо.

Брызги ударили ей в щеку.

– Правда? – Глаза у Салли расширились, слезы потекли по впалым щекам.

– Да, Салли. – Теперь Нелла стояла рядом с ней, чувствовала запах зефирных духов, которые купила ей на Рождество, видела блеск ее золотого колечка в носу.

Брызги на щеке были каплями дождя.

– Но у меня уже есть такой человек. И я не могу допустить, чтобы он пострадал из-за тебя.

– Что?

У нее получилось на мгновение отвлечь внимание, выдернуть ковер из-под ног. Нелла схватила Салли за руку и рванула в сторону изо всех сил.

Но палец психопатки уже лежал на спусковом крючке, густой запах предательства повис в воздухе. В то самое мгновение, когда

Глава 40

Джетт

Черное ледяное небо.

Ледяные клинки вонзились в ребра, кровь и соль забили горло. Он падал. Падал в холодной, молчащей пустоте, где не было ни верха, ни низа. Где не было света. Лицо. Бледное. Последнее лицо, которое он видит на последнем вдохе. И, конечно, этоеелицо.

Всегда она.

Не пристрастие, не зависимость. Что-то большее.

Вот только лицо не растворялось. И что-то толкало его, тянуло вверх. Боль пронзила плечо. Но он не мог кричать, потому что воздуха по-прежнему не было.

Не было – и вдруг появился. Прекрасный, соленый, живительный воздух. Он жадно глотал его.

Лицо обернулось лицом Неллы, настоящим, а не порожденным его фантазией в последние мгновения жизни. Лицо, облепленное черными волосами. Она изо всех сил старалась удержать его над поверхностью воды. Он хотел плыть, но тело отказывалось.

– Держись, – умоляла она. – Держись!

– Я… пытаюсь…

– НА ПОМОЩЬ! – закричала она. Кому? – НА ПОМОЩЬ! Он у меня. В него стреляли!

Стреляли? Не может быть. Боль почти не чувствовалась.

– Ты им позвонила? – выдохнул он, заметив две приближающиеся фигуры – одна поменьше, другая побольше. Они бросились в воду. Макс и Грей.

– Нет. – Она просунула руку ему под подбородок, чтобы держать его голову повыше. – Я никому не звонила.

Вода убаюкивала, ее холодные руки тянули ко дну.

– Нет. НЕТ! Джетт, НЕТ! Не отключайся, голову выше, просто держись за меня. Держись за меня.

– Все в порядке, – сказал он, и перед глазами все поплыло. – Все в порядке.

– Не смей. – Она оттолкнулась ногами, перевернулась на спину и взвалила его на себя.

Нет. Нет. Она утонет. Он попытался оттолкнуть ее, но она была сильнее.

– Что, черт возьми, еще должно случиться? – Ее грудь судорожно вздымалась под его спиной. – Как заставить тебя понять, что тебя любят? Что по тебе будут скучать? Что ты оставишь после себя кратер размером с чертову Землю в моем сердце, если уйдешь? Мы не будем прежними. Я не буду прежней. Ты оставил на мне шрам.

– Да, ты показала, что… – Зубы стучали так, что она вряд ли могла его расслышать. – Теперь я вижу.

А потом его накрыла тьма, и он ничего уже не видел.

Глава 41

Нелла

Больница была одним из немногих мест в мире, где фамилия Барбарани ничего не значила и ни на что не влияла.

Заплаканная, с мокрыми от воды и крови волосами, Нелла требовала и умоляла. Люди в комнате ожидания должно быть смотрели на нее как на обвиненную в колдовстве ведьму, которая каким-то чудом прошла испытание водой.

– Кем он вам приходится, мэм? – спросила медсестра.

– Он мой…

Медсестра сочувственно склонила голову набок.

– Он мой водитель.

– Боюсь, мне нужно поговорить с членом семьи или супругой.

– У него никого нет! Только я! Пожалуйста, умоляю, позвольте мне увидеть его. Я не буду мешать, обещаю. Пожалуйста.

Никогда в жизни она ни о чем так не умоляла, даже полгода назад на гала-шоу – эту слабость отец выбил из всех своих детей.

– Он в операционной. Вам туда нельзя. Я поговорю со старшей медсестрой, узнаю, что можно будет сделать после…

– Скажите, что с ним, – не отставала Нелла. – Я знаю, что одна пуля, кажется, попала ему в плечо, прямо над татуировкой, но она продолжала стрелять… Где еще у него раны? Я держала его на плаву сколько могла, но потом он снова ушел под воду. Прошу вас…

– Нелла. – Кто-то крепко взял ее за локоть, и она ощутила в воздухе аромат яблок. Макс. – Пойдем, я с тобой. Посидим с Томом – он хочет поговорить. Надо подождать. Джетту ты сейчас ничем не поможешь.

– Том? – Имя брата пробилось к ней, словно сквозь туман.

– Да. Дождь помог справиться с пожаром, и дорогу разблокировали. Он вернулся в Бинди-Бинди, как раз когда мы добрались до больницы, и позвонил мне.

Нелла уступила Макс, потому что уже плохо контролировала собственное тело. Кости словно раскисли, а сердце ощущалось как повисший в груди тяжелый камень.

Увидев под ногтями Макс засохший песок, она каким-то образом вернулась к тому моменту, когда, прыгнув в воду вслед за Джеттом, заметила на пляже сразу шесть фигур.

Грей и Макс встретили Неллу на полпути к берегу. Ей удавалось держать голову Джетта над водой, но плыть к пляжу она не могла. Когда спасатели добрались до нее, Джетт был без сознания. Происходившее потом сохранилось в памяти как отдельные фрагменты, сложить которые воедино не получалось.

Оливер (да, Оливер) разговаривал по телефону с фельдшерами скорой помощи, расхаживая по песку, как орел, высматривающий добычу. Со скалы долетал голос Эйвери – он и Лука держали там Салли Сью. Элайза, встречавшая полицию и скорую помощь, объясняла парамедикам, что идти нужно к Джетту, а не к скале.

Столько людей. Откуда они узнали? Нелла все еще не понимала.

– Почему? – спросила она, когда Макс повела ее по больничному коридору, пахнущему антисептиком. – Я думала, ты на меня злишься. Почему ты приехала?

Макс то ли фыркнула, то ли усмехнулась.

– Конечно, злюсь. Но, черт возьми, ты все еще мне друг.

Друг.

Нелла плохо слушала объяснения Макс и ее рассказ о том, что произошло после ее бегства от Грейсона.

Друг.Это слово звенело у нее в ушах – не как выстрел, а как забытая любимая песня.

Макс и Грей отследили Бесси до Купальни Дьявола (Джетт установил GPS-трекеры на все машины Барбарани после того, как Лука как-то раз отправился на одной из них в Сидней с друзьями, потому что отец запретил ему пользоваться самолетом). На пляж они прибыли одновременно с Оливером и частным детективом, который помог ему найти айпад Кларксона (Нелла оставила его на сиденье Бесси). Вскоре после этого, как раз перед первым выстрелом, появились Лука и Элайза – Элайза все еще в медицинском халате, Лука – в состоянии похмелья. Элайза пыталась дозвониться до Джетта, чтобы сказать, что Рейзор перенес операцию и с ним все порядке. Когда ей это не удалось, она обзвонила остальных, и единственным, кто ответил, оказался Лука.

Ожидая Луку, согласившегося забрать Рейзора, Элайза позвонила Эйвери и сообщила, что пса ранили ножом. Не имея других зацепок, они втроем поехали к Купальне Дьявола, месту, где Эйвери при довольно странных обстоятельствах нашел Джетта некоторое время назад. Точнее, поехал Эйвери, а Лука и Элайза последовали за ним, хотя и пообещали этого не делать.

Потом Салли выстрелила в Джетта. И Нелла прыгнула за ним в воду. Добравшись в конце концов до берега, она поняла, что пришедшие на помощь рыцари в

Том сидел в комнате ожидания с таким видом, словно находился в своем кабинете в перерыве между встречами с иностранными виноторговцами. На мгновение Нелла замерла от изумления, но не потому что увидела брата, а потому что рядом с ним…

– Софи?

Макс смущенно переступила с ноги на ногу.

Нелла так и не определилась со своим отношением к журналистке Софи Кингсли, которая когда-то встречалась с Грейсоном и, используя его близость к Барбарани, написала о них разоблачительную статью, точную в отношении фактов, но нанесшую сильный удар по репутации семьи. С тех пор чувства поостыли, но Нелла до сих пор не могла простить Софи то, как она обошлась с Греем.

– Я пойду за кофе. – Макс коснулась руки Неллы и направилась к лифту.

– Она все еще ненавидит меня? – спросила Софи.

– Мы все тебя ненавидим, – сказала Нелла, занимая свободное кресло рядом с журналисткой. – Особенно Том. – Она повернулась к брату и удивленно подняла бровь, ловя себя на том, что присутствие Софи беспокоит ее не так сильно, как обычно, поскольку создает буфер между ней и Томом и всем тем, что они наговорили друг другу прошлой ночью. – Только не говори, что ты здесь ради эксклюзива, или, ей-богу, я врежу тебе по лицу и буду отбиваться ото всех врачей, которые попытаются его собрать.

– Нелла, – одернул сестру Том. Журналистка лишь спокойно смотрела на нее.

– Я бы никогда так не поступила, – произнесла Софи.

Нелла скрестила руки на груди. Заверения Софи ее не убедили, но расстроили. Ей нужна была груша для битья. Но пока она решила отыграться на другом объекте.

– Так почему ты здесь, с моим братом?

– Он привез меня к тебе. Мы были бы здесь раньше, но по пути нас задержали пожарные. Я живу в Наннапе.

– Ты ездил в Наннап? – обратилась к Тому Нелла.

– В отличие от некоторых, – протянул он, – у меня есть водительские права.

– Нет, я хочу сказать… ты же знал, что там пожар. Погоди… Но ты же звонил Грею, чтобы он тебя забрал.

– Я позвонил Грейсону, – смущенно признался Том, – потому что подумал, что меня кто-то преследует. Белая «Королла».

– Машина Дейзи.

– Мне так и сказали. К счастью, лесной пожар помешал ей снова превратить тебя в свою куклу, и она развернулась.

– И ты рисковал жизнью, чтобы встретиться сней?

Софи не подала и виду, что заметила пренебрежительный тон в свой адрес.

– Чтобы очистить свое имя, – сказал Том, не глядя на Неллу.

– Полиция арестовала Иена, а не тебя.

– Ты обвинила меня в убийстве Кларксона.

Нелла вспыхнула.

– Да, но… я… –Разве тебя волнует, что я думаю?

– Прекрати, – с непроницаемым лицом ответил Том. – На тот момент, напомню, я знал, что арестовали твоего коллегу, Айвана.

– Иена.

– Вот именно. А ты думала, что виновен я.

Нелла сглотнула.

– Но в этой игре «Клуэдо»[104] мои карты указывали на Локриджа.

– Оливера?

– Я говорил тебе, что Кончетта видела, как он слонялся по территории, искал тебя, хотел поговорить. Письмо от Лью о переходе в юридическую фирму Донны Рейн не имело смысла, поскольку не было предыдущей переписки с предложением о работе или каких-либо контрактов. И я навел о ней справки. Переход к Рейн не был бы для него шагом вверх по карьерной лестнице. В лучшем случае он сохранил бы положение партнера, а в худшем шагнул бы вниз.

– Ты, конечно, сразу же решил, что его убили из-за бизнеса. – Нелла не стала говорить, что и сама одно время подозревала Оливера в причастности к смерти Кларксона.

Том фыркнул.

– Рэндалл сказал мне, что Локридж видел Кларксона в его офисе с какой-то блондинкой, хотя, думаю, мы оба знаем, что он больше предпочитает брюнеток. Но самым интересным было письмо от Кингсли насчет материала для местной газеты.

Определения «интересного» у Неллы и Тома всегда разнились как небо и земля.

– Речь, наверное, шла о благотворительном аукционе? – Нелла обратилась к Софи, на мгновение забыв, что они заклятые враги.

– Нет. Мне пришлось осторожничать, поэтому в теме письма я указала благотворительный аукцион, но на самом деле интервью касалось решения Кларксона возглавить «Бинди турс».

– Компанию его отца? – удивилась Нелла. – И как он собирался управлять туристическим бизнесом, совмещая его с юридической работой?

– Он и не собирался. Он уходил не из «Лью и Локридж» – он уходил из юриспруденции вообще.

– Но Кларксону не нравился отцовский бизнес, – возразила Нелла. – Они постоянно спорили! Он потому и переехал в Перт, чтобы быть подальше от этого.

Ее почти трясло. Она злилась на всех: на Кларксона, на Тома, на Софи – за то, что не сказала раньше, на Джетта за то, что не продержался. Злость кипела, выжигая все внутри.

Джетт. Наверно, им уже должны что-то сообщить, разве нет?

– Люди меняются, – заметила Софи.

– Ерунда. Они просто совершенствуются в притворстве.

– Что ж, – осторожно сказала журналистка, – возможно, таким Кларксон и был всегда. Ему просто потребовалось немного больше времени, чтобы понять это.

– Теперь это уже неважно. – Нелла пожала плечами. – Кларксон мертв. Юзей тоже долго не протянет, и передать бизнес некому.

– Надеюсь, когда статья будет опубликована, она сможет вызвать некоторый интерес, – сказала Софи без особой уверенности.

Нелла снова повернулась к Тому.

– Итак, пытаясь доказать вину Оливера, ты привез вот эту живую гремучую змею, – она кивнула в сторону Софи, – и милую сказку о блудном сыне, чтобы я расчувствовалась, повинилась и помогла тебе с бизнесом нашего покойного папаши?

Том встал.

– Это не так, Антонелла.

Но ее уже понесло.

– Джетт там борется за жизнь, а ты пытаешься говорить со мной о бизнесе? Ты не слышал, что я сделала? Для нас, для тебя.

Лицо ее брата посерело, словно она и в самом деле ударила его. Жаль только, что он был не из тех, кто бьет в ответ.

– Разве я мало сделала? – прошипела она сквозь наворачивающиеся на глаза слезы. – Неужели ты не можешь просто оставить меня в покое?

– Нет, – сказал Том, – не могу.

– Я пойду. – Софи тоже поднялась. – Мне жаль, Нелла. Если бы я знала, что информация о Кларксоне поможет тебе или предотвратит то, что случилось с Джеттом, я бы связалась раньше.

– Это ничего бы не изменило, – отрезала Нелла, не отводя взгляд от Тома. – Уползай, Кингсли.

Журналистка вышла, оставив старших детей Джованни Барбарани одних.

– Мне жаль, что с Рэндаллом такое случилось, – сказал Том.

– Он же не умер. –Пока еще нет.

– Ты спасла его. – Том положил свой телефон на пластиковый стул – жест, равнозначный изысканному поклону.

– Я не смогла бы спасти его, если бы мне не помогли.

То, о чем они не говорили, давило, словно невидимый груз.

– Ты спасла и нас тоже. – Том медленно моргнул. – Грейсон все мне рассказал.

– Я заплачу за это. Как и Либби с Поппи.

– Найдется другой путь, – сказал Том. – Мы все равно достанем Валентайна.

–Мы?– Неужели Том отравился дымом за время поездки в Наннапу?

– Конечно. – Он откашлялся. – Теперь это семейное дело. Я помогу тебе.

Второй раз за последние несколько недель Нелла не нашлась, что сказать.

– Я не…

– Знаю. Я тоже.

Они смотрели друг на друга, и невысказанные извинения повисли в воздухе. Гиря у нее на сердце как будто стала легче.

– Ты, наверно, уже знаешь, что мне было известно об освобождении Салли Сью. Я не должен был это скрывать. Но не видел смысла. Я… э… – Он поднял взгляд, словно внезапно заинтересовавшись поблекшей краской молочного цвета на больничном потолке. – Защищал тебя.

Нелла сглотнула.

– Спасибо. – За то, что подставил Джетта под пули. Но даже она понимала, что вина лежит не на Томе, а на ней. Целиком и полностью.

– Так поступил бы отец.

– Да.

– Он любил тебя.

Рыдания прорвали плотину. Почему-то именно эти слова, сказанные братом – тем, кто знал их отца лучше всех, кто уважал в нем все, от вкуса в одежде до эмоциональной недоступности, – разрушили ту шаткую, временную стену, которую она возвела после того, как вытащила Джетта из воды.

Нелла не могла вспомнить, когда Том в последний раз обнимал ее. Когда они в последний раз прикасались друг к другу. Но она вдруг оказалась в его объятьях, и теперь рыдали оба, а их общая семейная боль вырывалась наружу, стонала и скрипела, словно старинный предмет мебели, унаследованный от почтенного родственника, предмет, для которого нигде не находится места и который то и дело переставляют, передвигают, пытаясь придумать, куда бы его вписать. Том даже позволил ей промочить слезами и соплями его именную куртку от Gucci. Смесовый лен оказался на удивление хорошим абсорбентом.

Потом они некоторое время сидели молча.

– Как думаешь, папа знал правду о дедушке Эмилио и Антонио Ла Маркас? О том, что они вместе создали рецепт? – спросила наконец Нелла.

– Думаю, он что-то подозревал, но знал ли наверняка, об этом мы можем только гадать.

– Раз уж мы выжимаем из себя давно назревшие извинения… – Нелла прерывисто вдохнула. – Мне правда жаль, что я обвинила тебя в убийстве Кларксона. Я знаю, что ты не мог бы сделать что-то подобное, и… – она выдохнула, еще не до конца уверенная, что действительно скажет это. – И я не думаю, что отец мог бы.

– Я вел себя как ребенок. Мне не следовало уходить, хлопнув дверью, после того как Лука рассказал тебе об Айзеке. – Нелла видела, каких усилий стоит брату это признание. – Наша ссора в переулке повлияла на мое суждение сильнее, чем мне хотелось бы признать.

– Вот почему Дейзи… Салли следила за тобой. – Нелла опустила голову. – Потому что мы поссорились. Она нападала на каждого, кто расстраивал меня даже самую малость, как, например, на подругу Эйвери в пабе. По дороге сюда Эйвери рассказал мне, что добыл запись с наружных камер наблюдения. Дейзи толкнула ее под машину по пути на свидание с Джеттом.

– Дьявол в роли ангела-хранителя. – Том вздохнул. – Только ты, Антонелла. – Он покачал головой, но обвинительных ноток в его голосе не прозвучало.

– Может, снова обнимемся? – спросила она.

– Не стоит. Ты вся мокрая и пахнешь как труп утонувшего рыбака. Я вышлю тебе счет за химчистку.

Нелла улыбнулась. Все вернулось к их версии нормальности.

– Нам стоит чаще вести себя как брат и сестра.

– Согласен. – Том откинулся на спинку стула. – Я уже оторвал головы твоим куклам Барби и убрал паутину с отцовского охотничьего ружья, чтобы убить Рэндалла за то, что не защитил тебя, как клялся. Кстати, когда закончится операция?

Нелла попыталась что-то сказать, но горло сдавило и… ее спас голос, раздавшийся у автоматических раздвижных дверей.

– Мама велела передать, что уехала домой успокоить нервы. – Лука прислонился к стене рядом с диспенсером, небрежно скрестив руки, но напрягся, увидев Неллу. – Извините. – Он повернулся. – Я не знал…

– Лука… – Голос дрогнул. Нелла не знала, как это сказать. Как сказать:«Извини. Я люблю тебя. Я не хотела тебя обидеть». До какой же степени исковеркал их отец, если она не может произнести эти слова своему младшему брату – тому, кто, вероятно, нуждался в них больше всех на свете?

Лука смотрел на нее из-под завесы длинных черных волос. Губы сложились в твердую линию, чего она и заслуживала, как заслуживала и гнева Макс. Но она не станет использовать его гнев против него же, как у них бывало обычно. Она приняла решение, и ее холодные, ледяные жилы наполнились чем-то теплым и жидким. Не так ли чувствовал себя Кларксон, когда решил бросить юридическую карьеру, вернуться домой и помочь отцу управлять семейным бизнесом?

На этот раз Нелла знала, что нужно сказать.

– Прости за те слова. Я знаю, что из тебя вышел бы хороший отец.

Лука порывисто вздохнул.

– Я увернулся от пули, и, если мои подсчеты верны, это была моя девятая жизнь.

Она не поверила ему, но обняла, и он, если и не обнял ее в ответ, то по крайней мере не отстранился.

– Ты дала и нам еще одну жизнь,sorella[105], – сказал Лука. – Мне передали все, что ты сделала с Ла Маркас, и все хотят знать, как тебе это удалось. Слухи ходят самые дикие. Но не волнуйся, я им все в точности описал.

– Ты сказал, что я переспала с ним, да?

– Со всеми пикантными подробностями. С описанием задействованных костюмов.

– Лука, – остановил брата Том, – Антонелла очень многим ради нас пожертвовала. Так что возьми себя в руки и будь посдержанней.

Лука разинул рот, затем повернулся к Нелле и прошептал достаточно громко, чтобы Том услышал:

– Его что, использовали в качестве манекена для тренировок студентов-медиков по операциям на мозге?

Нелла с трудом сдержала смех. Даже очень постаравшись, она не смогла бы припомнить, чтобы Том когда-либо заступался за нее.

– Можно спросить? – непривычно неуверенно спросил Лука.

– Если не про анатомию Маттео Ла Маркас, то можно.

Он скривился.

– Про Ариану.

– Я не особо в курсе ее анатомии. О, вообще-то… – Перед ее глазами мелькнул иссеченный тонкими розовыми полосами живот Арианы. Но сейчас для рассказа об этом момент был не самый подходящий.

– Почему она отдала тебе видеозапись с Форестом Валентайном?

– Я написала ей в Италии, открыла ей глаза на Фореста, рассказала, как он отравил вино. Я попросила ее перейти на сторону

И намекнула, что она, может быть, когда-то видела в тебе нечто большее, чем младшего сына злейшего врага ее отца.

Нелла поежилась от собственной дерзости – конечно же, между ними ничего не было, она просто проецировала свою несчастную любовь на младшего брата. Все же хорошо, что Дейзи сожгла оригинал письма. От этой мысли ей стало легче.

– Но, – продолжила Нелла, – Дейзи разозлилась, решив, что я прошу Ариану стать моей подругой. Она написала новое письмо с угрозами на случай, если та не найдет способ передать нам запись. Дейзи травила ее во время поездки – не так, чтобы причинить серьезный вред здоровью, но достаточно, чтобы та поняла: Барбарани выполнят свою угрозу, если она не подчинится.

Ее младший брат заморгал и закусил нижнюю губу, как делал в детстве.

– Тебе лучше сказать ей, что это была не ты, – пробормотал он.

– У Антонеллы сейчас другие приоритеты, – указал Том.

– Я и не говорю, что сейчас.

Пока ее братья препирались, Нелла свернулась калачиком на трех зеленых стульях в комнате ожидания. Из-за отсутствия новостей о Джетте на душе было тяжело, и она долго не могла устроиться поудобнее, но тем не менее уснула. А когда Грей разбудил ее через несколько часов, на его изможденном лице сияла такая безумная, счастливая улыбка, что она сразу поняла – где-то там у нее, должно быть, есть другой ангел-хранитель.

Глава 42

Джетт

Пуля прошла через плечо, но рана была неглубокая. И только потому, что Дейзи – Салли Сью – стреляла из пистолета двадцать второго калибра. Только потому, что он стоял именно там, где стоял. Только потому, что ветер дул так, как дул, и небо решило пролиться дождем посреди февральской засухи. Только потому, что рядом оказалась Нелла, ухватившая Салли за руку (правую, поскольку ведущая, левая, пострадала от оказавшего сопротивление Рейзора), и выстрел получился недостаточно точный.

Вот из-за всего этого он и остался жив. И из-за всего этого он не мог спать те ночи в больнице. Не из-за раны. Не из-за памяти о боли, холоде и кромешной тьме. Из-за этих вот оставшихся в памяти осколков случившегося. Из-за этих вот фрагментов, сложившихся так, чтобы он выжил. Все в его жизни вело к этому моменту, и оттого, что он выберет теперь, будет зависеть траектория каждой будущей пули.

Осознание этого может ранить посильнее выстрела и покалечить куда сильнее, чем ранение. Невыносимое бремя вероятностей. Неопределенность – куда приведет каждое решение, от каких пуль придется уклоняться, приняв то или иное решение.

Вот на этой карусели он и кружился, лежа ночь за ночью на прохладных простынях в палате с кондиционированным воздухом и вечным полумраком. Но последней мыслью перед уходом в сон была мысль о том единственном компоненте, в который вписывалось все остальное. О той, которой так ему не хватало. Но больше он не мог обманывать себя и, погружаясь в сон, он пытался представлять, во что сложились бы различные частички его жизни, если бы он никогда не встретил Неллу Барбарани.

Она не навестила его, и пульсирующее, подобно нарыву, разочарование навело его на мысль, что, возможно, хирург пропустил какой-то осколок пули, и теперь он медленно умирает от вторичной инфекции. Он не спрашивал у других, где она, и не знал, догадываются ли они о глубине его чувств к ней. Грей сказал, что она улаживает детали сделки, которую заключила с Маттео Ла Маркас. Маттео, что удивительно, оказался трудным противником. Обижаться не было оснований, но вот он уже вернулся домой – по крайней мере в то место, где жил последние пятнадцать лет, – а она так и не пришла.

В дверь гаража постучали, когда Джетт завязывал черный мешок для мусора. В него поместилась куча одежды. Зачем ему эти хорошие рубашки и брюки, которые Джованни покупал для него перед поездками на официальные мероприятия?

Он ожидал увидеть Грея, Макс или даже Тома, который по необъяснимой причине заглядывал каждый день, чтобы перечислить всевозможные смертельные опасности, поджидающие Джетта в более жарких районах Западной Австралии.

Но ожидания не оправдались.

По правде говоря, каждый раз, когда он видел ее лицо, это было подобно выстрелу. К этому времени он уже приучил себя не опускать глаза, не позволять взгляду скользить по ее телу. Но ее он не ждал.

К несчастью для него, на ней были черные атласные брюки, возмутительно обтягивающие места, о которых он не смел думать, и белая блузка с длинными рукавами, застегнутая едва ли не на самую нижнюю пуговицу.

– Привет, – сказала она так, словно не было последних нескольких недель, не было раны на его плече и не было воткнутого в его сердце кола, извлечь который не удалось ни одному хирургу.

– Привет.

Ее взгляд упал на его рану – он давал ей подышать между перевязками, – и он уже хотел отвернуться и скрыть уродливый свежий шрам, но она, не спрашивая, протянула руку, и кончики ее пальцев едва не коснулись кожи.

Джетт редко видел, как Нелла плачет, кроме того момента в машине в Италии. Она много раз плакала на заднем сиденье Бесси – пьяная, злая, расстроенная, плакала беззвучно, когда думала, что он не замечает, но он всегда замечал. Теперь же она плакала открыто, прямо перед ним – не скрываясь, не смущаясь.

– Джетт…

– Все в порядке. – Он закрепил новую повязку, взял ее дрожащую руку и положил на тот участок своей руки, который не был изуродован пулями, ожогами или порезами.

– Твоя татуировка. – Слезы скатились к ее губам. – Ее нет.

Он проследил за ее взглядом до свежего шрама. Пуля прошла навылет в том месте, где были три маленькие буквы, которые он вытатуировал на коже в восемнадцать лет, чтобы всегда помнить и никогда не забывать. УГП. Теперь там были похожий на петельку шрам и крошечная черточка, оставшаяся от верхушки буквы «П».

– Случайность, – произнес он хрипло.

– Нет. – Она провела большим пальцем около шрама. – В случайности я не верю.

– Ты права. – Он закрыл глаза, в последний раз позволив себе вдохнуть тот единственный аромат, который его успокаивал. Единственный запах, ради которого он был готов мчаться сквозь темные ночи. Запах того единственного человека, рядом с которым он чувствовал себя как дома. – Это из-за тебя.

Нелла порывисто вздохнула.

– Прости. Мне так жаль.

Он понял свою ошибку, когда Нелла отстранилась.

– Я не это имел в виду… – Он крепко обнял ее, сделав то единственное, самое естественное и очевидное, что мог и должен был сделать: притянул ее к себе. – Ты не виновата. Я имел в виду, что получил только

– Ради тебя? – ее голос дрожал, как и рука. – Ты тупой придурок. Неужели не помнишь, что я сказала в воде? Единственная причина, почему Дейзи… то есть Салли… выбрала тебя мишенью, в том, что ты встал у нее на пути. В ее извращенном понимании ты был угрозой, потому что даже Салли Сью смогла разглядеть,чтоя к тебе чувствую. Насколько ты важен для меня. Это видели и знали все. – Она вздохнула. – Кроме тебя.

Он пытался не верить, но тот внутренний голос, который говорил ему, когда бежать, и тот инстинкт, который чувствовал вибрации земли перед землетрясением, молчали.

– Без тебя это будет не дом, а просто место, – прошептала она. – Ты – мой дом. Пожалуйста, не уезжай.

– Поезжай со мной. – Эти слова вырвались резко, словно кровь из артерии.

– Не могу. – Ее дыхание коснулось его кожи, и его кровь, забыв путь к сердцу, устремилась к тому месту, над которым замерли ее губы. – Моя семья… Я… Я должна остаться. Я должна быть рядом с ними, это мой долг.

– Знаю. – Он прижался лбом к ее лбу. – Я понимаю это лучше, чем кто-либо.

– Она обвела меня вокруг пальца, – сказала Нелла. – Ты был прав насчет инстинктов, насчет моих испытаний. Они не работают, потому что Дейзи прошла их все.

– Послушай, мои инстинкты говорили, что Дейзи – это девушка, с которой я могу встречаться. Думаю, ты обманулась из-за ее квалификации, и твое заблуждение куда понятнее, чем мое.

– И как же тогда мне быть? Как отличать социопатов от карьеристов, охотников за богатством от властолюбцев? Как определить людей, которым я действительно небезразлична? – Боль, которую она так долго скрывала, пылала в ее глазах, словно кровь превратилась в угли.

– Это просто, – криво усмехнулся он. – Ты стоишь под прицелом на скале и видишь, кто идет тебя спасать.

То, что могло стать криком, вырвалось нервным смехом, вибрацией, прошедшей по ее телу и передавшейся ему. Именно тогда он понял, что пути назад нет. Эта вибрация встряхнула все то, что он запихивал на чердак, дверца которого теперь, после Купальни Дьявола, распахнулась.

– Ты наконец понял, – сказала она.

– Понял? – Сердце колотилось о ребра. Если бы она приблизилась еще чуть-чуть, вся его решимость, все те ящики, которые он так аккуратно складывал один на другой, все это рухнуло бы, и он уже ничего не мог бы контролировать.

Но лишь когда она прижала свои губы, все еще соленые от слез, к его губам, он действительно понял. Окончательно.

Глава 43

Нелла

Он все понял – она почувствовала это по тому, как его губы откликнулись на ее поцелуй. Не так, как тогда в машине: страстно и дерзко. И не так, как в офисе: настороженно, с удивлением и ощущением собственной недостойности.

В этом поцелуе была жажда, но не та ненасытная, исступленная жажда прежних встреч, когда они яростно бросались друг на друга, а потом хрупкая иллюзия разлеталась вдребезги. На этот раз никаких иллюзий не осталось – только они двое. Он целовал ее не как недосягаемую богиню, не как своего босса или свой криптонит. Он целовал ее просто как Неллу, а сам был просто Джеттом. И от контакта их губ и тел в ней разгоралось пламя. Словно части пазла наконец встали на те места, где им и надлежало быть всю жизнь.

Во вкусе его губ чувствовалась мята, будто он только что почистил зубы, а кожа пахла прохладой и цветочной свежестью после душа, но сквозь это все по-прежнему пробивался знакомый запах, терпкий, с нотами кожи и перца. Это сводило Неллу с ума, и она чувствовала, что теряет контроль. Она словно сидела в автомобиле с перерезанными тормозными шлангами, он мчался к обрыву, и именно этого она хотела больше всего: сорваться в пропасть.

В спешке он теснил ее к стене, пока она не наткнулась на препятствие – что-то то ли серебристое, то ли розовое, с чем он работал.

– Не хочу сделать тебе больно, – вырвалось у нее, когда она на мгновение оторвалась, чтобы выдохнуть эти слова.

– Ты сделаешь мне больно, – пробормотал он, впиваясь пальцами в ее бедра, приподнимая и прижимая ее к капоту, – только если остановишься.

Только поцелуев становилось мало. Ремня на Джетте не было, и Нелла пальцами легко скользнула по поясу его серых спортивных штанов, и стон, который он издал, когда она взялаегов руку, молнией пронзил ее тело. Она никогда не чувствовала себя такой сильной и такой уязвимой.

Это был Джетт, ее Джетт. И сомневаться в его готовности не было ни малейших оснований. Его пальцы на ее бедрах обжигали кожу.

– Мне это нравится. – Он вцепился в атлас ее черных брюк. – В них ты меня с ума сводишь. Раньше я думал, что ты носишь их специально, чтобы вывести меня из себя.

– Может, и так.

– В спальню.

– Ни за что. Я слишком долго ждала. Больше не буду.

Прежде чем он успел возразить, она опустилась на колени и взяла его в рот. Он закрыл глаза, и все возражения застряли у него в горле. Ее колени упирались в бетон, но она не чувствовала боли, только жестокий экстаз от осознания: она потратила столько времени, притворяясь, что между ними ничего нет, хотя давно могла оказаться здесь, в этом гараже, в нескольких метрах от своей спальни. Искры, которые разлетелись перед глазами от одного лишь его прикосновения, были ничем по сравнению с приливом сил, который она испытала сейчас.

Нелла пробежала пальцами вверх-вниз.

– Черт…

Она взяла его глубже, чем обычно осмеливалась, чувствуя, что готова разрезать себя на миллион кусочков и сшить себя заново, если это поможет им быть вместе.

– Нелла… – Он едва сдерживался. – Нет, Нелла. Если ты продолжишь, я не ручаюсь…

Ей нравились эти мученические нотки в его голосе. Джетт словно находился в трансе.

– Я не буду трахать тебя в первый раз в своем гараже.

Нелла услышала и мысленно сохранила эти слова, как драгоценный камень. Значит ли это, что он не уйдет?

– Хорошо, что это больше не твой гараж.

На сердце было тяжело. Она понимала, что он все равно уходит и что она должна его отпустить. Потому что любит. И, возможно, в этом и заключалась настоящая причина того, что никто не справлялся с ее испытаниями. Потому что она

– Нелла…

– Мы больше не друзья, Джетт, мне не нужно идти на компромисс. – Она прижала его спиной к рабочему столу.

Он качал головой, но уже стаскивал с нее рубашку.

– Ты уверена? – прохрипел он, когда она сняла бюстгальтер.

Она никогда не чувствовала себя в большей безопасности, чем сейчас, прислонившись спиной к стене, увешанной гаечными ключами и отвертками.

– Да, считай, что ты украл мое ледяное сердце.

Он впился зубами в ее шею, издав гортанный неодобрительный рык.

– Я сохраню твой секрет, Нелла. Тебе не нужно притворяться ради меня, ты ведь это знаешь.

– Какой секрет? – Боже, она умирала, действительно умирала, а он ничего не делал, чтобы ее спасти.

– Твое сердце совсем не ледяное. – Он лизнул ее ключицу. Она вздрогнула и с трудом сдержала жгучие слезы. – Ты огонь. Ты тепло, и жизнь, и свет во всей моей тьме.

– Я думала, ты просто хочешь сказать, что я сексуальная.

Он увидел, что его слова попали в цель, и улыбнулся.

– Да, ты и правда сексуальная.

И языком, явно отточенным в темных переулках юности, он повел рассказ о том, что на самом деле думает о ее теле.

Глава 44

Джетт

Только самые мучительные пытки средневековья могли оторвать Неллу от того, что так ей полюбилось. Джетт и не знал, что обладает такой силой воли, хотя он боролся с желанием сделать то, чем занимался сейчас, около десяти лет. Но от прежней решимости ничего не осталось. Осколки разбитой вдребезги дружбы валялись на полу: лифчик, спортивные штаны и прочее. То, что было фантазией, стало реальностью: ее ногти впивались ему в спину, ее ноги обхватили его, а он целовал ее шею, грудь, губы. Все прочее исчезло.

– Я всегда хотел тебя, – признался он, – всегда.

– Ты хорошо это скрывал. – Она провела пальцем по шрамам на его спине, поцеловала ожог на предплечье. Он обвел языком ее сосок и прикусил легонько, так, что она застонала и выгнулась ему навстречу.

– Приходилось, – прошептал он ей в шею. – Я никогда не позволял себе думать о тебе вот так. Это бы меня погубило.

– Ты никогда об этом не думал? – Она снова пустила в ход пальцы.

– Черт возьми, Нелла, я же не святой. Конечно, думал… – с трудом выговорил он.

– Покажи, – предложила она, и ее глаза загорелись. – Посмотрим, насколько точным может быть воображение.

– У меня с воображением полный порядок. Но это уже больше, чем я мог себе представить. – Он убрал прядь волос с ее глаз. – Ты прекрасна, Нелла.

Она схватила его пальцы, те, что были в ней, и поднесла к его губам. Он пробовал ее вкус, а она смотрела на него янтарными глазами.

– Иди сюда.

Они слились воедино, две неистовые волны, и одна накрыла другую. Гаечные ключи с грохотом попадали на пол, но единственным звуком, который Джетт услышал, было ее дыхание и тихий стон, когда он вошел в нее в первый раз. Они двигались в едином ритме, и когда Нелла кончила, с ее губ сорвалось его имя.

Глава 45

Нелла

– Ты должен рассказать мне сейчас.

В конце концов Нелла согласилась пойти в спальню – после того, как они потрахались у стены гаража, а потом еще раз на кухне. Поднимаясь, они едва не скатились с лестницы, но в конце концов добрались до прохладных темно-синих простыней на кровати Джетта. Что это не те зеленые простыни, на которых она ворочалась в ту далекую ночь, Нелла поняла только после того, как они кончили в третий раз. Теперь она лежала, прижавшись к его груди, их ноги переплелись, а его рука лежала на ее пояснице. Она сомневалась, что когда-нибудь привыкнет к этому ощущению, потому что оно было таким нормальным, обычным и идеальным. Но почему-то она знала, что без него ей всегда будет холодно.

– Это не та история, которую ты себе представляешь.

– Знаешь, о чем я сейчас думаю? Есть ли у тебя магические сексуальные способности, которые позволяют тебе заглядывать в мысли девушки, как только ты ее увидел…

– Думаю, ты знаешь, что у меня есть магические способности, – промурлыкал он, прижимаясь к ней. В его голосе звучала отвратительная самоуверенность, потому что они оба знали, что он прав. – В пентхаусе в Перте я думал только о том, что мог бы доставить тебе больше удовольствия, чем он.

– Я пыталась дать тебе такую возможность.

– Ты бросила в меня вибратором. Извини, что я не откликнулся на твой романтический жест.

Они снова поцеловались, и Джетт, спрятав руки под простынями, напомнил ей, что был прав.

– Так просто ты меня не отвлечешь. – Она отстранилась и снова потянулась к нему.

– Но мне это удается. – Он покрывал ее поцелуями и мог бы делать это всю оставшуюся жизнь.

– Джетт…

– Хорошо. – Он со вздохом оторвался от нее. – Но, может, тебе стоит прикрыться, потому что я не могу нормально думать, когда ты лежишь вот так.

– Как ты думаешь, каково мне, когда ты разгуливаешь без рубашки?

Она приподняла бровь, глядя на него. Если бы ей пришлось провести остаток жизни, напоминая Джетту, какие чувства он вызывает у нее, она бы это делала – даже если бы они были в разных городах, на разных континентах, на разных планетах.

– И все-таки скажи мне. Как ты получил этот шрам? – Она все еще испытывала легкий трепет, прикасаясь к нему. Не потому, что шрам ее пугал, а потому, что она почти ничего не знала об этой отметине. – Кто это сделал?

– Я сам это сделал. – Она ахнула, и Джетт продолжил. – Я не жертва, Нелла. – Он коснулся пальцами ее подбородка, но его взгляд остался таким же стальным, как и голос.

– Я знаю, – сказала она. – Я знаю, что ты боец.

– Ты знаешь, как я родился…

Она замерла, чувствуя, что одно неверное движение, один неверный вздох, и он отступит.

– Меня довольно быстро забрали у родителей, когда стало ясно, что они не способны обо мне заботиться. Теперь я это понимаю, вижу логику, но еще много лет спустя я верил, что если они не отказались от наркотиков ради меня, то причина во мне. Всегда будет что-то, что важнее меня: настоящие дети приемных родителей, их работа, алкоголь, деньги, которые они получали за то, что взяли меня. Из-за этого я и стал вести себя как говнюк. У меня было несколько приятелей в

Нелла кивнула, стараясь не думать о том, насколько его детство отличалось от ее. Как, наверное, тяжело было слышать ему ее жалобы на братьев и отца, когда он отдал бы все за то, что вызывало у нее обиду и раздражение. Она кивнула.

– Наверное, это было что-то вроде посвящения. – Большим пальцем Джетт описал круг на ее бедре. – Мне нужно было угнать машину. Парни приехали на электричке из той дыры, где мы тусовались, и их не интересовали ни «Холдены», ни «Тойоты». В общем, я должен был показать себя с первого раза.

– «Порше»? – Нелла не забыла, как заблестели глаза Джетта при первом взгляде на Бесси. Это было сильнее любви с первого взгляда – это было слияние родственных душ.

– «Бугатти». Канареечно-желтый. Не знаю, кто вызвал копов – хозяин или те пацаны, с которыми я тогда крутился. Вполне допускаю: они могли подстроить так, чтобы посмотреть, на что способен новичок.

– Ты бежал от полицейских?

– Детка, я летел. – Он улыбнулся, почти с гордостью.

– Ты же мог погибнуть.

– Я и погиб… почти. – Джетт дотронулся до шрама. – Вылетел прямиком через лобовое стекло.

Она зажмурилась, словно осколки того стекла летели в ее сторону.

– Мой социальный работник, Кевин… это он добился, чтобы мне выдвинули самые мягкие обвинения. Он подал это как душещипательную историю, и все на нее повелись. Думаю, все сошлись на том, что я уже достаточно наказан.

– И теперь ты чувствуешь себя обязанным Кевину? Поэтому идешь к нему работать?

– Не совсем так. Он самый близкий для меня человек. Но дело не только в этом. Мне это нужно, Нелла. Мне не место здесь – я не могу дальше работать на тебя, на твою семью. Мне нужно что-то свое. Трудно объяснить, но, пожалуй, я всегда чувствовал себя приложением к чужой семье…

– Джетт, ты не…

– Я знаю, ты так не считаешь, но я… Я не могу так дальше жить, Нелла, мне нужно…

– Останься, пожалуйста, будь со мной. – Она умоляла, хотя всегда была против этого. Но с ним ей не нужно было притворяться кем-то другим.

– Тот парень, которым я стал сейчас, тебя не достоин. Я дрейфую по течению – у меня нет карьерных амбиций. Я не тот, кто тебе нужен.

– Ты – все, что мне нужно. Просто ты. Мне все равно, где ты работаешь, чистишь ли ты туалеты или изобретаешь лекарство от рака, главное, чтобы в конце дня ты садился в машину и ехал домой ко мне.

– Это была лучшая работа в моей жизни, – он поцеловал ее в живот, – отвозить тебя домой.

Она затаила дыхание, надеясь, что Джетт изменит решение.

– Дело не только в том, каким ты меня видишь, Нелла. – Он провел большим пальцем по ее ключице, и дрожь пробежала до самых кончиков пальцев ног. – Если я останусь ради тебя, однажды, завтра или через пять лет, ты проснешься и задашься вопросом, кем бы я мог стать, если бы попытался добиться чего-то сам.

Ее слез было мало. Ее пальцев, скользящих по его лицу, шрамам, губам, – всего этого было мало.

– Я не задамся таким вопросом.

– Задашься. И самое худшее, что я мог бы оказаться посредственностью в твоих глазах. Меня бы это убило.

– Ты не посредственность, а если уйдешь, это убьет меня.

– Нет, не убьет, моя дорогая. Ты для этого слишком сильная.

– Я не хочу быть сильной, – вырвалось у нее сквозь рыдания.

– Твое место – здесь, – сказал Джетт, – а мое – там.

Он смотрел на нее, ожидая, когда она увидит то, что видел он, словно указывал на созвездие, которое она еще не смогла разглядеть на ночном небе.

– Знаю, – прошептала Нелла, чувствуя, как разрывается на части сердце.

Эпилог

– Не может быть. – Макс с изумлением уставилась на желтый лист копировальной бумаги, который Нелла бросила в окно Бесси, и захлопнула ноутбук – экран застыл на кадре записи с камеры видеонаблюдения из пекарни напротив «Винного рая», где Форест отравил сангве Барбарани.

– Я потеряла несколько очков за то, что заглохла на холме, и встала слишком далеко от бордюра при параллельной парковке, но в остальном – высший балл.

– Полагаю, я теперь не у дел. – Макс вместе с ноутбуком переместилась на пассажирское сиденье.

– Какие ж у тебя короткие ноги! – Нелла сдвинула назад водительское сиденье и ощутила легкое, приятное волнение.

Они ехали через центр города, и Макс время от времени сообщала, что на просмотренном ею отрезке записи нет ничего примечательного.

Запись с камер видеонаблюдения пекарни в ходе расследования проигнорировали, потому что владелец установил их незаконно – они были направлены на частные владения, так как он был уверен, что хозяин этих самых владений бросает собачьи экскременты в его двор. Макс и Грей нашли записи и пообещали не рассказывать копам о слежке за экскрементами. Но пока ничего стоящего не обнаружилось.

Новый психолог Неллы предложил ей дистанцироваться от дела Фореста Валентайна. Вообще-то, у ее психолога было множество весьма интересных предложений. Когда Нелла наконец рассказала о секрете, который скрывала ото всех, кроме Макс и Элайзы (потому что они по очереди давали ей уроки вождения), психолог по имени Феликс, поразительно молодой хипстер с пучком волос, просто сплел пальцы и сказал:

– Расскажите мне об этом подробнее.

Она очень громко жаловалась подругам, что сеансы у Феликса – пустая трата времени и о-о-очень больших денег, но, по правде говоря, запомнила некоторые из его размышлений, чтобы осмыслить их позже.

В тот день, рассказав Феликсу о Салли, Нелла разрыдалась, уткнувшись в ладони и испачкав их тушью.

– Я этого не видела! Почему я этого не видела? – снова и снова повторяла она.

Потом, когда она, наплакавшись, впала в оцепенение, Феликс скрестил ноги и задумчиво произнес:

– Потому что вы видели то, что хотели видеть.

– Я не собираюсь платить вам половину своей еженедельной зарплаты за какие-то глупости в духе предсказаний Таро.

Феликс постучал ручкой по своим – скорее всего, из натуральной кожи – лоферам.

– Вы сказали, что считаете всех, кто, по вашему мнению, страдал больше вас, «хорошими» и заслуживающими счастья. Никогда не задумывались, что, возводя таких людей, как Дейзи, в ранг героинь, вы закрывали глаза на их недостатки?

– Так вот почему я ничего не видела? Потому что наивная?

– Почему вы выбрали именно это слово?

– Я его не выбирала! Это ВЫ выбрали!

Пустая трата

– Я всего лишь спросил, думали ли вы об этом.

И дальше в таком же духе: Феликс касался ее больных мест, Нелла огрызалась. Но в конце концов она начала откровенничать, и ее было уже не остановить. Все оказалось приятнее, чем представлялось вначале, и она решила продолжить – может, еще два сеанса, а может, и больше.

Но Феликсу придется сменить прическу.

Проезжать мимо своего офиса становилось все легче. После смерти Кларксона и предательства Дейзи это место опустело, как будто после пожара. Но Нелла слишком многое вложила в офис и переезжать не хотела. Поэтому задумала ремонт. Новый облик, новый старт. Рабочих она наняла местных, парней, которым требовались деньги и которые то и дело ложились в реабилитационные центры, пытаясь завязать. Представленные ими резюме доверия не внушали и найти работу им было почти невозможно, но на Неллу они произвели впечатление своей целеустремленностью и пунктуальностью.

Именно о таких вот вещах – интересных моментах, победах и наблюдениях – она и хотела бы рассказать одному человеку. Держать их при себе все равно, что носить внутри себя кусочки золота – какое-то время все в порядке, но потом начинаешь ощущать эффект отравления тяжелыми металлами.

– Уверена, ты хочешь поехать одна? – спросила Макс, потягивая густой шоколадный коктейль, только что купленный в придорожном «Макдональдсе». – Мы с Греем можем запросто скорректировать наши планы.

Нелла прикусила губу, чтобы не проболтаться и не выдать большой секрет. Она точно знала, что переносить сегодняшнее вечернее свидание Грей ни в коем случае не станет. Оставалось только надеяться, что этот болван не забудет положить чертово кольцо (выбрать которое помогала ему она), в свой глубокий, как море, карман.

Чтобы не ляпнуть лишнего, Нелла набила рот соленым картофелем-фри и покачала головой.

– Не-а, но сначала мне нужно сделать кое-что. Можешь поехать со мной, но подождать в машине?

Оливер стоял у того же розового кофейного фургончика, возле которого они встретились на следующий день после смерти Кларксона. На нем была синяя бейсболка, прикрывавшая его чуточку отросшие волосы, а в руке он держал нетронутый айс-кофе со взбитыми сливками. Увидев Неллу, он вскинул руку в неуверенном приветственном жесте и снова перевел взгляд на серебряную гладь моря.

Некоторое время она молча стояла рядом с ним, тоже глядя на воду.

– Ты в самом деле думала, что это я? – наконец спросил он.

Нелла поставила ладонь «козырьком» от солнца, но не ответила.

– Я думал, что ты так неприветлива со мной, потому что скорбишь по Кларксону. Но ведь причина в той ночи, да?

Она повернулась к нему.

– Ты помнишь, что произошло?

– Вообще-то нет. Я был пьян. Ты прочитала мое письмо?

– Вообще-то нет.

Он сглотнул, но кофе так и не попробовал.

– Я пытался сказать тебе – и показать, – но ты не захотела разговаривать. Твоя домработница едва не проткнула меня вертелом. – Он достал телефон. – Вот, смотри.

Нелла прищурилась, глядя на экран.

– На что мне смотреть?

– Это одно из дел Кларксона – он передал его мне. У него была куча работы, так что я смог посмотреть это только после возвращения из Италии. Это касается гостиничного проекта твоего отца.

– Да. Я вижу.

– Прокрути вниз. Посмотри на имя адвоката, которое он указал. Того, кто должен был заключить самую крупную сделку в своей жизни.

Она увидела имя. Моргнула. Перезагрузила весь свой мозг. Но буквы по-прежнему не складывались в какой-либо связный порядок, который имел бы смысл в этой вселенной.

Антонелла Барбарани.

Она почти не верила своим глазам. Но оно было там, рядом с неразборчивым, как курица лапой, почерком ее отца. Ее имя. То, что он ей дал.

– Да, должен был, – произнесла она, и в горле запершило. – Только его больше нет.

– Он указал тебя, Нелла. Это должно что-то значить.

Возможно. Возможно, со временем так и будет. Но не сейчас.

Оливер почесал затылок.

– Я очень хотел, чтобы ты узнала.

– Потому что тебе стыдно?

– Я… то есть… то, что ты сказала тогда в Италии… Но ведь этого не случилось, да? Ты ничего не сказала…

– Я и не была обязана что-либо говорить.

Оливер опустил глаза.

– Ты делал так когда-нибудь еще? – спросила она.

– Нет… Никогда…

– Меня не интересует, что ты думаешь об этом. Дело в том, что ты не спросил. Ты предположил. Мне это не понравилось.

– Тебе не понравилось или ты не хотела? Потому что ты весь вечер флиртовала со мной. Ты ведь могла сказать «нет». Я не насильник… Я феминист. Но то, что ты сказала в Италии, сбило меня с толку. Просто я не так помню ту ночь. Мне жаль, мне действительно, искренне жаль, если я заставил тебя сделать что-то, чего ты не хотела.

Нелла приподняла солнцезащитные очки. Хотя небо было затянуто облаками, тяжелыми и набухшими, давящими, воздух был пронзительно чист и ясен, как и в тот день, когда хоронили ее отца.

– Ты дашь мне обещание, Оливер.

Он открыл, потом закрыл рот.

– Каждый раз, когда ты будешь с женщиной, до самого своего смертного часа, прежде чем сделать что-либо, ты будешь произносить три коротких слова. Сможешь назвать мне эти слова, Оливер?

Его кадык задвигался.

– Оливер?

Он что-то пробормотал.

– Я не расслышала.

– Ты. Этого. Хочешь.

Почему-то это не принесло того удовлетворения, на которое она рассчитывала. Разве этого достаточно?

– И кое-что еще. Если тебе и нужно знать что-то о моей семье, так это то, что мы всегда держим слово. И нам не нравится, когда люди нарушают данные нам обещания.

Он покачал головой.

– Что? – спросила она.

– Так, ничего. – Он наконец-то отпил кофе. – Насчет тебя с Кларксоном. Вы всегда стремились держаться как можно дальше от ваших семей. И посмотри, чем все заканчивается. Никогда бы не подумал, что доживу до того дня, когда ты используешь свою семью, чтобы угрожать мне.

Нелла отвернулась.

– Прощай, Оливер.

Макс не спросила, о чем был разговор с Локриджем, рассчитывая, наверно, что рано или поздно она все расскажет сама. А еще ей нужно будет сообщить Феликсу, что она, как примерная зубрилка, выполнила его задание: подумала о праве жить свободно и избавилась от чувства вины, поселившегося в ней с той ночи. Но сейчас ей нужно было лишь тихое, ровное дыхание друга рядом.

Оранжевое небо понемногу становилось розовым, когда она высадила Макс у коттеджа Грея. Бедняжка даже не подозревала, что ее бойфренд потеет, как рождественская индейка, снова и снова репетируя перед зеркалом четыре коротких слова. Неллу ждала долгая дорога, ночевка в мотеле и прибытие к месту назначения поздним утром. Для нее это было захватывающее приключение: полный контроль над машиной, одиночество и тишина. К сожалению, она познала это удовольствие слишком поздно.Я умею водить.

Именно так она и поступала.

На следующее утро Нелла прибыла на улицу, название которой было написано на зеленом стикере, предоставленном ее частными детективами, и аккуратно припарковалась у бордюра. Следовать написанным от руки инструкциям было куда приятнее, чем слушать назойливый голос живущей в телефоне женщины. Чем больше Нелла ездила, тем больше понимала, сколь многого лишила себя сама. Ей нравилось, что часть ее мозга сосредоточена на дороге, а остальная предоставлена сама себе.

Лишь теперь, когда Нелла вышла из машины, до нее дошло, насколько все глупо. Вполне вероятно, что его здесь давно уже нет.

Мимо проехала на велосипеде девочка с черными косичками и щербинкой между передними зубами. Блестящие бусины между спицами колеса гремели точно так же, как и те, что были на велосипеде Неллы примерно в этом же возрасте (тогда ей хотелось такой велосипед, как у Тома, – «Ред Блэк Спайдер»).

– Извини. Можно тебя? – Нелла прокашлялась. Девочка настороженно посмотрела на нее. – Ты не знаешь, живет ли где-то поблизости мужчина по имени Найджел?

Обрадовавшись, что к ней обратились за такой важной информацией, девочка бросила свое транспортное средство на мятно-зеленую траву.

– Он живет в доме с красной крышей. – Пальцем, ноготь на котором был выкрашен блестящим синим лаком, она указала на скромный дом из красного кирпича на правой стороне улицы. Газон казался не таким зеленым, как у дома № 56, но был подстрижен и обсажен розовыми кустами, которые только-только начали покрываться бутонами с крошечными белыми цветами. – Найджел – дедушка Мейзи, моей лучшей подруги.

– Спасибо, – сказала Нелла. Еще мгновение – и «Соседский дозор» поднимет тревогу из-за незнакомки, пытающейся увести маленькую девочку с велосипедом. Стараясь максимально дистанцироваться от обвинений в похищении, Нелла направилась по садовой дорожке к сетчатой калитке.

Гараж с кремового цвета дверью, примерно такой же ширины, как и дом, находился слева от него, а на подъездной дорожке стояли три винтажных автомобиля, каждый в разной степени сохранности. Сердце замерло, пустив по кровотоку леденящие, отчаянные предупреждения о том, что все это зря, что спустя такое время все воспоминания уже рассеялись.

И все же, вопреки этим предупреждениям, она нажала кнопку звонка. Инстинкт взял верх.

Солнце уже изрядно напекло затылок, когда Джетт сделал первый глоток воды за последний, казалось, год. Ледяная струя окатила потрескавшиеся стенки горла, возвращая его к жизни.

Или, по крайней мере, к тому подобию жизни, в котором он пребывал последние шесть месяцев. Работа у Кевина была отличная – прекрасные автомобили, чуть менее прекрасные подростки со своими историями и проблемами, решать которые не входило в обязанности Джетта. Он учил их менять тормозные колодки, отсоединять провода свечей зажигания, а еще тому, что монтировка нужна для того, чтобы помогать менять колесо, а не использовать ее как оружие для нападения.

В таком месте он мог зависнуть на год-другой, прежде чем жгучее желание перемен погнало бы его дальше. В некотором смысле это было похоже на то, как если бы он сломал ногу и постоянно забывал об этом. Он проживал день, не нагружая ее, не думая о ней, но потом одно неловкое движение бросало его в водоворот мучительной боли. Никогда раньше его не тянуло так сильно назад. В какое-то уже знакомое место. К кому-то.

Но Джетт знал – это пройдет. Кость срастется. И эта боль – ничто в сравнении с той, которую он бы испытал, оставшись и увидев, как Нелла выходит замуж за кого-то другого – за подходящего человека, которого Том и вся семья примут как брата. За того, кем они все будут гордиться. Это также ничто по сравнению с болью, которую он причинил бы ей, оторвав от семьи из-за своих проблем. Нет, уж лучше снова и снова разбивать собственное сердце, чем быть для нее обузой.

Джетт смял в кулаке пластиковую бутылку и бросил ее в желтый контейнер для переработки. (Кевин был ярым поборником ресайклинга, и Джетт однажды видел, как он с гаечным ключом в руке гнался за двадцатилетним выпускником, ставшим помощником менеджера в «Мастерской Кева», за то, что тот не помыл стакан из-под айс-кофе, прежде чем бросить его в контейнер для переработки. Позже Кевин утверждал, что про ключ он просто забыл.) Сегодня Джетт заканчивал пораньше, чтобы отвезти группу пожилых дам, включая тетю Кевина, Ингрид, на игру в бинго в соседний городок. Не находя покоя по вечерам и поймав себя на том, что все равно гоняет по дорогам без всякой цели, Джетт стал неофициальным таксистом для жителей города.

Дополнительные деньги были кстати. Он отвлекался и меньше думал о Бинди-Бинди, когда Ингрид кричала с заднего сиденья на Лауру Ноттингем по поводу абсолютно несъедобного десерта «Павлова» Гертруды Смит. («Киви и ни одной клубники, Лаура, ты можешь такое представить?»)

– Я ухожу, – сказал он Алексу, тому самому выпускнику, который совершил роковую ошибку со стаканчиком айс-кофе.

Алекс согласно кивнул, довольный, наверно, тем, что Джетт не угрожает ему инструментами. В следующую секунду оба обернулись, услышав вдалеке характерный рокот мотора.

– Ждешь кого-то? – Джетт приставил ладонь «козырьком» к глазам.

– Никого. Ого… – присвистнул Алекс, когда автомобиль подъехал ближе.

Сердце Джетта замерло при этом звуке. Восьмицилиндровый двигатель. Блок из алюминиево-кремниевого сплава, алюминиевые головки, влажный цилиндр-лайнер из чугуна, эксклюзивные половинные чехлы с отделкой из нержавеющей стали. Элегантные, классические формы. Король автомобилей. «Роллс-Ройс».

Модель «Корниш I». Классическая красота, сложное и замысловатое устройство. Только тот, кто по-настоящему понимает «Корниш», заслуживает права владеть им, водить его, любить…

Черт возьми, это точная копия того, над которым он работал с…

Нет.

Этого не может быть…

Но номерной знак…

Невозможно. Это было бог знает когда. Найджел наверняка забыл его. Дверца автомобиля открылась, и оказалось, что он прав. Из машины вышел не Найджел.

– Колеса что надо, мэм, – протянул Алекс, убедительно изображая грубоватый деревенский говорок, который вывел Джетта из ступора.

– Спасибо, малыш, – сказала Нелла. Определить направление ее взгляда за огромными черепаховыми очками было невозможно.

Алекс, после того как его назвали «малышом», сник и шмыгнул обратно в мастерскую.

Джетт сглотнул. Они остались вдвоем. Два астронавта, притянутые гравитацией одинокой пыльной планеты.

– Прежде чем ты что-то скажешь, – начал Джетт. Боже. Хорошо, что он выпил воды, иначе не смог бы говорить. Послеполуденный ветерок откинул волосы с ее лица, и ткань рубашки облепила каждый изгиб, мучительно напоминая о том,

Она скрестила руки на груди.

– Всего два?

– Первый. – Он закрыл глаза. – Ты ведь приехала сюда не одна за рулем, да?

– Одна.

Он снова открыл глаза и потер переносицу.

– Второй. Это та машина, о которой я думаю?

Улыбка осветила ее лицо.

– Да.

– Но как… нашла ее в сети или?..

– Я взяла ее у Найджела.

– У Найджела? – Джетт покачал головой. – Не может быть. Найджел бы даже не вспомнил меня. Господи, он вообще еще жив? Ему ведь должно быть почти восемьдесят…

– Он абсолютно здоров, спасибо. – Нелла как будто даже обиделась из-за его предположения, что Найджел может быть не жив. – Он все в том же доме. К сожалению, Венди скончалась пять лет назад от рака, но он остался на месте. У него четверо внуков, а эту машину он держал у себя в гараже для тебя. Но ты так и не вернулся.

Джетт заставил себя поднять глаза к солнцу, но в горле уже стоял ком. Он не заметил, как она подошла, но сквозь запах пота и машинного масла вдруг пробился аромат розы и ванили. Его криптонит. Его Нелла. Он уткнулся лицом в ее волосы. Венди, которую он больше никогда не увидит. Найджел, который сохранил эту дурацкую машину, который ждал его, который верил, что он вернется, верил, что он не тот ущербный неудачник, уличный отброс, каким его видели все остальные.

Или?..

Может, так было проще? Предположить, что весь мир видит его таким, каким видел отец Эмили? Было ли это, как сказала Нелла, легким решением? Той суперсилой, которая позволяла ему избегать обязательств, трудных разговоров?

– Ты оставляешь след, Джетт. Не только на мне. Что бы ты себе ни говорил, как бы ни старался, ты влияешь на людей. Твой свет слишком ярок, чтобы его никто не видел.

Он не смог ответить. И даже не знал, сможет ли когда-либо снова заговорить. Он вцепился в нее, как в сваю причала, а вокруг бушевали волны, стараясь утащить его в океан.

– Ты для меня важнее всего, – прошептала она ему на ухо, и ее голос прозвучал, как рокот океана в раковине. – И если ты хочешь жить здесь, я буду жить с тобой полмесяца, а потом уезжать домой в другую часть страны. Я буду девушкой-вахтовиком. – Она тихо рассмеялась. – У нас может быть десять разных домов. Мы можем жить в двадцати разных странах. Это неважно. Потому что мой дом – там, где ты.

– Я не хочу, чтобы ты была девушкой-вахтовиком, – с трудом, дрожащим голосом выговорил он. – Я хочу быть с тобой. Каждый день. Дома.

– Дома? – Она произнесла это слово медленно, будто он сказал его неправильно.

– Дома. В Бинди-Бинди. Я сниму что-нибудь в городке, как Макс…

– Макс осталось жить там недолго, – сказала Нелла. – Они помолвлены. Мне позвонили, когда я ехала сюда от Найджела.

Джетт фыркнул от удивления. Макс и Грей помолвлены? И он это пропустил? Не увидел потеющего от волнения Грейсона? Что еще произошло в период его отсутствия?

– Я не хочу, чтобы ты ломал свою жизнь ради меня.

Он потянулся рукой к ее лицу, но остановился, увидев, что пальцы испачканы серой смазкой. Нелла заметила его нерешительность, и сама прижалась к ним щекой.

– Ты давным-давно сломала мою жизнь. Ты сорвала все мои свидания. Ты не дала мне ни одного шанса ни с одной другой женщиной. И каждый вечер, когда я пытался спокойно заснуть…

– Так я и знала, – перебила Нелла. – Ты представлял меня голой!

Он пропустил ее реплику мимо ушей.

– А теперь ты и эту машину лишила шанса на вторую жизнь, сев за руль без прав и…

– Ах да, кстати… – Она сунула руку в задний карман и извлекла небольшую пластиковую карточку. – Настоящие.

– Вижу, что настоящие. Это самая уродливая твоя фотография из всех, что я видел.

– Знаю. – Она горделиво выпятила грудь.

– Серьезно, Нелла, ты выглядишь отвратительно. Они специально поставили фильтр камеры на «серийный убийца, зеле…»

Поцелуем она не дала Джетту договорить, и он почувствовал, как сухая, потрескавшаяся от засухи земля проваливается у них под ногами. Он ощутил вкус кофе, который Нелла пила за рулем, встретил яростное движение ее языка, почувствовал ее страсть. Невозможно, чтобы она хотела этого так же сильно, как он. Невозможно, чтобы она была сейчас здесь. Стон в ее горле был громом перед надвигающейся бурей.

Когда они наконец оторвались друг от друга, на ее лице промелькнула тень беспокойства.

– Что ты будешь делать в Бинди-Бинди?

– Буду работать на компанию отца Кларксона. – Ответ вырвался сам собой, еще до того, как мозг успел перебрать старые архивы памяти. – Ему нужен кто-то, кто мог бы сесть за руль – у него никого больше нет. Он наверняка потерял кучу денег за эти шесть месяцев. – Джетт говорил что-то, чувствуя себя машиной, которую занесло на гравийной дороге. Неужели все это время он тайком даже от себя вынашивал план возвращения? Планировал работу и жизнь, которую мог бы назвать своей? – Если только, – он посмотрел на нее, – ты не хочешь, чтобы я остался и работал на тебя?

– Зачем мне личный водитель, когда я теперь – сертифицированный Льюис Хэмилтон? – Нелла отмахнулась от него, и глаза ее сверкнули.

– Хорошая попытка. Топовый ответ в Гугле на запрос:кто самый известный автогонщик?

–Спортивный автогонщик,спасибо. И я не хочу, чтобы ты работал на меня. Мне все равно, чем ты будешь заниматься, хотя я считаю, что работа на мистера Лью – отличный выбор, если ты решишь, что тебя это устраивает. Решать тебе. Это твоя жизнь. Я просто хочу, чтобы ты отвез меня домой.

Джетт видел, что она хочет сказать еще что-то. Нелле Барбарани всегда было что сказать. И ему тоже нужно было рассказать ей кое-что, показать те кусочки души, которые он подбирал с чердачного пола, не зная, куда их деть. Но время для этого еще придет, и они соберут эти осколки вместе, один за другим. Они сделают это в доме, при свете дня, а не в удушающей темноте чердака без окон.

Потому что теперьэто– он и Нелла – и было их домом.

Лю Сяохуэй

Неестественная смерть

Liu Xiaohui

Unnatural Death

. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

1. Ради установления истины я собственными руками провел вскрытие коллеги

Внезапно мне припомнилась одна история, и я

– Судмедэксперт Чжао написал на месте преступления иероглиф «рот». Мне до сих пор непонятно, что это означало.

Судмедэксперт Ню ответил:

– Наверняка хотел нам что-то сказать.

Когда мы раскрыли рот Лао Чжао, то были шокированы…

Судебная медицина – специфическая профессия. Нам постоянно приходится бывать в местах, где произошла смерть, мы привыкли к ее виду, а потому глубже осознаём мимолетность жизни. Когда я вижу холодный, как лед, бледно-голубой с глянцем труп на анатомическом столе, мне иногда приходит на ум: «А как буду выглядеть я сам, если однажды окажусь на этом столе?»

Больше всего судебные врачи не хотят увидеть знакомого во время работы – наверное, всем понятно, по какой причине. Однако я себе и во сне не мог представить, что однажды придется собственными руками вскрывать коллегу…

11 апреля в понедельник утром я, как обычно, пришел в учреждение за полчаса до начала работы. Подмел в кабинете, вымыл пол шваброй, вытер стол. После уборки встал в дверях кабинета, дожидаясь, когда пол высохнет.

– Что, Сяо Лю[106], весь в хлопотах? – раздался из коридора жизнерадостный голос. Уже по первым его звукам можно было понять, что это руководитель технического отдела Ван Цзянху. Подойдя, он продолжил: – Сегодня утром поступила информация о том, что на улице Дунхайлу произошло ДТП. Пытаюсь связаться с Лао Чжао, да все не получается – видать, вчера вечером он много выпил… Ты поезжай с Ван Мэном посмотри, как там. Обычно с транспортными авариями все просто. Посмотришь на месте, убедишься, что ничего особенного, и вернешься.

В отряде дорожной полиции района Хуси нет своего судмедэксперта, поэтому технический отдел филиала управления по району Хуси отвечает за экспертизу случаев смерти и увечий, вызванных дорожно-транспортными происшествиями. В то время судмедэкспертом, отвечающим за транспортные происшествия, по словам руководителя отдела Вана, был Лао Чжао.

Поступившая информация о происшествии – все равно что приказ. Я взял в хранилище чемодан-укладку для аутопсии и вышел из здания. И тут услышал, как кто-то кричит мне: «Сяо Лю, сюда!» Вслед за этим – рев газующего автомобиля, и передо мной остановился полицейский «Фольксваген Джетта». Эксперт-трасолог[107] Ван Мэн помахал мне из окна автомобиля:

– Быстрей в машину! Чем быстрее уедем, тем быстрее вернемся. После осмотра места ДТП мне еще надо отвезти материалы в городское управление.

Южный участок улицы Дунхайлу находится на краю района Хуси, на стыке города и уезда; машин и пешеходов на этой улице обычно немного, и вскоре мы увидели на краю дороги полицейский автомобиль с мигающим проблесковым маячком. Остановили машину. Подошел Сяо Тань из отдела дорожно-транспортных происшествий:

– Ну, наконец-то я вас дождался! Я в четыре часа утра примчался – сразу, как поступила информация о ДТП. Звоню судмедэксперту Чжао, а он не отвечает… Тогда я позвонил руководителю отдела Вану.

Я покивал в ответ:

– У судмедэксперта Чжао недавно что-то случилось дома; подозреваю, что он просто не слышал телефонный звонок.

Лао Чжао было уже за 50, и более 30 лет из них он отработал на посту судебно-медицинского эксперта; всего через несколько лет ему наступала пора выходить на пенсию. На прошлой неделе его дочь собиралась выйти замуж, так много дел надо переделать… Мы первыми подменяем сотрудников, когда в учреждении происходят какие-либо события.

Сяо Тань улыбнулся:

– И ты туда же! Привыкли сразу звать судмедэксперта Чжао, и всё…

– Тело все еще на месте происшествия? – спросил я Сяо Таня.

– Пока вы, судмедэксперты, не приедете, кто посмеет сдвинуть тело? Приезжала машина «скорой помощи», но доктор лишь взглянул и уехал со словами, что, мол, этот человек уже совершенно мертв и спасать его смысла нет.

Глядя в направлении протянутой руки Сяо Таня, я увидел, что невдалеке на обочине дороги лежит ничком человек, на вид мужчина, высокого роста и крепкого телосложения. Я надел защитный костюм, перчатки и маску и подошел к телу.

Покойный был одет в коричневое полупальто, из-под которого выглядывала голубая рубашка, на ногах – черные брюки и черные же носки, однако он был без обуви. Заметив на покойном голубую рубашку и черные брюки, я подумал: «Ну, сейчас же не только сотрудники полиции носят голубые рубашки и черные брюки, многие любят такое сочетание в одежде».

Мое внимание привлекла металлическая пуговица на заднем кармане брюк покойного. Подойдя поближе и всмотревшись, я увидел на пуговице надпись «Полиция». Это точно форменные полицейские брюки. Неужели покойный – сотрудник полиции?

Я вспомнил, что судмедэксперт Чжао обычно и после службы любил так одеваться. Он часто повторял: «Когда нам выдают столько формы, зачем еще самому покупать одежду?»

Это дорожно-транспортное происшествие следовало бы показать Лао Чжао – у него обязательно вызвал бы интерес тот факт, что этот человек, его одежда и комплекция очень похожи на него.

На брюках и верхней одежде покойного отпечатался рисунок протектора шины. Такие следы часто встречаются после ДТП.

Я присел на корточки, положил одну руку на плечо покойного, а другую – на бедро и с легким усилием перевернул его. Голова покойного по инерции запрокинулась, из рта и носа резко хлынула кровь, и моя грудь в одно мгновение окрасилась красным. Все лицо покойного было залито свежей кровью, часть которой засохла, образовав на его лице кровавые пятна, а другая часть крови еще не свернулась и стекала каплями по щекам.

Перевернув труп, я понял, что шейные позвонки, вероятно, переломаны. Трупного окоченения совершенно не ощущалось.

Вообще говоря, в течение 1–3 часов после смерти у человека наступает трупное окоченение. После окоченения в шейном отделе голова при движении туловища будет поворачиваться вслед за телом. А когда туловище перестанет поворачиваться, голова также должна немедленно остановиться.

Я принес из машины заранее припасенную бутылку минеральной воды и плеснул на лицо покойного. Постепенно перед нами появились знакомые черты…

Я остолбенел, Ван Мэн и Сяо Тань тоже были ошеломлены. Мертвецом оказался Лао Чжао!

Удар по нашей психике был действительно сильным. Я впервые столкнулся со знакомым человеком при опознании трупа; более того, он еще и сам был судебным медиком! Судебно-медицинский эксперт, занимавшийся дорожно-транспортными происшествиями, теперь сам лежит трупом на обочине дороге и проходит освидетельствование…

На долю секунды я почувствовал, что земля уходит из-под ног; в глазах потемнело, я осел на землю. Сознание вернулось не сразу.

– Надо скорее доложить руководству! – крикнул Ван Мэн Сяо Таню. – Блокировать место происшествия, расширить линию заградительной ленты!

Пока коллеги хлопотали, мое душевное состояние мало-помалу немного стабилизировалось. Руководитель отдела Ван похлопал меня по плечу и,

– Нам во что бы то ни стало надо держаться. Следует, не теряя ни минуты, установить причину смерти, схватить виновника происшествия и сообщить родственникам Лао Чжао!

Вдруг я вспомнил, что дочь Лао Чжао собиралась выйти замуж. И в такой важный момент с ним случилось несчастье, а свадьба в мгновение ока превратилась в похороны…

Быстро примчались судмедэксперты Ню и Цзян. Всего в районе Хуси было четверо судмедэкспертов, я самый молодой. Для меня они трое были одновременно и учителями, и друзьями, словно одна семья. Сейчас мы потеряли одного члена семьи. И теперь нам, хоть и привыкшим к смерти судмедэкспертам, какое-то время будет трудно с этим смириться.

Начальник городского управления Министерства общественной безопасности Фэн два раза обошел вокруг трупа. Нахмурился:

– Зачем Лао Чжао пришел сюда поздно вечером? Уж не выпил ли вчера лишку?

Судмедэксперт Ню покачал головой:

– Давайте сначала всё выясним, а потом поговорим.

Внешний осмотр трупа – дело совсем не сложное. В первую очередь я ощупал голову Лао Чжао и не обнаружил явных следов перелома костей. Надавил на грудную клетку – и обнаружил множественные переломы ребер; вся грудная клетка была несколько деформирована, что, по-видимому, было вызвано давлением автомобиля.

Деформация костей таза Лао Чжао была очень серьезная, из чего я сделал вывод, что вероятность перелома таза очень высока. Это соответствовало характерным чертам давления, вызванного наездом автомобиля.

Насколько я знал, обычно коллега носил с собой телефон и кошелек, однако когда я вытащил все, что было у него в карманах полупальто, то, кроме связки ключей, других предметов не нашел.

Я проводил внешний осмотр трупа и одновременно рассказывал судмедэксперту Ню о полученных результатах. Тот кивнул:

– Ну, пока что это выглядит как дорожно-транспортное происшествие.

Начальник управления Фэн глубоко задумался на несколько минут, а затем начал последовательно организовывать работу:

– Этот участок местности относится к пригородам, здесь нет видеонаблюдения. Необходимо как можно быстрее найти водителя транспортного средства, участвовавшего в происшествии. За эту работу отвечает руководитель отдела Ван; свяжитесь с отрядом дорожной полиции. Далее, как можно скорее надо выяснить местоположение мобильного телефона и кошелька. За эту работу отвечает командир второго отряда Ли. Свяжитесь с членами семьи Лао Чжао, хорошенько все объясните и утешьте его близких, а также обсудите вопрос, как поступить с трупом Лао Чжао. За конкретную часть отвечает судмедэксперт Ню, судмедэксперты Цзян и Лю ему помогают.

Коллеги разошлись один за другим, оставив нас с Сяо Танем дожидаться членов семьи Лао Чжао.

Я еще раз подошел к трупу Лао Чжао и приготовился смыть с его лица следы крови и попутно привести одежду в порядок, чтобы родственникам было как-то полегче его видеть. Бросил взгляд на землю – и внезапно обнаружил, что там, где лежал ничком Лао Чжао, имеются следы крови, отличающиеся от остальных. Я поспешно подозвал судмедэкспертов Ню и Цзяна, и те быстро установили необычность этих следов. Они походили на иероглиф «рот». Вряд ли этот иероглиф мог образоваться естественным путем. Он был наверняка написан человеческой рукой.

Я немедленно схватил правую руку Лао Чжао и обнаружил несколько пятен крови и царапин на указательном пальце его правой руки. Очевидно, что иероглиф «рот» на земле был написан Лао Чжао!

Я был совершенно уверен в том, что коллега хотел нам что-то сказать. Но что в конце концов означает иероглиф «рот»? Я впал в замешательство и растерянность.

Судебный медик Ню прокрутил телефонную адресную книгу в своем телефоне, набрал номер Лао Чжао – и, вопреки ожиданиям, дозвонился.

– Алло! – произнес он в микрофон. – Здравствуйте… Пожалуйста, говорите!

Однако собеседник, ничего не сказав, дал отбой. Лао Ню набрал номер еще раз, но мобильный телефон Лао Чжао уже выключили.

– Сяо Лю, немедленно свяжись с командиром отряда Ли и скажи ему, что мобильный телефон Лао Чжао только что был в сети и прошло соединение, но сейчас он уже выключен.

Как только я закончил звонить командиру отряда Ли, увидел, что к нам спешат члены семьи Лао Чжао. Его жена вышла из машины, побежала прямо к месту, где находилось тело Лао Чжао, споткнулась и внезапно повалилась на тело мужа. Она рыдала в голос и колотила его тело, крича:

– Лао Чжао, почему ты такой жестокий?! Оставил нас двоих и ушел…

Ее глаза покраснели от слез, сопли и слезы стекали в уголки рта, а седые волосы на висках дрожали. Дочь Лао Чжао с побледневшим лицом прижала руки к груди и, медленно приблизившись, упала на колени перед Лао Чжао. Ее рот широко раскрылся, но она не заплакала. Она была в таком состоянии, что горе подавляло слезы.

Дождавшись, когда женщины постепенно успокоятся, судмедэксперт Ню помог подняться супруге Лао Чжао и сказал:

– Родные мои, примите наши соболезнования!

Супруга Лао Чжао подняла голову, посмотрела на судмедэксперта Ню и сказала:

– Братец[108] Ню, на самом деле это я виновата… Вчера вечером Лао Чжао позвонил и сказал, что он будет ужинать не дома и, возможно, вернется домой позже. Так случилось, что у нас гостили моя дочь и зять, поэтому я сказала ему, что, если будет поздно, пусть идет спать на работу, а не домой, чтобы не беспокоить детей. В прошлом, если Лао Чжао выпивал допоздна, он по своей инициативе шел спать на работу. Кто бы мог подумать, что на этот раз…

По ее словам, было вполне возможно, что Лао Чжао выпил слишком много и попал в дорожно-транспортное происшествие, когда шел по дороге. Но, поразмыслив, я пришел к выводу, что расстояние от города досюда слишком велико. Даже если Лао Чжао сбился с пути и, выпив лишнего, отправился пешком в пригород, маловероятно, что он смог бы сюда добраться. Его мобильный телефон и бумажник исчезли, да и иероглиф «рот», написанный Лао Чжао на земле, тоже выглядел очень странно. Мне показалось, что в этом ДТП имеется слишком много сомнительных моментов.

Мы проводили глазами медленно отъехавший автомобиль с трупом, и судебный медик Ню особо попросил персонал анатомического кабинета, чтобы они как можно скорее поместили тело Лао Чжао в холодильник и не переодевали его.

В угнетенном настроении все вернулись в учреждение, где секретарь уведомил нас о том, что мы должны присутствовать на собрании всего коллектива в конференц-зале бригады криминальной полиции. Там начальник управления Фэн вкратце рассказал о случившемся с Лао Чжао, распорядился о следующих шагах – и об организации специальной следственно-оперативной группы «Дело 5-го ноября» для проведения всестороннего расследования смерти судмедэксперта Чжао. В ее состав обычно

Во второй половине дня я пришел в судебно-медицинскую клинику и принял несколько пациентов с травмами. Когда уже собирался уходить с работы, мне позвонил Ван Мэн и сказал, что человек, державший в руках мобильный телефон Лао Чжао, пойман.

Поспешно вернувшись в учреждение, я увидел в комнате для допросов Ван Мэна и командира отряда Ли, которые вели допрос молодого человека с короткой стрижкой.

– Фамилия и имя?

– У Дачжи.

– Возраст?

– Двадцать три.

– Адрес?

– Деревня Сяоуцзя, квартал Чэннань, район Хуси.

– Что ты делал прошлым вечером?

– Ничего… ничего не делал.

– Сегодня вечером у нас много времени, ты можешь не спеша все обдумать.

– После ужина я поехал на автобусе в интернет-кафе «Тяньлун», расположенное напротив начальной школы Чэннань. Около трех часов ночи поехал домой на скутере.

– О, ты поехал на автобусе, а вернулся на скутере?

– Нет, нет, я ошибся; я и туда поехал на скутере – и на нем же вернулся обратно.

– Мы попозже зайдем к тебе домой и посмотрим на этот скутер.

– Э, ладно, я все объясню… Я уже понял, что зарабатывать нечестным путем нехорошо, я уже переживаю из-за этого…

Глаза у Ван Мэна и командир отряда Ли загорелись, словно они увидели отблеск победы.

У Дачжи продолжал:

– Я поздно вышел из интернет-кафе, автобусов уже не было, оставалось только поймать такси, но было жалко тратить свои кровные. И тут я увидел, что кто-то оставил ключи в скутере на входе в интернет-кафе…

– И что потом? – Ван Мэн пристально посмотрел на У Дачжи. – Что-то случилось по дороге домой или видел что-нибудь необычное?

– Нет! Я благополучно вернулся домой… – Произнеся слово «благополучно», У Дачжи не смог сдержать улыбку.

Командир отряда Ли, хлопнув ладонью по столу, заорал:

– А ну-ка посерьезнее! Не думай, что тебе удастся легко отделаться. Давай выкладывай все начистоту!

У Дачжи вздрогнул от испуга:

– Товарищ полицейский, вы чё? Ну, разве только подобрал мобильный телефон и бумажник…

Командир отряда Ли и Ван Мэн вперились в него взглядами:

– Давай, рассказывай!

– Мобильный телефон и кошелек я действительно подобрал, но не украл или там отобрал… Я быстро доехал на скутере до своей деревни; гляжу, на обочине дороги в пшеничном поле стоит автомобиль. Возле нашей деревни люди часто припарковывают по ночам свои машины на обочине дороги, чтобы потрахаться. И я решил потихоньку заглянуть и посмотреть «короткий порноролик». Но когда пригляделся повнимательнее, то оказалось, что в машине никого нет, поэтому я влез туда, подобрал мобильный телефон и бумажник – и поспешил домой.

Когда У Дачжи произнес «подобрал», он особо выделил это слово. Было очевидно, что парень подчеркивал: мобильный телефон и бумажник валялись без присмотра, просто так.

– Ты подобрал только мобильник и бумажник? И никого не видел? – Командир отряда Ли пристально посмотрел на У Дачжи. – Тебе лучше говорить правду без всякой лжи и утайки!

– Товарищ полицейский, то, что я сказал, – истинная правда! Я законопослушный гражданин и уважаю закон.

– Хм, и это ты называешь законопослушным? Угнал скутер, стащил походя чужие вещи… Твоя вина не так уж и мала! – Командир отряда Ли приподнял брови. – Значит, так: отведи нас посмотреть на эту машину, и посмотрим, не солгал ли ты нам.

Ван Мэн и я последовали за командиром – и вместе с У Дачжи поехали на пшеничное поле.

– Вот из-за этой машины – а я даже не знаю, кто на ней приехал! – мне пришлось побывать в полицейском участке управления общественной безопасности… – беспрестанно сетовал и жаловался по дороге У Дачжи.

Когда мы приехали, уже стемнело. В ярком свете наших фар я увидел белый микроавтобус «Звезда Чанъани»[109] без номеров, криво припаркованный на пшеничном поле. На пути от обочины дороги к полю тянулись две дорожки придавленной пшеницы. Ван Мэн начал делать фотографии с разных ракурсов. Внезапно он поднял голову, вытянул руку и, указав на юго-восток, произнес:

– Смотрите, это место находится всего в нескольких сотнях метров от дороги, где был найден труп судебного медика Чжао!

Глядя в том направлении, можно было увидеть широкое шоссе. Яркие уличные фонари и бесконечный поток автомобилей на шоссе – это улица Дунхайлу!

Ван Мэн нашел под задним сиденьем пару черных полицейских кожаных ботинок, а я обнаружил следы крови на спинке водительского сиденья, волоски и несколько подтертых пятен крови на полу автомобиля.

Было уже больше 10 часов вечера, когда мы вернулись в управление. У Дачжи отвели в комнату, чтобы продолжить допрос.

Увидев, что в кабинете начальника отдела Вана горит свет, я постучал в дверь, толкнул ее, вошел – и с удивлением обнаружил, что там также находятся судебный медик Ню и судебный медик Цзян. Судмедэксперт Ню, увидев меня, указал на стул рядом с собой и сказал:

– Сяо Лю, хорошо, что пришел. Мы обсуждаем дело Лао Чжао.

Я доложил обо всем случившемся начальнику отделения Вану и судмедэксперту Ню. Тот кивнул в ответ:

– Находки Сяо Лю очень ценны. Только что я был в доме Лао Чжао, хотел поговорить с его родственниками – помочь нашей работе. Я попытался заручиться их согласием позволить нам вскрыть тело Лао Чжао. Вопреки ожиданиям, все прошло гладко; члены семей криминалистов благоразумны.

Начальник отдела Ван кивнул:

– Это дело не только о попытке скрыться с места дорожно-транспортного происшествия, но и, возможно, эпизод о сокрытии трупа. Лао Чжао – наш коллега, все мы его очень уважаем, и нам тем более следует вести дело в строгом соответствии с установленными процедурами. Тело Лао Чжао должно быть вскрыто!

Показалось, что воздух мгновенно сгустился; все замолчали. Хотя анатомирование является необходимым процессом с точки зрения процедур ведения расследования и раскрытия преступлений, эмоционально с этим трудно смириться.

Мы препарировали много трупов – и хотим лишь дать им возможность высказаться и отомстить за себя. Однако когда мы указываем скальпелем на нашего коллегу, особенно на старого судебно-медицинского эксперта, в наших душах невольно возникает какое-то препятствие.

После продолжительного молчания судебный медик Ню встал со своего стула:

– Дело не терпит отлагательств, немедленно идем в прозекторскую!

Пройдя по темному коридору и шаг за шагом спустившись по лестнице, мы оказались в тихом и спокойном до удушливости анатомическом кабинете на минус первом этаже. Глядя на Лао

Судмедэксперт Ню надел перчатки, подошел и пожал Лао Чжао руку. Затем наклонился и приставил свою голову к его голове:

– Лао Чжао, если тебе есть что сказать нам, рассказывай сейчас. – В свете ламп я увидел в его глазах слезы.

Атмосфера в прозекторской была гнетущей. Судебный медик Ню медленно произнес:

– Сяо Цзян, Сяо Лю, вскрытие будете выполнять вы. Все-таки мы с Лао Чжао были коллегами более тридцати лет, и мне действительно невыносимо его вскрывать.

Судмедэксперт Цзян и я молча надели защитные костюмы, натянули перчатки, встали перед Лао Чжао и склонились в поклоне. Я внимательно посмотрел на труп, и мне показалось, что из него насильно вырвали жизненную силу, оставив только одну телесную оболочку.

У меня защипало в носу, и внезапно в моей душе возникло удивительное ощущение. Я почувствовал, что лежащий на столе Лао Чжао словно приглашает нас к тому, чтобы мы препарировали его и прислушались к его рассказу.

Скальпель разрезал кожу от шеи до живота. Я увидел, что у Лао Чжао сломаны ребра со второго по седьмое с левой стороны и с третьего по восьмое с правой.

Мы перерезали ребра по средней линии ключицы. Грудная полость была наполнена кровью, в обоих легких имелись множественные разрывы – должно быть, их прокололи сломанные концы ребер.

Вскрыв перикард, мы увидели, что вся полость сердечной сумки заполнена кровью. После удаления крови был обнаружен разрыв в правом желудочке.

Легкие и сердце разорваны – этого достаточно, чтобы сделать вывод, что Лао Чжао умер быстро. Помимо этого у него были повреждены печень и селезенка, и, похоже, он получил множество смертельных травм. Во время обследования тазовой полости был обнаружен перелом тазовой кости с раздроблением и осколками; для формирования такого перелома требуется огромное усилие. Чаще всего это встречается при дорожно-транспортных происшествиях или падении с высоты.

После вскрытия грудной клетки, брюшной полости и полости малого таза мы приподняли шею Лао Чжао и скальпелем надрезали кожу головы вдоль задней части уха. Под затылочной частью была гематома, но снаружи череп выглядел целостным и неповрежденным.

Вынув пилу для аутопсии черепа, мы подключили ее к источнику питания. Я взял пилу в руки и удалил верхнюю часть черепа Лао Чжао, обнажив мозг. Осмотр твердых мозговых оболочек, большого головного мозга, мозжечка и основания черепа Лао Чжао не выявил явных повреждений.

Мы одновременно проводили вскрытие и докладывали о результатах судмедэксперту Ню. Его лицо оставалось спокойным.

Вдруг вспомнив кое-что, я сказал ему:

– Судмедэксперт Чжао написал на земле на месте происшествия иероглиф «рот»; я так и не понял, что это означает.

Судмедэксперт Ню почесал подбородок:

– Я тоже думаю над этим вопросом. Он, должно быть, пытался нам что-то сказать этим… Эй! Кстати, открой рот Лао Чжао и взгляни туда.

Тут я словно очнулся ото сна. Я все время думал о намерениях Лао Чжао, когда тот написал иероглиф «рот». Бывает так, что, когда слишком много думаешь о чем-нибудь, упускаешь из виду самое главное. В конце концов иероглиф означал «рот»; значит, прежде всего надо уделить самое серьезное внимание рту Лао Чжао.

Тот был плотно закрыт, а верхние и нижние зубы крепко стиснуты. Но когда мы открыли рот Лао Чжао, то были ошеломлены. Язык Лао Чжао вытолкнул кусок мяса! Кусок белого мяса овальной формы, с кожей и зазубренными краями. Кожа была относительно гладкая, без морщин и обладала хорошей эластичностью. Толщина подкожной клетчатки составляла около 1 сантиметра, что соответствовало характеристикам кожи на плечах, спине или конечностях.

Кожа на теле Лао Чжао не имела повреждений, так что этот кусок мяса, очевидно, принадлежал кому-то другому. Тот, кто заставил Лао Чжао откусить кусок мяса и не выплевывать его, и был убийцей!

Тот факт, что Лао Чжао мог кусаться, доказывал, что в тот момент у него все еще сохранялись определенные способности. Тогда почему же он позже умер?

Когда я осознал это, меня пробрала дрожь. Да, это дорожно-транспортное происшествие не такое простое, как мы думали… Наверняка не простой наезд и оставление места ДТП – и даже не обычное выбрасывание трупа после наезда. Мне пришла в голову мысль об ужасающем деле – преднамеренном убийстве. Но, конечно, в отсутствие веских доказательств все это оставалось не более чем предположением.

В третьем часу я вернулся в офис, плюхнулся со всего размаху на диван и расслабился. Потоки мыслей о Лао Чжао неудержимо хлынули вместе со слезами, а накопившиеся эмоции наконец-то выплеснулись наружу.

12 мая в 8:30 утра в конференц-зале бригады криминальной полиции коллеги провели координационное совещание по «Делу 5-го ноября». Командир отряда Ли сообщил о последних результатах расследования. Владельцем микроавтобуса являлся индивидуальный предприниматель по имени Чжэн Чжиган, с которым уже связались по телефону. По словам Чжэн Чжигана, его микроавтобус находится в плохом состоянии и часто выходит из строя. Утром 10 мая он отправил машину в автомастерскую «Лучан» для капитального ремонта.

Судмедэксперт Ню доложил о результатах вскрытия, согласно которым причиной смерти Лао Чжао стал сильный удар тупым предметом, вызвавший многочисленные разрывы внутренних органов, в частности сердца; время смерти – около 12 часов ночи. Он особо отметил иероглиф «рот», написанный Лао Чжао, и кусок мяса в его рту, заявив, что этот кусок, вероятно, послужит прорывом в расследовании дела.

После совещания сотрудники оперативно-следственной группы разделились на два направления: судмедэксперт Цзян и коллеги из второго отряда отправились разыскивать Чжэн Чжигана, а я с Ван Мэном вслед за командиром отряда Ли – в авторемонтную мастерскую «Лучан». Она находилась совсем недалеко от управления, мы добрались до места за десять минут. Въехав на территорию, увидели, что стоянка полностью заставлена автомобилями, рядом с которыми хлопотали автомеханики.

Мы вошли в контору, где нас встретил человек среднего возраста в очках. Я взял его визитную карточку, не которой было написано «Авторемонтная мастерская “Лучан”, менеджер Лу Цзюньчуань».

Командир отряда Ли предъявил свое служебное удостоверение и объяснил цель нашего визита. Менеджер Лу Цзюньчуань позвонил по телефону, и вскоре пришел молодой человек в рабочем комбинезоне.

– Сяо Ма, ну-ка проверь, есть ли у нас здесь белый микроавтобус… Тот, который отправил в ремонт человек по имени Чжэн Чжиган, – сказал Лу Цзюньчуань.

– Нет необходимости проверять, есть! Я вместе с Сун Чуньгуаном отвечал за ремонт этой машины. В последние дни было слишком много работы, а с этим микроавтобусом спешки не было, поэтому я

– Эта машина все еще в гараже? – спросил командир отряда Ли.

Сяо Ма кивнул:

– Наверняка там. Машины с несрочным ремонтом обычно стоят в гараже.

Но когда Сяо Ма отвел нас в гараж, расположенный в юго-восточном углу авторемонтного завода, он был ошеломлен:

– Не может быть… Украли разбитую машину? Да она не стоит и нескольких юаней! – Поднял с земли номерной знак: – Гляньте, номер здесь, а машины нет…

– Верно… – произнес Лу Цзюньчуань. – А куда делся Сун Чуньгуан? Позови его, пусть придет и все расскажет.

– Только что был здесь… наверное, вышел сигареты купить.

– Ну, дела… Этот парень что, не знает, что в мастерской работы выше крыши? Да еще за территорию бегает… Вот вернется, проведу с ним воспитательную работу!

– Есть ли на вашем заводе система видеонаблюдения? – спросил менеджера командир отряда Ли.

Тот кивнул:

– Да, оборудование для видеонаблюдения находится в вахтенном помещении, я отведу вас туда.

Мы выбрали для просмотра запись с камер наблюдения, произведенную 10 мая начиная с 18:00. Около 20:00 на экране наблюдения появился человек; он вышел из ворот авторемонтного завода и направился прямо в гараж. Было видно, что он одет в белую одежду, но лицо его было размыто.

– Это Сун Чуньгуан! – в один голос воскликнули Сяо Ма и Лу Цзюньчуань.

– Вы уверены? – с недоверием спросили мы с Ван Мэном.

Лу Цзюньчуань сказал, указывая на человека на экране дисплея:

– Смотрите, он прихрамывает. У Сун Чуньгуана одна нога больная, и походка в точности такая же, как у человека на экране.

На кадрах с камеры видеонаблюдения было видно, что микроавтобус выехал из гаража и направился прямо к воротам автомастерской. Притормозив там на несколько секунд, он выехал с территории.

Лу Цзюньчуань спросил старого рабочего в дежурной комнате:

– Мастер Ли, ты видел, как Сун Чуньгуан уезжал позавчера вечером?

– Видел. Позавчера вечером он пришел в мастерские и сказал, что ему срочно нужна машина на ночь. Я подумал, что это сотрудник нашей автомастерской, поэтому не стал его останавливать.

– Этот Сун Чуньгуан, каков он обычно? – спросил командир отряда Ли.

– Он прямой, но у него немного угрюмый характер, – ответил Лу Цзюньчуань. – Зацикливается на мелочах. В течение долгого времени никто не хотел с ним общаться. Однако он деловой и способный.

– Раньше у Сун Чуньгуана были нормальные ноги, – добавил Сяо Ма. – Но три года назад он попал в дорожно-транспортное происшествие и с тех пор хромает… О, а вот и он! – И указал в окно.

Снаружи, прихрамывая, к нам приближался мужчина в комбинезоне. Мы поспешили навстречу. Увидев нас, Сун Чуньгуан на мгновение заколебался, опустил голову, но продолжил свой путь. Лу Цзюньчуань крикнул:

– Сун Чуньгуан, это из управления общественной безопасности! Ищут тебя, чтобы ты прояснил ситуацию…

Сун Чуньгуан остановился. Чтобы не дать ему сбежать, я встал у него за спиной, схватил его одной рукой за запястье, а другой надавил на плечо, и Сун Чуньгуан вскрикнул.

Распахнув его одежду и сняв марлю с плеча, я увидел перед собой рану овальной формы. Да, это он!

– Сун Чуньгуан, идем с нами!

Вопреки нашим ожиданиям, тот оставался спокоен, не пытаясь сопротивляться.

Когда я вернулся в управление, то сразу же отправился в архив – и наконец в большой горе документов нашел акт экспертизы Сун Чуньгуана, оформленный три года назад. В нем содержалось следующее описание:

«На южном участке дороги Дунхайлу, район Хуси, Сун Чуньгуан ехал на мотоцикле по направлению с севера на юг и на перекрестке на деревню Сяоуцзяцунь столкнулся с Линь Сяофэном, ехавшем на мотоцикле и повернувшим налево. Оба получили травмы… Сун Чуньгуан получил оскольчатый перелом левой большеберцовой кости».

Движимый любопытством, я нашел акт экспертизы Линь Сяофэна, в котором говорилось следующее: «Травма поясничного отдела позвоночника Линь Сяофэна вызвала сексуальную дисфункцию, его травма оценивается как серьезная».

Оба акта экспертизы были подписаны судмедэкспертом Чжао.

Похоже, что в этом ДТП Сун Чуньгуан был виноват меньше и получил менее значительную травму, в то время как Линь Сяофэн был более виноват и получил травмы более тяжелые.

Только я вернул материалы дела, как мне позвонил судмедэксперт Сюй из городского управления. Он сказал, что получены результаты анализа ДНК. Пятна крови на месте происшествия, пятна крови на полу фургона и волосы – все это оставил судмедэксперт Чжао; пятна крови на спинке водительского сиденья и кусок мяса во рту Лао Чжао принадлежат одному мужчине, и этот мужчина не Лао Чжао.

Когда я пришел в комнату для допросов, то увидел, что Сун Чуньгуан сидит, низко опустив голову, и ничего не говорит.

– Сун Чуньгуан, ты ничего не хочешь нам рассказать? – строго спросил командир отряда Ли.

Сун Чуньгуан поднял глаза на командира отряда Ли, но потом снова молча опустил голову. В глазах капитана Ли промелькнуло выражение беспомощности.

Я сказал Сун Чуньгуану:

– Ты не хочешь поговорить о том, почему у тебя повреждена нога? – Задав этот вопрос, я спокойно посмотрел на Сун Чуньгуана. Его губы дрогнули.

Безмолвное спокойствие продолжалось две или три минуты. Вдруг Сун Чуньгуан нарушил молчание и длинно вздохнул:

– Уже очень долгое время я держу эту историю в своей душе… Пора поговорить об этом, иначе вы подумаете, что мне нечего сказать. Сегодня я пришел – и не надеюсь снова выйти отсюда… Во время ДТП в позапрошлом году я ехал правильно, а тот парень повернул и сбил меня. Скажите, разве я не прав?

Я налил стакан воды и подал ему:

– Не волнуйся, выпей воды и говори медленно.

Обе руки Сун Чуньгуана были прикованы наручниками к стулу. Он наклонил голову, потянулся к стакану и сделал пару глотков.

– Меня отбросило метров на десять; я не мог подняться. Мотоцикл был разбит. Сначала у этого парня вроде все было в порядке, но потом он лег на землю, не в силах подняться. Я думал, что он притворяется. Пошел к судмедэксперту Чжао для освидетельствования, и он сказал, что моя травма незначительная, а вот травма того парня была признана серьезной. Я долго мучился всей этой историей, пока не понял, что не могу все так просто оставить, поэтому снова пошел к судебному врачу Чжао, положил конверт с деньгами на его стол и попросил изменить результаты моей экспертизы. Кто бы мог подумать, что он неожиданно бросит конверт на землю и погонит меня вон! В тот момент я был доведен до отчаяния, почти готов упасть перед ним на колени… – Сун Чуньгуан пришел в возбуждение, вены на его шее вздулись. – Я

– Обязательно ли ты должен платить, если другая сторона серьезно пострадала? Нет прямой связи между оценкой степени ущерба и компенсацией, – с сомнением сказал я.

– Кажется, он еще назначил инвалидность… Но в любом случае все это из-за того, что судмедэксперт Чжао не был беспристрастен!

Я вдруг понял, что Сун Чуньгуан, скорее всего, перепутал судебного врача Чжао с кем-то другим. В нашей структуре общественной безопасности судмедэксперт отвечает только за экспертизу повреждений, а не определяет инвалидность. А Сун Чуньгуан, должно быть, возложил ответственность за вынесение инвалидности на судебного медика Чжао.

Кроме того, большое влияние на реабилитацию оказывает активное лечение после травмы. У Сун Чуньгуана был обычный перелом большеберцовой кости; если его активно лечить, то хромоты не останется. С другой стороны, и другой участник ДТП активно лечился, поэтому его состояние улучшилось.

Покачав головой, я сказал:

– Продолжай рассказывать дальше.

– Я вкалывал до полусмерти, чтобы заработать деньги, и бо́льшая их часть была выплачена в виде компенсации тому парню по фамилии Линь. Моя жена начала брюзжать без умолку целыми днями, а дети не обращали на меня внимания. Я чувствовал, что в жизни у меня нет никаких перспектив. Позавчера вечером друг пригласил меня на ужин. Я немного выпил. Когда пошел в туалет, рядом со мной стоял мужчина, напевавший какую-то песенку. Его голос показался мне немного знакомым. Я поднял голову – ого, это не судебный ли медик Чжао? Он выглядел очень довольным и не узнал меня. Увидев его, я разозлился. Из-за него я так запутался… Вот теперь-то, думаю, отведу душу! Вернулся в автосервис, пошел в гараж, снял номерной знак с микроавтобуса, доехал до ресторана и подождал, пока он выйдет из дверей. Я все время ехал за ним. Через некоторое время, увидев, что на обочине дороги нет уличных фонарей, нажал на газ – и наехал на него… Сначала хотел только ударить его малость, но почувствовал, что ноги меня не слушаются. Подумал, если я не сильно ударю его, у меня будут неприятности, поскольку я не смогу убежать. Кроме того, возможно, я не смог бы с ним справиться… Поэтому я просто наехал на него. Он лежал на земле и не шевелился. Я втащил его в машину, подумав о том, что брошу его где-нибудь в овраге, чтобы и он тоже почувствовал вкус боли…

Но он очнулся, как только машина выехала из города. Наверное, узнал меня и спросил, что происходит. Я хотел напугать его и сказал, что собираюсь убить его. Он попробовал открыть дверь, но не смог. Думаю, из-за того, что его сбила машина, у него были сильные повреждения и не осталось никаких сил… Внезапно у меня сильно заболело правое плечо, его как будто обожгло. Я оглянулся: это меня укусил судмедэксперт Чжао! У меня в голове раздался грохот, все тело горело как в огне. Я остановил машину, вытащил его из машины, врезал несколько раз, а затем отругал. Но легче не стало – и я без колебаний его переехал. Хотел вернуться на машине обратно, но бензин кончался, а я не решился заехать на заправку. Просто отогнал ее к пшеничному полю на обочине дороги и взял такси до дома.

Показания Сун Чуньгуана в основном восстанавливали ход дела. Выслушав их до конца, я почувствовал, как от моих ног постепенно начала подниматься прохлада. Ненависти и невежества достаточно, чтобы заставить человека сойти с ума и уничтожить не только других, но и самого себя.

Вражда между Сун Чуньгуаном и судмедэкспертом Чжао возникла из-за дорожно-транспортного происшествия три года назад и в конечном итоге закончилась смертельным исходом, напоминающим дорожно-транспортное происшествие. Из этого замкнутого круга никто не вышел победителем.

Хотя судмедэксперт Чжао по-своему помог нам найти настоящего убийцу, он больше не мог работать вместе с нами и сражаться плечом к плечу. По прошествии многих лет я часто вспоминаю его голос и улыбку… Но есть несколько вопросов, которые меня беспокоят.

Я до сих пор не понял, когда Лао Чжао написал иероглиф «рот» – до того, как его переехала машина, или после? Каково было его истинное намерение? Возможно, он хотел дать нам сигнал, что у него во рту улика; возможно, собирался написать слово «хромой», чтобы обозначить характерные черты убийцы… Но после того, как он написал иероглиф «рот», у него не было возможности записывать дальше. Конечно, может быть, он хотел написать еще что-нибудь… Но разгадку этой тайны мы никогда не узнаем.

2. Дело о трупе, подброшенном на кукурузное поле: «внешняя травма в виде глаз панды», намекающая на истинного убийцу

Я последовал за сотрудниками криминальной полиции на кукурузное поле и пришел на «пустую полянку».

Пять человек собрались вместе: двое сидели на корточках, трое стояли. Услышав звук движения, они синхронно посмотрели на меня. Причины этого сначала были мне непонятны, но в следующий момент я увидел то, чего не забуду до конца жизни…

Существует древняя и загадочная профессия. Своими руками люди этой профессии прикасаются к вещам, к которым другие не захотят прикасаться. С настойчивостью и мужеством эти люди приоткрывают завесу тьмы; они используют медицинские знания в делах, связанных с правовыми вопросами. Скальпель в их руках используется не для спасения умирающих и облегчения их страданий, а для того, чтобы помочь покойному говорить, чтобы правда всплыла на поверхность.

Я – один из таких людей; я – судебно-медицинский эксперт, сокращенно судмедэксперт. Что делает судмедэксперт? Вероятно, большинство из нас знают эти шесть слов: «Заставить говорить мертвых, обеспечить права живых».

В последние годы с появлением разнообразных произведений литературы, кино и телевидения профессия судмедэксперта, постепенно привлекая к себе широкое внимание, перестала быть такой уж загадочной.

Будучи судебным медиком, я никогда не считал мою профессию чем-то священным. Наоборот, с первого своего рабочего дня я всегда чувствовал тяжелую ношу на своих плечах. И это бремя было возложено на меня моим коллегой – судмедэкспертом Чжао.

Нам постоянно приходится иметь дело с такими негативными понятиями, как смерть, убийство, кровопролитие и насилие; мы всегда балансируем на грани между тьмой и

В жизни человека бывает много случайных факторов, но есть таинственная сила, которая заставляет каждого делать свой выбор. Возможно, это предопределяет наше последующее воссоединение.

То, что я стал судмедэкспертом, было случайностью, но, с другой стороны, похоже, такова была воля Неба.

Что касается детства, моя память была наполнена радостью и красотой, пока в восьмом классе я не стал свидетелем смерти. В то время я учился в средней школе, расположенной в местности на стыке города и деревни. За школой располагалось большое крестьянское поле. Каждый раз, в сезон сбора урожая, на школьной игровой площадке чувствовался запах спелой кукурузы.

Однажды, когда я возвращался в школу, тихая тропинка внезапно стала оживленной, на самой тропинке и в кукурузном поле появилось много людей, одетых в самую разную одежду.

– Эй, подойди сюда!

Когда я проходил мимо этой группы людей, мне показалось, что кто-то зовет меня, но я не осмелился оглянуться. Поскольку я не мог разобраться в ситуации, мне оставалось только вернуться в школу как можно скорее.

– Эй, парень, я к тебе обращаюсь!

Я обернулся и увидел, что говоривший был высоким мужчиной средних лет, одетым в армейскую зеленую форму, с темным лицом и серьезным выражением, которое заставило меня напрячься. Я узнал в нем полицейского, потому что в полицейском участке рядом с моим домом все были одеты именно так.

Я послушно сделал два шага назад и остановился в паре метров от этого человека.

– Ты учишься в средней школе «Вэньтун»? – Мужчина указал на школьную стену неподалеку. Я кивнул, не открывая рта, и издал носом звук «хм».

– Ты часто здесь ходишь? – Чернолицый полицейский вперил в меня холодный взгляд. Мне не очень понравилось, как он это произнес, поэтому я снова кивнул.

Подошел полицейский пониже ростом, примерно одного со мной роста, с блокнотом в руке. Он пошептался о чем-то с высоким полицейским и поманил меня пальцем: «Пойдем со мной!»

В тот момент я не думал ни о чем особо плохом, поэтому последовал за ним на кукурузное поле и вышел на «открытую полянку». Это открытое пространство обычно завалено огромными стеблями кукурузы. Пять человек собрались вместе: двое сидели на корточках, трое стояли. Услышав звук движения, они синхронно посмотрели на меня. Причины этого сначала были мне непонятны, но в следующий момент я увидел то, чего не забуду до конца жизни…

Протиснувшись вперед, я увидел, что на бурой земле лежит совершенно голый человек. Его кожа не была белой; более того, она была как будто глянцевая. Через несколько секунд я понял, что это мертвец, но мой разум, казалось, еще не пришел в себя и отказывался это признавать. Я был ошарашен.

В ушах у меня звенело мушиное жужжание. Ко мне подошел человек в штатском с фотоаппаратом в руках и сказал:

– Подними ногу!

В его интонации звучали властные нотки. Я не знаю, почему и зачем он попросил меня поднять ногу, но послушно поднял правое колено.

– Вытяни ногу вперед! – Я выпрямил колено. – Нет, продолжай поднимать!

Я сильно поднял правую ногу, тело потеряло равновесие, я упал на землю, и у меня на некоторое время потемнело в глазах.

– Что здесь происходит? – спросил человека с камерой подошедший к нам мужчина средних лет. – Зачем детей пугаешь?

Он протянул ко мне руку, но тут же отдернул. Я заметил на его руках перчатки, запачканные чем-то красно-желтым.

Мужчина был высокого роста, с квадратным лицом, густыми бровями и большими глазами. Он выглядел гораздо приветливее остальных. Я не осмеливался пристально смотреть на него слишком долго и опустил голову. На нем была пара черных кожаных ботинок, заляпанных грязью.

– Не бойся, я судебно-медицинский эксперт из управления общественной безопасности. Мы позвали тебя, чтобы кое-что разузнать. – Благодаря его миролюбивому тону и легкой улыбке на лице мне уже не было так страшно.

После этого я сдал отпечатки пальцев и подошв, а затем опознал погибшего. Он был мне знаком – похоже, жил неподалеку, – но я не знал его имени. Запомнил только, что лицо его было темно-синим. Это отличалось от ранее сложившегося у меня представления о покойниках. Глаза были закрыты, а не открыты.

Я впервые увидел мертвого человека собственными глазами, но мне было не так страшно, как я себе представлял до того; кроме того, это был первый случай, когда я вживую увидел судмедэксперта. Он был улыбчивым и дружелюбным.

Когда я учился в старших классах, некоторые ученики в классе дни напролет обсуждали гонконгский телесериал под названием «Неотслеживаемая улика»[110]. Хоть я так до сих пор и не посмотрел эту дораму, тем не менее разговоры о ней определенно произвели на меня впечатление.

Возможно, из-за того, что я на самом деле встречался с судебным медиком, эти истории меня особенно заинтересовали. Тогда ученики не понимали, чем занимается судебный медик. Они поняли только, что эксперт часто имеет дело с трупами, и это было круто, а образ судмедэксперта в телесериале поражал новизной.

Начиная с того времени, у меня постепенно сложилось смутное представление о профессии судебно-медицинского эксперта. Именно оно сыграло ключевую роль, когда я подавал заявление о приеме в университет. Таинственная, захватывающая и крутая – таким было мое первоначальное представление о профессии судебного медика.

Мой отец – врач, мой дядя – врач, и большинство моих двоюродных братьев и сестер также изучали медицину. В детстве я очень интересовался медициной и часто украдкой заглядывал в книги отца; моим идеалом в детстве было стать врачом. Если не произойдет ничего неожиданного, то я стану врачом, приму эстафету от своих родителей, надену белый халат – и буду спасать жизни…

Неожиданности произошли, когда я подавал вступительные документы. Результаты выпускных экзаменов были почти идеальны, поэтому первым для поступления я выбрал мой любимый медицинский университет; второй и третий тоже были учебными заведениями медицинского профиля. Не было никаких сомнений, что я стану студентом-медиком.

Выбирая специальность, я сразу же обратил внимание на специальность судебно-медицинского эксперта. В то время в стране было относительно немного медицинских вузов, предлагавших специализацию по судебной медицине, и в моей голове зародилась смелая идея. Я вспомнил ту историю, случившуюся со мной во втором классе, добрую улыбку и высокую фигуру судмедэксперта. Посоветовавшись с родителями, я отметил на бланке выбора специальности специальность судебно-медицинского эксперта. Мой отец сказал, что имел дело с судебными медиками и не возражает против того, чтобы я изучал судебную медицину. Он с уважением отнесся к моему выбору.

Через месяц я стал студентом факультета судебной медицины медицинского университета

На первом занятии преподаватель с гордостью поведал нам, что, по комплексной оценке, наш медицинский университет может войти в четверку лучших, а по профессиональной же войдет в число лучших в «старой шестерке» – то есть среди шести университетов, которые первыми начали предоставлять высшее образование в области судебной медицины в нашей стране.

Преподаватель сказал, что, когда он поступал в аспирантуру и по невежеству выбрал судебную медицину в качестве специальности, он поначалу думал, что судебная медицина – это «французская медицина»[111]. Это звучало так классно! Поэтому он ее и выбрал. Аудитория взорвалась от смеха.

Я был очарован этим занятием. Учитель рассказал о нескольких крупных делах, начиная с дела Симпсона[112] и заканчивая нашими национальными китайскими делами, что все более и более убеждало меня в правильности моего выбора.

В тот год, когда окончил университет, я решил вернуться в свой родной город. В тот день, явившись в организацию, я снова увидел улыбающегося и дружелюбного судмедэксперта – и только тогда узнал, что его фамилия Чжао.

В день моего первого рапорта судмедэксперт Чжао несколько раз взглянул на меня. На самом деле я давно узнал его, потому что, когда принимал решение вернуться в свой родной город, думал, что снова с ним встречусь.

А потом я быстро достиг требуемого уровня квалификации. И наставник сказал:

– Я за столько лет в первый раз увидел, как новый судмедэксперт, только что вышедший на работу, самостоятельно смог провести анатомическую экспертизу со вскрытием.

Прошло полных десять лет, а внешность судмедэксперта Чжао почти не изменилась – он по-прежнему был высокий и интеллигентный, с густыми бровями и большими глазами. Я знаю, что мог показаться ему знакомым, но он наверняка не узнал меня. В конце концов, моя внешность сильно изменилась, и он не обязательно запомнил меня в тот раз.

Судебный медик Чжао сказал, что наконец-то дождался судмедэксперта с профессиональным образованием, поэтому отдельно поговорил с руководством, чтобы оставить меня в отряде криминальной полиции. По правде говоря, новоиспеченные полицейские должны проходить практику в участке в течение одного или двух лет.

В тот вечер на торжественном банкете я поднял бокал вина за судмедэксперта Чжао и тихо сказал ему несколько слов на ухо. Он все понял – и кивнул.

Во второй половине следующего дня Чжао заварил чашку чая и завел разговор:

– Десять лет, так быстро… – Указав на настольный календарь на столе, он продолжил: – Я помню то дело очень четко. В тот день я нашел школьника для опознания трупа, но не ожидал, что это будешь ты…

Судмедэксперт Чжао сказал, что сначала коллеги из криминальной полиции увидели, как я прохожу мимо места происшествия, и заподозрили меня. Заподозрили в том, что я наблюдаю за работой органов общественной безопасности, поэтому доставили меня на место происшествия и попросили специалиста по проверке следов проверить мои следы и взять отпечатки пальцев.

– На самом деле их нельзя винить, это своего рода проявление профдеформации… – Судмедэксперт Чжао вздохнул. – Мы похожи на механизмы. Проработав долгое время, становимся все более подозрительными и осторожными.

Тот лежавший на земле человек долго не выходил у меня из головы. Я много размышлял об этом давнем деле, о том, кем он был, как умер – и кто был убийцей. Я намеренно не стал расспрашивать судебного медика Чжао, но тот сам рассказал мне об этом деле.

В то утро он проводил экспертизу в своем кабинете. Сяо Ван, трасолог-криминалист, прибежал к нему и сказал, что на кукурузном поле рядом со средней школой «Вэньтун» найдено тело и нужно выезжать на место происшествия.

Покойник лежал на земле, окруженный жужжащими мухами, издалека доносились крики птиц. Хотя тело было найдено на кукурузном поле, это место, очевидно, не было местом совершения преступления.

– Никаких явных следов борьбы обнаружено не было, как и никаких орудий преступления, – продолжал судмедэксперт Чжао. – Тело было найдено недалеко от дороги, неподалеку мы обнаружили велосипед. Ты также видел покойного. Как думаешь, что могло стать причиной его смерти? – с улыбкой спросил меня он.

Я закрыл глаза и на несколько секунд погрузился в воспоминания. Затем начал:

– На голове была большая шишка, были признаки черепно-мозговой травмы. Что касается самого тела, тогда я не осмелился взглянуть на него.

– Неплохо, неплохо; я думал, ты ничего не запомнил… – Судмедэксперт Чжао кивнул: – При вскрытии я обнаружил, что у погибшего на коже головы были множественные кровоизлияния, имелся перелом затылочной части черепа и небольшое кровотечение. Как, по-твоему, сформировались эти повреждения?

До меня дошло наконец, что судмедэксперт Чжао проверяет мои базовые знания. Я воспринял это в некотором смысле как вызов. В конце концов, я ведь тоже стал судебным медиком…

– Если говорить о черепно-мозговых травмах, то в основном рассматриваются травмы, нанесенные тупым предметом. В сочетании с наличием велосипеда на месте происшествия, я думаю, ограбление или дорожно-транспортное происшествие должны рассматриваться в первую очередь. – Сказав это, я как бы оставил себе путь к отступлению – все же я не участвовал в экспертизе. – Конкретные обстоятельства необходимо сопоставить с осмотром места происшествия и результатами вскрытия.

Однако очень быстро судмедэксперт Чжао отрезал мне путь к отступлению. Он встал и вышел, а через минуту вернулся со стопкой материалов. Открыл папку с делом, нашел несколько детальных фотографий процедуры вскрытия и положил их передо мной.

На некоторых фотографиях были мухи, задравшие к небу свои лапки. Судмедэксперт Чжао объяснил, что в то время вокруг трупа уже вилось очень много мух. Он отправил полицейских из участка купить в ближайшем магазине два баллончика средства «Мехайлин»[113] и опрыскал им весь труп целиком. Мухи начали рассеиваться, несколько отлетели в сторону и упали на землю на спину; их крылья больше не хлопали, а скрюченные лапки все еще дрожали. Так получилось, что этот момент удалось запечатлеть на фотографии эксперту-трасологу.

– Это тот самый «Мехайлин», у которого еще запах жасмина? – Я вдруг вспомнил, что почувствовал странный запах рядом с трупом. Оказывается, что так смешались запахи крови, трупа, спиртного и аэрозоля.

Судмедэксперт Чжао сказал, что он четко помнит, какой именно «Мехайлин» купили полицейские из полицейского участка, но покойный при жизни действительно употреблял много алкоголя.

Когда я перебирал фотографии вскрытия, Лао Чжао, стоя рядом, пояснял признаки, которые не были очевидны на фотографиях: трупное окоченение очень сильное, наблюдавшееся во всех суставах; трупные пятна на обнаженной части спины трупа при нажатии пальцем не исчезали.

– Роговица умеренно

Далее следовало провести анализ причины смерти и орудия убийства. Я знал, что перед фотографиями вскрытия должен быть отчет о вскрытии, но сдержался и не стал дальше просматривать материалы.

У покойного были черные круги вокруг глаз, как у панды, семь сломанных ребер, а на одежде, на груди, виднелись явные следы протектора шин.

Я понял:

– Это должно быть дорожно-транспортное происшествие. Покойный получил удар по голове, его раздавили насмерть, а затем бросили труп на кукурузном поле, на обочине дороги.

Когда я поднял глаза, то увидел спокойный взгляд судебного медика Лао Чжао. Он опустил голову, сделал глоток чая и медленно произнес:

– В то время все думали, что это было дорожно-транспортное происшествие.

Я запаниковал, мое лицо пылало. Не совершил ли я ошибку? Судебный медик Лао Чжао встал, медленно расхаживая по кабинету, заложив руки за спину; внезапно остановился, повернул голову и сказал мне:

– Тогда все говорили, что я очень упрямый.

В тот день после обеда технический эксперт Сяо Ван обнаружил несколько отпечатков ног. На кукурузном поле были отчетливые следы волочения, указывающие на то, что кто-то перетащил труп с дороги на кукурузное поле. Там также был найден велосипед со свежими следами повреждений; позже его откатили в полицейский участок. Судмедэксперт Лао Чжао, основываясь на обследовании трупа, пришел к выводу, что время смерти умершего должно было быть около 11 часов предыдущей ночи.

Следователи уголовной полиции и сотрудники полицейского участка опросили всех окрестных жителей. В тот же вечер провели оперативное совещание в полицейском участке.

Покойного звали Чжу Шэнли, 43 года, местный житель. События произошли позавчера вечером. Он с друзьями ужинал в ресторане рядом со средней школой «Вэньтун». На троих выпили литр китайского крепкого самогона. После ужина разошлись по своим домам. Но домашние больше его не видели – и очень волновались.

В то время просто позвонить было проблематично, и члены семьи всю ночь его ждали. Наконец утром разыскали двух собутыльников Чжу Шэнли. Тропинка рядом с кукурузным полем была для него единственным путем вернуться домой. Они искали на тропинке, но не увидели ни фигуры Чжу Шэнли, ни велосипеда.

Друзья Чжу Шэнли успокаивали его домашних. Кто знает, может, старина Лао Чжу выпил и нашел место, где можно поиграть в карты… Может быть, он вернется домой на рассвете… Домашние Чжу Шэнли знали, что у него была привычка играть в карты, поэтому не придали этому особого значения.

К полудню следующего дня по деревне поползли слухи, что полиция обнаружила на кукурузном поле труп мужчины. Домашние Чжу Шэнли, почувствовав неладное, отправились в полицейский участок, чтобы навести справки. Они признали велосипед с первого взгляда, а затем, после опознания, было подтверждено, что погибшим был Чжу Шэнли.

Неизвестно откуда члены семьи услышали о том, что его сбила машина, поэтому они, плача, просили полицию как можно скорее поймать недобросовестного водителя.

На заседании по делу следователь доложил о ситуации с покойным Чжу Шэнли. Он рассказал, что тот был руководителем маленькой строительной бригады из семи-восьми человек. Недавно работал на стройке в городском районе. По словам хорошо знавших его людей, Чжу Шэнли обладал скверным характером и любил буянить после употребления алкоголя.

Сяо Ван, криминалист-трасолог, описал ситуацию на месте происшествия и, основываясь на следах шин на одежде жертвы, сделал вывод, что транспортное средство, попавшее в аварию, могло быть мотоциклом.

Судебно-медицинский эксперт Лао Чжао рассказал о результатах вскрытия. У погибшего имелись травмы головы и грудной клетки, черепно-мозговая травма и переломы ребер, однако все это не было истинной причиной смерти.

Как только прозвучали эти слова, зал заседаний закипел как котел, потому что все уже согласились рассматривать это дело как дорожно-транспортное происшествие. Руководитель вопросительно уставился на судмедэксперта Лао Чжао. Даже члены семьи считали, что это ДТП. Почему судмедэксперт Лао Чжао решил, что это не так?

Тот немного колебался – ведь дело еще не было раскрыто. Но, как судебный медик, он верил только в то, что видел своими собственными глазами.

Он изложил свои доводы. Хотя у покойного Чжу Шэнли и была черепно-мозговая травма, объем внутричерепного кровотечения оказался невелик, и этого было недостаточно, чтобы привести к смерти за короткий промежуток времени. Хотя у него и было сломано несколько ребер, к тому же на груди имелись отпечатки колес, однако реакции живого организма на сломанные ребра не слишком очевидны: вполне вероятно, что эта травма была нанесена во время агонии или даже после смерти. Более веским доказательством являлось наличие большого количества пищевой кашицы-химуса в трахее, а также небольшое кровотечение в обоих легких и в верхней части сердца.

Судмедэксперт Лао Чжао сделал небольшую паузу и объявил истинную причину смерти покойного: Чжу Шэнли умер от удушья, а именно от асфиксии, вызванной попаданием в дыхательные пути инородных тел.

В тот день Чжу Шэнли возвращался домой на велосипеде после того, как выпил. На дороге он упал, ударился затылком, и его начало рвать. Рвотные массы попали в трахею и вызвали удушье.

Проезжавший мимо мотоциклист случайно переехал Чжу Шэнли. Он боялся брать на себя ответственность, поэтому оттащил Чжу Шэнли на кукурузное поле у дороги и бросил велосипед. Возможно, мотоциклист не догадывался, что, когда переехал Чжу Шэнли, тот был либо уже мертв, либо близок к смерти.

Большинство коллег в конференц-зале нахмурились. Дело было не в том, что они не поверили заключению судебно-медицинского эксперта Лао Чжао. Просто, как только было установлено, что причиной смерти стала асфиксия, Чжао Шэнли сам становился главным виновником своей смерти, и члены семьи определенно не согласятся с таким заключением.

Начальник управления на мгновение задумался, затем спросил:

– Лао Чжао, ты уверен?

Судебный медик кивнул, а затем дал удивительное заключение:

– Покойный, возможно, получил травмы еще при жизни, потому что вокруг его глазниц образовались синяки, которые, как мне кажется, похожи на «глаза панды».

«Глаза панды», как следует из названия, представляют собой затемнения вокруг глаз человека. Как и у панд, они могут быть вызваны как сильным недосыпанием, так и травмой. Мягкие ткани вокруг глаза рыхлые, в них легко скапливается кровь. Существует распространенная травма, при которой «глаза панды» образуются при переломе основания черепа. Кроме того, они также могут образовываться при прямых ударах в область глаз.

– У покойного также было повреждение основания носа, которое должно было быть вызвано прямым внешним воздействием, а «глаза панды», вызванные переломом основания

Основание носа и глазницы – это западающие части лица. При падении или ДТП, как правило, они не травмируются, так что это просто побои.

Судебно-медицинский эксперт Чжао пришел к выводу, что повреждения зон глаз и корней носа жертвы возникли в результате прямых сильных ударов, но ни один из них не был смертельным. По его словам получалось, что характер дела внезапно менялся: дорожно-транспортное происшествие превратилось в несчастный случай, а тот затем внезапно стал умышленным причинением вреда здоровью, что какое-то время всем было трудновато признать.

Зал заседания закипел. Может, Лао Чжао намеренно всех запутывает?

Дело становилось все более и более сложным, сбивая с толку следователей. Травмы на теле покойного были очень непростыми. Так что же произошло с Чжу Шэнли?

Никто не мог спорить с Лао Чжао в вопросах судебно-медицинской экспертизы, и хотя на самом деле не все были убеждены в его правоте, но они не могли пойти против его авторитета и что-либо опровергнуть. В любом случае виновник аварии должен быть найден как можно скорее. В конце концов, он коснулся погибшего и имел субъективный умысел, который, возможно, задержал спасение умирающего.

Услышав слова судмедэксперта Лао Чжао, я понял, насколько сложным было тогда это дело. Я не осмелился проявить беспечность и легкомысленно относиться к своим обязанностям, поэтому быстро и внимательно просмотрел фотографии вскрытия. Судебный медик Чжао спокойно сидел напротив меня, время от времени делая глоток чая.

– Повреждения области глаз и носа, должно быть, возникли в результате прямого удара кулака, как в боксе. – Я аккуратно собрал вместе фотографии вскрытия. – Кроме того, в дополнение к обширной гематоме под кожей головы в затылочной части, гематомы на остальной части тела покойного также стали результатом «боксерской травмы».

Я увидел, как загорелись глаза судмедэксперта Чжао, и продолжил:

– «Боксерские» повреждения на теле покойного в основном сосредоточены на лице, лбу и макушке, что указывает на то, что противник был выше покойного.

Судмедэксперт Чжао, улыбнувшись, продолжил рассказывать о ходе расследования.

Два дня спустя водитель, совершивший аварию – Чжан Вэйдун, – явился с повинной. В тот день около 11 часов вечера он ехал домой на мотоцикле. Проезжая по тропинке через кукурузное поле, в темноте попросту не заметил Чжу Шэнли, лежащего на земле. Мотоцикл остановился, ударившись обо что-то. Чжан Вэйдун обнаружил, что на земле лежит человек. Он несколько раз крикнул, но человек на земле оставался неподвижен. Чжан Вэйдун присел на корточки и прикоснулся к нему. Было совершенно непонятно, жив тот или мертв, но тело было теплым, и Чжан Вэйдун подумал про себя, что попал в большую беду.

– Это был пьяный; он упал с велосипеда, и как раз в этот момент я в него врезался. Ему очень не повезло… – И Чжан Вэйдун тяжело вздохнул от того, что ему тоже не повезло.

Он работал на местной фабрике и жил в достатке, но в тот период времени ему действительно не очень везло. Пожилая мать не вставала с постели после падения, а жена заболела и попала в больницу. Чжан Вэйдун должен был заботиться о всей своей семье, да еще ходить на работу на фабрику. Чтобы заработать побольше, он каждый день вкалывал допоздна.

…Оглянувшись и убедившись в том, что вокруг царит кромешная тьма и нет ни пешеходов, ни транспортных средств, Чжан Вэйдун подумал: «Семь бед – один ответ», – и оттащил человека и велосипед на кукурузное поле.

– В самом деле, у меня не было выбора. Если б меня задержали, что бы делали моя жена и дети?

Совершив все это, он, весь в поту, поспешно сел на мотоцикл и поехал домой. Но никак не ожидал, что в конце концов тот человек умрет… Дело получило широкий резонанс в округе, и под давлением обстоятельств он сдался властям.

Признание Чжан Вэйдуна и проведенный полицией осмотр мотоцикла подтвердили вывод судмедэксперта Чжао о том, что Чжу Шэнли лежал на земле, когда мотоцикл ударил его.

Независимо от того, как протекало следствие, Чжан Вэйдун все время отрицал, что бил Чжу Шэнли. Судмедэксперт Чжао несколько раз провел медицинский осмотр Чжан Вэйдуна, но никаких свежих повреждений на его теле обнаружено не было.

Конечно, достоверность этих слов нуждалась в дополнительной проверке, и пока невозможно было сделать вывод о его роли в этом деле. На основе сложившейся ситуации была сформулирована следующая картина событий, развернувшихся той ночью.

Примерно в 9 часов вечера Чжу Шэнли допил спиртное, сел на велосипед и поехал домой. Проезжая по тропинке у северного края средней школы «Вэньтун», он подвергся побоям. Область глаз и носа Чжу Шэнли, а также многие участки его головы получили повреждения.

Чжу Шэнли упал на землю, что привело к перелому затылочной части черепа и черепно-мозговой травме, за которыми последовала ингаляционная асфиксия. В предсмертный период или вскоре после смерти Чжан Вэйдун переехал его на мотоцикле, а затем оттащил на кукурузное поле, чтобы спрятать.

Хотя тот человек, с которым у Чжу Шэнли произошла драка, не убивал его напрямую, но из-за этого Чжу Шэнли с высокой вероятностью мог упасть на землю и задохнуться, так что это было ключевым звеном.

В ходе обсуждения выяснилось, что этот период времени как раз совпадал с временем вечерней самоподготовки в средней школе «Вэньтун». Возникла идея: не могло ли так случиться, что у учеников возникли трения с Чжу Шэнли по дороге домой после школы?

Вот так и вышло, что криминальная полиция отправилась в среднюю школу «Вэньтун», дабы опросить учеников, которые должны были идти домой в ночь инцидента. Согласно характеристикам, предоставленным судебно-медицинским экспертом Лао Чжао, они обнаружили семь молодых людей ростом более 1,75 метра. Их привели в школьный актовый зал. У одного из них, худого бледного юноши, глаза бегали, он выглядел неестественно. Когда следователь предложил отвести этого юношу по имени Чэн Чжицзе на допрос, учитель выказал удивление и сомнения, потому что тот был замечательным учеником.

Быть замечательным не значит не совершать ошибок. Вечером Чэн Чжицзе признался, что в тот вечер он подрался с пьяницей.

В раннем возрасте парень потерял отца и вырос с матерью. Чтобы заботиться о Чэн Чжицзе, она больше не вышла замуж. Чэн Чжицзе мог постоять за себя, и у него всегда были неплохие результаты в учебе. Он очень переживал по этому поводу – ибо, как и его мать, очень серьезно относился к успеваемости, опасаясь, что, если плохо сдаст экзамен, мать расстроится и будет плакать.

В тот период оценки Чэн Чжицзе немного

В тот вечер учитель задержал учеников на уроке, и Чэн Чжицзе и его класс закончили занятия позже обычного. Вечером, после самостоятельной работы, Чэн Чжицзе покинул класс последним. По дороге домой, куда парень ехал на велосипеде, он был немного рассеян и все время думал о результатах экзамена. Проезжая этот участок дорожки, столкнулся с другим велосипедистом. Оба повалились на землю. Как только Чэн Чжицзе поднялся с земли, его ударили по лицу, схватили за воротник, и его обдало перегаром.

Такого раньше с Чэн Чжицзе никогда не случалось, и его затрясло от гнева. Он хотел вырваться из рук мужчины, но не ожидал, что тот окажется настолько сильным и к тому же не отпустит его.

– В тот момент я очень рассердился, поэтому с силой оттолкнул этого человека, – говорил Чэн Чжицзе.

Оттолкнув пьяницу, парень поспешно сел на свой велосипед и поехал домой. Что случилось с пьяным потом, он не знал.

Следователи сочли, что Чэн Чжицзе, похоже, не лжет. Был ли еще кто-нибудь, кто подрался с пьяным Чжу Шэнли?

В эту минуту опять сыграл свою роль судмедэксперт Чжао. Он прошел в помещение для допросов и провел осмотр. На лице и левом виске у Чэн Чжицзе оказались небольшие припухлости, нос немного искривлен, на костяшках пальцев оказались покраснения и местами корочки. Это доказывало, что парень яростно дрался. Судмедэксперт Чжао пришел к выводу, что интенсивность драки Чэн Чжицзе с пьяницей в ту ночь намного превосходила его собственное описание.

Во время второго допроса Чэн Чжицзе изменил свои показания. Он сказал, что резко толкнул пьяного, и тот упал на землю, что могло объяснить травму затылочного отдела у Чжу Шэнли. Но судебный медик Чжао лишь покачал головой и произнес:

– Допрос надо продолжать.

Хотя Чэн Чжицзе был очень умен, он в конце концов оставался школьником, и не потребовалось много времени, чтобы расколоть его.

В ту ночь, когда они дрались, у Чжу Шэнли вырвалось: «Сукин сын!» В тот момент Чэн Чжицзе почувствовал, что его мозг гудит, и вспышка гнева вырвалась из его сердца и разлилась по всему телу. Мать была его последней чертой, а пьяница перешагнул эту черту, вот Чэн Чжицзе и не сдержался.

Хотя парень был повыше ростом, чем Чжу Шэнли, но из-за того, что был хиловат, он не мог воспользоваться этим преимуществом в полной мере. Во время драки Чэн Чжицзе получил несколько ударов, из его разбитого носа потекла кровь, но он не обращал внимания на боль. У него была только одна мысль – врезать!

Дорога была неровной, и пьяница поскользнулся и свалился ему под ноги. Чэн Чжицзе, не переводя дух, ударил его еще несколько раз по лицу.

Пьяница лежал на земле, тяжело дыша и что-то бормоча себе под нос, Чэн Чжицзе, не слушая, что он там бормочет, постепенно успокоился и, опасаясь, что пьянь опять начнет цепляться, поспешно сел на велосипед и поехал домой.

Внимательная мать спросила Чэн Чжицзе, почему он так поздно вернулся домой. Чэн Чжицзе сказал, что он случайно упал, катаясь на велосипеде, и некоторое время сидел на обочине дороги.

В ту ночь Чэн Чжицзе пролежал на кровати почти до рассвета, прежде чем впал в забытье. Он не знал, что посторонний мотоциклист чуть не взял его вину на себя.

Судебный медик Чжао сказал, что Чжан Вэйдун позже приходил в управление с парчовым вымпелом[114]. Помимо безмерной благодарности, он также достал конверт. После того как судебный медик Лао Чжао отказался принять его, Чжан Вэйдун чуть не опустился перед ним на колени. Тогда судмедэксперт Чжао неохотно принял вымпел.

Темной и ветреной осенней ночью случайно встретились три неудачника. У каждого из них были на то свои причины, но все они поступили неправильно.

Многие вещи на самом деле вовсе не предопределены судьбой. Люди могут взять судьбу в свои руки, однако иногда это бывает трудно.

Имя Чэн Чжицзе я уже слышал раньше и даже видел его фотографии. В то время в каждом классе школы была доска почета, на них вывешивали фотографии лучших учеников.

Фамилия того самого темнолицего полицейского была У, он был неприветливым снаружи и мягким внутри – и мастером расследований в команде криминальной полиции. Я думаю, что судмедэксперт Лао Чжао не сказал ему, что тот учащийся, появившийся на месте преступления, был я.

Фамилия технического специалиста, который заставлял меня поднимать ноги, была Ван. Казалось, он не помнил ту историю. Он работал серьезно и ответственно. Иногда зацикливался на каком-нибудь второстепенном вопросе, но был очень добрым.

За прошедшие с тех пор годы мы с судмедэкспертом Лао Чжао как бы заключили джентльменское соглашение и стали партнерами. Я многому у него научился. У меня сложилось такое ощущение, что Лао Чжао хотел передать мне эстафетную палочку из своих рук.

Судебный медик Лао Чжао был хорошим специалистом. Жаль, что мы недолго проработали вместе. Я очень скучаю по нему. И всегда буду помнить тот день. Он был радушным и доброжелательным.

3. Дело о пазле из костей: семья из трех человек, погибших в бомбоубежище

Для определения возраста человека по его костям в качестве одного из методов используют зубы или поверхность лобковой кости.

Вообще говоря, чем выше степень износа зубов, тем старше возраст. Зубы скелета № 2 относились к четвертому уровню, острые кромки зубов были в основном стерты, и в трех местах обнажился дентин. Исходя из этого, можно было сделать вывод о том, что возраст покойного составлял около 38 лет.

Однажды в один из вторников в начале июля погода стояла очень жаркая, и я пришел в управление, обливаясь по́том.

Еще не было и восьми часов, а я уже сидел за компьютером, разбирая материалы по делам за последние несколько дней. Судмедэксперт Цзян, толкнув дверь, вошел внутрь:

– Сяо Лю, ты здесь в такую рань!

– На улице жара; выйдешь пораньше, будет попрохладнее. – Я поднялся и поприветствовал коллегу. – А ты чего сегодня так рано, братец Цзян?

Он повернулся и, налив стакан воды, произнес:

– Сяо Лэй из полицейского участка на горе Чуншань позвонил мне ранним утром и сказал, что там нашли какую-то кость, так что надо поехать и посмотреть. Я позову Ли Чжэн, чтобы поехала с нами. Пользуясь случаем, проверим, может ли она выполнять работу судебно-медицинского эксперта, – с улыбкой сказал судмедэксперт Цзян. –

То, что у нас появился новый судмедэксперт, для меня вовсе не было чем-то неожиданным. После смерти судебного медика Чжао нам не хватало людей. Но я не ожидал, что руководство пришлет нам женщину. Хотя и говорится, что «когда мужчины и женщины объединяют усилия, то работают без устали», однако женщины – судебные медики по-прежнему сталкиваются со многими неудобствами в своей работе.

Я вышел со специальным чемоданом-укладкой судмедэксперта – с оборудованием и инструментами для криминалистического обследования места происшествия – из комнаты-хранилища и увидел, как навстречу мне идут судебный медик Цзян и Ли Чжэн. У нее были короткие волосы, жизнерадостное лицо и взволнованный вид.

– Братец Лю, позволь мне взять этот чемоданчик! – Ли Чжэн без долгих разговоров выхватила у меня из рук чемодан-укладку. – Ай! Да почему же он такой тяжелый?

Чемодан с тяжелым стуком упал на землю. Ли Чжэн напустила на себя невинный вид.

Я поднял чемодан-укладку и вышел, бросив двусмысленную фразу:

– Некоторые профессии не подходят для женщин.

Позади себя я смутно услышал хмыканье.

Мы вышли из офисного здания и обнаружили, что Ван Мэн, эксперт-трасолог, и Ван Ин, девушка-стажер из Университета общественной безопасности, уже ждут нас в машине.

Как только я закрыл дверцу, машина рванулась с места, и моя спина вдавилась в спинку сиденья, а в багажнике раздался лязгающий звук. Судебный медик Цзян нахмурился и сказал Ван Мэну, сидевшему за рулем:

– Ну-ка, давай успокаивайся. Безопасность превыше всего!

Ван Мэн ухмыльнулся в ответ:

– Гора Чуншань находится не так уж близко; по моим расчетам, мы доберемся туда только к полудню.

– Братец Мэн, что там у тебя в багажнике? – Я вспомнил о странном звуке в багажнике.

– Пока это секрет, в свое время узнаешь. – Ван Мэн самодовольно улыбнулся.

На самом деле мне была хорошо знакома гора Чуншань. Когда я был ребенком, часто ходил туда играть. В ту пору я называл ее «Горой насекомых»[115]. Это самая высокая гора в регионе, занимающая большую территорию. В последние несколько лет здесь началось развитие туризма.

Мой дедушка рассказывал, что во время антияпонской войны Восьмая сухопутная армия вырыла в склонах горы бомбоубежища. Когда «дьяволы»[116] приходили на зачистку, жители деревни уводили туда свой скот, приносили еду и прятались в этих бомбоубежищах.

После долгой тряски по горной дороге мы наконец добрались до полицейского участка на горе Чуншань. Лэй Цинмин, тамошний технический специалист, горячо приветствовал нас:

– Ну, наконец-то вы добрались! Начальник участка Ли ждет вас.

Начальник участка Ли, темнокожий и худой, очень способный работник, вышел навстречу и по очереди пожал нам руки:

– Я велел приготовить угощение. Давайте пообедаем, а потом отправимся на место преступления. А кто эти две юные красавицы? – ошеломленно и с восхищением спросил он, уставившись на Ли Чжэн и Ван Ин.

– Это судмедэксперт Ли, новая сотрудница нашего технического отдела; Сяо Ван, стажер из Университета общественной безопасности, – представил их судмедэксперт Цзян. – А это Лао Ли, начальник полицейского участка Чуншань.

– Здравствуйте, начальник участка Ли! – улыбнулись Ли Чжэн и Ван Ин, обнажив белые зубы.

– Пойдемте, выпьем воды в конторе и поболтаем. – Начальник участка Ли сердечно пригласил нас в офис полицейского участка, где подал нам чай и несколько дынь на блюде. – Попробуйте, мы сами их вырастили, очень сладкие! – Говоря это, он разрезал дыни ножом, и в нос нам ударил сладкий аромат.

Я не удержался и положил в рот кусочек. Это действительно были очень сладкие дыни, их вкус напоминал мне о детстве.

Лэй Цинмин достал блокнот:

– Пока вы будете есть, я обрисую подробности дела.

– Мы что, похожи на «массы, поедающие дыню»?[117] – Ли Чжэн, подмигнув, взяла кусочек дыни и откусила от него.

Все на мгновение опешили, а затем громко рассмеялись. Мне стало неприятно: во время серьезного разговора слова этой женщины поколения 90-х годов прозвучали немного легкомысленно.

Итак, Лэй Цинмин обрисовал нам ситуацию. Вчера в 7 часов вечера некто Чжоу Сэнго позвонил по номеру 110, чтобы вызвать полицию. Он заявил, что, когда он и его девушка целовались в уединенных зарослях ландшафтного парка горы Чуншань, девушка внезапно громко вскрикнула. Чжоу Сэнго посмотрел по направлению ее пальца и обнаружил неподалеку группу мерцающих темно-зеленых огоньков. Они сильно испугались и тотчас побежали вниз с горы. Пробегая мимо входа в ландшафтный парк, молодые люди привлекли внимание дежурного охранника, который, заметив, что они выглядят испуганными, остановил их и спросил, что случилось.

Узнав о ситуации, охранник попросил Чжоу Сэнго вернуться и провести осмотр. Огоньки исчезли, но неподалеку от входа в бомбоубежище была обнаружена кость. Охранник не посмел оставить это без внимания, поэтому попросил Чжоу Сэнго вызвать полицию.

Лэй Цинмин сказал:

– Вчера вечером я отправился на место происшествия, чтобы осмотреть его, и договорился с сотрудниками вспомогательного подразделения полиции[118] и охранниками пейзажного района, чтобы они стерегли место происшествия. Давайте сходим туда и посмотрим вместе после обеда.

Обед был очень простым, но из свежих овощей, и все поели с удовольствием. После обеда мы последовали за Лэй Цинмином в ландшафтный парк горы Чуншань и направились к месту, где была найдена кость.

– Кость была обнаружена там.

Когда Лэй Цинмин указывал на это место, я увидел знакомый вход в пещеру, охраняемый двумя людьми. Надел перчатки, поднял кость с земли, осмотрел ее и сказал:

– Прекрасная судмедэксперт, взгляните на эту кость. – И передал кость Ли Чжэн.

Та была застигнута врасплох – очевидно, была не готова к званию «Прекрасной судмедэксперта». Нельзя отрицать, что Ли Чжэн была очень красива, но это вовсе не означало, что она подходит для работы судебным медиком.

Девушка подняла голову и сказала:

– Ну, это просто кость…

– Продолжайте. – Я и ухом не повел.

– Должно быть, это большеберцовая кость.

– А еще?

– На ней видны два отверстия; похоже на то, что они были оставлены зубами собаки. А еще надо отметить, что этот человек был не низкого роста.

– А какого роста?

– Да откуда ж я знаю? Разве можно по одной кости определить рост человека? Это уже мистика какая-то!

Я слегка улыбнулся:

– Настоящий судебно-медицинский эксперт смог бы это сделать.

Ли Чжэн встревожилась:

– Братец, я только что приехала, я здесь новичок, зачем ставить меня в затруднительное положение? Даже если я чего-то еще не умею, то могу этому научиться!

Тут мне стало понятно, что навыки у этой девчонки заурядные, а вот характер дурной. И я решил попозже преподать ей хороший урок.

Честно говоря, тот факт, что она смогла

Когда я только поступил на работу, меня тоже подобным образом экзаменовали мастера. К счастью, я изучал медицинскую криминалистику и не особо сконфузился.

Я увидел, как судебный медик Цзян кивнул, словно был вполне удовлетворен ответами Ли Чжэн. В этой кости действительно были два отверстия. Если отбросить человеческий фактор, то, скорее всего, их могли сделать собаки или другие животные.

Мы подошли ко входу в пещеру, но не смогли войти внутрь – путь преграждала железная решетка, на которой висел огромный висячий замок. Вглядываясь сквозь решетку, можно было заметить, что в пещере царит полный мрак.

– Там есть еще кости! – внезапно воскликнула Ли Чжэн. Я стал вглядываться, но ничего толком не увидел. – Ну же, посветите фонарем, если не верите, – сказала она с легкой улыбкой и уверенным видом.

Ван Мэн включил фонарь и посветил в пещеру. На расстоянии не более чем в десяти метрах от входа в пещеру действительно лежала еще одна кость.

Все удивились.

– У меня с рождения хорошее зрение, ничего не могу с этим поделать, – торжествующе произнесла Ли Чжэн.

Все притихли, а я в глубине души удивился. У человека есть два типа зрительных клеток: колбочки и палочки, которые определяют силу дневного и ночного зрения соответственно. Гемералопия, или «куриная слепота», возникает из-за недостатка палочек, поэтому ночью или при недостаточном освещении у таких людей зрение резко падает. А способность Ли Чжэн видеть в темноте была очень велика – прямо-таки талант.

– Я опрашивал персонал парка. С тех пор, как был организован ландшафтный парк в позапрошлом году, эта решетка все время оставалась закрытой, чтобы избежать несчастных случаев с туристами, – сказал Лэй Цинмин, стоя сбоку.

Судебный медик Цзян нахмурился:

– Похоже, нам нужно обыскать бомбоубежище.

После того как охранник пейзажной зоны открыл замок на решетке, он отказался показать нам дорогу и быть провожатым:

– Я не рискну входить внутрь. А вдруг там злой демон или что-то еще в том же роде… Кроме того, я не знаю, что там внутри!

– Все следуйте за мной, в детстве я много раз бывал в этом бомбоубежище, – сказал я, и люди стали подходить, удивленно глядя на меня.

Через некоторое время мы миновали железную решетку и вошли в бомбоубежище. После слепящего солнца здешний мрак поднял мои волосы дыбом.

Мы вшестером построились в колонну, которую возглавил я. Лэй Цинмин и Ван Мэн следовали сразу за мной, за ними – Ли Чжэн и Ван Ин, а судмедэксперт Цзян шел замыкающим.

Войдя в пещеру, я еще мог видеть дорогу. Нас окружали каменные стены, под ногами было много гравия. Но, пройдя не более дюжины шагов, мы оказались в кромешной тьме.

Когда мы одновременно включили свет, в пещере стало светло как днем. Оказалось, что Ван Мэн принес три фонаря для осмотра места происшествия и четыре полицейских фонаря с функцией концентрации света.

Мы подошли к кости, обнаруженной Ли Чжэн. Это также была длинная трубчатая кость, но гораздо короче той, что была найдена у входа в пещеру.

Судмедэксперт Цзян сказал Ван Ин:

– Давайте пронумеруем все найденные кости. Та, что снаружи пещеры, будет номер один, а эта – номер два. Вы отвечаете за запись и составление схемы места происшествия.

Полагаясь на свои воспоминания, я медленно повел всех по пещере и остановился на развилке. Это место уже немного отличалось от того, что я помнил. Вперед и направо еще можно было пройти, но проход налево завалили камни.

Немного посовещавшись, мы решили сначала идти вперед, а потом вернуться и свернуть направо. Постепенно воздух наполнился запахом мочи и кала; предположительно, это были экскременты животных.

– Все внимательно смотрите под ноги: если не будете осторожны, вам может внезапно крупно повезти![119] – начал шутить я, чтобы разрядить обстановку.

Ли Чжэн внезапно сказала:

– Братец Лю, если ты хочешь, чтобы тебе внезапно повезло, то это прямо перед тобой!

Все рассмеялись.

Тут перед нами раздался странный звук, а затем что-то темное устремилось в нашу сторону. Ван Ин испуганно вскрикнула, и я тоже чуть не подпрыгнул от страха. И мне не стало спокойнее даже после того, как я отчетливо увидел группу каких-то черных существ.

– Да не бойтесь вы, это просто летучие мыши, – сказал Лэй Цинмин. – Должно быть, мы только что их потревожили.

Над нашими головами прямо ко входу в пещеру с шумом пронеслась стая летучих мышей. Ложная тревога миновала, но скорость нашего продвижения вперед значительно замедлилась; через каждые несколько шагов все внимательно осматривались как по сторонам, так и внизу на земле. Гравия под нашими ногами постепенно становилось все больше и больше, а условия прохода усложнялись.

Внезапно раздался еще один странный звук. Я посветил ручным фонарем и увидел, как передо мной появилось пять или шесть светящихся точек, которые вспыхивали в темноте.

– Это ласки! – сказала Ли Чжэн. – Я и не ожидала, что в бомбоубежище живет семья ласок. Они очень милые…

Как только девушка закончила говорить, стало понятно, что эти «светящиеся точки» быстро удаляются – фонари высветили желтую шерсть и хвосты. Они исчезли в мгновение ока. Я понял, что это действительно ласки.

– Да ты, оказывается, знаешь их… Неожиданно для девочки, выросшей в городе.

– Хм, я очень хорошо осведомлена.

Пройдя несколько десятков метров, мы оказались в просторном помещении, похожем на потайную комнату, со следами дыма на стенах.

– Смотрите, что это такое! – крикнул Ван Мэн позади меня.

Луч света скользнул по земле и высветил какой-то предмет коричневого цвета. Мы подошли поближе и осмотрели его. Это была еще одна кость, такая же, как и те, что были найдены ранее. Она тоже была длинной.

– Вон там тоже есть такие. – Ли Чжэн указала в угол, и я повернулся посмотреть. Там лежало несколько разбросанных костей.

Судебно-медицинский эксперт Цзян произнес:

– Похоже, что найденная ранее кость номер один действительно была из этого бомбоубежища. Давайте внимательно поищем, чтобы узнать, сколько здесь костей!

Мы продолжали поиски. Каждый раз, когда находили кость, Ван Ин присваивала ей номер, а затем отмечала в блокноте ее местоположение. Мы собрали все найденные кости и скопом вынесли их из пещеры.

Мы провели всю вторую половину дня в бомбоубежище, обыскивая каждый уголок. Небо за пределами бомбоубежища уже постепенно стемнело,

– Братец Лю, сколько потребуется времени, чтобы труп полностью скелетизировался?

– Это займет по крайней мере год – или больше. Также надо принять во внимание такие факторы окружающей среды, как температура и влажность, – сказал я.

С тех пор как я начал работать, мне приходилось сталкиваться со всевозможными трупами, но я редко сталкивался с такими полностью скелетизированными трупами, как эти.

– Сколько всего костей было найдено? – спросил Ван Ин судмедэксперт Цзян.

– Я пронумеровала каждую кость, всего их шестьсот тридцать, – добросовестно ответила та.

– Ли Чжэн, скольким людям, по твоему мнению, принадлежат эти кости? – На этот раз настала очередь судмедэксперта Цзяна задавать вопросы.

– Совершенно ясно, что здесь три человека; разве мы нашли не три черепа? – Очевидно, Ли Чжэн считала этот вопрос совершенно несложным.

– Сяо Лю, теперь твоя очередь.

Я понял, что судмедэксперт Цзян предлагает мне преподать Ли Чжэн урок.

– В словах Ли Чжэн есть свой резон. Ее метод прост и понятен: сколько голов – столько и людей. – Я заметил, что уголки губ Ли Чжэн слегка приподнимаются, и продолжил: – Если все эти кости принадлежат взрослым, то там должно быть как минимум четыре трупа, потому что количество костей взрослого человека составляет двести шесть, а общее количество костей трех взрослых людей – шестьсот двенадцать, а мы нашли в общей сложности шестьсот тридцать костей. – Я указал на череп: – Этот череп очень маленький, очевидно, детский, и некоторые кости тонкие и короткие; они также должны принадлежать ребенку. Количество костей у детей составляет двести семнадцать или двести восемнадцать, так что общее число шестьсот тридцать можно назвать приемлемым. Следовательно, мой вывод совпадает с выводом Ли Чжэн. Эти кости должны принадлежать трем людям: двум взрослым и одному ребенку.

Ли Чжэн вздохнула с облегчением:

– Смотрите-ка, я не ошиблась!

Я покачал головой:

– Есть также вероятность того, что имеются еще некоторые кости, которые находятся не в самой пещере, а попали, как и большеберцовая кость, за пределы пещеры. Вывод таков: здесь по меньшей мере четыре трупа.

Ли Чжэн, все еще не убежденная, открыла рот, не произнеся ни слова.

Судебный медик Цзян присел на корточки:

– Давайте сначала определим принадлежность каждой кости, а затем – количество погибших. Тут немалый объем работы, всем надо приготовиться к длительному труду.

– Прикольно! Ну разве это не игра-пазл из человеческих костей? – воодушевилась Ли Чжэн; казалось, ей не терпится попробовать.

На самом деле операция оказалась гораздо сложнее, чем представлялось, потому что некоторые кости очень похожи, и нам приходилось прикладывать их друг к другу по несколько раз, чтобы определить, какая из них подходит лучше. Это все равно как если б сотни и тысячи элементов пазла были рассыпаны и затем соединены заново. Такая работа не только экзаменует наши способности к пространственному мышлению, но и проверяет наш уровень знания анатомии.

К счастью, толщина и длина костей подчиняются определенным закономерностям. Достаточно просто определить, к какой части скелета относится кость, чтобы ее можно было поместить на свое место, а затем скорректировать в соответствии с индивидуальными особенностями умершего.

В конце концов нам потребовалось два часа, чтобы собрать три комплекта костей. Мы пронумеровали три скелета, от 1-го до 3-го, из которых 1-й был самым большим, 2-й – средним, а 3-й – самым маленьким.

После завершения головоломки с костями возникла проблема: обнаружилась еще одна кость – № 304. Это была неполная фаланга пальца.

– Как такое могло произойти? Неужели в этих трех скелетах чего-то не хватает? – Ли Чжэн нахмурилась.

Судмедэксперт Цзян покачал головой:

– Я проверил несколько раз, все три набора костей целостные. Другими словами, лишняя кость номер триста четыре не принадлежит этим трем людям.

Это вызывало беспокойство – все понимали суть проблемы. Понятно, когда не хватает нескольких костей, но если их больше, то, возможно, потребуется пересчитать количество людей.

– Независимо от того, что это за фрагмент номер триста четыре, сначала проверьте три собранных скелета один за другим. Сконцентрируйте все имеющееся освещение, – отдал распоряжение судмедэксперт Цзян, и наша проверка началась.

Исследование скелета на первый взгляд может показаться более простым занятием, чем вскрытие, но эта операция тоже очень тяжела. Прежде всего потому, что все погибшие превратились просто в белые кости; почти все их внешние физические характеристики и приметы исчезли, что затрудняло идентификацию личности. Исчезновение кожи и подкожной клетчатки означает, что вместе с ними исчезли все внешние поверхностные повреждения. Если кость не задета, следы травмы практически полностью стираются, и установить причину смерти и орудие, которым она была нанесена, чрезвычайно сложно.

Судмедэксперт Цзян, на мгновение задумавшись, произнес:

– Что ж, мы с судмедэкспертом Лю осмотрим скелеты номер один и два. Ли Чжэн осмотрит скелет номер три и подождет, пока мы с Лю закончим, прежде чем исследуем их еще раз все вместе.

Это предложение было для меня полнейшей неожиданностью. Судмедэксперт Цзян – старый судебный медик, его профессиональный опыт гораздо больше моего. Но и я тоже судмедэксперт с высшим образованием и даже в одиночку кое-что могу… Я украдкой взглянул на Ли Чжэн. Похоже, что она была не очень-то согласна и выглядела неуверенной. Но, не говоря ни слова, подошла к скелету № 3 и с деловым видом начала работу.

Осмотр скелета и идентификация костей преследуют две основные цели: одна из них заключается в установлении личности покойного, а другая – в установлении причины смерти.

Прежде чем подойти к скелету № 2, я сначала осмотрел череп. Его поверхность была гладкой и округлой, а в верхней части имелось круглое отверстие диаметром около 4 сантиметров – наверняка след смертельной травмы. Выступающие части бровей и надбровные дуги не бросались в глаза; скулы низкие, сосцевидный отросток маленький. Я предварительно определил, что обладательница этого скелета была женщиной.

Чтобы проверить свою идею, я еще раз проверил таз. Сравнительно тонкий, мышечный гребень не так заметен. Вход в малый таз овальной формы, выходное отверстие довольно широкое, лобковая дуга имеет форму буквы «U», большой седалищный разрез широкий и неглубокий, а сочленение лобковой кости похоже на квадрат. Как череп, так и таз имели явные женские признаки, что подтверждало, что покойная № 2, без сомнения, была женщиной.

Определение пола в основном осуществляется по признакам таза, черепа и нижней челюсти, в то время как позвонки, кости грудины и кости конечностей используются в качестве вспомогательных идентификационных материалов.

В области таза гендерные различия наиболее очевидны. Различия в морфологии таза у мужчин и женщин очень велики, и есть

Сначала мы устанавливаем пол, затем – возраст. Для определения возраста человека по костям обычно используются зубы или симфизиальная поверхность лобковой кости. Чем выше степень износа зубов, тем старше возраст их обладателя. Однако, поскольку степень износа зубов в значительной степени зависит от привычек питания, более точно определить возраст можно, основываясь на симфизиальной поверхности лобковой кости, которая с возрастом приобретает различные формы.

Сначала я проверил степень износа зубов скелета № 2, а затем провел оценку возраста в соответствии с «девятибалльным методом определения». Зубы скелета № 2 относились к четвертому уровню: острые кромки зубов были в основном стерты, в трех местах обнажился дентин. Исходя из этого, можно было сделать вывод о том, что возраст покойного составлял около 38 лет.

Во время осмотра было случайно обнаружено, что один из зубов покойной был протезирован – это был золотой имплант, сиявший на свету.

При взгляде на симфизиальную поверхность лобковой кости скелета № 2 было очевидно, что она плоская, сформирован суставной край и различим нижний угол. Наклонная поверхность увеличивалась кверху, а симфизиальная поверхность в разной степени вогнута; таким образом устанавливался возраст от 31 до 34 лет.

Проведя всесторонний анализ поверхности зубов и симфизиальной поверхности лобковой кости, я пришел к выводу, что покойной было около 34 лет.

Определение роста обычно производится по длине костей конечностей. Для этих трех относительно полных скелетов не было никакого технического смысла в определении роста: достаточно только прибавить среднюю толщину подошвы и толщину волосистой части головы.

Я подозвал Ван Ин, которая вела протокол, и сказал:

– Жертва номер два – женщина, около тридцати четырех лет, рост около ста шестидесяти пяти сантиметров. Причиной смерти стала черепно-мозговая травма, а орудием, причинившим травму, явился молоток с круглой головкой.

Я поднял глаза и увидел, что судебный медик Цзян уже стоит позади Ли Чжэн. Ее голос был тихим и казался не очень уверенным:

– Жертва номер три – ребенок, рост около ста сорока сантиметров, в черепе имеется отверстие.

Я захлопал в ладоши:

– Замечательно, прекрасная судмедэксперт! Но можете ли вы назвать пол и возраст жертвы номер три?

– Если ты уже знаешь, то не можешь ли научить и меня? – На этот раз Ли Чжэн была очень скромна; возможно, сегодняшнее испытание повергло ее в шок.

– Покойный номер три, ребенок мужского пола, примерно восьми лет, ростом около ста сорока сантиметров. Первоначальное определение причины смерти – черепно-мозговая травма, а орудие, причинившее травму, – что-то похожее на молоток. – Я жестом попросил Ван Ин записывать.

Судмедэксперт Цзян кивнул:

– Гендерные характеристики несовершеннолетних относительно расплывчаты, и идентификация пола очень сложна. Ли Чжэн – молодой судебный медик, но даже многие опытные судмедэксперты могут оказаться не в состоянии точно определить эти характеристики.

– Ха-ха, а судмедэксперт Цзян объективен и справедлив… – Ли Чжэн взглянула на меня так, словно к ней сразу же вернулась уверенность в себе.

Судмедэксперт Цзян продолжил:

– Покойный номер один – мужчина в возрасте около тридцати шести лет, ростом примерно сто семьдесят пять сантиметров. Причиной смерти, как в предыдущих случаях, стала черепно-мозговая травма, а орудием, причинившим травму, также было что-то, похожее на молоток. Судя по всему, это похоже на семью из трех человек, которые погибли от рук одного и того же человека или одной и той же группы подозреваемых.

– Что вы все думаете о дополнительной кости номер триста четыре? – Судмедэксперт Цзян повернул голову, чтобы посмотреть на меня и Ли Чжэн.

Ранее я детально изучил объект № 304, и кое-какие предварительные предположения у меня уже были.

– Весьма вероятно, что эта кость принадлежала подозреваемому. Во-первых, она относительно самостоятельна, не принадлежит трем погибшим, и других костей, соответствующих ей, найдено не было. Во-вторых, эта кость неполная и лежала не так, как другие. – Я поднял кость № 304. – Внимательно посмотрите поближе на отломанный конец. Здесь есть слегка округлое углубление, которое, скорее всего, образовалось при укусе.

Мои доводы привлекли внимание судебного медика Цзяна. Он взял кость и осмотрел ее. Затем произнес:

– Для того, чтобы откусить фалангу пальца, нужны острые зубы и немалая сила.

Я немного поразмыслил, поднял с земли золотой зуб, который нашел раньше, и выложил его на ладони:

– У трупа номер два золотой зуб, и этот зуб – клык.

Клыки – это самые острые зубы, расположенные между резцами и премолярами и имеющие коническую форму. Они обычно используются для разрывания мяса.

Когда мы поместили золотой зуб в углубление кости № 304, все стало ясно, потому что они идеально подходили друг другу. Если что-то выглядит невероятно, но существует в природе, значит, оно логично.

Было уже совсем темно. Лэй Цинмин принес много мешков и положил каждый из собранных скелетов в отдельный мешок. Золотой зуб от скелета № 2 и фалангу № 304 мы положили по отдельности, в пакеты для вещественных доказательств.

Вернувшись в полицейский участок и наскоро поужинав простой едой, мы обсудили это дело в зале заседаний полицейского участка и в основном определили следующие этапы расследования:

1) мы имеем дело с исчезновением семьи из трех человек; кроме того, в женском скелете есть золотой зуб-имплант, что поможет определить личность погибшей;

2) необходимо провести расследование в подведомственном районе и найти людей с отсутствующими фалангами пальцев, особенно молодых и крепких мужчин;

3) необходимо найти молоток с круглой головкой, который соответствует характеристикам орудия преступления.

Возвращаясь к золотому зубу трупа № 2, судмедэксперт Цзян сказал:

– Насколько я знаю, сейчас очень немногие изготавливают золотые импланты. Я думаю, что можно проверить больницы и стоматологические клиники на подведомственной территории, чтобы узнать, есть ли какие-либо записи об имплантировании этого золотого зуба.

Я вдруг вспомнил, что мой одноклассник Инь Цзетянь открыл в городе стоматологическую клинику, поэтому сказал:

– Предоставь это мне. Завтра пойду к дантисту и спрошу его.

По дороге Ли Чжэн не проронила ни слова; не знаю, о чем она думала. Вернувшись в контору, судмедэксперт Цзян вызвал меня в кабинет и попросил рассказать о том, что я думаю по ее поводу.

– Братец Цзян, ты тоже видишь, что Ли Чжэн немного с норовом и не отличается скромностью. Подозреваю, что она захотела стать судмедэкспертом после просмотра телесериалов. Как-нибудь на днях найдем какое-нибудь тухлое дело,

Судмедэксперт Цзян на мгновение задумался.

– Мне кажется, что Ли Чжэн, наоборот, показала себя сегодня совсем неплохо. Во-первых, она не боится трупов, не боится испачкаться или устать, что соответствует основным требованиям, предъявляемым к судебному медику; во-вторых, она с большим энтузиазмом относится к своей работе, обладает определенной наблюдательностью и способностью рассуждать, а также необыкновенным зрением. В будущем бери ее с собой на выезды почаще!

На следующий день утром я отнес золотой зуб в стоматологическую клинику «Цзетянь» и нашел там своего одноклассника. Он взял золотой зуб, долго рассматривал его, затем произнес:

– Это имплант с высоким содержанием золота. Качество изготовления высокое, и цена должна быть немаленькой. Но сейчас требования людей к эстетике изменились, и такой золотой зуб можно встретить редко.

От Сяо Тяня я узнал, что существует множество разновидностей материалов для изготовления зубных протезов – таких как никель-хромовый сплав, титановый сплав, кобальт-хромовый сплав, металлокерамика и даже платина. Конечно, самый лучший материал на сегодняшний день – это диоксид циркония.

Золото на самом деле является идеальным материалом для изготовления зубных протезов: оно не ржавеет, не имеет запаха и хорошо сочетается с полостью рта. Но, поскольку оно не соответствует современным эстетическим представлениям, лишь очень небольшое число людей выберут для себя золотые зубы.

– Сяо Тянь, ты не знаешь, в каких больницах или клиниках до сих пор ставят золотые коронки и импланты?

– Я помню, что на западе города была старая стоматологическая клиника доктора Го; он специализировался на установке золотых зубов.

Следуя инструкциям Инь Цзетяня, я быстро нашел стоматологическую клинику доктора Го. Она была расположена в одноэтажном доме со внутренним двориком. На углу письменного стола доктора Го лежала стопка визиток с надписью «Го Пэйсун, стоматологическая клиника Лао Го».

После моего короткого вопроса доктор Го взял золотой зуб, взглянул на него и заявил:

– Да, этот зуб был установлен в нашей клинике.

Я удивился – как просто все оказалось! Словно видя мои сомнения, доктор Го указал на золотой зуб и сказал:

– Посмотрите внимательно, на внутренней стороне есть буква «g». Мы гравируем эту букву на всех зубных протезах, изготовленных нашей клиникой по индивидуальному заказу.

– На всех золотых зубах, которые вставляют в вашей клинике, есть эта буква?

– Раньше, когда здесь работал мой старший брат, никаких букв не было. Но с тех пор, как я возглавил клинику четыре года назад, на всех золотых зубах была выгравирована «g». Это первая буква нашей фамилии в латинской транскрипции. Ее можно рассматривать как бренд.

– Вы можете проверить стоматологические карты за последние несколько лет? Посмотрите, нет ли среди пациентов женщины за тридцать, которой был установлен золотой клык.

Доктор Го, слегка подумав, произнес:

– Думаю, найти ее не составит труда. Женщин с золотыми зубами не так много, а с золотыми клыками и того меньше.

Он открыл журнал учета, который был плотно заполнен информацией о пациентах. Через некоторое время указал на имя в книге и сказал:

– Пациентка по имени Хун Цуй пришла сюда три года назад и установила золотой имплант клыка.

Я увидел, что в карте написано: «Хун Цуй, женщина, 33 года, улица Чэнбэй, район Хуси». Запись была очень лаконична – в таких небольших клиниках, как правило, не оставляют данных, удостоверяющих личность пациента.

Я почувствовал, что забрезжил рассвет будущей победы, потому что возраст этой Хун Цуй в основном совпадал с возрастом трупа № 2, который я вычислил. Такое имя встречается нечасто, и найти его не составит труда.

В общей сложности мы нашли в системе двух женщин по имени Хун Цуй, одной из которых было 25 лет и она находилась в нормальном состоянии. У другой возраст был 36 лет. Мы обратились в местный полицейский участок, где нам сказали, что Хун Цуй пропала без вести более двух лет назад.

Я понял, что эта Хун Цуй и должна быть пострадавшей. Ей было 33 года, когда она обратилась в стоматологическую клинику Лао Го для установки зубного импланта. Год спустя (то есть два года назад) она исчезла. Тогда ей было 34 года.

В большинстве случаев, если удается установить личность погибшего, то дело уже наполовину раскрыто. Наш случай не являлся исключением, и последовавшее развитие событий было быстрым – подобно тому, как один удар топора раскалывает бамбук.

После подтверждения личности членов семьи Хун Цуй, состоящей из трех человек, мы с Ван Мэном отправились в банк, чтобы проверить активы их семьи. Имущество их семьи оценивалось более чем в 3 миллиона; можно сказать, что семья была богатой.

Два года назад с банковской карты, оформленной на имя Хун Цуй, было снято 200 000 юаней наличными, а затем еще 300 000 юаней. Я опросил сотрудников банка, и оказалось, что записи с камер наблюдения банка могут храниться до трех месяцев, далее найти кого-либо с помощью видеонаблюдения невозможно.

Но эта ниточка, с другой стороны, навела на мотив подозреваемого в убийстве и приблизительное время совершения преступления. Более того, изучив информацию о банковских оборотах, мы обнаружили, что переведенные 300 000 юаней поступили на банковскую карту, оформленную на человека с именем Ши Инхао. Когда мы нашли его, то обнаружили, что у него не хватает указательного пальца на левой руке. Он жил в бедности и был совсем не так богат, как мы думали.

После долгого ночного допроса Ши Инхао признался в своих преступлениях. Узнав об отношениях между ним и погибшей семьей, мы были потрясены.

Ши Инхао – младший двоюродный брат Хун Цуй – работать не хотел и обычно бездельничал. Хун Цуй предложила ему несколько занятий, но поскольку Ши Инхао любил праздность и ненавидел труд, он не мог подолгу выполнять какую-либо работу. Он не только не стремился к развитию, но и постоянно ныл о том, что его двоюродная сестра не находит для него легкой и прибыльной работы.

Однажды Ши Инхао проиграл деньги в азартной игре. Кредитор был известной фигурой в преступном мире. Он неоднократно требовал у Инхао возврата долга и угрожал перерезать ему сухожилия на ногах, если тот не вернет деньги.

Зная, что его двоюродная сестра богата, Ши Инхао вместе с двумя друзьями похитил своего 8-летнего племянника. Чтобы тот не узнал его, Ши Инхао все время носил маску и старался поменьше разговаривать.

Он спрятал своего маленького племянника в бомбоубежище на горе Чуншань и договорился со своими сообщниками позвонить Хун Цуй и потребовать у нее немедленно выслать 200 000 юаней наличными.

Сначала Хун Цуй хотела вызвать полицию, но Ши Инхао остановил ее. Чтобы уберечь ребенка от убийства, Хун Цуй в конце концов не стала вызывать полицейских. Она попросила Ши Инхао сходить с ней в банк, чтобы снять 200 000 наличными, и тот, воспользовавшись возможностью, узнал пароль от банковской карты своей двоюродной сестры.

Упаковав наличные в сумки, они втроем отправились в бомбоубежище на горе Чуншань, якобы по требованию похитителей. Все прошло в соответствии с планами Ши Инхао, но он не ожидал, что в конце концов племянник узнает в нем одного из похитителей.

Оказалось, что после похищения сын Хун Цуй заметил, что у похитителя в маске на запястье был написан иероглиф «терпение», и запомнил его. Он был очень рад, когда приехали его родители, но вдруг увидел на запястье своего дяди иероглиф «терпение», который был точно таким же, как у похитителя, и крикнул родителям: «На запястье моего дяди есть иероглиф, это он похитил меня!»

Увидев, что он раскрыт, Ши Инхао повернулся и собрался убежать. Но Хун Цуй схватила его и стала кричать на него. Пока они толкались, женщина укусила Ши Инхао за указательный палец левой руки. Ши Инхао разозлился и ударил Хун Цуй кулаком в лицо. Муж и сын Хун Цуй хотели помочь ей, но сообщники Ши Инхао держали их, не давая им пошевелиться.

Хун Цуй стискивала зубы все крепче и крепче. Вдруг раздался крик – указательный палец левой руки Ши Инхао был откушен.

В то время в бомбоубежище в пейзажном районе горы Чуншань устанавливали решетку. У входа в пещеру рабочий случайно оставил молоток. Ши Инхао, словно одержимый демоном, схватил его и бросился на Хун Цуй…

Убив свою двоюродную сестру, Ши Инхао, у которого глаза уже налились кровью, решил, что «семь бед – один ответ», и забил до смерти мужа своей двоюродной сестры и своего племянника. Затем вместе со своими сообщниками оттащил тела трех человек в глубь бомбоубежища, и после раздела добычи все трое разошлись в разные стороны.

Ши Инхао воспользовался банковской картой своей двоюродной сестры и пошел к ближайшему банкомату, чтобы снять с нее оставшиеся 300 000. Затем покинул родной уезд и пробыл на чужбине более месяца. Поняв, что преступление не раскрыто, он вернулся домой. Часть денег пошла на погашение карточных долгов, а остальное было быстро растрачено, и Ши Инхао снова впал в бедность.

Мы схватили одного за другим двух сообщников Ши Инхао; показания всех троих совпали.

Ши Инхао всегда рассуждал о сестре примерно в том духе, что «я беден, но у меня есть на то причина, а ты богата, но не заслуживаешь этого». Так, шаг за шагом, от любви к праздности и ненависти к труду он свалился в омут преступления, что и привело к трагедии.

Я до сих пор не понимаю, как эта кость попала за пределы пещеры. Все предположили, что, скорее всего, ее вынесла ласка или другое животное, но никто не знает правды. Все происходит по воле Неба. Эти скелеты на самом деле излучали «призрачный огонь», чтобы люди обнаружили эти кости и правда стала известна миру.

Небесная сеть восстановлена[120], и в ней нет прорех. Независимо от того, сколько времени прошло, независимо от того, как далеко вы убежали, вас всегда найдут.

4. Дело о расчлененном трупе девочки: убийца, прятавшийся в школе

Судмедэксперт Цзян купил где-то на улице кастрюлю, наполнил ее водой, поставил на электрическую плиту и положил туда лобковую кость, извлеченную из тела. Ли Чжэн отвела меня в сторонку и тихо спросила:

– Братец Лю, а что делает Цзян? Он же не варит суп?

– Воображение у тебя богатое… – Меня позабавили слова Ли Чжэн. – Хотя, действительно, отличие от супа невелико. Это называется варить кости.

На стыке района Хуси и уезда Баошань протекает река Бэйлянхэ, которая обеспечивает весь город питьевой водой, а окружающие сельскохозяйственные угодья – водой для полива. Это основная река в нашем городе.

В верховьях реки Бэйлянхэ есть приток, исток которого находится в деревне Шанлинцунь. На юге деревни протоптана тропинка. Запруда, расположенная вдоль нее, является одним из истоков реки Бэйлянхэ.

Все сотрудники технического отдела нашего отряда криминальной полиции стояли рядом с этой запрудой. В пруду плавал черный пластиковый пакет. Если особо не приглядываться, можно было подумать, что это просто какая-то грязь.

Два часа назад нам позвонили и сообщили, что ребенок из деревни Шанлинцунь ловил рыбу и нашел в запруде большой пакет, от которого шел сильный отвратительный запах. Вернувшись домой, он рассказал об этом своим родителям. Те, в свою очередь, поведали об этом секретарю деревенской партийной ячейки Лао Ли, а тот вызвал полицию.

– Ван Мэн, сходи в деревню и принеси длинную бамбуковую жердину, подтащим этот пакет к берегу, – сказал руководитель технического отдела Ван, шагая взад-вперед на берегу.

Лао Ли, секретарь деревенской партийной ячейки, договорился с односельчанином, чтобы тот отвел Ван Мэна в деревню, и мужчина быстро принес длиннющий бамбуковый шест. Ван Мэн осторожно и медленно подтащил пакет к берегу. Сразу же технические специалисты – Ван Мэн, Ван Лидун и я – закатали штанины, вошли в воду и вытащили его на берег.

С черного пластикового пакета свисали мутные гирлянды ряски, распространяя зловоние, и столпившиеся жители деревни сразу же отступили подальше.

– Секретарь Ли, скажи жителям деревни разойтись по домам, – сказал начальник полицейского участка Чжан. – В настоящее время помощь нам не понадобится.

– Расходитесь, расходитесь же! Детям пора в школу… Быстро по домам – и колотить рис (на местном диалекте это означает «готовить еду»)! – завопил секретарь Ли. Жители деревни стали уходить один за другим, но некоторые продолжали оглядываться.

Любовь глазеть со стороны – главная черта характера людей. Неважно, в какое время и в каком месте, но достаточно остановиться одному человеку, чтобы понаблюдать за происходящим, как вскоре вокруг собирается толпа. Я много раз сталкивался с этим на собственном опыте.

Сначала Ван Мэн сфотографировал пластиковый пакет. Это был черный мешок для мусора, длина которого в развернутом виде составляла

Руководитель технического отдела Ван взглянул на меня:

– Сяохуэй, пощупай, есть ли в пакете человеческая плоть, мужская или женская… Я хотел бы проверить, как много ты почерпнул из опыта судмедэксперта Цзяна.

Ли Чжэн с любопытством спросила:

– Судмедэксперт Цзян, оказывается, еще и обладает какими-то магическими способностями… Почему я раньше ничего об этом не слышала?

– Судмедэксперты в нашем районе на самом деле крутые, вы постепенно это поймете.

Услышав такую оценку от шефа полиции Вана, я не смог сдержать улыбку, вспомнив легенды о судмедэксперте Цзяне.

… Много лет назад велось дело о расчлененном трупе. Тогда Лао Цзян выловил из воды мешок с трупом, и командир отряда пошутил:

– Ну-ка, судебный медик Цзян, ты у нас такой замечательный… Можешь ли ты не глядя определить, мужчина это или женщина?

– Мужчина, – ответил без каких-либо колебаний судмедэксперт Цзян.

Открыли пакет, и там оказался труп мужчины. Все были очень удивлены, и образ судебного медика Цзяна мгновенно стал высоким и значительным. Правда, потом, по словам самого Цзяна, выяснилось, что, когда он извлекал труп, просто случайно прикоснулся к мужским половым органам.

– Начальник отдела Ван, в этом вопросе действительно бывает трудно сразу дать правильный ответ, ведь надо прикоснуться к нужному месту, – сказал, я, открывая пакет, и перед нами появился большой кусок беловатого мяса.

Я быстро вытащил плоть из пакета. Это был человеческий торс без конечностей и головы. Не было никаких сомнений в том, что произошло убийство, да еще и с расчленением.

Атмосфера на месте происшествия внезапно стала напряженной. Ли Чжэн и Ван Ин широко вытаращили глаза и прикрыли рты руками, а начальник отдела Ван немедленно стал звонить по телефону. Закончив разговор, он сказал:

– Я только что доложил руководству. Нам велели провести вскрытие на месте, чтобы как можно скорее установить личность погибшего и причину смерти.

Судя по внешнему виду, тело принадлежало женщине. Ван Мэн, стоявший рядом, сказал:

– Похоже, что первое, на что нам следует обратить внимание, – это убийство на сексуальной почве.

Судмедэксперт Цзян покачал головой:

– Совсем не обязательно. Убийство из мести и убийство на почве любви могут иметь признаки повреждения половых органов умершего. Но на этот раз преступник определенно более извращен.

Летом мухи обладают очень чувствительным обонянием, и вскоре собралась большая стая. Жужжа и снуя вокруг, они моментально приземлялась на труп, как только у них появилась такая возможность.

Маски вообще не могут заглушить резкий запах – они лишь для душевного спокойствия. Возможно, противогаз и способен противостоять некоторым запахам, но в нем будет очень душно.

После долгого пребывания рядом с трупом мои обонятельные нервы постепенно адаптировались к этому запаху, как будто им дали обезболивающее – сказывалась длительная практика работы судебным медиком. А вот ситуация с новым судмедэкспертом Ли Чжэн выглядела не столь благополучной: ее глаза покраснели, и трудно было сказать, то ли ее душат слезы, то ли на сердце у нее тоскливо. Однако она все время была рядом с нами, не отходя ни на полшага.

Грудная клетка и брюшная полость пострадавшей были вскрыты, переломов ребер не имелось. Внутренние органы трупа сильно разложились, и многие признаки смерти уже невозможно было распознать.

Вскрыв желудок жертвы, мы обнаружили полужидкое содержимое, но уже невозможно было сказать, что это была за пища.

Согласно протоколу, мы взяли вагинальный мазок. Из-за того, что труп уже в значительной степени разложился, из крови, возможно, не получится выделить ДНК, поэтому я специально отрезал кусочек реберного хряща.

Чтобы определить точный возраст погибшей, мы извлекли лобковое сочленение и приготовились забрать его для судебно-антропологической экспертизы.

После завершения предварительного осмотра начальник отдела Ван и судмедэксперт Цзян собрали всех вместе:

– Первоначальная версия состоит в том, что это дело об убийстве и расчленении трупа. Жертва – женщина, возраст и рост неизвестны, как и причина смерти. Предположительно, смерть наступила через два часа после приема пищи, около двух недель назад.

Итак, личность погибшей была неизвестна, как и причина смерти, что очень затрудняло раскрытие дела.

Как раз в тот момент, когда все собрали свои инструменты и уже собирались возвращаться, начальнику отдела Вану позвонили, и выражение его лица стало очень серьезным. Дав отбой, он посмотрел на нас и сказал с горькой улыбкой:

– Мы не возвращаемся в управление. В деревне Чжаоцзяцунь также найден черный пластиковый пакет.

Деревня Чжаоцзяцунь находилась недалеко от деревни Шанлинцунь, и мы доехали до нее на машине не более чем за десять минут. Находка случилась в речке на севере деревни. В верховьях этой речки находится и деревня Шанлинцунь.

Точно в таком же черном пластиковом пакете лежали куски трупа, но их количество и расположение отличалось. Из полиэтиленового пакета были извлечены восемь фрагментов человеческих останков. С первого взгляда было видно, что эти фрагменты были четырьмя конечностями, отсоединенными в локтевых и коленных суставах.

Я провел измерения и осмотр этих фрагментов, одного за другим. Интуиция подсказывала мне, что они и найденное ранее тело, скорее всего, принадлежат одному и тому же человеку; но разум говорил, что нельзя исключать и того, что это два или более трупов.

На обратном пути мы сначала заехали в муниципальное управление, чтобы отправить биологические материалы для анализа в лабораторию ДНК. Судмедэксперт Цзян специально сказал судмедэксперту Сюю в лаборатории ДНК, что это дело сложное и что мы надеемся получить результаты как можно скорее.

Вернувшись в управление, невзирая на обеденный час, судмедэксперт Цзян купил где-то на улице кастрюлю, наполнил ее водой, поставил на электрическую плиту и положил туда лобковую кость, извлеченную из тела. Ли Чжэн отвела меня в сторонку и тихо спросила:

– Братец Лю, а что делает Цзян? Он же не варит суп?

Я объяснил Ли Чжэн, что после того, как ткани, прикрепленные к костям, будут сварены и удалены, можно более четко определить характеристики суставной поверхности лобковой кости. Лобковое сочленение расположено непосредственно перед тазом, и по характеристикам его поверхности можно судить о возрасте человека.

Очень скоро в лаборатории стало невыносимо душно, и в нос ударило зловоние. Почувствовав, как у меня скрутило желудок, я сразу же включил питание вытяжного шкафа в лаборатории и заодно открыл окно. Запах стал немного слабее.

Варка костей занимает много времени. Мы по очереди сходили на обед, оставляя людей сторожить кастрюлю и постоянно доливать в нее воду. Я забыл,

Под вечер позвонил судебный медик Сюй из муниципального управления и сказал, что результаты анализа ДНК показали: все фрагменты трупа принадлежат одной и той же женщине.

На улице уже стемнело, и судмедэксперт Цзян посмотрел на часы:

– Достаточно, выключайте огонь.

Он вынул лобковую кость и пинцетом удалил все ткани на кости. Мы со всех сторон внимательно осмотрели ее. Я достал ручку и бумагу и записал на бумаге некоторые ключевые особенности.

– Сяохуэй, ты уже посчитал? – спросил судмедэксперт Цзян.

– Эта покойница не выглядит старой. Более того, ей около пятнадцати лет.

Когда я назвал этот возраст, у Ли Чжэн вырвалось «ах», да и мое сердце бешено заколотилось.

Судмедэксперт Цзян кивнул:

– А как насчет роста?

Я отложил ручку, которую держал в руке:

– Исходя из длины бедренной кости, измеренной ранее, можно предположить, что рост покойной составлял сто пятьдесят пять сантиметров.

Судмедэксперт Цзян пригласил нас поужинать вместе, но заказали мы только постные блюда.

Вернувшись в управление, я увидел в секретариате отряда циркуляр, разосланный в уездные управления общественной безопасности близлежащих районов: «9 июня в реке, протекающей через деревни Шанлинцунь и Чжаоцзяцунь, находящиеся в нашей юрисдикции, был обнаружен труп неизвестной женщины ростом около 155 сантиметров и возрастом около 15 лет. В целях скорейшего установления личности трупа всем подразделениям предлагается провести расследование в отношении пропавших без вести лиц на вверенной территории, которые соответствуют вышеуказанным характеристикам. В случае обнаружения какой-либо информации свяжитесь с офицером Ваном…»

Увидев выражение «пропавших без вести», я хлопнул себя по лбу и внезапно вспомнил, что лично отвечаю за внесение в компьютер информации в «Две системы» в районе Сиху.

В то время провинциальный департамент общественной безопасности только начал пропагандировать «Две системы». Всякий раз, когда обнаруживается неопознанный труп, информация о нем вводится в «Систему неопознанных трупов»; если в полицейский участок поступает сообщение о пропавшем без вести, то информация обобщается и заносится в «Систему учета подозреваемых в совершении правонарушений и пропавших без вести лиц». Эти две системы не изолированы друг от друга, их можно сравнивать по разным параметрам – и сопоставлять данные одной системы с другой. Если сопоставление информации окажется успешным, то можно установить личность неизвестного трупа или местонахождение пропавшего человека.

Я немедленно вернулся в офис, включил компьютер и ввел информацию о сегодняшнем неизвестном женском трупе в «Систему неопознанных трупов». Если при сопоставлении с «Системой пропавших без вести» пропавший человек не обнаруживается, то у такой ситуации есть две возможные причины: одна заключается в том, что родственники погибшего не заявили о происшествии, а другая – в том, что полицейский участок еще не собрал информацию о ДНК у родственников погибшего.

«Две системы» только начали функционировать, и некоторые полицейские участки не предоставляют своевременную отчетность, а представляемая информация не очень стандартизирована, поэтому в настоящее время в системе не так уж много данных.

Я ввел слово «женщина» в систему поиска пропавших без вести и нашел в общей сложности шесть женщин. Одно из сообщений о пропаже привлекло мое внимание: 25 мая Сунь Чжэнлян, житель общины Суньцзя на улице Чэннаньцзе, обратился в полицейский участок с заявлением об исчезновении, заявив, что его дочери Сунь Сяодань не было дома в течение дня и ночи, и она не вернулась. Этой Сунь Сяодань, оказывается, 15 лет, а с 25 мая по сегодняшний день прошло ровно две недели!

Я сразу же набрал номер, указанный в картотеке пропавших без вести. В трубке раздался мужской голос:

– Привет, кто это?

– Здравствуйте, я судмедэксперт из Управления общественной безопасности. Хочу спросить, нашлась ли Сунь Сяодань?

– Уже нашли, она сама вернулась домой.

Я был немного разочарован, но потом подумал, что для девушки, пожалуй, хорошо вернуться домой в целости и сохранности.

– Хорошо, что нашли… Позже я внесу изменения в систему, и дело об исчезновении будет закрыто.

– Да уж, доставили мы вам хлопот… Ну, до свидания! – Отец Сунь Сяодань, похоже, не отличался разговорчивостью.

Было уже 10:30 вечера. Я выключил компьютер и собрался пойти домой отдохнуть, когда дверь кабинета внезапно распахнулась. Ван Мэн крикнул мне:

– Поторопись собрать вещи и немедленно отправиться в дорогу. Я нашел еще один черный пластиковый пакет!

Услышав слова «черный пластиковый пакет», я почувствовал, как мое сердце внезапно сжалось. Кажется, это словосочетание уже стало синонимом трупа.

В третьем пакете, найденном на мусорной сортировочной станции, оказалась человеческая голова.

При искусственном освещении сине-фиолетовая кожа головы и лица человека излучает темный блеск – «внешность великана», – и лицо становится неузнаваемым. В затылочной части нашей головы имелся конский хвост, длина волос составляла 30 сантиметров.

Позвольте мне рассказать вам о том, что такое «внешность великана». После того как жизнь человека прекращается, гнилостные бактерии, которые постоянно обитают в организме человека, в условиях прекращения контроля со стороны иммунной системы начинают интенсивно размножаться и выделяют большое количество трупных газов. Те быстро скапливаются в теле, и тогда у трупа начинается увеличение лица – выпученные глазные яблоки, увеличенные и вывернутые наружу губы, высунутый язык, выпирающие грудь и живот, утолщенные конечности, увеличенная мошонка и многие другие признаки. Весь труп раздувается как великан, поэтому данный эффект и назвали «внешность великана».

Наличие такого признака означает, что труп вступил в период высокой степени разложения. В текущем сезоне для появления «внешности великана» требовалось около двух недель. Конечно, необходимо было провести специальный всесторонний анализ на основании условий окружающей среды.

Я дотронулся рукой до этой головы, и у меня появилось ощущение мягкости. Известно, что после разложения кожи головы возникает особое ощущение, как будто она полна пузырьков и воды.

Согласно опросу сотрудников мусорной сортировочной станции и видеозаписи, черный пластиковый пакет с человеческой головой был привезен мусоровозом вечером. Этот мусоровоз отвечал за сбор мусора по обе стороны реки Бэйлянхэ; иными словами, мусор был выброшен из бака с берега реки Бэйлянхэ.

Мы отнесли человеческую голову в анатомический кабинет и всю ночь проводили ее обследование. Судмедэксперт Цзян и Ли Чжэн тоже примчались сюда, когда услышали такую новость.

Я не знаю, было ли это совпадением или небесным провидением, но мы обнаружили все фрагменты, которые можно было собрать воедино, в один и тот же день. И когда все фрагменты трупа были сложены вместе, девушка предстала перед нами во плоти.

Ее шея была разделена ниже щитовидного хряща; сломанные концы шейных позвонков были относительно ровными, что характерно для зазубренного инструмента. Это согласовывалось с характеристиками фрагментов трупа, найденных ранее.

После сравнения с частями

С головы срезали кожу. Череп проломлен не был. Когда его вскрыли, мозговая ткань покойной начала разжижаться, но никаких существенных повреждений обнаружено не было. Твердую мозговую оболочку удалили – никаких повреждений в основании черепа обнаружено не было. Распилив пилой височную кость, я увидел, что ее каменистая часть ярко-красного цвета.

Я по привычке прикоснулся к подъязычной кости и обнаружил, что она сломана.

– Учитель Цзян, у жертвы сломана подъязычная кость.

– Да?.. Достаньте ее и посмотрите!

Я быстро извлек подъязычную кость и после удаления мышечной ткани, прикрепленной к кости, обнаружил перелом ее большого рога, что говорило о том, что на шею жертвы было оказано давление.

Судмедэксперт Цзян кивнул:

– Должно быть, причиной смерти послужила асфиксия, вызванная удушением или сдавливанием шеи. – Посмотрел на часы: – Уже поздно, так что возвращайтесь поскорее домой и отдохните. Прошу Ван Мэна и Сяо Лю еще потрудиться. Отправляемся в лабораторию ДНК муниципального управления.

– Я тоже пойду! – Ли Чжэн упрямо последовала за нами в муниципальное управление.

Было уже два часа ночи, когда мы вернулись в отдел из муниципального управления. Ли Чжэн поехала домой, Ван Мэн пошел в дежурную комнату поспать, а я вернулся в кабинет и лег на диван. На меня навалилась усталость, и вскоре я заснул.

Меня разбудил телефонный звонок. Я посмотрел на номер, высветившийся на городском телефоне; он показался мне немного знакомым. Подняв трубку, я услышал девичий голос:

– Дядя полицейский, это вы вчера вечером звонили нам домой, верно?

– Ты кто?

– Я – Сунь Сяодань. Я должна вам кое-что сказать. В тот день мы вчетвером пошли к учителю домой, чтобы вместе позаниматься дополнительно, но потом Яньни ушла одна и до сих пор не вернулась домой.

– Удобно ли тебе будет рассказать мне о ситуации с Яньни?

Сунь Сяодань понизила голос:

– Дядя полицейский, мой отец сейчас отправляет меня в школу. Почему бы вам не разыскать меня там? Шестой класс средней школы «Чэннань».

Не дожидаясь моего ответа, девочка повесила трубку. Я посмотрел на часы: было 7.30 утра. Я поспешно побежал в кабинет начальника отдела Вана. Дверь была полуоткрыта. Я постучал и вошел:

– Начальник отдела Ван, я нашел зацепку!

– Садись и рассказывай, Сяо Лю. – Тот отложил книгу, которую держал в руке, и указал на стул рядом с собой.

Я доложил начальнику отдела Вану о звонке. Он встал со своего стула:

– Эта подсказка очень ценна. Нужно ее проверить. Вы с Ван Мэном немедленно отправитесь в среднюю школу «Чэннань»!

Ли Чжэн остановила нашу машину у входа в отделение. Когда она узнала, что мы собираемся вести расследование, тут же открыла дверь и села в машину.

Мы встретились с директором средней школы Чжаном в его кабинете. После короткого приветствия он позвал учителя Хэ Чэнцяня – классного руководителя шестого класса. На вид ему было лет сорок, он носил очки в черной оправе и выглядел очень воспитанным, но немного усталым; на лице чернела щетина. Было видно, что ему, как классному руководителю, приходится очень много работать.

Узнав о наших делах, учитель Хэ рассказал:

– Я помню, что в понедельник утром, две недели назад, четверо учеников из нашего класса не пришли на уроки. Родители один за другим приходили в школу, чтобы найти своих детей; некоторые даже обратились в полицию. Во вторник, за исключением Линь Яньни, все остальные ученики вернулись на уроки. Я спросил их, где они были, но те ничего не сказали.

– Учитель Хэ, не могли бы вы подробнее рассказать нам о Линь Яньни? – Я достал свою рабочую тетрадь и приготовился записывать.

– Она довольно воспитанная ученица с ровным характером. Ее оценки в классе выше среднего. Родители круглый год работают на юге. Она живет с бабушкой и дедушкой. Вот и все, что я о ней знаю.

– Спасибо, учитель Хэ. Не могли бы вы позвать Сунь Сяодань? Я хочу кое-что у нее спросить.

Учитель Хэ, кивнув, вышел из кабинета директора. Через некоторое время вошла школьница:

– Это вы тот дядя полицейский, который звонил нам домой прошлой ночью?

Я кивнул. Сунь Сяодань посмотрела на директора Чжана и, понизив голос, сказала:

– Дядя полицейский, я хочу найти тихое место, чтобы поговорить. – Я заметил тень беспокойства в ее глазах.

Я посмотрел на директора Чжана. Тот закивал:

– Вы тут спокойно разговаривайте, а я пойду в конференц-зал на совещание. Если вам понадобится какая-либо помощь, просто позовите заведующую Цуй за стенкой.

Убедившись, что директор Чжан ушел, Сунь Сяодань стала рассказывать:

– Нам вчетвером приходилось каждые выходные ездить на автобусе к учителю Суну домой на дополнительные занятия по математике.

– А кто эти четверо? – спросил Ван Мэн, стоявший рядом.

– Я, Линь Яньни, У Лина и Чжао Цзядун – три девочки и один мальчик. Нам приходилось заниматься весь день, когда мы приезжали к учителю Суну домой зубрить домашнее задание. В то воскресенье, две недели назад, мы обсуждали, как бы поиграть после обеда и не заниматься во второй половине дня. Линь Яньни не согласилась – она сказала, что не может тратить впустую время, отпущенное на учебу, и будет заниматься весь день. Проучившись все утро в доме учителя Суна, мы сговорились сказать ему, что во второй половине дня у нас есть кое-какое дело и продолжить занятия не получится. Выйдя из его дома, мы отправились в ближайшее интернет-кафе. Обычно на нас слишком сильно давят домашние задания, и у нас нет возможности поиграть. В тот день мы до вечера играли в интернет-кафе. Чжао Цзядун предложил играть всю ночь. Я сначала не согласилась, но потом не выдержала искушения…

Когда стало светать, У Лина сказала, что ее родителей не было дома, и предложила пойти к ней домой переночевать, поэтому мы отправились к У Лина домой.

– А Линь Яньни? Куда она пошла?

– Когда мы ушли во второй половине дня, она все еще оставалась в доме у учителя Суна, а дальше я не знаю. Во всяком случае, во вторник, когда мы пришли в школу на уроки, ее не видели. Я была у Яньни дома в прошлые выходные, но она еще не вернулась домой.

– Ты знаешь адрес дома Яньни? – Я поднял голову.

– Ее дом расположен очень неудобно, его нелегко найти; позвольте мне нарисовать схему…

Мы сказали девочке возвращаться в класс, а затем попросили директора школы рассказать об учителе Суне. Он ответил, что тот сегодня не вышел на работу. Взяв у него номер телефона Суна, мы вышли из школы. Сидя в машине, решили, что сначала поедем домой к Линь Яньни, а затем отправимся к учителю.

Дом Линь Яньни находится в старом районе. Мы следовали карте. После семи или восьми поворотов подъехали к старому жилому зданию, поднялись по лестнице на верхний этаж и осторожно постучали в дверь.

Дверь открыла бабушка, которая подозрительно посмотрела на нас:

– Вы кто такие?

– Здравствуйте, мы из Управления общественной безопасности. Мы хотели бы разобраться в ситуации с Линь Яньни, – сказала Ли Чжэн с легкой улыбкой.

Бабушка пригласила нас войти, и я спрятал полицейское удостоверение, которое собирался предъявить.

– Эй, отец Яньцзы[121], пришли из Управления общественной безопасности! – крикнула она вглубь дома.

Войдя в дверь, я быстро окинул взглядом обстановку. Планировка тесная, гостиная небольшая, стены увешаны различными наградами.

Из задней комнаты вышел мужчина средних лет, невысокий и с исхудавшим лицом; он, должно быть, являлся отцом Лин Яньни. Его лицо было полно печали. Увидев нас, он выдавил из себя подобие улыбки:

– Товарищ полицейский, есть какие-нибудь новости о Яньцзы?

– Извините, но пока нет никаких новостей. Мы здесь для того, чтобы выяснить ситуацию с Линь Яньни. Все по-прежнему неясно, я не могу строить догадки и утверждать, что погибшая – это Линь Яньни. Кстати, я слышал, учитель Хэ говорил, что Линь Яньни живет со своими бабушкой и дедушкой, а вы с ее матерью круглый год работаете на стороне…

– Яньцзы пропала. У ее дедушки вообще было не очень хорошее здоровье; у него начался жар, он заболел и сейчас находится в больнице. Я же взял отпуск на работе – во-первых, чтобы искать Яньцзы, а во-вторых, чтобы позаботиться о моем отце.

– Ребенка так долго не было дома, почему вы не позвонили в полицию?

Бабушка Линь Яньни ответила:

– В тот день было уже поздно, а Яньцзы все еще не вернулась домой, поэтому ее дедушка позвонил учителю Суну. Тот сказал, что Яньцзы давно ушла из его дома. Мы подумали, что она обычно ходит на занятия вместе с несколькими одноклассницами; может быть, они пошли к кому-то домой поиграть… Мы не спали почти всю ночь, а рано утром следующего дня ее дедушка пошел в школу. Классный руководитель, учитель Хэ, сказал, что школа поможет найти Яньцзы, а если это не поможет, то они вызовут полицию. Нам сказали: «Давайте не будем так беспокоиться, просто идите домой и ждите».

Я покачал головой:

– Наша система розыска пропавших без вести уже начала использоваться, но, возможно, некоторые полицейские участки могут не предоставлять информацию своевременно… Позже я спрошу об этом в полицейском участке Чэннань. Кстати, мне нужно взять у вас анализ крови. – Я заметил, что Ли Чжэн, казалось, что-то записывает в блокнот.

– Спасибо вам! – Отец Линь Яньни принес два стакана воды и поставил их передо мной и Ван Мэном.

Я достал шприц для взятия крови, кольнул иглой палец отца Линь Яньни, выдавил две капли крови и нанес их на карточку для взятия крови.

Во время беседы я как бы невзначай спросил:

– Что вы думаете об учителе Суне?

– Учитель Сун очень хороший; он знает, что наша семья не очень обеспечена, поэтому отказался от платы за дополнительные занятия Яньцзы.

– Мы можем осмотреть ее спальню?

Мужчина кивнул, и мы прошли в ее спальню. Она была небольшой, но очень чистой. На письменном столе лежали толстые книги и тетради, а также незаконченное упражнение, написанное красивым и аккуратным почерком. Также там была серебристая резинка для волос в виде звезды. Ли Чжэн взяла ее в руки и некоторое время смотрела на нее, затем осторожно положила обратно на стол.

Попрощавшись с семьей Линь Яньни, мы вернулись к машине, и Ли Чжэн сказала:

– Резинка для волос на столе Линь Яньни очень похожа на резинку на волосах трупа.

Мы с Ван Мэном молча посмотрели друг на друга, пораженные наблюдательностью Ли Чжэн. Мой коллега, почесав в затылке, сказал:

– Почему-то мне кажется, что учитель Сун весьма подозрителен.

Я покачал головой:

– Я не могу пока говорить о подозрениях, но в настоящее время мы знаем, что последним местом, где появлялась Линь Яньни, был дом учителя Суна. Мы должны пойти туда!

Я позвонил учителю Суну – и узнал, что он недавно простудился и в данный момент находится дома.

Доехав до жилого комплекса, где находится дом учителя Суна, и объяснив наши намерения охраннику, мы направились прямиком к корпусу 8, где жил учитель Сун.

Учитель сел напротив нас:

– Я очень хорошо помню события того дня. Как только утреннее занятие закончилось, Сунь Сяодань, У Лина и Чжао Цзядун ушли. Линь Яньни сказала, что пойдет перекусить одна, а потом снова придет на занятия во второй половине дня. Но после обеда я не видел ее. Думаю, что она скорее всего отправилась к Сунь Сяодань и другим… В тот же вечер дедушка Линь Яньни позвонил мне и сказал, что она не вернулась домой. Я веду дополнительные занятия, но на самом деле не зарабатываю на этом много денег. Хотя это не разрешено, у школы и учителей нет другого выхода. По вечерам заниматься не разрешается, но надо стремиться к высокой успеваемости. Что тут поделаешь…

Пока я беседовал с учителем Суном, Ван Мэн встал и пошел в туалет. Попрощавшись с хозяином дома, мы выехали из жилого комплекса, и я жестом попросил Ван Мэна остановить машину.

– Ну, как дела, ты что-нибудь нашел?

Ван Мэн покачал головой:

– Сначала я пошел в санузел, потом – на кухню, но не обнаружил ничего необычного.

Я глубоко задумался:

– В последний раз Линь Яньни появлялась в этом жилом комплексе. Не стоит ли нам проверить систему видеонаблюдения?

Ван Мэн покачал головой:

– Боюсь, прошло уже много времени. Во многих жилых комплексах запись видеонаблюдения хранится лишь в течение одной недели.

– Пойдем, попробуем; может, нам повезет… – Я вышел из машины и направился на проходную.

И нам действительно повезло. Оборудование видеонаблюдения в этом жилом комплексе оказалось современное; оно обеспечивало не только длительный срок хранения, но и высокую четкость изображения. Поскольку сквозной просмотр занял бы много времени, мы скопировали запись с камер наблюдения и вернулись обратно в управление.

В кабинете раздался

Далее, выпив по чашке кофе, чтобы взбодриться перед просмотром видеозаписи с камер наблюдения, мы начали с 24 мая, с того дня, когда ученики пришли на занятия в дом учителя Суна. Чтобы сэкономить время, увеличили скорость воспроизведения в восемь раз. Вскоре на экране появились четыре человека, похожие на учеников, которые вошли в жилой комплекс; можно было разглядеть, что одна из них – Сунь Сяодань. Я нажал на кнопку паузы и внимательно изучил характерные особенности внешнего вида этих четырех учеников.

Три часа спустя трое учеников вышли из жилого комплекса, разговаривая на ходу, и ушли.

Еще через десять минут вышла другая школьница. Судя по прическе с конским хвостом, это должна была быть Линь Яньни. Она подошла к воротам жилого комплекса и остановилась, как будто хотела поприветствовать человека, идущего ей навстречу. Поболтав несколько минут в воротах, они вдвоем вернулись в жилой комплекс.

– Стоп! – вскрикнула Ли Чжэн. – Прокрути этот эпизод еще раз.

Мы переключились на нормальную скорость воспроизведения. Увидев человека, беседующего с Линь Яньни, переглянулись и спросили в один голос:

– Это он?!

Мы немедленно отправились на поиски учителя Суна. Тот открыл дверь и удивленно посмотрел на нас:

– Что случилось?

– Мы хотим выяснить, живет ли учитель Хэ Чэнцянь в вашем жилом комплексе?

– Да, наша школа помогла желающим приобрести квартиры в этом районе. Цена была намного дешевле рыночной. Многие учителя купили здесь квартиры.

– Расскажите нам об учителе Хэ Чэнцяне.

По какой-то причине учитель Сун, казалось, не хотел распространяться об учителе Хэ. Он покачал головой:

– У меня с ним обычные отношения, и я мало что о нем знаю.

Ответ учителя Суна был явно неискренним. Оба преподавали в одном классе, так как же они могли не общаться друг с другом?

Ли Чжэн собралась спросить его о чем-то и почти открыла было рот, но я многозначительно подмигнул ей.

Выйдя из дома учителя Суна, мы начали анализировать, почему Линь Яньни вернулась в жилой комплекс после встречи с учителем Хэ. Ван Мэн сказал:

– Давайте вернемся и посмотрим видео еще раз. Я думаю, что на самом деле это нормально, когда учителя и ученики общаются в течение дня.

Уже ночью, в 2:30, мы закончили просмотр видеозаписей с камер наблюдения за три дня – 24, 25 и 26 мая, – но так и не увидели, как Линь Яньни выходит. Учитель Хэ каждый день уходил рано и возвращался поздно – ходил на работу.

Ван Мэн зевнул:

– Позвольте мне сказать, что учитель Хэ на первый взгляд не производит впечатление плохого человека. Должно быть, мы слишком накручиваем себя.

Я покачал головой:

– Не думаю, что все так просто. В конце концов, похоже, что учитель Хэ был последним, кто видел Линь Яньни. Но раньше, когда мы беседовали с ним в школе, он ничего не сказал о встрече с ней.

– Да, я вспомнила! – Ли Чжэн хлопнула себя по ноге. – Учитель Хэ сказал дедушке Линь Яньни, что школа поможет найти ее и обратится в полицию. Я только что связалась с Чжао Линь из полицейского участка района Чэннань. Ни один учитель вообще не обращался в полицию.

– Неплохо! У тебя явная склонность к сыску. – На этот раз я искренне похвалил Ли Чжэн, и та тут же горделиво вскинула голову.

– Почему бы нам не закончить просмотр всех видеозаписей с камер наблюдения? – предложил Ван Мэн. – Что, если Линь Яньни вдруг вышла из жилого комплекса в течение этого периода?

Мы сделали еще две копии записи с камер наблюдения, и каждый из нас просмотрел по трети. Мы закончили просмотр на рассвете, но, к сожалению, Линь Яньни так и не вышла из жилого комплекса. Конечно, все еще существовала вероятность того, что она выехала на машине. Видя, что уже почти подошло время приступать к работе, мы доложили о ситуации руководству отряда. Начальник управления Фэн принял решение о проведении расследования в отношении Хэ Чэнцяня.

Результаты этого расследования потрясли всех.

Я поехал со следственной группой с ордером на обыск – и нашел в доме Хэ Чэнцяня кухонный нож, ножовку по металлу и множество черных пакетов для мусора. Я обнаружил немного крови в зубьях ножовки и немного крови в углу ванной. С помощью анализа ДНК отца Линь Яньни было установлено, что погибшей была Линь Яньни, а пятна крови на ножовке и в ванной комнате в доме учителя Хэ принадлежали именно ей.

Перед лицом неопровержимых улик Хэ Чэнцянь быстро выложил обстоятельства преступления.

Если судить только о знаниях и деловых способностях, его можно было считать отличным преподавателем. Но вот что касается моральных качеств и характера, то Хэ Чэнцянь был не кем иным, как зверем в человеческом облике. Неудивительно, что учитель Сун не хотел говорить о нем.

Были случаи, когда он, пользуясь положением классного руководителя, приставал к ученицам в классе во время беседы и дополнительных занятий. К сожалению, большинство учениц боялись его – или боялись испортить свою репутацию – и поэтому не осмеливались разоблачить его или рассказать об этом своим родителям. Лишь одна ученица не стала молчать и поведала все своим родителям. Глава семьи пришел в школу и устроил скандал. Директор лично вмешался, чтобы замять это дело. В итоге Хэ Чэнцянь потерял много денег – у него вычли зарплату за три месяца. С тех пор Хэ Чэнцянь стал вести себя приличнее. Другие учителя, также узнавшие о его недостойном поведении, постепенно отдалились от него.

У Хэ Чэнцяня всегда были плохие отношения с женой. Выпив, он часто избивал ее, и они сильно ссорились. Два года назад жена подала в суд на развод, и ребенок остался с ней. Хэ Чэнцянь стал жить один.

В полдень того дня Хэ Чэнцянь возвращался домой, купив еды на улице. В воротах жилого комплекса он встретил Линь Яньни и выяснил у нее, что она собиралась пойти куда-нибудь перекусить. После еды она вернется в дом учителя Суна, чтобы продолжить дополнительные занятия.

Хэ Чэнцянь пригласил Линь Яньни к себе домой поесть. Та сначала отказывалась, но Хэ Чэнцянь рассказал о том, что в ближайшем будущем надо будет отобрать трех лучших учеников в классе и ему нужно кое-что обсудить с Линь Яньни. У нее не было возможности отказаться.

После трех рюмок водки, выпитых во время еды, «застарелая болезнь» Хэ Чэнцяня вновь обострилась. У него покраснели лицо и

Выпустив пар, он увидел, что Линь Яньни не шевелится. От страха его прошиб холодный пот, и опьянение рассеялось. Постепенно он успокоился, размышляя о том, как уничтожить улики, чтобы избежать наказания, и наконец нашел в интернете способ, который, по его мнению, был самым безопасным, – расчленил тело.

На следующий день Хэ Чэнцянь пришел на работу как обычно, не проявляя каких-либо отклонений от нормы. Вечером он купил ножовку, расчленить ею и кухонным ножом тело Линь Яньни, а затем разложил его в черные пакеты для мусора.

Посреди ночи Хэ Чэнцянь выехал из города по дороге, проложенной вдоль реки Бэйлянхэ, и выбросил один за другим три черных пакета для мусора в мусорные баки на берегу реки и в реку. Когда дедушка Лин Яньни пришел в школу и разговаривал с учителем Хэ, тот действительно сказал, что школа вызовет полицию; но как он мог на самом деле вызвать ее?

Пришло время заканчивать работу, и я как раз собирался уходить, когда Ли Чжэн остановила меня:

– Братец Лю, не знаю почему, но я всегда вспоминаю спальню Линь Яньни, когда закрываю глаза. Аккуратно разложенные книги на ее столе, и эта резинка для волос в виде звезды… Она всегда будет одного и того же возраста.

– Похоже, что это дело оказало на тебя слишком сильное психологическое воздействие. Не думай больше об этом. Возвращайся домой и хорошенько отдохни. – Я знал, что для судебного медика это необходимо.

Ли Чжэн выглядела подавленной:

– Я никогда не встречала таких людей. И всегда считала, что учитель, даже если он неприятный, все равно должен вести себя по-человечески. Школа всегда в первую очередь стремится защитить своих учеников. Я не ожидала, что учитель может оказаться чудовищем в человеческом облике, и школа тоже может стать такой же… Теперь, хотя мы раскрыли это дело, Линь Яньни никогда не сможет вернуться домой, и домашнее задание у нее на столе никогда не будет закончено… – Она подняла голову: – Братец Лю, как ты думаешь, почему в такой благородной и уважаемой профессии, как учитель, встречаются такие презренные и жестокие подонки?

Я на мгновение задумался, затем ответил:

– Профессия не имеет ничего общего с высоким или низким положением и не может определять добро или зло. В такой профессии, как наша, мертвые – самые уязвимые люди. Все, что мы можем сделать, это выяснить правду и восстановить для них справедливость.

Глаза Ли Чжэн слегка покраснели. Я легонько похлопал ее по плечу и вышел из кабинета.

5. Дети школьного возраста были убиты один за другим. Убийца, однако, был оправдан

Я на мгновение задумался, затем покачал головой:

– Нет. Повреждение эпидермиса на лбу погибшего было относительно незначительным, но в черепе произошло кровоизлияние. Такого рода травмы с легкими внешними и тяжелыми внутренними повреждениями чаще происходят при падении с высоты. Погибший должен был бы упасть на лоб или быть раздавлен в положении лежа. Следы от шин на груди, спине и правом бедре погибшего также могут свидетельствовать в пользу такого положения.

На Ли Чжэн внезапно снизошло озарение:

– В это время ребенок стоял спиной к грузовику!

Мой субботний послеобеденный сон был прерван звонком сотового телефона. Звонил судмедэксперт Цзян:

– Сяохуэй, приезжай в управление, едем на осмотр места происшествия.

– Ладно, сейчас буду. – Из-за особого характера работы наши мобильные телефоны нельзя выключать, и, когда в праздничные дни мы выезжаем на работу, это нормально.

Встретив Ли Чжэн у дверей отделения, я спросил ее:

– Разве ты не пошла на тренировку новых полицейских навыков?

Ли Чжэн с улыбкой ответила:

– Я попросила судмедэксперта Цзяна, чтобы он позвал меня, если появится дело. По выходным, когда нет тренировок, я буду выезжать на место происшествия. Разве это можно считать «заходом с тыла»?

Я улыбнулся и, покачав головой, невольно восхитился, глядя в ее глаза. Раньше я думал, что она – утонченная молодая леди; прочитала несколько романов, посмотрела несколько фильмов, почувствовала интерес и пришла в профессию. Несколько раз появившись на месте специфических преступлений, наверняка не выдержит и со скандалом уволится. Неожиданно оказалось, что ее профессионализм очень высок, и еще она обладает серьезным, практичным и настойчивым характером. Мы вместе расследовали несколько дел, и мне пришлось взглянуть на нее другими глазами.

Мы вошли в кабинет одновременно, и судмедэксперт Цзян сказал:

– Явились… Прошлой ночью на кирпичном заводе грузовик переехал ребенка. Сяохуэй, Ли Чжэн и Ван Мэн, поезжайте и посмотрите всё на месте.

– Почему о вчерашнем происшествии стало известно только сейчас? – спросил я с удивлением.

Судмедэксперт Цзян покачал головой:

– Сначала изучите конкретную ситуацию, а потом поговорим.

Ли Чжэн повернулась и пошла в комнату с оборудованием. Судмедэксперт Цзян похлопал меня по плечу:

– Мне кажется, что эта Ли Чжэн очень хороша. Если вы научитесь эффективно сотрудничать, в будущем технический отдел будет рассчитывать на вашу поддержку.

Когда Ли Чжэн вышла со снаряжением во внутренний двор, Ван Мэн уже ждал в следственном автомобиле.

Мы приехали на кирпичный завод, где произошло преступление. Повсюду высились горы красного кирпича. Только мы вышли из машины, как попали на «классное шоу». Во дворе столкнулись две группы людей. Одна группа была одета в униформу службы безопасности, в руках у них были щиты и резиновые дубинки; другая группа была одета по-разному, в руках у них были железные прутья, скамейки, кирпичи… Они были очень эмоциональны, и сцена была напряженной – что называется, «меч обнажен и тетива натянута».

Сотрудники службы безопасности выглядели круто. Лысый мужчина мощного телосложения крутил в руке резиновую дубинку:

– Твою мать, кто из вас осмелится устраивать беспорядки, сначала спросите, согласна ли на это моя дубинка!

Прибывший на место происшествия полицейский поприветствовал нас и тихо сказал:

– Погибшего зовут Су Цзывэнь, ему в этом году исполнилось пять лет, он из деревни Сунцзямяоцунь. Прошлой ночью вместе с родителями пошел на фабрику, и его переехал грузовик, перевозивший кирпичи. Сначала фабрика хотела компенсировать происшествие деньгами, но о сумме компенсации договориться не удалось. Жители деревни Сунцзямяоцунь бунтуют со вчерашнего вечера. Администрация фабрики, понимая, что ситуация выходит из-под контроля, вызвала полицию.

Мы обошли собравшуюся толпу и вошли в кабинет директора фабрики. За внушительным письменным столом сидел директор фабрики Чжан Шаньлинь. У

Чжан Шаньлинь стряхнул пепел с сигареты, которую держал в руке, в пепельницу:

– Они запросили у фабрики двести тысяч юаней и не уступили ни фыня. У нас не получилось. Но, в конце концов, это произошло на заводе, и наш кирпичный завод «Фусин» не будет уклоняться от ответственности. Господин Ма – менеджер страховой компании; приехал сегодня специально, чтобы помочь нам разобраться с этим вопросом.

Ма Шивэй поправил очки:

– Такого рода ДТП с очевидной причиной смерти вовсе не обязательно должно вызывать тревогу у сотрудников криминальной полиции. Достаточно поручить дело дорожной полиции, и можно подавать иск.

Я посмотрел на него и ответил:

– Давайте сначала поговорим с семьей, раз уж мы всё равно приехали.

Коренастый мужчина средних лет в клетчатой пестрой рубашке взмахнул рукой, и буйствующая толпа внезапно успокоилась. Он подвел к нам худощавого темнокожего мужчину.

– Товарищи из службы общественной безопасности, я двоюродный дядя этого ребенка, а это его отец. Мы живем тяжело, и у нас нет никаких чрезмерных требований, кроме того, чтобы фабрика компенсировала смерть мальчика деньгами, вот и всё.

Мужчина протянул визитную карточку, а худощавый кивнул в знак согласия. Я взял визитку и взглянул на нее: «Цзинь Аму, финансовая компания “Цзюли лимитед”, менеджер». Какая-то небольшая кредитная компания…

Я принял визитную карточку:

– Согласно процедурам, мы должны сначала провести осмотр места происшествия и осмотр трупа, а следующим шагом будет компенсация ущерба.

Цзинь Аму махнул рукой:

– С ребенком произошел несчастный случай, и мы не хотим, чтобы он умер еще раз, да еще и потеряв части своего тела.

– Если нет уверенности в том, что это уголовное дело, органы общественной безопасности не могут принудительно провести вскрытие; нам все равно нужно согласие членов семьи. – Я посмотрел на Ли Чжэн и беспомощно покачал головой.

– А может, мы для начала взглянем на труп? – Ли Чжэн вопросительно посмотрела на меня.

Я кивнул:

– Можно провести внешний осмотр трупа, но отчет об осмотре должен оканчиваться вскрытием – только так будет установлена причина смерти.

На территорию кирпичного завода въехала полицейская машина с включенной сиреной – приехали товарищи из отдела дорожно-транспортных происшествий.

На открытой площадке перед кирпичной печью был припаркован средний грузовик марки «Фотон»[122]. Его передняя часть была направлена наружу, а задняя – в сторону печи. Груза в автомобиле не было. На первый взгляд на месте происшествия не было особых сложностей.

– Где водитель грузовика? – спросил сотрудник дорожной полиции Чжан.

– Члены семьи были очень возбуждены, и водитель спрятался в офисе, – ответил Чжан Шаньлинь.

Охранник подозвал водителя.

– Вчера около семи часов вечера я подъехал к печи для обжига кирпича, чтобы загрузить товар. Когда ехал задним ходом, кто-то внезапно хлопнул по дверце машины и закричал. Я остановил машину и вышел посмотреть. Меня сразу же окружила группа людей. – По виду водителя было понятно, что он еще не отошел от пережитого. – Они схватили меня за одежду и потащили к задней части машины. Там на земле сидела плачущая женщина, а под колесом виднелись две маленькие ножки. В тот момент я просто одурел от страха.

Ван Мэн повернулся и посмотрел на отца погибшего:

– Опишите мне, что произошло в тот момент.

Су Юлинь вытер слезы в уголках глаз.

– Вчера поздним вечером мы пошли к печи для обжига, чтобы перетаскивать кирпичи, а Цзывэнь капризничал; пришлось взять его с собой. Я был занят тем, что перекладывал кирпичи, и, когда услышал чьи-то крики, подбежал посмотреть. Грузовик задавил моего сына, он был под колесами. Врач сказал, что ребенка не спасти, а моя жена в это время упала в обморок.

Мы выставили оцепление и очистили от посторонних место происшествия. Ван Мэн, криминалист-трасолог, осматривал и делал детальные фотографии как самого места, так и автомобиля.

На ровном цементном полу были хорошо заметны два черных следа от тормозов, а под правым задним колесом были обнаружены следы высохшей на воздухе крови. Общая высота грузовика составляла 3,5 метра, расстояние от земли – 1,1 метра, тормозная система исправна.

Члены семьи забрали тело домой. Цзинь Аму и Су Юлинь разрешили нам приехать в деревню, чтобы провести внешний осмотр трупа Су Цзывэня.

По дороге в деревню Суньцзямяо Чжан Шаньлинь разговорился:

– В последнее время происходит много всяких странностей. Почему-то так много несчастных случаев, в которых под колесами гибнут дети… Вот ведь год какой несчастливый! В прошлом месяце более двадцати рабочих на нашей фабрике попросили отпуск, чтобы отправиться на кирпичный завод «Хэньань». Говорили, что у них будет централизованное питание плюс жалованье по пятьдесят юаней каждый день. – На лице директора отразилось отвращение. – У них всё только ради денег…

– Почему мы ничего не слышали об этом, не было сообщений? Почему вы не подали жалобу? – По-моему, это было немного странно.

– Улаживали частным порядком, но на этот раз ничего у них не вышло[123]. Впрочем, мы тут на нашем кирпичном заводе «Фусин» не хлюпики[124]. – Чжан Шаньлинь говорил намеками.

Выйдя из машины в деревне Суньцзямяо, я почувствовал, как по моему лицу пробежал холодок. Через центр деревни протекал извилистый ручей, всю ее окружали пышные тенистые деревья. Перед одноэтажным домом играли с ветхой детской коляской два мальчика и одна девочка. Это была красная четырехколесная коляска с очень грязным кузовом. Увидев незнакомцев, они подняли головы и посмотрели на нас. Цзинь Аму сказал:

– Эти трое детей – брат, сестра и младший брат Су Цзывэня.

Во дворе был установлен брезентовый навес, а на деревянной скамье лежал ребенок. Он был одет в черно-белую одежду, его ноги были подогнуты, руки скрещены на груди, пальцы сжаты в кулаки, а на бледном лице не было и следа жизни.

Женщина средних лет неподвижно, словно в параличе, сидела на земле, безучастно глядя на ребенка. Ее потрескавшиеся губы что-то бормотали; она ни на мгновение не отрывала от ребенка взгляда, в ее покрасневших глазах стояли слезы.

Из дома вышла старая бабушка с бледным лицом и на костылях. Су Юлинь поспешил ей на помощь и сказал несколько слов на ухо. Бабуля внезапно выдернула руку, влепила Су Юлиню затрещину и вернулась в дом.

Мы попросили посторонних подождать снаружи. Толпа во дворе постепенно рассеялась, собравшиеся за забором перешептывались.

Цзинь Аму сказал нам, что завтра будет самый оживленный день похорон, придут все родственники. Родители и бабушка Су Цзывэнь были обеспокоены

Я объяснил Цзинь Аму, что анатомические разрезы будут сделаны в скрытых одеждой частях тела и что я постараюсь избегать открытых частей, таких как лицо, чтобы не нарушить целостность внешнего вида покойного. Цзинь Аму, помолчав, сказал:

– Я обсужу это с отцом Цзывэня еще раз.

Ли Чжэн и я провели внешний осмотр тело покойного.

– Какой он худой и маленький… – Ли Чжэн подняла на меня глаза.

Я дал ей знак начинать. Она опустила голову и умело начала осмотр.

Рост погибшего Су Цзывэня – 95 сантиметров, телосложение худощавое. Трупное окоченение относительно сильное, трупные пятна расположены на спине. При нажатии пальцами происходит незначительный возврат цвета. При переворачивании трупа изо рта и носа потекла кровь.

У погибшего был ушиб кожи (ссадина) на лбу размером примерно 3×3 сантиметра; на задней поверхности правой части груди и правом бедре имелись два ушиба кожи площадью 15×13 и 15×8 сантиметров соответственно. Надавливая рукой на грудную клетку пострадавшего, можно было обнаружить множественные переломы ребер.

Цзинь Аму, подойдя, спросил:

– Вы можете оформить письменное экспертное заключение, не проводя вскрытие? – Я покачал головой. Цзинь Аму вздохнул: – Тогда вскрывайте.

Я велел Ли Чжэн:

– Попросите членов семьи подписать «Извещение о патолого-анатомическом вскрытии»; затем отвезем тело в анатомический кабинет и за ночь произведем вскрытие, а также все необходимые процедуры.

Наступили сумерки, мы включили свет и собрали наши инструменты. К нам подошел Чжан Шаньлинь:

– Все вы усердно трудились, и уже поздно… Не поужинать ли нам вместе? Я окажу максимальное гостеприимство, чтобы как следует принять дорогих гостей!

Я нахмурился:

– Мы высоко ценим доброту директора фабрики Чжана, но, к сожалению, вынуждены отказаться. Сегодня ночью нам придется работать сверхурочно, поэтому ужина не будет.

Когда мы выходили со двора, братья и сестры Су Цзывэня всё еще играли с детской коляской. Ли Чжэн хотела дотронуться до головы маленькой девочки, но та внезапно увернулась.

– Товарищ сотрудник службы общественной безопасности, подождите минутку! – Цзинь Аму и Су Юлинь поспешили за нами. – Можем ли мы завтра предать ребенка кремации?

Я отклонил его просьбу:

– Тело ребенка будет храниться в холоде в течение нескольких дней и может быть кремировано только после того, как будет выдано экспертное заключение, если семья не будет возражать.

– Плата за охлаждение слишком высока. – Су Юлинь выглядел беспомощным.

Цзинь Аму махнул рукой, и Су Юлинь больше ничего не сказал. Я огляделся: ночь уже поглотила деревню.

По дороге в анатомический кабинет мы зашли в закусочную и на бегу съели по миске лапши. Когда мы приехали на место, тело Су Цзывэня только что доставили. Его кожа была очень нежной, я разрезал ее одним движением скальпеля. Кости черепа оказались тонкими. После вскрытия черепа под твердой мозговой оболочкой было обнаружено небольшое кровотечение. Ребра – очень хрупкие, несколько из них оказались сломаны, а остальные были без усилий перерезаны. Маленькая грудная клетка была полна крови; сердце, печень и селезенка разорваны.

– Сколько мук он перенес… – На лице Ли Чжэн отразилось невыносимое страдание. В анатомическом кабинете воцарилась тишина; мы молча собрали наши инструменты.

Была поздняя ночь, когда я вернулся в отделение, и всю ночь занимался экспертным заключением о смерти ребенка. Ранним воскресным утром, когда офис уже был залит солнцем, налил себе чашку чая и произнес:

– Это обычный несчастный случай, причина смерти предельно ясна. Автомобиль переехал область груди и живота, в результате чего произошли разрывы нескольких внутренних органов и смерть от кровотечения. – Я опустил голову и сделал глоток чая. – Однако, когда я думаю об этом, мне кажется, что травма головы у него какая-то странная.

Ли Чжэн кивнула:

– Травмы головы у погибшего были в основном сосредоточены в области лба. Он должен был стоять лицом к грузовику, но получил удар в лоб, когда грузовик двигался задним ходом, и был раздавлен в лежачем положении.

Я на мгновение задумался, затем покачал головой:

На Ли Чжэн внезапно снизошло озарение:

– В это время ребенок стоял спиной к грузовику!

Ван Мэн добавил:

– Согласно результатам осмотра грузовика, высота платформы грузовика составляет сто десять сантиметров, а рост погибшего – девяносто пять сантиметров. Ребенок намного ниже платформы грузовика, поэтому его должно было сбить колесо.

– У меня вопрос. Когда это произошло, на месте происшествия было много людей. Стоя спиной к грузовику, ребенок, возможно, не мог увидеть, что происходит, но взрослые стояли лицом к ребенку; они должны были закричать, и трагедии не произошло бы, – озвучила свои мысли Ли Чжэн.

Я кивнул:

– Это именно тот вопрос, который я тоже хотел бы задать. Чжан Шаньлинь сказал, что и на других кирпичных заводах произошло много несчастных случаев, в результате которых погибли дети.

Ван Мэн встав, произнес:

– Поскольку у нас появились сомнения, надо искать доказательства. Сяохуэй и Ли Чжэн, отправляйтесь к родственникам погибшего, и мы сможем детальнее проанализировать подробности той ночи. А я побываю на других кирпичных заводах, чтобы узнать об аналогичных трагедиях, произошедших ранее.

Я добавил:

– Если нам понадобится подкрепление из следственной бригады, мы в любое время доложим руководству управления.

– Хорошо! – Ли Чжэн быстро собрала свои вещи. – Братец Лю, подожди меня у входа в управление, я поведу машину.

Припарковав автомобиль за пределами деревни, мы отправились дальше пешком – как раз вовремя, чтобы увидеть игравших братьев и сестру Су Цзывэня. Они всё еще возились с ветхой коляской. Мы подошли поздороваться, но дети не обратили на нас внимания.

Ли Чжэн достала из своей сумки шоколадку и помахала ею перед ними:

– Кто хочет съесть эту шоколадку?

– Я! – хором закричали дети; глаза их загорелись, они начали протягивать руки к Ли Чжэн.

– Кто со мной поболтает, того тетя угостит шоколадкой.

После такого предложения старшие мальчик и девочка отступили на шаг назад, их лица были полны настороженности. Мальчик, которому было около четырех лет, заколебался и не сдвинулся с места. Ли Чжэн спросила его:

– Почему вы все время играете с этой коляской?

Мальчик почесал в затылке, словно еще не умел говорить. Его старший брат, которому на вид было около

– Я отвечу тебе за своего младшего брата. Мой отец принес эту коляску с улицы на прошлой неделе, и она нам всем очень понравилась, но отец сказал, что коляска предназначена второму младшему брату, поэтому он не позволит отнимать ее у второго брата никому, даже младшему брату.

– Вы обычно играли со своим вторым младшим братом? – спросила Ли Чжэн.

Ее вопрос не нес в себе ничего странного, но ребенок подсознательно попятился назад. Я спросил вдогонку:

– Это потому, что он злой?

Десятилетний мальчик недовольно покачал головой:

– Второй младший брат не злой, но он вдруг стал очень странным.

– А в чем странность?

– Он даже воды боится. Как-то раз наша мама дала ему воды, а он сразу же опрокинул пиалу.

Мы с Ли Чжэн переглянулись.

Внезапно откуда-то издалека донесся чей-то голос. Ли Чжэн схватила меня за руку и быстро потащила за угол стены. Трое детей последовали за нами. Ли Чжэн достала три шоколадки:

– Вы, ребята, идите поиграйте, а я приду к вам как-нибудь в другой раз.

Дети быстро запихнули шоколад в рот и убежали с детской коляской. Я с подозрением посмотрел на Ли Чжэн. Она схватилась за грудь и сказала:

– Угадай, кого я увидела?

Я покачал головой. У Ли Чжэн очень острое зрение, я лишь смутно разглядел нескольких человек.

– Я увидела Ма Шивэя, это страховой агент. С ним Цзинь Аму и Су Юлинь.

– Возможно, все не так просто… Давай-ка пока отступим и не будем действовать опрометчиво.

Ли Чжэн кивнула, и мы вернулись в отделение.

Ван Мэн уже был в офисе. Ли Чжэн удивленно спросила:

– Ты почему так быстро вернулся? Нашел что-нибудь?

Ван Мэн откинулся на спинку стула в сердитом расположении духа:

– Даже не стоит и говорить об этом… На кирпичных заводах молчат о том, как погибли дети, и я ничего не смог выяснить. Все как в рот воды набрали… А как у вас?

Ли Чжэн подняла голову:

– У нас есть два неожиданных открытия. Первое заключается в том, что Су Цзывэнь был болен бешенством, а второе – в том, что Ма Шивэй, представитель страховой компании, лично общается с родственниками погибшего.

Ван Мэн вскочил со своего стула:

– Идемте, идемте к руководству с докладом!

Очень быстро расследование, начатое в отношении Цзинь Аму, Су Юлинь, Ма Шивэя и других, принесло свои плоды – и все сомнения были развеяны. Правда изумила нас: все эти многочисленные несчастные случаи, в результате которых погибли дети, были искусственно подстроены.

Цзинь Аму некогда сидел в тюрьме, а до того, как его посадили, был директором кирпичного завода «Хуаньцю». Когда его спросили, почему он всегда выбирал кирпичные заводы для своих махинаций, Цзинь Аму спокойно ответил:

– Они не знают ни человеколюбия, ни справедливости. Я просто помогаю всем вернуть свои деньги.

Жители деревни Суньцзямяо тесно связаны между собой, все они в той или иной степени родственники. В свои ранние годы Цзинь Аму занял денег у друзей и семьи – и открыл кирпичный завод «Хуаньцю». Многие односельчане работали на его заводе. Он хорошо относился к людям и никогда не задерживал зарплату. Хотя заработки на кирпичном заводе невелики, это всяко лучше, чем возделывать землю и зависеть от милостей Небес.

Завод развивался динамично. Цзинь Аму, не удовлетворенный небольшими масштабами бизнеса, нанял студента колледжа, изучающего менеджмент, на должность заместителя директора завода с высокой зарплатой и начал крупномасштабное инвестирование.

Потом на заводе произошла крупная авария. Несколько близлежащих кирпичных заводов воспользовались случаем, чтобы добить лежачего, и объявили, что кирпичный завод «Хуаньцю» не соответствует требованиям по охране окружающей среды. Цзинь Аму попал в тюрьму, его имущество было конфисковано, а жена, прихватив детей, развелась с ним и повторно вышла замуж.

Выйдя из тюрьмы, Цзинь Аму узнал, что тогдашний инцидент был на самом деле спланирован его заместителем, и этот тип теперь сам стал директором кирпичного завода «Хуаньцю».

Цзинь Аму отличался от обычных деревенских жителей, у него были обширные познания и кругозор. Выйдя из тюрьмы, он отправился работать на юг и скопил немного денег. Затем вернулся в родные места, занялся ростовщичеством – и вскоре стал богатым человеком.

События того года всегда вызывали у Цзинь Аму мрачные воспоминания; это напоминало ночной кошмар.

Два года назад у Ли Сяофэя, сына жителя деревни Ли Эрню, обнаружили лейкемию. Чтобы вылечить своего сына, Ли Эрню неоднократно обращался к Цзинь Аму за ссудой.

Ли Эрню был простым честным фермером. Он продал пахотный скот, приданое своей невестки и бытовые электроприборы, которые можно было обменять на деньги, – всё подчистую. Осталось продать разве что последнюю рубашку и свою кровь.

На этот раз Цзинь Аму не стал одалживать деньги Ли Эрню – он знал, что тот наверняка не сможет вернуть долг. Вместо этого убедил Ли Эрню отказаться от лечения:

– Эрню, дело не в том, что я не хочу разделить твое горе. Подумай сам: независимо от того, можно вылечить ребенка или нет, ты уже продал все имущество своей семьи. Кроме того, эту болезнь невозможно вылечить, и в конце концов не останется ничего: ни человека, ни денег. Так что лучше уж завести еще одного ребенка.

Ли Эрню в гневе ушел.

Более чем через месяц Ли Сяофэй был вынужден выписаться из больницы и отправиться домой, потому что Ли Эрню не мог заплатить за госпитализацию. Тот снова пришел к Цзинь Аму и умолял его:

– Братец Цзинь, одолжи еще немного… Фабрика не выплачивает зарплату более полугода. Когда мне заплатят, я обязательно верну тебе деньги!

– На каком заводе ты работаешь? Почему у вас такая большая задолженность?

– Кирпичный завод «Хуаньцю».

Так Цзинь Аму узнал, что на многих заводах сейчас есть задолженность по заработной плате. А слова про кирпичный завод «Хуаньцю» заставили его ввязаться в это дело.

– Убивай, чтобы расплатиться за свои долги! – крикнул он; Ли Эрню аж подпрыгнул. – Братец, я говорю не о тебе, а о тех парнях, у которых нет совести!

Цзинь Аму подал Ли Эрню идею: поскольку ребенок неизлечим, лучше дать ему умереть с «пользой».

Ли Эрню, не сказав ни слова, развернулся и вышел. Присел на корточки под тем деревом, на которое больше всего любил лазать его ребенок, когда был здоров, и выкурил две пачки сигарет. Когда уже почти рассвело, он встал, топнул ногой и вытер залитое слезами лицо:

– Малыш, папе жаль тебя. Если ты

Итак, однажды вечером родители повели Ли Сяофэя поиграть на кирпичный завод «Хуаньцю», и его «случайно» переехал грузовик. Цзинь Аму быстро организовал жителей деревни, чтобы собраться на фабрике и подать заявление. Фабрика боялась неприятностей, поэтому подписала частное соглашение с членами семьи и заплатила им 80 000 юаней. Те пообещали руководству, что больше проблем не будет.

Цзинь Аму все время оставался в тени и не отсвечивал, пока не увидел, что Ли Эрню успешно получил компенсацию. Внезапно он почувствовал удовольствие от мести, и тяжесть, давившая ему на сердце, казалось, стала намного легче.

Ли Эрню оплатил с помощью компенсации помпезные похороны ребенка. В день похорон он был сильно пьян и несколько раз плакал.

У жителей деревни, казалось, были свои догадки о семье Ли Эрню, но никто их не выдал. Позже в деревне были аналогичные ситуации, и односельчане один за другим пошли к Цзинь Аму.

Тот, действуя по шаблону, спланировал несколько несчастных случаев, когда грузовики кирпичных заводов «случайно» наезжали на детей. Так уж получилось, что эти кирпичные заводы были именно теми, которые «топили» его, когда он попал в тяжелое положение.

После множества успешных акций против кирпичных заводов накопившееся за долгие годы недовольство Цзинь Аму, казалось, постепенно рассеялось. Он решил остановиться. Но тут его нашел муж двоюродной сестры Су Юлинь.

То, что случилось с Су Цзывэнем, было очень странно. Два месяца назад мальчик играл на въезде в деревню, и его укусила собака. В тот же день Су Юлинь отвез сына в больницу на прививку от бешенства, а затем вовремя сделал еще четыре прививки. Само собой разумеется, что Су Цзывэнь не должен был заболеть, но по какой-то причине все равно заболел. Су Юлинь никогда не ставил под сомнение пользу вакцинации, лишь сетовал на несчастливую судьбу своего ребенка.

В семье Су Юлиня было много детей – тяжкое бремя. Его пожилая мать попросила занять немного денег у Цзинь Аму. Узнав, что его племянник Су Цзывэнь болен неизлечимым бешенством, тот все взвесил – и решил провести последнюю акцию.

Су Юлинь забыл все, о чем говорил с Цзинь Аму в тот день. Он вернулся домой в оцепенении, увидел, как дети схватили старую коляску Су Цзывэня, в ярости отшлепал их и лег на кан[125], ворочаясь с боку на бок. Попытался обсудить это со своей семьей, но его жена только продолжала плакать, а мать решительно не соглашалась.

Бабушка Су Цзывэнь на костылях подковыляла к Цзинь Аму и ударила его по лицу:

– Ты нарушил нормы морали, оскорбил Небо!

В глазах Цзинь Аму стояли слезы:

– А что еще мы можем сделать? С этой болезнью вас ждет либо смерть, либо разорение. А ведь у вас еще есть несколько внуков…

Так родители Су Цзывэня отвезли его на кирпичный завод, скрыв это от бабушки…

Кирпичный завод «Фусин» занял очень жесткую позицию, настаивая на том, чтобы вмешались дорожная полиция и страховая компании. В отчаянии Цзинь Аму подумал о Ма Шивэе, дальнем родственнике, который работал в страховой компании. Ма Шивэй и Су Юлинь также являлись родственниками.

Ма Шивэй сказал Цзинь Аму, что грузовик, участвовавший в этой аварии, был застрахован по программе обязательного страхования, и если ответственность лежит на грузовике, то страховая компания сможет выплатить 110 000 юаней; но если грузовик не несет ответственности, то страховая компания может выплатить самое большее до 11 000 юаней.

– В этот раз надо взять побольше; в его семье много детей, и в будущем это бремя станет еще тяжелее.

Не в силах сопротивляться уговорам своего старшего двоюродного брата Цзинь Аму, Ма Шивэй согласился пойти на кирпичный завод, поэтому после того, как оттуда позвонили и попросили о страховой компенсации, он появился в кабинете директора завода. С другой стороны, Цзинь Аму заставил жителей деревни оказать давление на фабрику.

Страховая компания пообещала выплатить страховую премию как можно скорее. А предприятия, как правило, всегда стремятся поскорее замять дело. Однако из-за разногласий относительно суммы компенсации противостояние обострилось, и кирпичный завод вызвал полицию. А наше вмешательство позволило покойному Су Цзывэню «заговорить» и рассказать правду.

Все несчастные семьи несчастливы по-своему, но я никогда не думал, что неизлечимо больных детей можно использовать в качестве расходного материала для предъявления финансовых претензий. Мне не понять, что чувствуют родственники ребенка, когда видят, как его хрупкое тельце попадает под колеса.

Я верю, что с развитием медицины будет побеждено больше неизлечимых заболеваний. Но иногда в лечении нуждается не болезнь, а сама природа человека.

6. Моя невеста пропала без вести пять лет назад, и я лично уничтожил единственную улику

Я отправил ей СМС-сообщение: «У меня дела, я занят», и она ответила: «Всё в порядке, я налепила пельмени, но они получились не очень красивые. Я приготовлю тебе ужин вечером. И схожу в торговый центр за билетами в кино».

Странно то, что и по прошествии стольких лет я отчетливо помню смайлик, который она использовала. У этого смайлика было круглое лицо – и глаза совсем как у нее…

Вчера я ходил к начальнику муниципального управления Министерства общественной безопасности Фэну, чтобы попросить двухдневный отпуск. Начальник Фэн долго смотрел на меня, и его взгляд выражал очень многое. Наверное, он хотел что-то сказать – но в итоге просто похлопал меня по плечу и одобрил отпуск.

За много лет работы я редко просил отпуск, но эти два дня были для меня особенными.

Пять лет назад, в канун лунного Нового года, я пережил серьезный кризис и почти утратил профессионализм и здравомыслие судмедэксперта. С практической точки зрения, это самое большое пятно в моей карьере криминалиста, даже если в итоге никто меня так и не обвинил.

В тот день исчезла моя невеста Сюй Шань, а три дня спустя я нашел одну из ее отрубленных рук.

Тогда этот случай вызвало много шума; большинство сотрудников управления знали о нем, выдвигались различные версии. Долгое время коллеги смотрели на меня с недоумением. Ван Мэн в то время только поступил на работу в управление на должность стажера-трасолога. Он жил одиноко, у него всю дорогу было хорошее настроение, и он не задавал мне лишних вопросов, так что позже я сблизился с ним.

Сюй Шань и я были одноклассниками в старших классах и земляками. Она мне очень нравилась. Мы были

Я изучал судебную медицину и проучился в университете пять лет. Моя невеста закончила университет годом раньше, уехала домой и поступила на работу воспитательницей в детском саду в моем родном городке. После окончания университета у меня были хорошие возможности трудоустройства на юге, но в этом случае было бы нелегко поддерживать отношения на расстоянии в течение четырех лет. Чтобы быть вместе с ней, я решил вернуться и стал судмедэкспертом в Управлении общественной безопасности моего родного города.

Следующий год с лишним был самым счастливым временем в моей жизни.

Когда с Сюй Шань произошел несчастный случай, мы уже говорили о женитьбе, а ремонт нового дома близился к завершению. В то время у меня было довольно много работы, поэтому дела по дому ложились на нее.

В тот день мы заранее договорились, что, когда я вернусь с работы, мы будем лепить пельмени. Я не умею готовить, разве что умею пельмени красиво заворачивать. Ими очень приятно хвастаться на каждом новогоднем празднике. После еды мы собирались в кино. Сюй Шань хотела посмотреть «Битву у Красной скалы»[126], в котором играл ее любимый актер Такэси Канэсиро[127].

Но днем произошло убийство. Это было крупное дело – два трупа и три жизни. Супружеская пара, работавшая на станции сбора утильсырья, была убита у себя дома: мужчина лежал во дворе, а женщина – в комнате. Когда ее перевернули, стал виден большой живот. Слезы в уголках ее глаз еще не высохли. Она была беременна… Какая бесчеловечность!

В 6 часов вечера тела поступили в анатомический кабинет. Если б не было этого дела, то я к тому времени уже поужинал бы с Сюй Шань. Я думал о том, что она все еще ждет меня, и на сердце было неспокойно. Мой учитель, судмедэксперт Чжао, увидел меня и спросил, не случилось ли чего. Я на мгновение заколебался, но все же покачал головой. Работа важнее, чем еда и просмотр фильмов. К тому же Сюй Шань всегда была чуткой и отзывчивой и никогда не сердилась на меня из-за работы – она умела проводить время в одиночестве.

Я положил трубку и сосредоточился на работе.

Сначала было произведено вскрытие тела мужчины. Смертельной была черепно-мозговая травма, и результаты анализа подтвердили наличие множественных ударов железным тупым предметом. Вскрывая погибшую женщину, я поднял глаза и, затаив дыхание, уставился на снежинки, плывущие за окном. Не знаю, почему я вдруг вспомнил Сюй Шань…

Размышляя об этом, я снова впал в прострацию. Судмедэксперт Чжао, заметив мое состояние, предложил мне немного отдохнуть. Я не согласился и настоял на завершении анатомирования.

Когда я извлекал 8-месячный плод мужского пола из живота погибшей, с моей перчатки стала стекать кровь. Я и не заметил, когда порезал палец. Рана была глубокой, и кровь стекала по перчатке.

Я всегда была спокоен, но эти особенные «роды» оказались невыносимы. Что-то вздымалось у меня в груди; я почувствовал приступ тошноты и с усилием подавил ее, обливаясь холодным потом.

Условия на месте происшествия были очень плохими, вокруг не было никакого видеонаблюдения, как и улик. Какое-то время у нас не было зацепок.

Где-то после девяти часов вечера я позвонил Сюй Шань, но дозвониться не смог. Подумал, что в кинотеатре плохой сигнал, поэтому пошел прямо туда, чтобы встретить ее. Если фильм начался в 7 часов, то зрители должны расходиться около 9:30. Я ждал у входа в кинотеатр до 9:45. Люди проходили мимо, но ее среди них не было. Я позвонил ей еще раз, но ее телефон был отключен.

Я подумал, что Сюй Шань рассердилась из-за того, что слишком долго ждала, и ушла в свое общежитие. Ее соседка по комнате сказала, что она не возвращалась. Я прождал внизу до 10 часов и никого не встретил. У меня возникло зловещее предчувствие.

Я немедленно сообщил об этом куда следует. По словам коллег из координационного центра, после 7 часов вечера того же дня я получил странный телефонный звонок. Номер принадлежал Сюй Шань!

Я немедленно бросился в координационный центр, чтобы найти запись звонка. На записи был диалог мужчины и женщины, звук был очень тихим, а время разговора – очень коротким. Там было всего две фразы: «Что вы делаете? Отдайте телефон!» и «Я не звонил!»

Сразу было ясно, что женский голос принадлежал Сюй Шань, а мужчина обладал местным акцентом, но его голос был мне незнаком. Чувство беспокойства становилось все сильнее и сильнее. Мы определили приблизительное местонахождение Сюй Шань, когда она позвонила в полицию. Это было какое-то захолустье, и там не велось видеонаблюдение.

В тот вечер Управление общественной безопасности направило большое количество полицейских сил на безуспешные поиски. Я был как в тумане и не спал всю ночь.

Через три дня после исчезновения Сюй Шань мне позвонил судмедэксперт Чжао и сообщил, что в лесу на окраине города была найдена отрубленная рука. Я примчался на место происшествия – и, когда увидел эту руку, рухнул на месте.

Эта рука была мне слишком знакома и незнакома одновременно. Я держал ее в ладонях бесчисленное количество раз, но никогда не видел в таком виде.

Кисть была отделена в лучезапястном суставе. Как судебный медик, я видел изуродованные конечности и сломанные руки бесчисленного множества мертвых людей, несравнимо более ужасные, чем эта. Просто на этот раз все было по-другому. Мне показалось, что что-то в моем теле, что поддерживало меня, сломалось, и я едва могу стоять.

Кожа отрубленной кисти была бледной и бескровной, на тыльной стороне обнаружилось много ссадин; тонкие пальцы изогнуты, ногти темно-фиолетового цвета; сломанные кости запястья обнажились, а кожа на месте обрыва получилась ровная, на ней были видны рассеченные кровеносные сосуды и сухожилия.

Коллеги суетились рядом со мной; кто-то фотографировал, кто-то собирал вещественные доказательства. А у меня словно душа покинула тело: стоя неподвижно и глядя на руку, которая некогда сжимала мои пальцы, я погрузился в пустоту и растерянность.

Тот день стал

Весь день я был как в тумане, и в моей голове звучали два голоса, накладывающихся друг на друга. Один голос говорил: «С Сюй Шань всё в порядке, она должна быть жива, и я найду ее»». Другой голос возражал: «Да проснись уже, ты же сам судебный медик. В аналогичных обстоятельствах ты обычно констатируешь смерть».

Управление не разрешило мне участвовать в расследовании дела Сюй Шань. Во-первых, само оно требовало, чтобы им занимались другие, а сверх того я боялся, что не выдержу волнения.

Прошла неделя, а в деле по-прежнему не было никакого прогресса.

Я не мог больше ждать. Тайком стал просматривать фотографии на компьютере, сделанные во время осмотра на месте находки, – и самостоятельно решил, что делать.

На тыльной стороне ладони Сюй Шань были обнаружены множественные колотые раны и царапины. Согласно анализу характеристик ран, они должны были быть нанесены острым предметом с односторонним лезвием, что соответствовало следам борьбы. На ладони имелся небольшой след ушиба, что соответствовало травмам, полученным перед смертью.

При осмотре трупа все травмы должны оцениваться как нанесенные либо до наступления смерти, либо после наступления смерти. Разница между ними в основном зависит от того, есть жизненная реакция организма или нет. Видов реакций живого организма очень много: сужение раны, кровотечение, струпья, образование тромбов, воспаление и так далее. Травмы, сопровождающиеся жизненными реакциями, можно рассматривать как прижизненные, а наоборот – как посмертные.

Кроме того, у Сюй Шань на запястье было подкожное кровотечение в форме кольца, похожее на следы веревки или наручников, что указывало на то, что ее, скорее всего, удерживали силой. Также имелось повреждение ладони, представляющее собой прямоугольное подкожное кровоизлияние с аккуратными краями, как будто образованное каким-то уплотнением. Но я так и не понял, что это был за предмет.

Наконец – ногти в пятнах крови и синяках, а на кончиках пальцев видны следы укусов.

Вот как много было информации от осмотра руки…

Застой крови и кровоподтеки на ногтях – признаки удушья. Увидев следы укусов на кончиках пальцев, я сразу подумал, не была ли она укушена подозреваемым. Но потом после тщательного анализа заметил характерную особенность: укус с двух краев глубокий, а в середине мелкий. Я вспомнил, что у Сюй Шань было два передних зуба с характерными щербинками, вызванными любовью грызть дынные семечки, поэтому предположил, что она кусала себя сама, но не смог выяснить конкретную причину этого.

Имелись также некоторые другие улики – например, подозреваемый был очень искусен в анатомии, судя по тому, как запястье было отделено от сустава; следовало предположить, что он имеет определенный профессиональный опыт. Это мог быть мясник, ветеринар или хирург. На самом деле судмедэксперт Чжао сказал мне, что если б в тот день я не был занят расследованием другого дела вместе со своими коллегами, то, вероятно, стал бы первым подозреваемым.

Коллеги из криминальной полиции провели большую следственную работу и собрали множество улик. Согласно результатам расследования и анализа, в ту ночь Сюй Шань совершила смелый поступок.

Мы получили видео, на котором Сюй Шань стала свидетельницей того, как вор украл мобильный телефон у девушки на улице возле торгового центра. Она крикнула об этом потерпевшей – и стала преследовать вора вместе с ней, но упала. У вора был сообщник, который ехал на мотоцикле. После того как вор завладел мобильным телефоном, он быстро сел на мотоцикл своего сообщника, и они скрылись за углом улицы.

Позже эти двое были пойманы, и я уже собирался броситься и избить их, но был остановлен. В ходе допроса с них было снято подозрение в убийстве. Девушка, у которой украли мобильный телефон, также была найдена. Она сказала, что мобильный телефон так и не был найден. После того, как она поблагодарила Сюй Шань, они расстались.

Таким образом и эта путеводная нить тоже была порвана; она лишь объясняла происхождение синяка на ладони Сюй Шань.

Размышляя о мотивах преступления, команда криминальной полиции исследовала соцсети Сюй Шань, но не нашла никаких улик. Ее общественные отношения всегда были простыми, а характер – мягким. Никто никогда не видел, чтобы у нее были конфликты. Месть и убийство на почве любви в принципе можно было исключить, а вероятность того, что у убийцы был внезапный умысел, напротив, была очень высока.

В то время в отделе еще работали люди, которые подозревали меня в том, что это я навлек неприятности на Сюй Шань. Хотя профессия судебного медика связана с умершими, обидеть живых людей тоже очень легко. Я получал много звонков с угрозами и анонимных писем.

Одна из сторон спорного дела всегда бывает недовольна. Я всегда настаивал с чистой совестью на честности и правосудии и не думал, что кто-то будет умышлять против меня или кого-то из моих близких. Эта трагедия заставила меня искать причины в себе; я боялся, что это я навлек страдания на голову Сюй Шань.

Но в конце концов это всего лишь догадки, а судмедэксперты больше всего ценят улики. Я проанализировал все в соответствии с наихудшим сценарием. Для расчленения трупа требуется место, а для транспортировки требуется транспорт, поэтому у подозреваемого, скорее всего, есть жилье и транспортное средство в этом районе.

Позже мы остановили такси, воспользовавшись позиционированием мобильного телефона Сюй Шань. Мобильный телефон был найден, но водитель пропал. Он немедленно стал главным подозреваемым.

Я напряг все силы, чтобы, следуя этой зацепке, расследовать все до конца. В поисках таксиста я загорелся желанием раскрыть это дело – и совершил ошибку, которую никогда себе не прощу.

Командир отряда Ли отправил технического сотрудника отвезти ногти с отрубленной кисти руки в муниципальное управление на исследование ДНК. Но оборудование в управлении вышло из строя, поэтому техник отнес ногти в комнату вещественных доказательств и стал ждать возможности отвезти их в провинциальное управление. Процедуры проверки в провинциальном управлении сложны, отнимают много времени и кропотливы, а я не мог ждать, поэтому позвонил коллеге в соседний город, чтобы он изъял ногти Сюй Шань и биоматериалы, найденные в доме таксиста, чтобы найти его. Мой коллега сказал, что это противоречит правилам, поскольку существуют строгие процедуры хранения, транспортировки и передачи на исследование вещественных доказательств, так что, даже если будут получены результаты частного сыска, это будет незаконным доказательством и не может быть использовано против подозреваемого в совершении преступления. Я этого не знал,

Тот помог мне, нарушив закон. Но когда анализ ДНК был готов, оказалось, что результаты анализа ДНК не совпадают. И в местном банке ДНК тоже не было никакой информации о людях с такой генетикой. Это говорило о том, что, кроме водителя, скорее всего, был еще один преступник.

После этого я отнес ногти обратно в комнату для вещественных доказательств. Вскоре муниципальное управление установило новое оборудование для анализа ДНК, которое позволяет проводить анализы по большему числу параметров и отличается более высокой точностью. Я поспешно убедил технического специалиста отправить ногти на экспертизу, но никаких эффективных компонентов ДНК не было выявлено.

Я словно провалился в ледяной погреб, из которого на меня повеяло ледяным ветром.

Из пяти пальцев кисти руки только из указательного и среднего пальца, которые соприкасались с подозреваемым, была извлечена ДНК подозреваемого в совершении преступления. Под ногтями содержится очень мало биоматериала с ДНК, так что это само по себе является незначительным вещественным доказательством. Кроме того, окружающая среда сильно влияет на их стабильность. Раньше я отправил моему коллеге для проверки все компоненты ДНК, содержащиеся под ногтями, но, возможно, они были израсходованы и не осталось ни одного компонента ДНК, который можно было бы протестировать повторно. Возможно также, что из-за того, что транспортировка на исследование заняла слишком много времени (целый день исследования и дорога в оба конца), а температура и влажность в машине высокие, материал с ДНК под ногтями покрылся плесенью и разрушился.

Независимо от того, какова была причина, – все это было вызвано моим нарушением правил передачи образцов на исследование. Я сам разрушил надежду на раскрытие этого дела.

Я честно рассказал об этом судмедэксперту Сюю из отдела ДНК муниципального управления. Тот сердито спросил меня: «Лю Сяохуэй, ты понимаешь, что это значит? Это дело может никогда не быть раскрыто из-за твоей ошибки! Дальше мы уже ничего не раскроем!»

Я с силой врезал себе по лицу.

На данный момент все улики были уничтожены. На самом деле, в глубине души я очень хорошо понимал, что Сюй Шань, скорее всего, была убита. Просто не хотел это признавать – как будто если я этого не призна́ю, то однажды она вернется.

Иногда я даже надеюсь, что подозреваемый снова совершит преступление и проявит свое «искусство», тем самым проявив себя и позволив мне поймать его. У меня мелькнула мысль: «В конце концов, я больше не хочу, чтобы калечили невинных людей».

После ухода Сюй Шань все говорили, что я очень изменился. Я стал формальным, стереотипным, холодным и скучным. Я не мог быть счастлив, но не был настолько отчаянным, чтобы умереть. От меня прежнего толком ничего не осталось. Я решил всецело посвятить себя работе, стал тщательным, пунктуальным и шаблонным, потому что ранее допускал много неточностей. Возможно, именно по этой причине, когда появилась Ли Чжэн, я был очень недоволен ее приходом. Теперь мне уже просто не найти оправдания непростительным ошибкам, которые я совершил по отношению к ней…

Итак, каждый год в этот день, независимо от того, насколько управление было загружено работой, я просил об отпуске, никуда не уезжая. За это время трижды сменился командир отряда, но каждый из них, видя мой взгляд, легко соглашался.

Многие уговаривали меня уехать отсюда, чтобы мне стало лучше в новом окружении. Тем более что после раскрытия многих крупных дел я постепенно приобрел некоторую известность. Меня приглашали в муниципальное управление и в провинциальный департамент, но я отказывался: у меня были дела поважнее. Подозреваемый, скорее всего, местный житель; я должен остаться здесь и поймать его собственными руками.

Тело Сюй Шань так и не было найдено, и мы не воздвигли для нее надгробия. Разумеется, я не напиваюсь и не плачу три дня перед могилой возлюбленной, как о том судачат в управлении. Я лишь леплю пельмени в доме, который она обустроила. Близкие друзья и члены семьи знают об этой моей привычке и никогда не беспокоят меня в это время.

… Не успел я съесть и несколько пельменей, как вдруг услышал стук в дверь. Подойдя к двери, посмотрел в дверной глазок.

Это была Ли Чжэн.

В глубине души я был расстроен и раздражен: как она меня нашла? У меня сложилось впечатление, что я никогда не называл ей свой адрес. Какая дерзкая… Даже в такой день, как сегодня, она не может оставить меня в покое!

Я не стал открывать дверь и хотел сделать вид, что меня нет дома, но стук в дверь продолжался. Я яростно распахнул дверь, собираясь устроить ей «теплый» прием.

Как только дверь открылась, я был ошеломлен. На голове Ли Чжэн лежал снег, глаза покраснели – она явно плакала; в руках у нее был бумажный пакет с несколькими бутылками водки.

– Ты зачем пришла? – выпалил я.

Она смотрела на меня, с красными глазами и красным носом, не говоря ни слова.

Я предложил Ли Чжэн войти и налил ей стакан воды. Она присела на софу, погруженная в себя. Мне пришлось покашлять, чтобы вернуть ее к реальности.

Посидев немного, я спросил еще раз:

– Ты вообще чего пришла-то?

По правде говоря, даже если б она не сказала, я все равно догадался бы. Мой адрес знают всего несколько человек, а тех, кто пересекается с нами обоими, и того меньше. Стопроцентно, это Ван Мэн рассказал ей историю о Сюй Шань.

Ли Чжэн собралась с духом:

– Я пришла… Они сказали, что ты сегодня не вышел на работу, и я пошла к братцу Мэну…

Ну так и есть… Я вздохнул. Ли Чжэн, видя, что ее слова расстроили меня, поспешно добавила:

– Не вини его. Сначала он отказывался и не хотел со мной разговаривать, не хотел, чтобы я тебя беспокоила… Это я его заставила.

Я спросил полушутя-полусерьезно:

– Значит, ты пришла меня беспокоить?

Неожиданно Ли Чжэн успокоилась. Некоторое время она сидела с опущенной головой, затем серьезно сказала:

– Братец Сяохуэй, не надо слишком много держать на сердце. Бери пример с меня. Когда мне плохо, я люблю выпить – и этим успокаиваюсь.

С этими словами Ли Чжэн открыла бутылку водки «Маотай»[128], вылила оставшуюся воду из бокала в горшок с мужегоном[129], налила нам обоим по бокалу и всучила бокал мне в руку.

Я поболтал напиток в бокале. Хорошая водка – пожалуй, десятилетней выдержки.

Я вздохнул, укрыл девушку пледом и повернул ее голову набок, чтобы предотвратить удушье при вдохе. Профессионализм судебных медиков всегда остается с ними.

Вот так и прошла эта ночь.

7. Один подозреваемый, два ДНК

С точки зрения генетики разница между мужчиной и женщиной заключается в том, что у мужчин есть Y-хромосома, а у женщин ее нет. Каждый мужчина наследует Y-хромосому от своего отца и передает ее потомку мужского пола. Теоретически Y-хромосома в теле мужчин – членов разных семей одной фамилии – происходит от общего предка, тем самым воплощая идею наследования.

Дама, сидящая напротив меня, обладала хорошими манерами. Хотя в данный момент ее глаза покраснели, а брови были нахмурены, она все еще с усилием пыталась сдержать свои эмоции и спокойным тоном подробно рассказывала историю исчезновения своих детей.

Ее дочери Линь Ваньцин в этом году должно было исполниться шесть лет, и после летних каникул она собиралась идти в начальную школу. В прошлую пятницу Линь Ваньцин пригласила подружек Чжан Цзяци и Чжоу Тун поиграть у нее дома. Ее семья живет на вилле, расположенной на краю водного парка. Трое подружек взяли небольшое ведерко и сеть и отправились порыбачить. Матушка Линь была занята приготовлением обеда и велела детям, немного поиграв, прийти домой. Она не ожидала, что все трое бесследно исчезнут.

Родители обыскали каждый уголок парка и, не обнаружив никаких следов своих детей, немедленно вызвали полицию. Та координировала свои поисковые усилия с родителями, но за ночь они ни к чему не привели. Сегодня утром родителей попросили прийти в отделение полиции для взятия образцов крови. Как я уже упоминал ранее, чтобы увеличить процент обнаружения пропавших без вести, у всех людей, которые заявят о подобном случае, берутся образцы крови для анализа ДНК.

Всем кажется, что работа судебно-медицинского эксперта заключается только в проведении вскрытия. Но не все так просто. Мы вовсе не сидим в кабинете и не пьем чай, когда нет убийств. Чаще всего на нас возлагаются обязанности полицейских, экспертиза травм, дежурства, изучение опыта, охрана… Кроме того, написание резюме, создание презентаций, создание системы учета неопознанных трупов и пропавших без вести лиц. Участие в соревнованиях и проведение инспекций также являются нашей повседневной рутиной. Судебная медицина подобна кирпичу, который можно передвинуть туда, где он необходим. Это правда.

Поскольку в нашем управлении я отвечаю за внесение информации о пропавших без вести лицах в базу данных, я в соответствии со словами матери Линь записал информацию о пропавших детях. После этого я как раз собирался взять у нее кровь, когда дверь кабинета с криком распахнул Ван Мэн:

– В водном парке были найдены трое детей! – Тут он увидел, что кто-то сидит напротив меня, и на мгновение растерялся. – Сяохуэй, быстрее бери анализ крови, и выезжаем на место!

Госпожа Линь тут же вскочила со стула, повернулась и уставилась на Ван Мэна:

– Что вы сказали? Трое детей?

Ван Мэн, казалось, уже пожалев о своей бестолковости, покачал головой:

– У нас пока нет понимания ситуации…

Руки матушки Линь тряслись, она практически потеряла сознание. Ей пришлось сделать несколько глубоких вдохов, прежде чем дыхание перестало прерываться. Но все же она попросилась поехать с нами на место происшествия.

Припарковав машину у входа в парк, под предводительством полицейского из участка, мы отправились в глубь парка. Этот водный парк был расположен относительно далеко и покрыт густой растительностью – хорошее место для местных жителей, чтобы укрыться от жары и отдохнуть. Но в данный момент у нас не было намерения оценивать по достоинству его преимущества – мы просто хотели побыстрее добраться до места происшествия.

Мы бежали трусцой по тропинке, неся чемодан-укладку судмедэксперта, и примерно через десять минут увидели башню, оцепленную оградительной сигнальной лентой. Матушка Линь с удивлением сказала:

– Мы осматривали это место, но башня была, очевидно, заперта…

Моя коллега, судмедэксперт Ли Чжэн, успокоила членов семьи:

– Для начала не волнуйтесь – мы еще не идентифицировали детей, находящихся в башне.

Полиция открыла ограждение, и нам пришлось пройти еще метров пятнадцать, прежде чем мы оказались перед башней. Не сказать, чтобы она была очень высокой или старой, но по наружным стенам уже пошли пятна, а цемент у основания башни в нескольких местах отвалился, обнажая красную кирпичную кладку. Мы надели бахилы и поднялись по ступенькам к входной двери. Горизонтальная табличка над ней гласила «Башня Жуи»[130], на ней были изображены три летящих дракона и танцующий феникс.

Полицейские указали на мужчину средних лет, и сказали нам, что его зовут Ван Цзянь и он – администратор парка; именно он вызвал полицию. Ван Цзянь сидел на корточках в углу, крепко зажав окурок большим и указательным пальцами; он выдохнул, и дым поднялся вверх, на мгновение закрыв его нахмуренные брови.

Ван Цзянь рассказал нам об истории обнаружении трупов. Башня Жуи какое-то время не ремонтировалась, пришла в упадок, и департамент управления парком распорядился временно закрыть ее, чтобы обеспечить безопасность туристов, а после окончания сезона дождей начать ремонтные работы. Получив уведомление в прошлую пятницу, Ван Цзянь запер дверь башни.

За выходные несколько раз шел дождь. Сегодня он закончился, небо прояснилось. Ван Цзянь, как обычно, пришел на осмотр. Войдя в башню, он почувствовал запах тухлятины. Администратор часто натыкался здесь на диких кошек и собак, а иногда находил дохлых мышей и крыс, так что такой запах был для него обычным. Но когда он добрался до вершины башни, то был до смерти испуган открывшейся перед ним картиной.

Дабы убедиться, что следы и вещественные доказательства на месте происшествия не уничтожены, эксперт-трасолог Ван Мэн первым отправился на башню для проверки.

Ли Чжэн достала листок с записями для анкетирования и обнаружила, что у нее нет с собой ручки. Она смущенно спросила:

– Братец Лю, у тебя есть ручка?

Я улыбнулся и достал из сумки ручку.

Наблюдательная Ли Чжэн сказала:

– Очки в сумке весьма неплохи. Я никогда раньше не видела, чтобы ты их носил.

Как только я собрался объяснить, Ван Мэн вышел из башни и покачал головой:

– Шли дожди, внутрь башни натекла дождевая вода, место преступления может быть повреждено. – Он также подчеркнул, что на месте преступления не было обнаружено большого количества крови.

Слова Ван

К счастью, ситуация с непереносимостью вида крови постепенно улучшилась. Даже наоборот, из-за того, что я много изучал патологическую анатомию и, можно сказать, получил предварительную боевую подготовку и накопил большой опыт, мои результаты на реальных практических занятиях стали намного выше.

За многие годы работы по специальности я почувствовал смятение только один раз. Это было место преступления в доме, наполненном сильным запахом крови, а стены и пол были покрыты различными ее пятнами. В отчаянии я позаимствовал профессиональные поляризованные очки для осмотра следов, надел их – и успешно завершил расследование. Позже я привык носить с собой поляризованные очки, выезжая на места преступлений, но все равно всякий раз рефлекторно дотрагиваюсь до слегка выступающего шрама у меня на затылке.

Мы вошли в башню. Внутри было довольно темно, и лишь смутно виднелись очертания высеченных из камня барельефов и фресок на стенах. В свете фонарей мы медленно поднимались по сырой деревянной лестнице, ощущая дрожь в ногах при каждом шаге.

Хотя на нас были надеты перчатки, мы не прикасались к перилам, опасаясь уничтожить следы вещественных доказательств – профессиональная привычка. В нос начал проникать запах разложения, смешанный с запахами плесени и сырости, и чем выше мы поднимались, тем сильнее он становился.

Ван Мэн, первым поднявшийся в башню, уже провел предварительное расследование, и места с предполагаемыми вещественными доказательствами уже были отмечены им особыми знаками. Поднявшись на четвертый этаж, я ненадолго остановился и увидел желтую табличку № 10, лежащую рядом с окурком сигареты. Еще на один уровень выше находилась площадка, где были найдены мертвые.

Когда мой взгляд скользнул по полу на верхнем этаже башни, я первым делом увидел белую туфельку. Она была красиво сшита, украшена сверху изображением фаленопсиса[131] и валялась на мокром полу рядом с тремя маленькими трупиками.

Все трое детей были девочками, примерно одинакового телосложения и роста; незначительные различия имелись лишь в прическах и одежде. Рядом с ними были размещены три ярких и привлекающих внимание красных знака. Согласно сложившейся практике, мы используем желтые знаки для обозначения следов вещественных доказательств и красные – для обозначения трупов.

Ближе всех к лестнице находилась жертва № 1, девочка в маленьком платье в цветочек. Она лежала ничком, ее голова была слегка наклонена вправо; «конский хвост» длиной около 15 сантиметров был перевязан красной лентой. Подол платья был задран кверху до спины, левая нога до колена была прикрыта белыми трусиками, а дальше была обнажена; правая нога слегка согнута, и на ней осталась белая туфелька – точно такая же, как та, что валялась на земле.

Осторожно перевернув девочку, я увидел, что все ее лицо в синяках, а из уголка рта вытекло немного темно-красной жидкости. Руки были слегка расставлены, ладони крепко сжаты в кулаки. Припомнив описание матери Линь, я предположил, что эта девочка и есть Линь Ваньцин.

Жертвой № 2 была девочка в сарафанчике, ее труп находился с правой стороны лестницы. Обе руки были крепко сжаты вместе, ноги тоже, а тело свернулось калачиком, как будто она хотела защититься от кого-то. Под розовой резинкой для волос короткие волосы слегка растрепались, челка прилипла ко лбу, на лице были видны сине-фиолетовые кровеносные сосуды, кожа все еще оставалась светлой. Кроме того, при осмотре было установлено отсутствие на ней нижнего белья.

Поза жертвы № 3 имела некоторые особенности: девочка сидела, упершись прямыми ногами в стену и опустив голову, длинные волосы закрывали лицо. Черные шорты вместе с розовыми трусиками слезли до правой лодыжки, а на розовой футболке в верхней части тела виднелось несколько темных пятен. Я осторожно приподнял ее волосы, открывая круглое лицо, синяки и припухлости вокруг глаз и темно-красную жидкость в уголках рта. Ее руки были расположены по обе стороны тела, ладони разведены в стороны, а пальцы согнуты естественным образом. Маленькое красное ведерко откатилось примерно на полметра вправо, а на влажной земле лежали пять маленьких рыбок, одна из которых все еще слегка дрожала. Трое детей и маленькие рыбки, недавно живые, превратились в холодные трупы… Возможно, именно из-за непрекращающегося проливного дождя жизнь одной маленькой рыбки продолжалась дольше. Но из-за того же дождя все улики на месте преступления были смыты.

– Животное! – Ли Чжэн сжала кулаки. – Такие маленькие дети – и нашелся кто-то, кто совершил такую отвратительную вещь… – Ее дыхание стало прерывистым, вены на руках вздулись, и я почувствовал, как она сдерживает гнев.

Я постарался, насколько это возможно, успокоиться. Осмотр на месте преступления требует абсолютного спокойствия.

Был проведен предварительный осмотр погибших детей, обнаружено множество ссадин и ушибов, но смертельных травм на первый взгляд не было. И тут Ли Чжэн, прикоснувшись к шеям детей, сказала:

– У всех троих на шеях есть следы травм; скорее всего, они были задушены.

Ван Мэн подошел и легонько похлопал ее по плечу:

– Хотя улики были смыты дождем, это по-прежнему место преступления. Здесь более дюжины знаков, обозначающих вещдоки. Через некоторое время вы двое помогите мне выяснить, не осталось ли еще каких-нибудь улик.

Позвонив в анатомический кабинет, чтобы перевезли трупы, мы втроем начали обыскивать этаж за этажом, начиная с вершины башни. Нашли еще один окурок сигареты на лестнице, отпечатки двух ладоней и один отпечаток пальца на перилах.

Когда мы добрались до третьего этажа, Ли Чжэн внезапно ткнула пальцем в темный угол и сказала:

– Кажется, там есть что-то, похожее на дерьмо.

– Что? – спросил Ван Мэн.

Проследив за лучом света от его фонаря, я заметил в

– Что такого приятного в куске дерьма?

Я выдернул свою руку и подошел к кучке. Фекалии также являются важным биологическим материалом для анализов, поскольку они выделяются из человеческого организма. Теоретически в них остаются компоненты, которые могут помочь в расследовании дела.

В последние годы стремительное развитие технологий тестирования ДНК поспособствовало совершенствованию процесса извлечения вещественных доказательств. Говорят, что контакт с предметами оставляет следы, а клетки кожи человека в любой момент могут отпасть и обновиться. Достаточно того, чтобы подозреваемый контактировал с предметами, чтобы возникла теоретическая возможность обнаружения ДНК. Конечно, в большинстве случаев из-за того, что в проверяемых материалах содержится слишком мало активных ингредиентов, проверка очень сложна.

Приглядевшись повнимательнее, я увидел, что дерьмо слегка подсохло на воздухе. Достал пакет для вещественных доказательств и положил в него кучку целиком (вы можете представить себе эту картину в своем воображении). Во время процесса переноса я, вне себя от радости, заметил красный след в кале:

– Похоже, у этого человека геморрой! Если в кале есть кровь, провести тест будет намного проще.

На самом деле я знаю, что это все равно что звать ветеринара к мертвой лошади. Даже если и будет обнаружен компонент ДНК, это может указывать только на то, что данный человек был на месте преступления, и нет уверенности в том, что он имеет отношение к делу.

Когда мы спустились на первый этаж, в руках у нас было множество пакетов с вещественными доказательствами. В Башне Жуи было найдено множество следов: отпечатки обуви, пальцев и ладоней, окурки сигарет, дерьмо… С таким количеством улик и зацепок это дело должно быть раскрыто без особых усилий.

Когда мы выходили из Башни Жуи, за полицейским ограждением стояла группа людей и наблюдала за происходящим. В полицейском участке нам сказали, что пришло много членов семьи, и попросили нас сделать перерыв. Ван Мэн махнул рукой:

– Эта башня – центральное место преступления, но я еще не видел периферийное.

Зоркая Ли Чжэн обнаружила синие трусики на одной из стен башни. Благодаря тому, что эти трусики оказались укрыты карнизом, они была относительно сухими. Обойдя башню несколько раз, мы нашли еще много предметов: бутылки из-под минеральной воды, пачки из-под сигарет, полиэтиленовые пакеты… и даже использованные презервативы.

Ван Мэн снял еще несколько отпечатков пальцев с окна на первом этаже и обнаружил несколько отпечатков ног на земле рядом с башней. Вещественные доказательства на периферийном участке не так важны, как на центральном, да и еще после того как промокли под дождем. Вполне вероятно, что они потеряли свою ценность для сыска, но их отсутствие в любом случае является головной болью. В соответствии с принципом «собирай больше и ничего не упускай» почти все пакеты для вещественных доказательств, которые мы привезли с собой, были израсходованы подчистую.

Члены семей приблизились к оградительной сигнальной ленте. Я коротко рассказал им о ситуации в башне и внешнем виде трупов и велел чуть позже тщательно осмотреть и опознать трупы. Было видно, что члены семей уже поняли, что эти три девочки – их дети.

Ван Мэн достал синие трусики из пакета с вещественными доказательствами и спросил членов семей, узнают ли они это нижнее белье. Одна из женщин ответила:

– Это наши.

Матушка Линь больше не контролировала себя; у нее задрожали губы, и она не могла вымолвить ни слова.

Я сказал им, что для того, чтобы выяснить причину смерти и вынести предварительное заключение по делу, будет проведено вскрытие. Затем передал «Уведомление о вскрытии трупа» сотруднику полицейского участка, велел подписать его у родственников и вернуть мне. Я мало что сказал – в такие моменты слова не имеют значения. Только установление истины является утешением для погибших и их семей.

Мы втроем уже собирались покинуть место преступления и отправиться в анатомический кабинет, но в это время произошла сцена, которую я не забуду никогда в жизни.

Более дюжины родственников одновременно опустились на колени. Такое их поведение испугало нас. Я, Ван Мэн и Ли Чжэн побежали, чтобы помочь им подняться. Я знаю, что, если человек, впав в отчаяние, увидит проблеск надежды, он обязательно ухватится за нее так же крепко, как утопающий, отчаянно хватающийся за соломинку.

В сознании широких масс криминальная полиция похожа на заряженную снайперскую винтовку, черное отверстие ствола которой заставляет преступников трепетать от страха; а наша техническая служба – прицел на этом оружии, дающий наводки и определяющий направление расследования дела.

Было уже за полдень, когда мы приехали в анатомический кабинет. Линь Ваньцин лежала на анатомическом столе, а две другие девочки – на отдельных носилках. Окно анатомического кабинета было открыто; ветер, проносящийся через оконную раму, казалось, даже не свистел, а поскуливал.

Ли Чжэн молчавшая все время с того момента, как мы покинули место преступления, вдруг сказала:

– Братец Лю, на этот раз можно я буду производить вскрытие?

– Но ты же всего несколько раз участвовала во вскрытиях, – сказал я полушутя. – Не переживай так сильно, ладно? Рано или поздно, но однажды ты станешь главным патологоанатомом.

– Я здесь единственная женщина-судмедэксперт и хочу хоть что-нибудь сделать для этих девочек. – Ли Чжэн, опустив голову, со спокойным выражением лица посмотрела на труп на столе. – Не встав на место главного патологоанатома, никогда не получится самому определить направление движения скальпеля. Поскольку рано или поздно я стану главной, почему это не может произойти сегодня?

Ван Мэн молча выставил за спиной большой палец и, подмигнув, посмотрел на меня. Я кивнул и указал ей на скальпель, лежащий с правой стороны от трупа:

– Можешь попробовать.

При переворачивании трупа обнаружились трупные пятна на обнаженной части спины, и после нажатия окрас не исчез; трупное окоченение начало ослабевать, роговица глаз сильно помутнела, и труп начал разлагаться. Основываясь на температуре в последние дни, можно было сделать вывод, что время смерти составляет около 72 часов, что соответствовало второй половине пятницы.

Детская грудная клетка была вскрыта, во многих органах обнаружены признаки застоя крови, что являлось очевидным признаком удушья. Череп и головной мозг были вскрыты, но никаких явных повреждений мозговой ткани не обнаружилось. Мышцы шеи сильно кровоточили, подъязычная кость была сломана, а шея находилась под давлением. Было установлено, что именно удушение или сдавливание шеи привело к асфиксии и смерти.

Навыки владения хирургическим инструментом у Ли Чжэн действительно были хорошие, а движения – гладкие и аккуратные. Если она будет больше тренироваться,

После того как Ли Чжэн, в соответствии с правилами, извлекла материалы для исследования, она сосредоточилась на гениталиях девочки. Нахмурившись, произнесла:

– У девственной плевы свежий разрыв.

На внутренней стороне бедра девочки, около промежности, наблюдалось отслоение эпидермиса, обнажающее розовую подкожную клетчатку.

Несмотря на то, что был морально готов к этому, я все равно почувствовал, как сжалось мое сердце, а затем вспышка гнева ударила мне прямо в лоб. Я не смог удержаться от желания дотронуться до шрама на затылке – и вдруг понял, что на мне перчатки.

Учитель однажды сказал мне, что нам, как судмедэкспертам, часто необходимо играть роль стороннего наблюдателя и пытаться максимально отстраниться от расследования, чтобы быть объективным. Однако до сего дня я еще не достиг этого в полной мере.

– Странно, но повреждение влагалища не очень серьезное, – сказала Ли Чжэн. – Само собой, сексуальное насилие в отношении девочек нанесло бы серьезный вред их половым органам… Братец Лю, посмотри, за исключением нескольких царапин на влагалище, в нем нет рваных ран.

Ситуация с двумя другими девочками была почти такой же: повреждения их влагалищ были не очень серьезны. Однако я вовсе не думал, что это проявление совести преступника или его милосердия. Преступник совершил сексуальное насилие над тремя девочками. Возможно, имелась какая-то особая причина, из-за которой повреждения влагалища у девочек были легкими…

Я вспомнил слова матушки Линь о том, что, когда они искали детей в парке, дверь башни была заперта. Немедленно связался с сотрудниками полицейского участка и попросил их уточнить конкретное время, когда в Башню Жуи заперли дверь. По словам администратора парка Ван Цзяня, она была закрыта в 11 часов утра. Другими словами, дети уже находились в башне до 11 часов в пятницу и, весьма вероятно, были убиты в это время. Но, согласно результатам вскрытия, девочки умерли чуть позже.

После этого мы отправились в лабораторию ДНК, чтобы провести исследования в муниципальном управлении, – и наконец вечером получили отчет. Вернувшись в управление, Ван Мэн и Ли Чжэн собрались вместе, чтобы разобраться в этом деле. Ван Мэн сказал, что на месте происшествия было обнаружено много отпечатков пальцев, но большинство из них были неполными, и можно использовать только три из них. Однако в базе данных криминалистов не оказалось совпадений.

Как и ожидалось, большинство вещественных доказательств, обнаруженных на месте преступления, не содержали ДНК, включая и презервативы. Однако среди множества окурков, обнаруженных на месте преступления, на пяти удалось выделить ДНК. Среди них ДНК на четырех окурках сигарет марки «Хатамен» принадлежала одному и тому же мужчине, а на остальных окурках сигарет марки «Байша» и в кале на месте преступления были обнаружены ДНК других мужчин. Это показывало, что на месте происшествия побывали по меньшей мере трое мужчин, и именно они являются тремя подозреваемыми в этом деле.

Ни у одной из трех девочек во влагалищах не было мужских компонентов ДНК. На синих трусиках была обнаружена смешанная ДНК; за исключением ДНК самой Чжоу Тун, другая соответствовала ДНК, обнаруженной в кале. Это свидетельствовало в пользу того, что испражнявшийся человек контактировал с нижним бельем Чжоу Тун.

Мы почувствовали подъем: в условиях отсутствия видеонаблюдения и других улик ДНК в сигаретных окурках и кале, естественно, стала важнейшей основой для расследования и раскрытия дела. В процессе раскрытия этого преступления появились, что называется, проблески.

Однако нам пришлось быстро успокоиться. В нашей стране нет единой базы данных ДНК национального масштаба. Просто полагаться на результаты тестов, чтобы найти кого-то, равносильно поиску иголки в стоге сена.

После консультации с судмедэкспертом Сюем из муниципального управления мы решили использовать Y-хромосому для генетического исследования методом перебора. В нашей местности завершено строительство хранилища Y-хромосом, и по всем семьям местных жителей, проживающих здесь постоянно, завершен сбор информации и запись в этом хранилище.

Нам нужно было всего лишь собрать несколько образцов из нескольких поколений одного клана, чтобы определить характеристики Y-хромосомы для всего клана. Если сравнить Y-хромосому подозреваемого с определенной семьей, то в принципе можно определить, что он является членом этой семьи, что значительно сужает рамки расследования.

Муниципальное управление провело анализ ДНК трех подозреваемых на наличие Y-хромосомы и сделало неожиданное открытие. Y-хромосомы в окурках сигарет марки «Байша» и в испражнениях были гомологичны, то есть принадлежали одному фамильному клану.

Прежде чем проводить расследование методом перебора в отношении клана с найденной Y-хромосомой, необходимо было сформулировать характерные черты подозреваемого. Ночью в конференц-зале бригады криминальной полиции было тихо. Обсуждались различные ситуации, было очень мало других зацепок по этому делу, ценной следственной информации не хватало. Выслушав наш совместный с Ван Мэном доклад, начальник управления Фэн выразил надежду, что с помощью новых технологий мы добьемся прорыва в этом деле.

Что касается количества подозреваемых, то большинство коллег считали, что их должно быть от двух до трех человек. Доводы были очень просты: во-первых, на месте преступления побывали трое мужчин, и двое из них принадлежали к одной семье, так что весьма вероятно, что преступления они совершали вместе; во-вторых, одному человеку было бы трудно контролировать трех девочек одновременно.

Что касается того факта, что девочки подверглись сексуальному насилию, но травмы оказались незначительными, то по этому поводу началось всеобщее обсуждение, и в конце концов коллеги пришли к почти единодушному выводу о том, что сексуальная функция подозреваемого была ослабленной, поэтому он не мог использовать свой половой орган для завершения сексуального насилия.

Видя, что я молчу, начальник управления Фэн попросил меня рассказать о моих мыслях.

Что касается количества участников преступлений, то я склонялся к тому, что преступление было совершено одним человеком. Один человек может совершить сексуальное насилие и убийство. Согласно результатам вскрытия, причина смерти трех девочек была одинаковой – все они умерли от удушения, вызванного сдавливания шеи; более того, методы нанесения травм трем девочкам, включая характеристики и степень повреждения влагалищ, были в целом идентичными.

Что касается возраста подозреваемого, мне казалось, что он должен быть молодым человеком. Поскольку трупы трех девочек не имели следов перетаскивания, это указывало на то, что местоположение трупов не изменилось после смерти, а следовательно, местом преступления являлся верхний этаж башни, и дети поднялись

Основываясь на результатах вскрытия, я выдвинул другую гипотезу: жертва № 1, Линь Ваньцин, лежала на спине, но трупное пятно находилось у нее на спине, а на внутренней поверхности бедра была посмертная травма, которая указывает на то, что после смерти ее переворачивали или даже насиловали. Таким образом, подозреваемый, скорее всего, оставался на месте преступления в течение длительного времени или вернулся туда после совершения преступления.

Я накрепко запомнил наставления моих учителей и анализировал дело только с точки зрения криминалистики. Но в конференц-зале все равно, что называется, взорвался котел – все стали спорить наперебой. В конце концов начальник управления Фэн принял решение, словно хлопнул по столу: количество преступников по-прежнему считалось превышающим двух человек, но возраст был установлен в диапазоне от 10 до 65 лет. Судя по двум сигаретным окуркам, найденным на месте преступления, можно было сделать вывод о низком материальном уровне подозреваемых[132].

Вернувшись в офис, я не стал включать свет. Ли Чжэн пришла меня утешить. Она сказала, что мой анализ имеет внутреннюю логику, но, возможно, все уже привыкли к преобладающей роли ДНК-тестов и не сомневаются в результатах этих анализов.

Вскоре благодаря сравнению с библиотекой Y-хромосом окурки сигарет марки «Байша» и Y-хромосома в кале на месте происшествия были соотнесены с семьей Чу из города Цифэн[133]. Y-хромосому из четырех сигаретных окурков «Хатамен» соотнесли с семьей Ван из того же города. Однако существовало множество ветвей и членов этих двух семей, отчего у всех нас заболела голова.

Я обратился за помощью к судмедэксперту Сюю из муниципального управления. Тот рассказал мне, что недавно он разработал новый набор реактивов, который позволяет обрабатывать более 60 позиций. При многократных передачах гомологичной Y-хромосомы генетический материал постепенно претерпевает незначительные изменения. Преимущество использования нескольких позиций заключается в том, что эти тонкие различия могут быть проверены и выделены, тем самым уточняя семейные ветви и сужая область исследования.

Из генетической лаборатории пришли хорошие новости. ДНК с окурка сигареты марки «Хатамен» была напрямую соотнесена с ДНК подозреваемого по фамилии Ван. ДНК с окурка сигареты марки «Байша» была соотнесена с одной из немногих ветвей семьи Чу, но ДНК в кале не была соотнесена с местными ветвями этих фамилий.

Получив отчет о проверке, мы просто одурели. Подозреваемым по фамилии Ван на самом деле был сам администратор парка и смотритель башни Ван Цзянь. Ван Мэн хлопнул себя по лбу и раздраженно произнес:

– Почему я раньше не подумал, что он окажется убийцей? Нет ничего необычного в том, что охранники воруют сами у себя!

Я кивнул:

– Это может объяснить противоречие в местонахождении трупа Линь Ваньцин и ее посмертных травмах. У Ван Цзяня есть ключ от башни, и у него же есть все возможности совершить преступление. По крайней мере, чтобы надругаться над трупами…

Без лишних слов мы немедленно доложили руководству. Было выделено большое количество полицейских, чтобы, с одной стороны, задержать Ван Цзяня, а с другой – провести расследование в отношении семьи Чу.

Хотя у Ван Цзяня были законные основания появляться на месте преступления, но трупы девочек уже сказали нам правду. Во время допроса Ван Цзянь покраснел и признался, что, обнаружив тело, он хотел выяснить, есть ли там какие-нибудь ценные вещи. Увидев полуобнаженные тела девочек, он не смог удержаться и совершил развратные действия над телом Линь Ваньцин.

Похоже, что убийца не задерживался на месте преступления и не возвращался туда – это Ван Цзянь передвинул труп. С точки зрения криминальной психологии, если б Ван Цзянь был убийцей, он определенно предпочел бы вывезти трупы или спрятать их, чтобы попытаться максимально оттянуть момент обнаружения тел, вместо того чтобы сообщать о преступлении. Он вряд ли являлся убийцей.

Вернувшись в офис, Ван Мэн сказал:

– Я только что спрашивал командира отряда Ли: в одной из ветвей фамилии Чу есть человек по имени Чу Яньцян. Он сбежал из дома более тридцати лет назад, и его местонахождение неизвестно. В настоящее время он, по-видимому, является основным подозреваемым.

Ли Чжэн кивнула:

– Это всего лишь один из подозреваемых – тот, кто оставил окурки, – а на другого подозреваемого, который оставил кал, у нас пока ничего нет.

Небо за окном постепенно темнело, и Ли Чжэн, выпятив нижнюю челюсть, спросила:

– У нас слишком маленькая зона охвата. А что, если подозреваемый не местный?

Я кивнул. Похоже, зона охвата действительно нуждалась в расширении.

Оба подозреваемых принадлежали к клану Чу, а Чу из города Цифэн происходили из деревни Чуцзяцунь, поэтому я отправился туда, чтобы проверить их генеалогию. Выяснилось, что предки жителей деревни Чуцзяцунь приехали из уезда Хунхуа[134] городского округа Цзиньчэн[135] в середине правления империи Цин[136]. После расспросов деревенских старожилов обнаружилось, что причина, по которой предки семьи Чу переехали в эти края, заключалась в том, что во время одной драки они оттаскали своих врагов за косы. Во времена империи Цин дернуть мужчину за косу считалось уголовным преступлением[137], и предки семьи Чу с перепугу сбежали в город Цифэн.

Начальник управления Фэн выделил сотрудников, чтобы определить местонахождение Чу Яньцяна, а Ван Мэн и Ли Чжэн были отправлены в уезд Хунхуа города Цзиньчэн, чтобы найти представителей клана Чу в деревне Чуцзяцунь и проверить, не найдутся ли какие-либо следы подозреваемого, оставившего кал.

В координации с местным отделом общественной безопасности мы быстро нашли клан Чу в уезде Хунхуа. Это очень большой клан, насчитывающий более ста ветвей. Я и Ли Чжэн при поддержке местного полицейского участка выполнили работу по сбору образцов крови членов фамильного клана Чу. За две недели были собраны тысячи образцов крови, и наши руки дрожали от усталости.

Образцы крови упаковали и отправили на анализ. Было установлено, что одна из ветвей клана Чу в высокой степени соответствует Y-хромосоме, обнаруженной в кале на месте преступления. Эта новость так взволновала меня, что я не мог заснуть всю ночь.

Прочесывая эту ветвь, мы установили личность подозреваемого по имени Чу Цзюньшэн, чья ДНК полностью совпала с ДНК кала на месте преступления. После того, как мы нашли подозреваемого, на душе у всех стало полегче, и мы наконец-то решили вернуться домой. Начальник Ли из следственного отряда прибыл ночью, чтобы допросить Чу Цзюньшэна, но тот отказался признать, что был в городе Цифэн, находившемся более чем в 2000 километрах от уезда Хунхуа.

Оставаться дальше в округе Хунхуа не имело смысла. Мы с Ван Мэном вяло обсуждали, какой рейс заказать, чтобы вернуться побыстрее, как вдруг Ли Чжэн сказала:

– Судя по количеству анализов ДНК, которые мы сделали, то, что результаты тестов совпадают, указывает на то, что коэффициент правдоподобия составляет примерно десять в десятой степени. Если говорить про такую вероятность, то самое большее у одного человека из миллиарда людей окажется такой же результат, как у него. Даже если он не является подозреваемым, у него должны быть тесные связи с подозреваемым.

Мы немедленно проверили информацию о членах семьи Чу Цзюньшэна и выяснили, что у него есть брат-близнец по имени Чу Цзюньли, который работает в Шэньчэне[138] инженером в Институте биологических исследований. Посмотрев на фотографию Чу Цзюньли на экране компьютера, я убедился, что это точная копия Чу Цзюньшэна. Я показал Ли Чжэн поднятый вверх большой палец.

Согласно теории судебно-медицинской экспертизы существенных вещественных доказательств, разнояйцовые близнецы происходят из двух оплодотворенных яйцеклеток, и их родство ДНК аналогично родству родных братьев и сестер; однояйцовые же близнецы происходят из одной и той же оплодотворенной яйцеклетки, и их ДНК в точности совпадает – они одного пола, и их внешность почти одинакова. Иногда даже их собственные родители с трудом отличают одного от другого. В прошлом технологии обработки ДНК не позволяли идентифицировать и отличать друг от друга однояйцевых близнецов, но теперь это возможно, хотя и очень сложно. Потому что, хотя у однояйцевых близнецов и одинаковая врожденная ДНК, но постепенно некоторые вещества претерпевают незначительные изменения.

Поскольку младший брат не является убийцей, то таковым должен быть старший брат-близнец. Доложив об этом руководству, мы немедленно заказали билеты на самолет до Шэньчэна, где находился Чу Цзюньли.

Мы встретились с ним в Институте биологических исследований в Шэньчэне. Ван Мэн прошептал мне:

– Этот парень в очках – воспитанный и порядочный, он не похож на «плохиша».

Я покачал головой – я не могу судить о людях по их внешности.

Результаты анализа ДНК Чу Цзюньли подтвердили, что он и Чу Цзюньшэн – однояйцовые близнецы и их ДНК соответствует ДНК, найденной на месте преступления. Однако коллеги Чу Цзюньли подтвердили, что в ходе завершения научно-исследовательского проекта он целую неделю работал сверхурочно и не мог появиться на месте преступления в городе Цифэн.

Ни один из братьев-близнецов не являлся преступником. Неужели ДНК, которой мы всегда так доверяли, солгала? Такая ситуация вышла за пределы нашего понимания, и я уже почти стал подозревать, что «Теория судебно-медицинской экспертизы существенных вещественных доказательств», которую я изучал ранее, является ложной.

Атмосфера за ужином была гнетущей. Ли Чжэн налила бокал водки и поставила его передо мной:

– Братец Лю, неужели столько наших усилий были напрасны?

Я вздохнул:

– Боюсь, на этот раз мы потерпели полное фиаско.

Ли Чжэн покачал головой:

– Я уверена, что мы не ошиблись с направлением. Братец Лю, как ты думаешь, есть ли третий человек, чья ДНК совпадает с ДНК этих братьев-близнецов? Я, как подумаю об этих трех бедных детях, понимаю, что не могу сдаться… Мы должны найти убийцу.

Мне казалось, что у меня перед глазами стоит пелена, словно бумага оконного переплета, которую просто еще не проткнули. На самом деле, и я подумал о другой возможности. Анализ ДНК ограничен вероятностью, и может существовать случайное сходство ДНК двух неродственных людей… Если это так, то дело действительно может остаться нераскрытым «висяком», и это наихудший результат, который я мог себе представить. Я осторожно дотронулся до шрама на затылке, взял бокал и выпил его залпом, а потом опять начал проверку.

Мы отправились в подразделение Чу Цзюньли, чтобы проверить его личное дело, и обнаружили, что он работал в Шэньчэне за исключением новогодних праздников. И всего один раз – год назад – взял недельный отпуск, потому что «отправился в Третью народную больницу города Шэньчэна, чтобы стать донором костного мозга».

В Третьей народной больнице города Шэньчэна мы проверили медицинскую карту Чу Цзюньли и обнаружили, что он действительно был донором костного мозга год назад. С помощью сотрудников больницы мы выяснили, что реципиентом костного мозга был Хань Цзе из города Цифэн.

«Пересадка костного мозга! Город Цифэн!» Словно вспышка молнии в сердце, а в ушах – гром. Меня пробила дрожь, и я покрылся холодным потом. Я и раньше обдумывал различные варианты, но не принимал во внимание особый случай изменения ДНК человека. Нет! Это не просто изменение; если быть точным, это обладание двумя наборами ДНК.

Да, люди, перенесшие трансплантацию костного мозга, будут иметь два набора ДНК. Поскольку гемопоэтические стволовые клетки – гемоцитобласты – образуются в измененном органе, полученная ДНК крови соответствует ДНК донора. А в органах, не связанных напрямую с системой кроветворения, ДНК не изменилась, и она такая же, как и до трансплантации. Ли Чжэн была действительно права: оказывается, был третий человек, чья ДНК соответствовала ДНК братьев-близнецов. Этот Хань Цзе был именно тем человеком, которого мы искали.

Я уже собирался доложить о ситуации руководителю, когда зазвонил телефон. Это был судмедэксперт Цзян. Он сказал мне, что местонахождение Чу Яньцяна установлено. Он погиб в автокатастрофе более 20 лет назад. Его жена забрала сына и вышла замуж во второй раз за мужчину по фамилии Хань. Сына звали Хань Цзе. Как главный подозреваемый после обнаружения ДНК на сигаретных окурках, он уже объявлен в розыск.

Я рассказал судмедэксперту Цзяну, что Хань Цзе подозревается не только по ДНК сигаретных окурков, но и по ДНК кала, потому что у него оказалось два набора ДНК. Этот результат подтверждал мой вывод о том, что молодые и взрослые мужчины совершают преступления в одиночку.

Положив трубку, я закричал во весь голос. Ван Мэн и Ли Чжэн удивленно посмотрели на меня.

Когда Хань Цзе был найден, наш коллега, ответственный за его арест, был ошеломлен. Этот человек вовсе не походил на дьявола во плоти, как мы себе представляли, а больше походил на получеловека-полупризрака. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел порно на компьютере – неухоженный, бледный, мрачный, один в прокуренной комнате. Он совсем не сопротивлялся и равнодушно признал свою вину.

После смерти своего отца Чу Яньцяна молодой Хань Цзе вместе с матерью сменил фамилию на Хань. Когда у него был диагностирован лейкоз, семья запустила сбор пожертвований в интернете на краудфандинговой

Возрожденный Хань Цзе во время госпитализации влюбился в сестру другого пациента. После выписки из больницы он восстанавливал силы дома, а девушка часто навещала его. Однако буквально в прошлом месяце она предложила ему расстаться из-за сексуальных проблем Хань Цзе.

Операция по пересадке костного мозга прошла успешно, но по какой-то причине после операции Хань Цзе стал импотентом. Он решил, что его жизнь была неудачной, что общество слишком несправедливо по отношению к нему, и у него начались проблемы с психикой.

В тот день, когда Хань Цзе бродил по водному парку, ему пришла в голову мысль о самоубийстве. Но когда он увидел трех девочек, ловящих рыбу на берегу реки, эта мысль сменилась другой – еще более ужасной, – и он заманил детей в Башню Жуи. У трех девочек были очень хорошие взаимоотношения; ему достаточно было контролировать только одну из них, а две другие послушно следовали за ними.

Тем временем Ван Цзянь, администратор парка, отправился в Башню Жуи, чтобы запереть дверь. Хань Цзе приказал девочкам не издавать ни звука. Ван Цзянь несколько раз крикнул и, увидев, что никто не откликнулся, запер дверь башни. Хань Цзе приставал к трем девочкам по очереди и пытался изнасиловать их, но обнаружил, что ничего не может сделать.

Позже он услышал, как кто-то выкрикивает имя Тунтун. Девочка в шортах встала и хотела закричать. Хан Цзе толкнул ее к стене и сильно сжал ее шею, пока она не обмякла. Маленькая ручка медленно разжалась, и вода из ведра разлилась по полу.

Хань Цзе сказал, что сначала он не хотел никого убивать, но неожиданная ситуация заставила его испугаться разоблачения, поэтому, чтобы уничтожить свидетелей, он задушил двух других девочек. Одна из них активно сопротивлялась.

После этого Хань Цзе внезапно захотелось испражниться, но у него не было с собой никакой бумаги, поэтому он снял нижнее белье с той, что сопротивлялась, и подтерся им. Потом открыл окно на втором этаже, вылез наружу и затем закрыл его.

… Я спрятал лицо в ладонях и погрузился в прострацию. Люди из одного фамильного клана: одни обладают широкой душой и жертвуют свой костный мозг, чтобы спасти других, а другие не знают благодарности и ненавидят всех… Я вспомнил одну фразу: тот, кто спасается сам, всегда будет спасен, а тот, кто любит других, того всегда будут любить. Но если человек откажется от себя, то никто не сможет его спасти.

Размышляя о процессе раскрытия этого дела, я чувствую, что здесь много совпадений, но мы были правы, с самого начала обратив внимание на клан Чу. Именно потому, что Хань Цзе и Чу Цзюньли принадлежат к одному клану, пересадка костного мозга была успешной.

Технология ДНК-анализа – это разящий меч наших органов общественной безопасности при расследовании и раскрытии дел. С его помощью мы можем значительно сократить время расследования, а иногда даже непосредственно вычислить подозреваемых. Все, от руководителей до рядовых полицейских, знают о важности анализа ДНК, и все расследования будут строиться вокруг него.

Однако технология ДНК-анализа все еще находится в стадии разработки и совершенствования. Из-за особенностей самого анализа он иногда становится палкой о двух концах, которая мешает расследованию и раскрытию дел, остается загадкой и даже может инициировать сфабрикованные дела и ложные приговоры.

8. Люди, погибшие в огне, и через семь дней как живые стояли передо мной

При обычном пожаре существует лишь один очаг возгорания. Если есть два или более очага возгорания и они расположены далеко друг от друга, то, по сути, это поджог.

Рано утром, как раз в начале рабочего дня, судмедэксперт Ли Чжэн получила уведомление из канцелярии по идейно-политической работе, в котором ее информировали о том, что ей необходимо подготовиться к проведению мероприятий, связанных с ее переводом из состава стажеров в штатные сотрудники органов полиции. Ли Чжэн была так взволнована, что чуть не запрыгнула на стол от радости:

– Наконец-то я могу надеть красивую полицейскую форму… Я решила пригласить всех сегодня на ужин!

Офис мгновенно загорелся и пришел в движение – народ принялся обсуждать на все лады, где бы отметить положительный поворот в служебной карьере госпожи Ли.

Внезапно раздался звонок телефона. Ван Мэн поднял трубку, и улыбка на его лице постепенно застыла. Он повесил трубку и беспомощно посмотрел на нас:

– Отложите на время банкет. В коттеджном поселке «Паниэр» произошел пожар.

Ли Чжэн, вскочив со стула, с напряженным выражением на лице спросила:

– В каком районе это находится? Это серьезно?

– В коттедже номер двадцать шесть в зоне В в три часа ночи погибли два человека. Люди, живущие в этом поселке, либо очень богаты, либо очень влиятельны. На вилле, где произошел пожар, хранилась коллекция ценных произведений каллиграфии и живописи. Хотя пожарная команда прибыла вовремя, пожар был слишком сильным…

Выражение лица Ли Чжэн немного смягчилось:

– Может быть, мы отправимся прямо сейчас?

Ван Мэн кивнул:

– Отправляемся!

Мы остановились перед коттеджем, уже огороженным лентой безопасности, и в лицо нам ударил запах дыма и гари. Глядя вверх, можно было заметить, что большинство окон этого трехэтажного коттеджа затемнены. К счастью, дворы и постройки в поселке расположены довольно далеко друг от друга и пожар не смог распространиться на соседние участки.

За пределами зоны безопасности медленно прохаживался мужчина средних лет в очках в золотой оправе. Его элегантный шерстяной костюм европейского кроя был испачкан сажей и пеплом, а волосы, уложенные бриллиантином, растрепались. Он закурил сигарету и протянул другую охраннику, сидевшему на корточках на земле. Лицо последнего было настолько серым, что его черты трудно было разглядеть. Марля, обмотанная вокруг его правого запястья, была совсем черной. Охранник взял сигарету левой рукой и засунул ее за ухо.

Мужчиной средних лет был Шэнь Цзюньи, владелец виллы. Обычно он здесь не бывал; в коттедже жили его отец, Шэнь Вэньфэн, и домработница Ли Мэйхуа. Сидевший на корточках охранник был мужем Ли Мэйхуа, он участвовал в тушении пожара.

Выражение лица Ван Мэна стало серьезным и сосредоточенным:

– Такого рода пожары наиболее проблемны. Высокая температура горения в сочетании с использованием пожарными водометов высокого давления приводят к уничтожению многих следов и вещественных доказательств. Это будет проверкой профессионального уровня наших специалистов.

Надев бахилы, я привычно дотронулся до шрама на затылке, собрался с мыслями и вошел в коттедж, ступая по мокрой земле. Предметы, опаленные огнем, часто становятся более хрупкими, и Ван

Гостиная соединялась с тремя другими комнатами. Ли Чжэн, указав на качающуюся и грозящую рухнуть хрустальную люстру в центре гостиной, сказала:

– Товарищи, будьте осторожны!

Мы поспешно подались в сторону и обошли люстру сбоку.

Повсюду в гостиной были разбросаны предметы, стена почернела, а огромный ЖК-телевизор обгорел и покорежился. На мраморном чайном столике стояло несколько стеклянных бокалов.

Ван Мэн остановился:

– Шэнь Цзюньи сказал, что его отец живет в главной спальне с южной стороны гостиной, а домработница – в маленькой спальне напротив. Давайте пройдем в главную спальню.

Дверь в хозяйскую спальню была полуотворена, а бо́льшая ее часть закопчена до черного цвета. Внутренняя сторона двери несколько деформировалась, но внешняя сторона выглядела не пострадавшей. Ван Мэн был удивлен:

– Какая качественная дверь…

Большинство вещей в спальне сгорели дотла, и все они приобрели серые и черные оттенки. На кровати на спине лежал труп. Кожа, волосы, гениталии и другие отличительные признаки были сожжены, обнажились обугленные мышцы. Ли Чжэн с волнением сказала:

– Я впервые вижу, как труп вот так обгорает в огне. Я даже не могу определить внешность и пол. Как же определить личность погибшего?

Я был психологически давно готов к этому:

– Большинство трупов после огня выглядят именно так. Не волнуйся, у нас, судмедэкспертов, есть метод.

На полу возле окна лежал прямоугольный предмет, похожий на обломки подвесного кондиционера. Стекла в окнах разбились, но на полу осталось очень мало осколков; металлические оконные рамы обожжены и деформированы. Ван Мэн высунул голову из окна:

– Все стекло полетело наружу… Похоже, очаг возгорания был в этой спальне.

Очаг возгорания находился в относительно герметичном помещении. Высокая температура горения привела к повышению давления воздуха в помещении, и после того, как стекло лопнуло, поток воздуха вытолкнул его наружу. Следы горения на двери и состояние окна указывают на то, что очаг возгорания находился именно здесь.

Мы подошли к трупу; Ван Мэн достал красную табличку «вещественное доказательство № 1» и положил ее рядом. Левая рука покойника сжалась в комок, в то время как правая исчезла, оставив после себя только обугленную палку вместо кости предплечья. Конечности были согнуты.

Ли Чжэн взволнованно сказала:

– Я знаю, это типичная «поза боксера», о которой я читала!

«Поза боксера» – это явление, возникающее, когда мышцы затвердевают и сокращаются в ответ на высокую температуру. Мышцы-сгибатели у человека развиты сильнее, чем мышцы-разгибатели, и обладают более сильной способностью сокращаться. Конечности часто согнуты, словно в защитной стойке боксера в поединке. Это и называется «поза боксера».

Ван Мэн, приняв свирепую позу, взмахнул кулаком:

– С госпожой Ли всё в порядке, ее теоретические знания весьма основательны!

Ли Чжэн, хитро прищурившись, надела перчатки и провела осмотр трупа вместе со мной.

– Похоже, он сгорел заживо…

Я покачал головой:

– Не обязательно. Сжигание трупов после смерти также может привести к формированию «позы боксера». Давай посмотрим, что покажет вскрытие. По мере того, как мышцы и кожа сгорают и обугливаются, а ткани сокращаются, шрамы становятся светлее или даже полностью исчезают.

Я и Ли Чжэн совместными усилиями перевернули тело и обнаружили на спине трупа кусочек красной кожи. Более того, часть синей простыни и матраса под телом, площадью примерно 10 квадратных сантиметров, не сгорели – и теперь бросались в глаза на фоне обугленной кровати.

Ли Чжэн спросила меня с озадаченным выражением лица:

– Как могло случиться, что у трупа на спине осталось место с незначительными ожогами?

Я поднял голову:

– С одной стороны, это показывает, что матрас не является местом возгорания, а с другой стороны – что покойный все время лежал на кровати, не переворачивался и не пытался убежать… Первая задача при обследовании места пожара – определить очаг и причину возгорания. Есть много способов определить точку возгорания, степень горения, направление огня, следы на стене и обнаружение вспомогательных горючих материалов. Кроме того, существует множество причин для возникновения пожара. В дополнение к поджогу причиной пожара могут стать старая электропроводка, зажигалка, окурок сигареты и кровать с электрическим одеялом.

Кровать была расположена у восточной стены, а расстояние от нее до окна составляло два метра. Я указал на тело и сказал Ли Чжэн:

– Правая рука покойного выгорела сильнее; это указывает на то, что сила пожара с правой стороны была больше, чем с левой, и там же должен был находиться очаг возгорания.

На месте происшествия не было обнаружено следов вспомогательных средств горения или легковоспламеняющихся веществ. Некоторые такие вещества не оставляют следов или запахов после горения – например, алкоголь; в то время как другие оставляют следы и запахи – такие как бензин, керосин и тому подобное.

Зоркая Ли Чжэн нашла в куче пепла рядом с кроватью кусочек металла, который, хотя и был обгоревшим до черноты и несколько деформированным, все же отличался от других предметов. После того, как Ван Мэн сделал снимок, он взял эту металлическую деталь и рассмотрел ее поближе:

– Эта металлическая пластинка очень похожа на ту, что используется в зажигалке. – Он достал пакет для вещественных доказательств и положил в него находку.

Ли Чжэн задумчиво произнесла:

– Поскольку очаг возгорания был обнаружен в главной спальне, то должна была загореться и маленькая спальня напротив.

Ван Мэн махнул рукой:

– Пойдем посмотрим.

Мы вошли в маленькую спальню. Прямо напротив двери стояла кровать, которая сгорела не полностью. Ван Мэн достал красную табличку с надписью «вещественное доказательство № 2» и положил ее на кровать рядом с телом.

Ли Чжэн посмотрела на труп и сказала:

– Та же «поза боксера»; кожа и мышцы обуглились, и уже невозможно различить пол и внешность покойного.

Но когда мы перевернули тело, то обнаружили на спине целый кусок кожи. Ли Чжэн кивнула:

– Покойник номер два, как и номер первый, в ходе пожара не менял своего положения.

Вещи и труп в маленькой спальне обгорели не меньше, чем в хозяйской спальне. Осмотрев двери, окна и трупы, я с удивлением обнаружил, что сторона тела покойного, расположенная дальше от двери, обуглена в большей степени.

– Как такое могло случиться? Разве очаг возгорания находился не в главной спальне? – с подозрением спросила Ли Чжэн. – Если огонь распространялся оттуда, то сильнее всего должна была гореть сторона рядом с дверью.

У меня мелькнула мысль:

– Судя по всему, здесь был еще один очаг возгорания.

При обычном пожаре существует лишь одна точка возгорания. Если есть две или более точек возгорания и они расположены далеко друг от друга, то, по сути, это поджог. Таким образом, перед нами

Выйдя из маленькой спальни, мы прошли в кабинет. На стене висело несколько незаконченных работ по каллиграфии и живописи, а на полу было разбросано множество несгоревших деревянных брусков, похожих на «небесные» или «земляные» столбы[139] для крепления свитков с каллиграфией и живописью.

Мы нашли на кухне горшок на трех ножках и кое-какую посуду, а затем поднялись на второй и третий этажи, чтобы осмотреть другие комнаты виллы.

На втором этаже находилась роскошно оформленная ванная комната с ванной, наполненной водой. На третьем этаже располагалась большая терраса с различными цветами и растениями. Возможно, благодаря оперативной работе пожарных степень горения на втором и третьем этажах оказалась относительно невелика, и это также свидетельствовало о том, что очаг возгорания находился на первом этаже.

На полу террасы лежал тонкий слой пыли. Ван Мэн присел на корточки, внимательно присмотрелся и обнаружил несколько отпечатков ног. Вздохнул:

– Жаль, что на вилле не найдено обуви, а ноги покойников обожжены и деформированы. Невозможно сравнить или исключить что-либо.

Ли Чжэн была немного озадачена:

– Братец Лю, почему-то мне кажется, что эти два человека вели себя одинаково во время пожара и совсем не боролись за свою жизнь. Разве они не могли убежать? Если б они забежали на крышу, то, возможно, спаслись бы…

Ли Чжэн просто не хватало опыта, поэтому я ответил:

– Да это же просто. Крупные пожары часто сопровождаются густым дымом и токсичными газами, такими как угарный газ. При вдыхании большого количества таких газов люди чаще всего получают отравление и теряют возможность двигаться, прежде чем погибнут от ожогов.

После осмотра места происшествия мы покинули коттедж с большим количеством пакетов с вещественными доказательствами. Подошедший Шэнь Цзюньи сказал, что хочет, чтобы мертвые были похоронены как можно скорее, и спросил, можем ли мы что-нибудь сделать для пожилого человека и домработницы. Несколько вызывающих сомнение моментов наталкивало нас на мысль о том, что это, скорее всего, уголовное дело, поэтому мы в конце концов убедили семью провести вскрытие тел погибших.

Мы сообщили в анатомический кабинет, чтобы приехали и забрали тела, и велели сотрудникам полицейского участка временно оцепить место происшествия и никого туда не пускать. Шэнь Цзюньи выглядел смущенным:

– Товарищ полицейский, в коллекции моего отца есть много произведений каллиграфии и живописи. Эти вещи боятся огня и дыма. Я хотел бы принять все возможные меры, чтобы спасти их как можно скорее.

Ван Мэн последовал за ним. Через полчаса они вышли. По выражению лица Шэнь Цзюньи было ясно видно, что ситуация была не очень хорошей. Ван Мэн сказал, что Шэнь Цзюньи только что обнаружил: шедевры каллиграфии и живописи в кабинете были серьезно повреждены, а некоторые артефакты исчезли.

Сначала мы отправились в муниципальное управление для осмотра, а после короткого обеда у нас уже не было времени на отдых, и мы поспешили в анатомический кабинет. Там стоял странный запах: смешанные воедино «ароматы» от самих трупов, крови, а также запах зажаренного на гриле и слегка разложившегося мяса. Совершенно неописуемо…

Судя по внешнему виду трупов, оба погибших сгорели заживо. Трупные пятна были ярко-красными, поверхности выглядели засаленными, конечности согнуты в «позе боксера», а на коже всего тела имелись множественные рваные раны. Нам нужно было путем вскрытия установить их личности и причину смерти.

В тот момент на столе для препарирования лежал труп № 1, найденный в хозяйской спальне. Я стоял в основной позиции для работы скальпелем справа от покойного. Его мышцы стали плотными и твердыми из-за карбонизации.

Я аккуратно разрезал мышцы груди и живота покойного, а затем отделил справа мышцы грудной клетки от ребер, предоставив препарировать левую сторону Ли Чжэн. Она выпрямилась и подняла скальпель, но, похоже, недооценила прочность мышц обугленного трупа и лишь слегка порезала его. Поджав губы, произнесла:

– Я не верю, что не смогу этого сделать.

– Будь осторожна, не порежься!..

Ли Чжэн, сделав глубокий вдох, отдернула левую руку, но было уже поздно.

Она обладала солидной теоретической подготовкой, а также храбростью и бесстрашием квалифицированного судмедэксперта, но в конце концов была пока всего лишь маленькой девочкой, только что покинувшей университетский кампус. Практика является единственным критерием для проверки истины, а опираться лишь на кабинетные разглагольствования совершенно безответственно. Я могу сегодня так быстро приступить к работе только благодаря тому, что наблюдал очень много анатомических вскрытий в то время, когда боролся со своими обмороками при виде крови.

На самом деле, во многих случаях анатомия проверяет не только теоретические знания, но и навыки, терпение и даже физическую силу. Иногда мы знаем, что причиной смерти является геморрагический шок, но для того, чтобы найти поврежденный кровеносный сосуд, может потребоваться три-четыре часа. Анатомия – это не только сноровка, но и физическая работа тоже.

– Быстро сними перчатку и промой рану водой, – с горечью сказал я, раздосадованный тем, что ждал от нее слишком многого. – Сожми пальцы посильнее, чтобы из раны потекла кровь.

Ван Мэн подозрительно посмотрел на нее:

– Тебе больно? Тебе не нужно остановить кровотечение?

– Брат Лю прав. – Ли Чжэн быстро промыла рану. – При порезах во время вскрытия нужно поскорее выдавить кровь из раны; это снизит вероятность заражения вирусами и бактериями.

Хотя условия уже не такие сложные, как раньше, и наше защитное снаряжение становится все более совершенным, по-прежнему очень рискованно находиться в тесном контакте с трупами. Судебный врач не может всякий раз быть уверен, что у трупа, с которым он сталкивается, нет никаких инфекционных заболеваний. Ему остается только надеяться на себя и на то, что у трупа нет гепатита, туберкулеза или СПИДа…

Я уже собирался закончить вскрытие в одиночку, но упрямство госпожи Ли взяло верх, и она снова надела перчатки.

– Послушай меня, сними перчатки! Займись более важным заданием. Ты несешь ответственность за ведение протокола вскрытия, не забывай описывать все как можно более подробно.

Ли Чжэн, больше не настаивая, молча сняла перчатки, снова вымыла руки и встала рядом со мной с «Формуляром осмотра трупа».

Я одновременно проводил вскрытие и озвучивал его:

– У покойного перелом грудины, указывающий на то, что грудная клетка подверглась воздействию внешней силы. Реберные хрящи трупа сильно кальцифицированы; это свидетельствует о том, что покойный был относительно пожилым.

Ли Чжэн тщательно записала все это, пробормотав:

– Старик… Тогда это должен быть Шэнь Вэньфэн.

Я кивнул.

– Я тоже так думаю, но все равно нужно уточнить пол.

После того, как я перерезал несколько ребер, лезвие скальпеля сломалось. Я взял щипцы-кусачки и перекусил все оставшиеся ребра. Удалил грудину и передние ребра

Судебные медики, естественно, подвергаются риску, если они не надевают маску. Да, трупный запах очень раздражает, но большое преимущество отсутствия маски заключается в том, что появляется возможность идентифицировать различные запахи, исходящие от трупов. Иногда они обозначают разные причины смерти.

После вскрытия грудной клетки и брюшной полости я решил продолжить осмотр с шеи. Трахея и легкие являются ключевыми местами осмотра людей, погибших при пожаре.

Сначала была исследована подъязычная кость, и никаких признаков перелома обнаружено не было. Затем я разрезал трахею. Ее внутренняя стенка стала красной, что является проявлением ожога трахеи. Некоторые серо-черные частицы веществ прилипают к внутренней стенке – дым и пыль при пожаре попадают в легкие во время дыхания.

Затем я разрезал бронхи. Ли Чжэн, вытянув шею, как любопытный котенок, спросила:

– Похоже, не вызывает вопросов сам факт того, что причиной смерти стал пожар, однако глубоко в бронхах очень мало дыма и пыли. Это из-за того, что дыхание было слабым?

– Давай посмотрим на легкие и сердце.

Я опустил голову, отрезал трахею от щитовидного хряща, затем взялся за нее и медленно вытащил.

– Усилие не должно быть слишком чрезмерным, иначе трахея сломается, но и не должно быть недостаточным, иначе сердце и легкие не будут извлечены. Это результат многолетнего анатомического опыта. И ты должна сама попробовать проделать это, для развития мастерства. – Я взглянул на Ли Чжэн. Она с серьезным видом делала записи, и я почувствовал огромное облегчение.

Сердце не было повреждено, но на поверхности обоих легких обнаружилось множество кровоточащих пятен.

– Признаки удушения очевидны? – спросила Ли Чжэн. – Это из-за недостатка кислорода при пожаре?

Я покачал головой:

– Общие признаки удушья при пожаре неочевидны, но признаки отравления угарным газом встречаются чаще.

Оба легких были вскрыты, и из них вытекла желто-коричневая жидкость. Эта ситуация нас удивила. Ли Чжэн сжала в руке формуляр с записями:

– Почему это кажется мне похожим на смерть захлебнувшегося в воде? Но утонуть на пожаре – это невообразимо… Братец Лю, как ты думаешь, это дело об одновременном убийстве и поджоге виллы?

Я прервал Ли Чжэн:

– Ты что, начиталась романов? Судмедэксперты должны опираться на улики, чтобы что-либо утверждать, а не поддаваться полету неуемной фантазии.

Ли Чжэн игриво склонила голову набок. Я подцепил операционным ножом немного коричневатой жидкости, поднес к носу и понюхал. Действительно ощущался запах лекарственных трав. Я отрезал небольшой кусочек легкого и положил его в пакет для вещественных доказательств. Когда желудок покойного был вскрыт, его содержимое представляло собой желто-коричневую жидкость, которая также пахла лекарственными травами, применяемыми в китайской традиционной медицине.

Я вскрыл тазовую полость покойного – и не обнаружил ни матки, ни ее придатков. Ли Чжэн торжественно произнесла:

– Покойный был мужчина, его звали Шэнь Вэньфэн!

После завершения анатомического исследования были взяты биологические материалы для анализа, такие как кровь из сердца, содержимое желудка и реберный хрящ. Сотрудники анатомического кабинета принесли труп № 2 – из второй спальни – на анатомический стол. Я сменил пару перчаток и приступил к вскрытию.

В результате стало ясно, что жертва № 2 была женщиной и носила противозачаточное кольцо. Это явно была домработница Ли Мэйхуа. У нее наблюдались явные симптомы удушья. После вскрытия трахеи в ней не было обнаружено сажи, но было много пузырьков воздуха. Вскрытие обоих легких показало, что альвеолы полны прозрачной жидкости.

Ли Чжэн удивленно сказала:

– Очевидно, что у этой смерти признаки такие же, как у утопленников… Кажется, нас дурачат!

Хотя у меня сильно билось сердце, но, как опытный судмедэксперт, я не хотел опростоволоситься на глазах у новичка, поэтому изо всех сил постарался притвориться спокойным и мягко кивнул.

Ли Мэйхуа, очевидно, утонула, а не сгорела заживо, те есть вовсе не погибла от огня. Это дело нельзя квалифицировать как случайный пожар. В такого рода делах ярко проявляется важность анатомии. Изначально двое погибших выглядели так, будто они сгорели заживо, но по мере изучения анатомических особенностей их трупы стали раскрывать все больше и больше информации.

У Ли Мэйхуа были явные признаки, указывающие на то, что она утонула и умерла до пожара. У Шэнь Вэньфэна были признаки как утопленника, так и заживо сгоревшего, что указывало на то, что перед своей смертью он последовательно переживал утопление и пожар. Я невольно задумался о назначении ванны, полной воды, в ванной комнате на втором этаже.

Жидкости, содержащиеся в легких и желудке Шэнь Вэньфэна и Ли Мэйхуа, отличались; необходимы были дополнительные анализы. Но в любом случае, если только утопающий не утонул, лежа на кровати, он не мог вернуться в спальню и снова лечь на кровать. Должен быть кто-то третий.

Мы сняли перчатки и вымыли руки – анатомическое вскрытие подошло к концу. Немного расслабившись, я услышал урчание в своем животе. Интенсивная работа всегда очень быстро вызывает чувство голода.

Ли Чжэн, сдержав улыбку, сказала:

– Собрание состоится только в восемь часов вечера. Давайте сначала поедим. По правде говоря, надо все-таки отпраздновать положительный поворот в моей карьере…

Как только Ван Мэн услышал, что его приглашают на ужин, он поднял бровь и улыбнулся:

– Это здорово, давайте поторопимся! Ли Чжэн, что ты заказала?

– «Шашлык Хуан Цзи»[140], – ответила Ли Чжэн.

Как только она произнесла эти слова, улыбки застыли на наших лицах. Ли Чжэн тоже мгновенно среагировала, притворившись, что ее вот-вот стошнит.

– Предлагаю перенести ужин в другое место. – Ван Мэн слабо поднял руку, выглядя умирающим от голода.

В итоге мы отправились в ресторан напротив здания управления. Усевшись, Ван Мэн попросил официанта принести пиво:

– Быстрее выпейте, чтобы справиться с шоком. В этом месяце я больше не хочу слышать слово «шашлык».

Ли Чжэн слегка замялась:

– Чуть позже мы идем на собрание, разве нам можно выпивать?

– Не волнуйся, у наших судмедэкспертов есть традиция – надо обязательно выпить после окончания работы. Руководители управления часто так говорят, верно, Сяохуэй?

– Ну, во-первых, это дезинфекция, а во-вторых, снятие усталости. Не важно, что скоро состоится собрание; давайте немного выпьем. – Я улыбнулся и поднял бокал: – Поздравляю, судебный медик Ли!

Ли Чжэн чокнулась со мной, подняла свой бокал и сказала:

– Желаю товарищу Ли Чжэн успешной работы и благодарю всех вас за поддержку! Судебная медицина действительно профессия, связанная с высоким риском. Раньше я в это не верила,

У тех, чья профессия связана с высокой квалификацией, всегда найдется что обсудить. Об этом не расскажешь в трех словах. Поэтому мы начали есть и, обсуждая наши проблемы, не заметили, как вновь подняли вопросы, связанные с сегодняшним делом. Мы ели и обсуждали. Так и подготовились к собранию.

В 8 часов вечера конференц-зал управления был полон людей, и мы нашли свободные места лишь с краю. Ван Мэн первым делом рассказал про обследование места преступления, о том, что ни на дверях, ни на окнах не было обнаружено никаких следов взлома или кражи. Утерянные каллиграфия и живопись в коттедже, а также наличие двух очагов возгорания вызвали бурное обсуждение среди присутствующих.

Я представил результаты вскрытия. У покойного Шэнь Вэньфэна в трахее было небольшое количество сажи, что доказывало слабое дыхание, а это, в свою очередь, указывало на то, что он был еще жив, когда начался пожар, или что он получил смертельные ожоги при пожаре, уже находясь в состоянии, близком к смерти. Это соответствовало признакам того, что он сначала утонул, а затем умер. Кроме того, у него был перелом правой грудины, и это позволяло заподозрить, что с ним жестоко обращались или даже избили. Причиной смерти Ли Мэйхуа стало утопление.

После рассказа о вскрытии сидевшая рядом со мной Ли Чжэн коснулась моего локтя и прошептала: «Красавчик!» И я вдруг почувствовал, что краснею.

Руководитель следственного отряда Ли изложил ситуацию с предварительным расследованием. Организация безопасности в коттеджном поселке поставлена очень хорошо. Территория патрулируется охранниками 24 часа в сутки, оборудование видеомониторинга хорошее, видеозаписи могут храниться не менее месяца. Но по какой-то причине случилось так, что в ту ночь помещение для оборудования видеонаблюдения оказалось отключено, и электричества не было до следующего дня.

Охранники коттеджного поселка сообщили, что в ту ночь в поселке или за его пределами не было обнаружено никаких подозрительных людей, однако в последнее время в доме Шэня часто видели каких-то мужчину и женщину. Ли Мэйхуа каждый раз выходила им навстречу. Кроме того, этот дом часто навещала соседская домработница.

Сделав паузу, руководитель Ли продолжил:

– Имея в виду кражу имущества и особую причину смерти погибшего, я думаю, что это дело следует квалифицировать как уголовное, и весьма вероятно, что оно будет охарактеризовано как убийство с целью ограбления. Район, где оно произошло, относительно закрытый, персонал не перемещается по территории бесконтрольно. Подозреваемый должен иметь возможность свободно входить в коттеджный поселок и выходить из него – или он сам является членом поселка. Вполне вероятно, что он являлся знакомым покойного и знал, что его дом славится коллекцией каллиграфии и живописи.

Наконец начальник управления Фэн принял решение. Мужчина и женщина, часто навещавшие этот дом, будут считаются главными подозреваемыми. Домработница по соседству также подозревалась в совершении преступления.

Начальник управления Фэн немедленно направил в коттеджный поселок полицию, чтобы провести расследование среди местных жителей, а также проверить записи видеонаблюдения за последний месяц. Такому приказу подчиняются все – и немедленно.

На следующий день рано утром мне позвонили и сообщили результаты проверки. Я достал ручку и бумагу, чтобы записать подробный отчет.

В содержимом желудка и в тканях легких Шэнь Вэньфэна было обнаружено одно и то же лекарство традиционной китайской медицины, соответствовавшее остаткам на дне котелка, найденного на кухне. Конкретный вид лекарства все еще нуждался в уточнении с помощью спектрального анализа, результаты которого не могут быть получены за короткое время.

По взятым образцам крови был проведен анализ. Содержание углеродно-кислородного гемоглобина в крови Шэнь Вэньфэна составило 15 процентов, что свидетельствовало о легком отравлении угарным газом. Содержание углеродно-кислородного гемоглобина в крови Ли Мэйхуа составляло 10 процентов. Это показание находилось на верхней границе нормы, что указывало на то, что у Ли Мэйхуа толком не было отравления угарным газом.

На стакане с водой в гостиной были обнаружены мужской и женский компоненты ДНК. Это хорошо согласовалось с нашим предыдущим выводом о том, что ДНК на чашке, вероятно, была оставлена мужчиной и женщиной, которые часто навещали пожилого человека.

После анализа воды в ванне на втором этаже, в дополнение к ДНК Ли Мэйхуа, были также обнаружены компоненты ДНК другой женщины, которые отличались от женской ДНК со стакана с водой. При проверке других предметов, найденных в коттедже, было обнаружено, что многие из них имеют тот же состав женской ДНК, что и в ванне; это указывает на то, что данный человек контактировал со многими предметами на вилле.

Однако домработница, жившая по соседству, как мы и подозревали, пропала. Владелец соседнего коттеджа сказал, что Чжао Цзяньлин не видели с ночи пожара, но ее одежда осталась на месте; это свидетельствовало о том, что она уходила в спешке.

Следователи нашли двух человек: мужчину и женщину, которые часто навещали умершего коллекционера. Они торговали каллиграфией и живописью. Мужчину звали Лу Мин, а женщину – Мэн Цзинъя. Их ДНК оказались идентичны ДНК со стакана с водой, оставшегося на месте преступления. После опознания личности Шэнь Цзюньи полиция обнаружила в их доме множество каллиграфических работ и предметов живописи. Некоторые из этих произведений пропали из его дома, в том числе две ценные подлинные картины времен империи Мин.

В комнате для допросов Лу Мин поднял голову и спокойно сказал:

– Пожар в семье Шэнь не имеет ко мне никакого отношения. Один знакомый ранее представил меня, и я купил у Шэнь Вэньфэна кое-что из каллиграфии и живописи. Я видел у него два подлинных каллиграфических свитка Вэнь Чжэнмина[141], но старик не смог оторвать их от сердца.

Когда их спросили, как эти два сокровища оказались в их доме, они увиливали и не смогли дать четкие ответы. Эти двое были задержаны с поличным, но Лу Мин отказался признать факт преступления. Как у торговцев каллиграфией и живописью, у них, естественно, была мотивация убить владельца и завладеть сокровищами, поэтому интенсивность допросов определенно нуждалась в усилении.

Другая ключевая фигура в этом деле, Чжао Цзяньлин – домработница из соседней семьи, – исчезла именно в это время, и она также была под большим подозрением.

Команда криминальной полиции немедленно отправилась в родной город Чжао Цзяньлин. При содействии местных органов общественной безопасности они вернулись с мужем Чжао Цзяньлин, который занимался дома сельским хозяйством.

В тот вечер я встретил в комнате для допросов простого мужика с красным от смущения лицом. Судя по имеющимся доказательствам, он

Муж Чжао Цзяньлин сказал, что его жена жила и работала в городе одна, и ее единственной хорошей подругой была домработница по соседству. У них есть сын, который учится в университете. Мы решили провести анализ ДНК их сына, а затем проследить за ним в социальных сетях.

В то же время Лу Мин дал признательные показания о двух сокровищах – каллиграфии и живописи.

В то утро он узнал от своих друзей о пожаре в коттедже Шэнь Вэньфэна и не мог не беспокоиться о сохранности тех двух картин. Внезапно он получил эсэмэску: «Если вы хотите два предмета каллиграфии и живописи, положите 100 000 юаней в два часа дня рядом со вторым причалом под мостом Шихэ на севере города. Случай предоставляется только один раз, и мы не будем ждать, пока истечет срок». После проверки выяснилось, что это текстовое сообщение было удалено с мобильного телефона Лу Мина.

Лу Мин понял, что кто-то наверняка действовал, воспользовавшись пожаром, но не понимал, как этот человек узнал, что ему нужны картины; к тому же запрашиваемая цена была низкой. Он взял 100 000 юаней и в указанное время положил их на втором пирсе под мостом. Вскоре какой-то мужчина в шлеме проехал на мотороллере без номеров по набережной под мостом и забрал черный пластиковый пакет с деньгами. Судя по его росту и телосложению, это был мужчина.

Вскоре Лу Мин получил вторую эсэмэску с указанием другого места. Он немедленно примчался туда и нашел картины, о которых всегда мечтал. Получив эти произведения искусства, Лу Мин удалил текстовые сообщения, чтобы избежать неприятностей, и скрыл эти факты, когда начался допрос. Таким образом, весьма вероятно, что есть еще один подозреваемый – мужчина, взявший 100 000 юаней.

Все улики указывали на Чжао Цзяньлин и ее сообщников. Когда я ввел результаты анализа ДНК сына Чжао Цзяньлин в систему, то был ошеломлен тем, что у них с Ли Мэйхуа, оказывается, была связь родителя и ребенка! Неужели он – родной сын Ли Мэйхуа?

Я покачал головой и вдруг подумал об ужасной ситуации: на самом деле погибшей была не Ли Мэйхуа, а Чжао Цзяньлин! Так она внезапно превратилась из подозреваемой в жертву…

С помощью технических средств следователи поймали человека, который взял у Лу Мина 100 000 юаней. Его звали Чэнь Хунбин.

Я был ошеломлен, когда увидел Чэнь Хунбина в комнате для допросов. Это был тот раненый охранник, которого мы видели на месте преступления в день пожара, и он же оказался мужем Ли Мэйхуа! Я, как обычно, взял у него кровь и, кстати, осмотрел рану на его правом запястье – очевидно, это был укус.

При обыске в квартире, которую арендовал Чэнь Хунбин, были обнаружены предметы каллиграфии и живописи, часы, ювелирные украшения и другие предметы, а также женщина средних лет. Когда мы вошли, она, бледная, безвольно лежала на полу. Это была Ли Мэйхуа – домработница семьи Шэнь Вэньфэна.

Все улики и доказательства были собраны воедино, и картина преступления стала ясна. Причиной трагедии был несчастный случай, но затем он превратился в убийство.

Шэнь Вэньфэн страдал хроническим заболеванием и уже много лет принимал фитотерапевтические препараты традиционной китайской медицины. Его домработница Ли Мэйхуа готовила и давала ему это лекарство. У Шэнь Вэньфэна был сварливый характер, и после приема горьких трав он начинал выходить из себя. Хотя Ли Мэйхуа все время была терпелива, гнев в ее сердце, присущий жестокому характеру, становился все сильнее и сильнее. Иногда она жаловалась своему мужу, но тот больше ценил ее заработок. Поэтому она часто болтала с Чжао Цзяньлин, домработницей по соседству.

В день инцидента Лу Мин вдвоем с Мэн Цзинъя снова пришли навестить Шэнь Вэньфэна. Но торговля не задалась, и они ни до чего не договорились. Они оставили свои визитные карточки с надеждой, что если Шэнь Вэньфэн передумает, то сможет позвонить им домой в любое время. После того, как они ушли, Шэнь Вэньфэн швырнул эти визитки на пол и велел Ли Мэйхуа выбросить их в мусорную корзину, бормоча: «Купить мои сокровища за миллион… Это просто бред!»

Когда вечером надо было принимать лекарство, Шэнь Вэньфэн вышел из себя и не стал пить его, да еще и ударил Ли Мэйхуа рукой по лицу. Не в силах больше сдерживать гнев, женщина насильно влила лекарство в Шэнь Вэньфэна, прижав его к кровати и придавив коленом грудь. Жидкое лекарство мгновенно попало в трахею. Шэнь Вэньфэн начал сильно кашлять, его лицо покраснело, и вскоре он перестал дергаться. Ли Мэйхуа испугалась и побежала к своему мужу, чтобы обсудить, что делать дальше.

Два человека с гибким и предприимчивым умом придумали целый план. Сначала Чэнь Хунбин прошел в комнату наблюдения, чтобы отключить электричество, а затем притаился на террасе коттеджа. Ли Мэйхуа, наполнив ванну водой, пошла в соседний дом, чтобы найти Чжао Цзяньлин. Сказав, что старик потерял сознание в ванной и нуждается в помощи, она заманила подругу в ванную. Чжао Цзяньлин, не увидев Шэнь Вэньфэна, почуяла неладное и хотела уйти. В этот момент из-за двери выбежал Чэнь Хунбин, схватил Чжао Цзяньлин за руку и потащил ее в сторону ванны. Та в отчаянии укусила Чэнь Хунбина за правое запястье. Охранник, взвыв от боли, отпустил ее руку. Увидев это, Ли Мэйхуа сильно толкнула Чжао Цзяньлин, повалила ее в ванну, а затем надавила на голову, чтобы утопить ее. Таким образом, ДНК этих двоих была обнаружена в ванне.

Супруги отнесли тело Чжао Цзяньлин в маленькую спальню на втором этаже. Забрав с собой множество ценных вещей, Ли Мэйхуа ушла под покровом ночи. Перед уходом она достала из корзины для мусора визитную карточку Мина и передала ее своему мужу. Чэнь Хунбин нашел на кухне несколько бутылок китайской водки, вылил их на две кровати и поджег своей зажигалкой, а затем выбросил ее.

После того как пожар занялся, Чэнь Хунбин смешался с толпой, борющейся с огнем. Узнав, что двое погибших сгорели и обуглились, он вздохнул с облегчением. Купил незарегистрированную телефонную симку, отправил текстовое сообщение на телефон, указанный на визитке, а затем продолжил наблюдать за передвижениями родственников погибших и полицейских. Во второй половине дня он уехал на мотоцикле и беспрепятственно получил

Согласно плану мужа и жены, Чэнь Хунбин позже должен был подать иск против Шэнь Цзюньи и требовать компенсации на том основании, что Ли Мэйхуа была сожжена заживо, а затем, когда всеобщее внимание ослабнет, они вдвоем заберут деньги и найдут место, где их никто не узнает. Они не ожидали, что полиция поймает их так скоро.

По словам Ли Мэйхуа, причина, по которой Чжао Цзяньлин была выбрана в качестве «дублера», помимо ее роста и близкой по сложению фигуры, заключалась главным образом в том, что Чжао Цзяньлин часто говорила о превосходном обращении и дружелюбии хозяина. Сердце Ли Мэйхуа было переполнено завистью, ревностью и ненавистью. Однажды Чжао Цзяньлин случайно увидела, как Ли Мэйхуа плюнула старику в еду и лекарство, отчего у той словно рыбья кость застряла в горле.

План супружеской пары был действительно очень хитрым. С одной стороны, они могли скрыть истинную причину смерти старика и Чжао Цзяньлин; с другой – организовали подмену трупа, благодаря которой можно было не только потребовать компенсацию, но и с помощью противоречий подставить людей, хотевших лишь купить произведения искусства.

Они думали, что план был продуман до мелочей и все будет шито-крыто, но не ожидали, что изменившийся до неузнаваемости труп заговорит. А мы – люди, которые понимают язык трупов.

9. Дело о закопанном трупе: путеводная нить хранилась в черепе

На пустыре, обнесенном забором, стоял экскаватор. Перед ним лежало небольшое искривленное деревце. Ли Чжэн достаточно было просто взглянуть на него издалека и сказать, что это персиковое дерево.

– Какая жалость! На нем только завязались плоды, а его уже выкопали вместе с корнями…

Рядом с экскаватором стояли полицейские из участка, бригадир строительной площадки и парень, который управлял экскаватором. Последний был выпускником знаменитого Шаньдунского профессионально-технического училища «Ланьсян». Вот уж кто точно никак не ожидал, что что-то может произойти в первый же день, когда он, покинув кампус, вышел работать на стройплощадке…

Раньше это был пустырь, но теперь на нем собирались построить здание. Парень уже вытащил дерево вместе с корнями гигантским ковшом экскаватора, но стоявшие рядом рабочие вдруг замахали руками и стали кричать ему, чтобы он остановился. Потому что в перепутанных корнях дерева оказалась человеческая голова. А точнее, череп.

Рабочие стали наперебой обсуждать:

– Не раскопали ли мы чью-то могилу? Нельзя же брать грех на душу! Это действительно беззаконие…

Услышав такую новость, пришел бригадир – и сразу вызвал полицию.

– Босс заранее пригласил гадателя-геоманта, специалиста по фэншуй, заранее осмотреть этот пустырь, – сердито говорил он. – И тот сказал, что этот участок земли наилучший в плане фэншуй, поэтому босс потратил много денег, чтобы занять его. А тут… только начали копать, как вытащили череп! Не было ли это место бывшим кладбищем? Вот невезение…

Не обращая внимания на жалобы и причитания бригадира, я надел перчатки, аккуратно смахнул кисточкой пыль с поверхности кости, и перед нами показался относительно полный череп. Я попытался осторожно вынуть его из корней дерева, но это было не так просто, как я думал. Корни персикового дерева срослись с черепом, поэтому, боюсь, их невозможно было разделить голыми руками. Я сказал Ли Чжэн:

– В ящике с инструментами есть пила.

Протянул руку, чтобы взять инструмент – и вдруг ощутил знакомое чувство…

Эта пила имела длину около 30 сантиметров и была намного шире обычной ножовки. Мой наставник, судмедэксперт Чжао, как-то назвал ее «ручной пилой для трепанации черепа». Раньше в отделении не было электрической пилы, и Чжао использовал именно эту. Позже появилась электрическая пила, и ручной пользовались редко. Я не ожидал, что она пригодится мне сегодня.

По прошествии стольких лет зубья пилы не заржавели, а деревянная ручка слегка покраснела. Однажды я в шутку спросил мастера, не из красного ли дерева сделана эта ручка. Тот рассмеялся и пожурил меня за то, что я одержим алчностью.

Шуршали падающие опилки, а корни отсоединялись от черепа один за другим, и их сок увлажнял поверхность пилы. Ли Чжэн, стоявшая сбоку, с любопытством глядя на это, вздохнула:

– Эта пила выглядит такой мощной…

Я кивнул, чувствуя необъяснимую подавленность:

– Это секретное оружие, оставленное мне мастером-наставником.

Потеряв опору в корнях дерева, нижняя челюсть отделилась от черепа и упала на землю. Ли Чжэн наклонилась и подняла ее:

– Похоже, что смерть наступила относительно давно – мышечная ткань сустава нижней челюсти полностью исчезла, поэтому ее ничего не поддерживает.

Я взял череп в руку и сказал полицейским из участка:

– Пусть рабочие продолжают копать, но будьте осторожны. Во-первых, посмотрите, нет ли других костей; во-вторых, обратите внимание, нет ли там гробов или надгробных плит.

С черепом в руке я нашел относительно уединенное место и под рев экскаватора начал внимательно рассматривать находку. Череп был почерневший, в верхней части имелись два отверстия и круглая металлическая пластинка. Моляр в левом верхнем углу слегка поблескивал – это был зубной протез. Больше на черепе ничего не было, кожа и мышечная ткань полностью исчезли.

Оборвав отростки корней, обвившие череп снаружи, я тщательно очистил его с внутренней стороны. Внезапно я уколол палец. Вынув руку, увидел, что перчатка прорвана.

– Ты в порядке, братец? – с беспокойством спросила Ли Чжэн.

Я снял перчатки. На кончике среднего пальца была небольшая вмятинка, но вокруг нее не было крови, и кожу я не повредил. Я втайне поздравил себя с этим – иначе прививка от столбняка была бы неизбежна – и выдал спокойную улыбку.

Заглянув в глазницы покойного, я выяснил, что виной всему был стальной гвоздь длиной около 10 сантиметров, сверкавший внутри черепа. Круглая металлическая пластинка на внешней стороне черепа являлась шляпкой этого гвоздя.

– Разве это не легендарный стальной гвоздь, вонзенный в мозг? Оказывается, некоторые люди действительно могут использовать такую технику убийства! – Ли Чжэн выглядела немного испуганной.

Ван Мэн не выдержал:

– Ты реально пересмотрела телесериалов. Какой сейчас век? Кто убивает людей стальными гвоздями?

Ли Чжэн сдержала улыбку:

– Братец Мэн, ты не судмедэксперт и, возможно, кое в чем не разбираешься. Допустим, любовники сговорились убить законного мужа и, напоив его одурманивающим напитком, пробили голову

Ван Мэн беспомощно покачал головой:

– Госпожа Ли, вы слишком уж глубоко погрузились в эту драму…

Но Ли Чжэн говорила все энергичнее и энергичнее:

– Да, я вдруг вот о чем подумала: это, вероятно, тот самый случай. Видите ли, цвет черепа черный, и очень вероятно, что его хозяин был отравлен!

Она по-настоящему меня позабавила.

– Ладно, не ссорьтесь… Вопрос о стальном гвозде и цвете черепа мы рассмотрим чуть позже. Чиновник Ли[142], расскажите нам о том, как образовались эти два отверстия.

В черепе, как я уже сказал, было два относительно больших отверстия – одно слева вверху и второе – справа в затылочной части. Ли Чжэн указала на отверстие в верхней части левого края:

– Очевидно, это отверстие образовалось в результате удара тупым предметом. Братец Сяохуэй, посмотри, вокруг этого отверстия много радиальных трещин, которые доходят до отверстия в правой затылочной части, так что два отверстия соединяются трещиной.

– А как образовалось правое затылочное отверстие?

– Эти два отверстия одинаковы по размеру и близки по форме и соединены линиями излома. Вероятно, они образованы ударами одного и того же тупого предмета.

Я улыбнулся:

– Существует очень много видов тупых предметов. О каком именно вы говорите?

Ли Чжэн нарисовала прямо на черепе своей рукой:

– Это должен быть молоток с круглой головкой диаметром… хм… около десяти сантиметров… Вау, какой большой молоток! – Внезапно она нахмурилась и нежно погладила отверстие в верхней части левой стороны. – Но почему края этого отверстия такие неровные?

– Потому что было несколько ударов. – Я взял череп из рук Ли Чжэн. – Более того, поверхность головки молотка не была такой большой, как ты сказала.

Ли Чжэн выглядела озадаченной. Я указал на край отверстия вверху слева:

– Смотрите, здесь есть дугообразная вмятина. Место рядом с отверстием низкое, а расположенное дальше от отверстия – высокое. Череп образует здесь уклон.

Видя, что Ли Чжэн все еще пребывает в замешательстве, я добросовестно начал объяснять:

– На краю этого отверстия много таких изогнутых следов сжатия черепа, образующих несколько волнистый край. Хотя в целом это выглядит как круглое отверстие, оно не может быть образовано одним ударом.

Ли Чжэн широко раскрыла рот:

– А, вот оно что! Наклон этой беговой дорожки напоминает трибуны спортивного стадиона. Периферия высокая, а внутренняя окружность низкая. Это стадион с каймой!

Воображение у Ли Чжэн было действительно богатое. Я кивнул:

– Множественные удары сосредоточены в одном и том же месте, что либо свидетельствует о том, что точность удара подозреваемого была относительно высока, либо о том, что сила удара подозреваемого была не очень велика. То есть для обеспечения летальности потребовалось несколько ударов.

Глаза Ли Чжэн загорелись:

– Мы можем найти их соответствующие центральные положения, основываясь на этих дугах, а затем, рассчитав диаметр дуг, можно рассчитать и площадь ударной поверхности молотка.

Я был немного удивлен – не ожидал такого метода. Ли Чжэн была действительно очень умна.

– Кстати, братец Сяохуэй, края отверстия в затылочной части очень аккуратные. Почему так получилось?

Мое лицо слегка порозовело:

– Пока я не разобрался в этом. Давайте заберем череп для детального осмотра.

Я потряс черепом, и из него один за другим стали выпадать обломки корней дерева. Внезапно я услышал какой-то стук, посмотрел на землю и увидел, что из черепа выпали два треснувших персиковых зернышка и плоская кость.

– Что это? Почему в черепе есть персиковые косточки и человеческие кости? – Ли Чжэн присела на корточки, подняла их и протянула мне на ладони: – Братец Сяохуэй, посмотри.

Я взял кость, внимательно осмотрел ее, некоторое время сравнивал с черепом – и обнаружил, что плоская кость не является частью черепа.

Затем я взял персиковую косточку. Это была просто пустая оболочка от персиковой косточки. Очень интересно! При обычных обстоятельствах проросшие саженцы персика выталкивают свой экзокарпий[143] из земли или саженцы сами вырастают, а остатки косточки остаются в почве. Другими словами, это персиковое дерево, вероятно, выросло прямо из черепа.

После того как я высказал свое предположение, Ли Чжэн и Ван Мэн были ошеломлены. Разочарование от того, что я только что был посрамлен интеллектом Ли Чжэн, наконец-то было компенсировано.

После завершения обследования территории никаких костей, гробов, надгробий и прочего обнаружено не было. Ван Мэн попросил сотрудников полицейского участка убедить строителей продолжить копать, а если появятся новости, то сообщить их ему немедленно.

Когда мы уже собирались уходить, Ван Мэн оглянулся на персиковое дерево на поляне:

– Почему бы нам не забрать персиковое дерево? Или мы вернемся с пустыми руками?

– Да, я чуть не забыл; это персиковое дерево – главная улика. – Мне вдруг пришло в голову, что есть проблема, решение которой надо начинать именно с него.

Поздней осенью на севере разница ночных и дневных температур очень велика. Когда мы выходили из дверей филиала управления, подул холодный ветер. Ли Чжэн, чихнув, крепко обхватила себя за плечи:

– Кажется, надо было надеть пальто…

Ван Мэн, ухмыльнувшись, достал из багажника ствол маленького персикового деревца:

– Держи и неси. Потренируешься, заодно и согреешься. Старший брат дал тебе эту драгоценную возможность размяться… Эй, не убегай!

Мы с Ли Чжэн направились прямо в лабораторию судебно-медицинской экспертизы, расположенную рядом с комнатой с оборудованием. В лаборатории находилось два человеческих скелета и множество бутылок и банок с пропитанными формалином человеческими тканями. Я положил череп на операционный стол и попросил Ли Чжэн взять инструмент для измерения костей, чтобы подготовиться к судебно-антропологической экспертизе черепа.

Вошел Ван Мэн, неся на плече персиковое деревце, поставил его в угол и плюхнулся на стул, тяжело дыша:

– Чуть не сдох… Это маленькое деревце ни разу не легкое – по меньшей мере килограмм сорок-пятьдесят будет… Но благодаря моей силе и выносливости, выдающимся успехам в боевых искусствах, а также поступи, легкой как ветер…

Ли Чжэн изобразила рвотные позывы. Ван Мэн дважды промурлыкал в ответ:

– Вы бы поторопились – после работы идем ужинать.

Ли Чжэн закатила глаза, изображая презрение:

– Почему бы мне не пожарить тебе большую кость?

Видя, что они опять начали препираться, я поспешно остановил их:

– Братец Мэн, отдохни пока. После того, как мы закончим изучать череп, нам понадобится твоя поступь, легкая как ветер, чтобы помочь нам с персиковым деревом.

Дело представлялось сложным. С его характеристикой проблем не было – очевидное убийство. Но для раскрытия дела требовалось много информации, а сейчас у нас был лишь только череп… Более того, по прошествии времени ДНК – наше волшебное оружие, на которое

Я вздохнул. Похоже, череп мог сообщить нам еще кое-что…

На самом деле расследование и раскрытие дела очень похожи на новостные репортажи. Самое главное – разобраться с «5W + 1H»: When (когда, в какое время), Where (где, в каком месте), Who (кто), What (что), Why (почему, зачем) и How (как, каким образом). Но, что касается судмедэкспертов, сначала мы должны определить Who (кто). И только после того, как будет установлена личность погибшего, возможно дальнейшее расследование. В противном случае остается полагаться лишь на удачное стечение обстоятельств или на то, что подозреваемый сам сдастся. Это означает действовать наудачу. Если, предположим, преступление совершено слишком давно, то оно, скорее всего, останется нераскрытым «висяком»…

Только сейчас я обратил внимание на слабый запах разложения, исходящий от черепа. Это указывало на то, что возраст черепа был не слишком большим. Это придало мне немного уверенности.

Теперь при помощи судебной антропологии нужно было изучить череп, чтобы определить пол, возраст и другие личностные характеристики покойного. Также необходимо было использовать знания судебно-медицинской экспертизы для изучения повреждений на черепе, определения механизма повреждения и определения орудий, причинивших травму. Я взял из рук Ли Чжэн прибор для измерения костей, положил его на платформу и сказал Ли Чжэн:

– Первым делом нам следует определить пол и возраст. Что ты знаешь о черепе?

Ли Чжэн уверенно ответила:

– Череп состоит из двух основных отделов: группы костей мозгового отдела и группы костей лицевого отдела. Мозговой отдел состоит из восьми костей, а именно лобной кости, пары теменных костей, затылочной кости, клиновидной кости, височной кости и решетчатой кости…

Я улыбнулся:

– Учебник заучен хорошо… Тогда скажи мне, кто владелец этого черепа: мужчина или женщина?

Ли Чжэн скривила губы:

– Все, что я могу, так это только показать, насколько вы хороши, наставник Лю.

Ох уж эта мне Ли Чжэн… Ее психологические качества – по крайней мере, с точки зрения способности держать удар – выше всяких похвал.

Я указал на череп на столе:

– Если судить о половой принадлежности по черепу, то точность может достигать девяноста двух процентов. В основном это зависит от трех аспектов, а именно от характеристик поверхности, анализа уравнений измерения черепа и уравнений измерения и анализа нижней челюсти. Давайте сначала рассмотрим характеристики поверхности…

Ли Чжэн, кивнув и поджав губы, внимательно слушала.

Легче всего заметить поверхностные особенности черепа: мужской толстый и тяжелый, в то время как женский гладкий и тонкий. Однако размер, толщина, глубина, шероховатость и гладкость – все это относительно абстрактные понятия. Конкретной количественной оценки не существует, и они в основном определяются опытом. Кроме того, необходимо измерить череп и нижнюю челюсть и рассчитать их с помощью уравнений, чтобы сделать точный вывод.

Я протянул нижнюю челюсть Ли Чжэн:

– Попробуешь?.. Кроме того, необходимо определить возраст. Ключевой элемент определения возраста связан с зубами. На нижней челюсти находится половина зубов.

Ли Чжэн, не говоря ни слова, осторожно положила нижнюю челюсть на стол, повернулась и вышла из лаборатории, а вскоре вернулась с книгой и блокнотом. Взяла увеличительное стекло и внимательно осмотрела нижнюю челюсть, при этом листая книгу и что-то записывая и рисуя в блокноте. Я начал исследовать череп, сначала изучив его внешний вид, а затем с помощью прибора для измерения костей определил размеры черепа. Вскоре я пришел к выводу, что обладатель этого черепа – мужчина. Кроме того, основываясь на зубах верхней челюсти, предположил, что покойному было около 39 лет.

Ли Чжэн все еще сосредоточенно работала и записывала что-то в блокнот. Десять минут спустя она, тоже получив ответ, подняла на меня глаза:

– Погибший был мужчиной, ему было около сорока одного года.

Ли Чжэн и я пришли к одному и тому же выводу. Погибший был мужчиной, и у нас получилась небольшая разница в возрасте. Этого я и ожидал.

Определение возраста по зубам может привести к определенным ошибкам, поскольку у разных людей имеются разные пищевые привычки и структура рациона; степень износа зубов также бывает различной. У нас с Ли Чжэн также есть различия в наблюдении и оценке стоматологических особенностей, что приводит к колебаниям результатов в определенных пределах.

Наличие понимания пола и возраста открывает общее направление поиска. Но нам все равно была нужна отправная точка, иначе будет довольно сложно найти кого-то в огромном море людей.

К счастью, этот череп содержал и другую информацию – такую, как два отверстия и стальной гвоздь. Отверстие в верхней части слева было почти изучено. Было понятно, что оно образовалось в результате множественных ударов тупым предметом. Однако отверстие в правой затылочной части было немного странным, и казалось, что обычными ударами пробить его было бы нелегко.

Ли Чжэн посмотрела на череп вблизи, и ее нос почти коснулся его. Она выглядела одновременно серьезной и милой. Нахмурилась:

– Братец Сяохуэй, на краю этого отверстия нет углубления, оно не имеет формы стадиона. Это немного похоже на утес – вертикально прямой и вверх, и вниз.

Я пришел в себя.

– Я только что думал об этом отверстии, и мне не кажется, что оно образовалась в результате удара. – В глубине души я уже смутно представлял себе ответ. Указал на край отверстия: – Посмотри, этот край очень гладкий, как будто его срезали. Края внутреннего и наружного слоев черепа совпадают; это указывает на то, что силы, действовавшие на внутренний и внешний слои, относительно однородны.

– Это похоже на правду. В случае удара требуется большая внешняя сила. При падении тоже не образуется такое правильное отверстие… – Ли Чжэн в замешательстве склонила голову набок. – Тогда при каких обстоятельствах может образоваться такое отверстие?

После нескольких секунд молчания Ли Чжэн внезапно хлопнула по столу. Ван Мэн, сидевший рядом с ней, испугался и подпрыгнул:

– Что ты делаешь, жестокая женщина! О, мое маленькое сердечко…

– Братец Мэн, давай я тебе его потру! – Ли Чжэн громко хрустнула суставами пальцев. Ван Мэн быстро спрятался за моей спиной:

– Не нужно, не нужно, у меня грубая кожа и толстая плоть, так что я не буду беспокоить этим пустяком госпожу Ли…

– Брат Сяохуэй, я догадалась! – Ли Чжэн гордо вскинула голову. – Это отверстие образовалось в результате операции по снижению внутричерепного давления!

Я улыбнулся и кивнул:

– Тогда ты знаешь, что это за плоская кость, которую мы нашли раньше, и какая ее функция?

– Это похоже на ребро… – Ли Чжэн покачала головой: – Ума не приложу, для чего это может быть нужно.

– Ты наблюдательна! Это действительно ребро. После снижения внутричерепного давления в

Ли Чжэн благоговейно кивнула.

Я достал инструмент и вынул из черепа стальной гвоздь. В нем не было ничего особенного. Ван Мэн время от времени поглядывал на настенные часы – наверное, проголодался. Достав пилу из ящика с инструментами, я сказал ему:

– Братец Мэн, скоро все будет готово. Может, вы с Ли Чжэн пойдете и закажете что-нибудь поесть, а я прибегу позже?

– О чем речь? Товарищи-революционеры всегда разделяют радости и горести… – Ван Мэн улыбнулся. – Но наставника Лю по-любому следует пригласить на этот ужин. Сегодня он продемонстрировал всю свою мощь, ведь верно, Ли Чжэн?

– Думаю, да.

– Нет проблем. Вы двое обсудите, что будете есть, а я сначала распилю персиковое дерево. – Я присел на корточки и приготовился пилить.

– Братец Сяохуэй, зачем ты его пилишь? На нем уже завязались персики… Какая жалость! – На лице Ли Чжэн появилось выражение невыносимого страдания. – А я думала забрать его домой и посадить во дворе…

Ну и самоуверенность она себе отрастила – посадить у дома персиковое дерево, выросшее из черепа…

– Тогда можешь ли ты по внешнему виду определить, сколько лет этому дереву? – Я поднял глаза на Ли Чжэн.

Она покачала головой:

– Какой смысл делать выводы о возрасте дерева?

– Вот и я тоже не могу, поэтому придется использовать самый глупый способ… – Я отпилил кусок дерева у самых корней, а затем поднял ствол. – Раз, два, три, четыре… у этого персикового дерева всего четыре годичных кольца.

– Это ж метод, который наверняка известен всем ученикам начальной школы! Вы все время проверяли мои профессиональные знания, но я не ожидала такого простого вопроса…

– Исходя из возраста персикового дерева, можно сделать приблизительный вывод о времени смерти покойного.

Но Ли Чжэн снова быстро покачала головой:

– А что, если это голова была похоронена после того, как выросло дерево?

Я положил обрубок ствола в угол, повернулся и посмотрел на Ли Чжэн:

– Подумай еще раз.

Как только она собралась заговорить, Ван Мэн перебил ее:

– О чем тут думать? Даже я, кто не любит шевелить мозгами, и то уже догадался. Косточка персика находилась в черепе. Персиковое дерево наверняка выросло из него. Здесь может быть только два варианта: персиковое дерево растет позже из черепа – или одновременно с его появлением.

Сказав это, Ван Мэн торжествующе взглянул на Ли Чжэн. Та опять хрустнула пальцами. Я поспешил разрядить обстановку:

– Давайте рассмотрим все зацепки. Погибший был мужчиной в возрасте около сорока лет, это наверняка. Персиковое деревце выросло из его черепа и росло в течение четырех лет; это указывает на то, что с момента смерти покойного прошло более четырех лет. – Я снова сел на стул: – Завтра я планирую пойти в муниципальное управление, чтобы отобрать подходящих мужчин из муниципальной системы розыска пропавших без вести. Тамошняя база данных большего объема, что облегчает поиск пропавших.

Ли Чжэн подперла щеку рукой:

– Я все еще думаю, что покойный был отравлен, поэтому череп и почернел.

– Есть много причин почернения костей, и это вовсе на доказывает, что смерть была вызвана отравлением. Давайте отправим его на экспертизу. – Я встал. – Приведите всё в порядок – и сначала решим проблему с едой и одеждой.

Услышав это, Ван Мэн сразу же преисполнился энергии.

Мы доложили о ситуации начальнику управления – в конце концов мы имеем дело с убийством. Тот заинтересовался этим делом, но его не устроило, что про этого мужчину мы знаем только одно – его возраст. Он сказал, что в данные рамки попадает слишком много людей и провести проверку на большой территории нереально. Поскольку срочного характера расследования у этого дела нет, командир попросил нас найти способ как можно скорее установить личность погибшего, чтобы облегчить последующее расследование.

После простого ужина никто из нас троих не пошел домой, обдумывая дальнейшую работу в офисе. Ван Мэну позвонили из полицейского участка и сообщили, что на месте происшествия не было обнаружено никаких полезных вещей для дальнейшего расследования.

Проведенные анализы черепа и почвы также дали результаты, исключающие отравление. Поскольку кости черепа находились в длительном контакте с микроэлементами, содержащимися в почве, особенно с высоким содержанием тяжелых металлов, они подверглись окислению и образованию оксида кальция. Кроме того, могло произойти и обугливание костей.

– Почему бы нам не попробовать получить визуализацию лица покойного по его черепу? – нарушил молчание Ван Мэн. – Правда, в настоящее время, похоже, только провинциальный департамент может выполнить такую работу, и мы не знаем, каков будет результат.

– Я думаю, что мы должны начать с имеющихся доказательств, – сказала Ли Чжэн. – В конце концов, этот череп предоставил довольно много информации. В целом я могу нарисовать себе этого человека, хоть и немного расплывчато…

– Ли Чжэн права. Давайте начнем проработку, основываясь на тех материалах, которые у нас уже есть, и не будем обращаться за помощью в провинциальный департамент, – произнес я. – Мне кажется, что имеющейся у нас информации уже вполне достаточно.

Как только прозвучали эти слова, Ли Чжэн посмотрела на меня такими сияющими глазами, как будто была полностью уверена во мне. Я даже немного разволновался.

– Мы забыли, что череп рассказал нам о некоторых деталях… Возможно, мы сможем взять инициативу в свои руки. Умершему была проведена трепанация черепа. В каждой больнице существует свой собственный, относительно неизменный стиль проведения хирургических операций. Достаточно только будет определить, в какой больнице проводилась операция, и мы вычислим личность погибшего на основе медицинской карты.

– Система розыска пропавших без вести тоже хорошо работает. Предполагаю, что подходящих людей будет не так уж много. Но больница… – Ли Чжэн покачала головой. – В нашем городе много больниц больших и маленьких. Мне кажется, такой объем работы слишком велик.

– Больниц действительно много, но не так много тех, где могут выполнить трепанацию черепа. А конкретно эта операция выполнена очень красиво. Предполагаю, что ее сделал известный врач из крупной больницы, поэтому нам нужно исследовать только больницы второго и третьего уровней. Можно даже сказать, что основной упор следует сделать на третий уровень[145]. В нашем городе насчитывается в общей сложности шесть учреждений третьего уровня и семнадцать – второго. – Я взял со стола чашку с

– Надеюсь на это! – Ли Чжэн улыбнулась. – Просто это все равно что искать иголку в стоге сена…

Я похлопал ее по плечу:

– Не бойся, у нас есть еще одна зацепка. Судя по степени износа зубов, рацион питания покойного был очень хорошим, а социальный класс не должен быть низким. Кроме того, на этом зубном протезе есть надпись, так что мы можем уже сейчас обсудить, кто пойдет в стоматологическую клинику.

Ли Чжэн ударила себя в грудь:

– Одобряю! Зубной протез, на котором выгравированы буквы, напомнил мне о золотом зубе в головоломке из человеческих костей в бомбоубежище… Это было мое первое дело!

Я изо всех сил старался ободрить всех, но на самом деле понимал, что все наши идеи базируются на предпосылке, что погибший был местным жителем и трепанация черепа была проведена в местной больнице.

Ван Мэн посмотрел на ночь за окном:

– Уже поздно, всем пора домой. Наберемся сил – и завтра в бой!

Рано утром следующего дня мы с Ли Чжэн отнесли череп в муниципальное управление, чтобы провести исследование на наличие микроэлементов и признаков отравления. Кроме того, я проверил муниципальную систему розыска пропавших без вести в информационном центре и сформировал список имен. Всего в нем оказалось восемь человек. По сравнению с женщинами и пожилыми людьми доля молодых и взрослых мужчин среди пропавших без вести лиц была совсем невелика.

Ли Чжэн вздохнула:

– Я действительно надеюсь, что погибший есть в этом списке.

– Не волнуйся, мы приближаемся к истине!

Чтобы повысить эффективность, мы трое разделились на две группы. Ли Чжэн и Ван Мэн отправились по больницам, чтобы проверить медицинские записи, а я отправился в «Стоматологическую клинику Сяоинь» моего одноклассника и закадычного друга Инь Цзэтяня: он хорошо знал все местные стоматологические клиники.

– Как ни придешь на работу, а ты опять здесь… – Инь Цзэтянь с отвращением посмотрел на меня: – Лю Сяохуэй, я занимаюсь зубами, но все равно понимаю, что болезни головы не лечатся!

Я хмыкнул и с улыбкой протянул ему зуб с буквой «С». Он огляделся по сторонам и вернул мне его.

– Зачем ты занимаешься этим делом?

Я развел руками. Прежде чем успел задать вопрос, Инь Цзэтянь сказал:

– Это довольно дорогой зубной протез из золотого сплава от братьев Цуй.

– Ты уверен?

– Не уверен! Убирайся вон!

Я улыбнулся и обнял Инь Цзэтяня за плечи:

– Когда дело будет раскрыто, я приглашу тебя выпить.

– Хм, говори что хочешь, а я возьму клещи и уж тогда найду тебя… Убирайся, я занят. – И Инь Цзэтянь дал мне адрес клиники братьев Цуй.

У Ван Мэна поначалу тоже возникли сложности: сотрудники больницы не хотели идти на контакт, а Ли Чжэн не знала, кому позвонить. Но потом заведующий больницей лично пошел нам навстречу, и расследование началось. Однако пациентов с черепно-мозговыми травмами было слишком много, и двое моих коллег попросту не справлялись с таким объемом работы.

Я отправился в стоматологическую клинику братьев Цуй, объяснил свои цели доктору Цую, и тот с готовностью достал книгу записей. Просматривая ее, я как бы невзначай спросил:

– Я вот слышал, что вы переняли у Лао Го обычай вырезать букву на своих зубных протезах…

Доктор Цуй был ошеломлен:

– Да, раньше мы работали вместе, но не виделись уже много лет… Я слышал, что клинику унаследовал его брат.

Я кивнул. Раньше я ходил в стоматологическую клинику брата Лао Го.

Просмотрев более десяти страниц записей, я внезапно ощутил прилив счастья. Вот оно! Как говорится, я «стер железные туфли в поисках того, что впоследствии нашлось само». Я нашел знакомое имя в книге записей доктора Цуя – Цай Чжиюань. Этот же человек числился и в списке пропавших без вести.

Не успел я порадоваться, как испытал очередное потрясение, потому что обнаружил еще одного человека, фигурировавшего и здесь, и там: Гао Шэна.

Мне показалось, что эта история приобретает слишком драматичный характер. Но в конце концов это тоже была путеводная нить, и лучше следовать карте, чем не иметь никаких подсказок. Я записал соответствующую информацию о Цай Чжиюане и Гао Шэне, покинул стоматологическую клинику и помчался в отделение нейрохирургии.

Когда я ввел имена этих двух человек в систему медицинских записей больницы, мы все трое были ошеломлены. И Цай Чжиюань, и Гао Шэн перенесли трепанацию черепа в нейрохирургическом отделении больницы; более того, пять лет назад им обоим сделали операцию в один и тот же день.

Мы посмотрели друг на друга, и Ван Мэн безучастно произнес:

– Это типа братья по несчастью?

Вскоре мы обнаружили, что они в полном смысле этих слов достойны называться именно так.

Прежде всего, положение в обществе этих двоих несколько различалось. Цай Чжиюань оказался врачом, работавшим в больнице для пациентов с ментальными расстройствами, в то время как Гао Шэн был водителем в той же больнице. Но что еще более странно, так это то, что члены их семей сообщили об их исчезновении в один и тот же день.

Мы установили местожительство двух «братьев по несчастью» и узнали, что они все еще числятся пропавшими без вести. Я дотронулся до своего затылка и подумал про себя: «Неужели они оба убиты?»

В любом случае дело наконец-то худо-бедно сдвинулось с мертвой точки – личности погибших были предварительно установлены. Мы нашли фотографии Цай Чжиюаня и Гао Шэна. Оба выглядели очень приличными, умными людьми.

Мы постучали в дом Цай Чжиюаня. Дверь открыла женщина средних лет с мягкими чертами лица – жена Цай Чжиюаня. Когда мы спросили, как исчез ее муж, из спальни выбежал мальчик с криком:

– Это папа вернулся? Его миссия завершена?

– Иди быстро делать уроки, твой папа еще не вернулся… – Мальчик снова ушел к себе, и госпожа Цай вздохнула: – Я сказала ребенку, что больница отправила его отца участвовать в замечательной миссии по оказанию помощи, и он отправится домой, когда миссия будет завершена. Прошло четыре года… Вы нашли что-нибудь? – Она подняла голову и посмотрела на меня.

– Мы не уверены, связано ли это с доктором Цаем… – Ли Чжэн прибавила теплоты своему голосу. – Мы хотим знать подробности травм доктора Цая и его исчезновения в том году.

Госпожа Цай стала вспоминать, что с тех пор, как Цай Чжиюань стал заведующим отделением, его работа становилась все более напряженной и он часто работал сверхурочно. Однажды вечером, пять лет

Выйдя из дома Цай Чжиюаня, мы направились прямиком к дому Гао Шэна. Его гостиная была невелика, на столе лежали фрукты, а дверь в спальню была плотно закрыта. Жену Гао Шэна звали Хуан Цюйвань, она работала врачом в психиатрической больнице и была очень красива.

Пригласив нас сесть, женщина взяла тарелку с фруктами и сказала Ли Чжэн:

– Возьмите персик. Я сорвала его вчера, когда возвращалась в свой родной город. Он очень сладкий.

Ли Чжэн, не удержавшись, взяла персик и подержала его в руке.

От Хуан Цюйвань мы узнали, что в автомобильной аварии в том году Гао Шэн и Цай Чжиюань получили травмы одновременно и были доставлены обратно в отделение нейрохирургии для операции. Когда ее спросили, как исчез Гао Шэн, она немного неестественно покачала головой:

– Я знала об этом заранее. Я говорила ему не выходить на работу…

– Вы жили в одиночестве все эти годы? – тихо спросила Ли Чжэн.

Хуан Цюйвань кивнула и тяжело вздохнула. Сказав ей несколько утешительных слов, Ли Чжэн внезапно спросила:

– Вы знакомы с доктором Цай Чжиюанем?

Хуан Цюйвань была застигнута врасплох:

– Раньше мы работали в одном отделении, но не очень хорошо знали друг друга…

На обратном пути Ли Чжэн была необычно тихой – возможно, на нее повлияли эмоции членов семей, которые мы посетили. У меня тоже было немного подавленное настроение. Все зацепки были использованы, но мы до сих пор не определили, кем был покойный.

Дело временно зашло в тупик, и надо было продолжать нашу повседневную работу. Ли Чжэн ошеломленно сидела за своим столом с ручкой в руках.

– Хочешь я съем персик за тебя? – Ван Мэн снова решил подразнить ее, протянув руку за персиком перед Ли Чжэн. Та хлопнула его по руке:

– Не стоит даже говорить об этом. Будешь еще утруждать себя из-за таких мелочей… М-м-м, какой сладкий! – Ли Чжэн откусила от персика.

Ван Мэн уставился на плод в руке Ли Чжэн. Я покачал головой:

– Куплю тебе персик позже.

– Такой же не купишь. Этот сорт растет только в Шучжоу[146]. Он сладкий и хрустящий. Урожай очень мал. Где ты сможешь его купить? – Ван Мэн надул щеки от возмущения, как пестрый толстолобик.

Я был поражен:

– Можете вы объяснить мне, что происходит? Что это за гурман такой у нас объявился?

Ван Мэн все еще дулся:

– Да что ты понимаешь… Вот я понимаю! Как только почувствую вкус, тонкую кожицу и мякоть – толстую, белую, – через которую просвечивает красное, а аромат густой и насыщенный…

Под эти разговоры Ли Чжэн почти доела персик.

– Ли Чжэн, ты не могла бы жевать помедленнее? Ты расточительно транжиришь дары небес… Ну и чем ты отличаешься от Чжу Бацзе, укравшего плоды женьшеня?[147] – Ван Мэн вскочил со своего места.

Я отвернулся, чтобы заняться делами. Не хватало еще мне слушать чушь Ван Мэна, как бы загадочно она ни звучала…

Заметив, что я не обращаю на него внимания, Ван Мэн встревожился – взыграло оскорбленное достоинство опытного гурмана – и потащил меня к столу Ли Чжэн:

– Смотрите, самая главная особенность этого персика в том, что его сердцевина тонкая и заостренная с обоих концов, что отличается от распространенных в нашем городе сортов. У персиков, которые мы обычно едим, плоская и округлая косточка, выпуклая посередине и плоская снизу. Она не такая длинная, как эта. А эта похожа на персиковую косточку в черепе… Уверен, это был самый лучший персик!

– Погоди… Что ты сказал? Похожа на косточку персика в черепе? – Ли Чжэн даже не потрудилась вытереть рот. – Этот персик, который Хуан Цюйвань подарила мне… Она сказала, что привезла его из своего родного города… И вообще я все время чувствовала, что с ней что-то не так. В тот день я заглянула в ее обувной шкаф. В нем явно есть обувь взрослого мужчины, и не одна пара. Вся обувь выглядит очень новой. – Ли Чжэн сделала паузу. – Просто я не думала о том, что это связано с нашим делом…

Ван Мэн сразу вскочил:

– Итак, эта Хуан Цюйвань – под подозрением!

После того как мы вкратце обрисовали ситуацию и составили отчет, начальник управления навел справки о Хуан Цюйвань. Это расследование потянуло за собой много старых историй…

Следователи были разделены на две группы. Одна группа обыскала жилище Хуан Цюйвань и обнаружила в ее спальне мужчину. Он был неопрятен и имел изможденный вид, однако выражение его лица было спокойным. Ни Хуан Цюйвань, ни этот мужчина не произнесли ни слова, и пока личность этого человека установить не удалось.

Другая группа следователей отправилась в уезд Линьцин[148], родной город Хуан Цюйвань, и обнаружила в персиковом саду семьи Хуан брошенный микроавтобус. В нем они обнаружили молоток с круглой головкой и множество стальных гвоздей. Исследование показало, что эти гвозди оказались такими же, что и гвоздь из черепа.

В комнате для допросов мужчина признался, что его зовут Гао Шэн, что удивило всех, поскольку он и Гао Шэн с фотографии явно были двумя разными людьми. Однако после того, как у него взяли образец крови и отправили на анализ ДНК, было установлено, что это действительно Гао Шэн.

Перед лицом улик Хуан Цюйвань и Гао Шэн быстро признались в совершении преступления. На основании этого признания мы задержали еще одного подозреваемого в совершении преступления – медсестру.

Оказалось, что Цай Чжиюань и Хуан Цюйвань были однокурсниками по университету, после окончания которого они одновременно поступили в одно и то же отделение нейрохирургии одной больницы. Когда они работали вместе и днем, и ночью, между ними возникло какое-то чувство, и Хуан Цюйвань казалось, что она выглядит привлекательно в его глазах.

Однажды в палату для номенклатурных работников поступил пациент, за которым ухаживала девушка. Вскоре после этого он пошел на поправку и был выписан из больницы, а новость о том, что Цай Чжиюань и та девушка собираются пожениться, облетела все отделение.

Хуан Цюйвань была печальна и молчалива. Однажды дождливой ночью она постучала в дверь дежурной палаты Цай Чжиюаня, и они крепко обнялись…

А потом Цай Чжиюань женился, но его невесту звали не Хуан Цюйвань. Она

Однако мир негерметичен. Гао Шэн слышал много шума и сплетен, и в его сердце начали прорастать семена ненависти. Однажды он вез Цай Чжиюаня в филиал больницы на операцию. Дорога была мокрой и скользкой, и машина врезалась в дерево на обочине. Оба – и Цай Чжиюань, и Гао Шэн – получили серьезные травмы.

После того как Цай Чжиюань вернулся на работу, Хуан Цюйвань хотела воспользоваться ночной сменой, чтобы навестить своего бывшего любовника, но тут увидела молодую медсестру, которая на цыпочках выходила из дежурной палаты Цай Чжиюаня.

Благодаря скандалу с медсестрой она узнала о том, что Цай Чжиюань одновременно поддерживал с ними двумя сомнительные отношения – и еще что он сказал медсестре, что собирается жениться на ней после развода. Хуан Цюйвань вдруг почувствовала, что ее молодость скормили собакам.

У двух женщин был общий враг, и они захотели наказать ветреного Цай Чжиюаня за его неразборчивую любовь. Хуан Цюйвань давно подозревала, что дорожно-транспортное происшествие в том году произошло по вине Гао Шэна. Она чувствовала, что если хочет разобраться с Цай Чжиюанем, то ей нужно привлечь его к делу.

Тогда в дело вступила медсестра. Она заманила Цай Чжиюаня в укромное место. Гао Шэн сел за руль и сбил его. Хуан Цюйвань взяла молоток с круглой головкой, который приготовила заранее, и ударила его по голове, а Гао Шэн нашел в машине стальной гвоздь и с помощью молотка забил его в голову Цай Чжиюаня. У всякой любви и всякой ненависти всегда есть конец.

Хуан Цюйвань была довольно суеверна. Она нашла персиковую косточку и положила ее в рот Цай Чжиюаня, надеясь успокоить его душу. Затем скальпелем отрезала голову Цай Чжиюаня и закопала ее на пустыре, оставив без остального тела и сделав неспособным к перерождению в новое тело в следующей жизни. Будучи хирургом, она отрезала голову чисто и аккуратно.

Тело Цай Чжиюаня Гао Шэн за ночь доставил к Хуанхэ и бросил в реку. Гао Шэн поехал в родной город Хуан Цюйвань и спрятался, а на следующий день она сообщила о его пропаже. Позже Гао Шэн спокойно вернулся домой, но редко появлялся на публике.

Долгое время казалось, что эта история осталась в прошлом. Но люди все-таки живут не на небесах. Никто не ожидал, что персиковая косточка в черепе даст росток.

Тело Цай Чжиюаня так и не было найдено. Если б его бросили в Хуанхэ вместе с головой, боюсь, что это дело действительно осталось бы «висяком».

Ван Мэн говорил, что хочет сделать из выкорчеванного персикового дерева ритуальный меч[149] и повесить его дома, чтобы отгонять злых духов. Однажды, когда на службе никого не было, он прокрался в комнату вещественных доказательств. Ли Чжэн, тихонько следуя за ним, хлопнула его сзади по плечу. Он аж подпрыгнул от неожиданности.

Ли Чжэн лукаво подмигнула:

– Если ты собираешься вырезать меч из персикового дерева, то я хочу напомнить тебе, как это дерево выросло.

Ван Мэн обратился в бегство.

10. Дело о трупе в ванной: предсмертная записка с фальшивой датой

Пятно от удара электрического тока – электроожог – это особый вид повреждений кожи, образующихся в результате джоулева нагрева и электролиза и возникающих в месте контакта при прохождении электрического тока через кожу. Слуховой проход – это необычное место в анатомии, и мы часто не обращаем на него особого внимания. Не удивительно, что мы можем пропустить его при осмотре.

Если будет установлено, что в этом месте есть пятно от удара электрического тока, то, скорее всего, речь идет об убийстве. Я почувствовал, как на затылке у меня выступает холодный пот…

Конец года – это такой период, когда происходит меньше всего убийств в году, словно все сговариваются о том, что какими бы серьезными ни были обиды, можно дождаться нового года, чтобы порешать все вопросы. Но это также и время, когда происходит больше всего мелких краж – вероятно, воры прилагают максимум усилий, чтобы повысить показатели своей эффективности.

Таким образом у нас с Ли Чжэн появилось больше свободного времени, и мы могли привести в порядок дела за весь год, в то время как Ван Мэн был так занят, что прямо не чуял ног под собой. В конце концов криминалисту-трасологу, помимо сотрудничества с судмедэкспертами при расследовании серьезных дел об убийствах, не менее важно расследовать мелкие происшествия, такие как кражи и грабежи.

Стоило мне только подумать о Ван Мэне, как он сам позвонил. Трубку взяла Ли Чжэн. Даже находясь в двух метрах от нее, я слышал громкий голос Ван Мэна:

– Вы с Сяохуэем поторопитесь и захватите побольше противогазов!

Ли Чжэн записала адрес в блокнот, а я встал и пошел в комнату с оборудованием.

Мы выехали из филиала управления. Ли Чжэн включила навигатор на своем мобильном телефоне:

– Произошла утечка газа, могут быть жертвы.

Я внимательно смотрел на дорогу впереди и жал на акселератор.

Район Шэнцзин расположен в старом городе, и половину дороги занимали лотки уличных торговцев. В машину непрерывно проникали разнообразные запахи и ароматы, и я, еще не успевший позавтракать, отчетливо слышал урчание у себя в животе. Ли Чжэн сидела рядом со мной. Я чувствовал себя не в своей тарелке из-за этого урчания и незаметно включил радио погромче. Она отвернулась к окну; на ее щеках были чуть заметны ямочки.

После нескольких поворотов мы подъехали к какому-то зданию. На открытом пространстве была натянута лента безопасности, за пределами которой уже толпились зеваки. Ван Мэн помахал нам рукой; казалось, что земля ходит ходуном под его коренастым телом. Пожалуй, если б его сейчас увидел начальник управления, он отчитал бы нашего трасолога за несдержанность.

Подбежав ко мне, Ван Мэн сказал:

– Быстро дай мне противогаз!

– Мы заволновались, когда ты попросил нас привезти противогазы, – сказала Ли Чжэн с суровым выражением лица. – Мы подумали, что это дело об убийстве, и примчались сюда со всех ног!

– Я ничего конкретного не говорил. – Ван Мэн улыбнулся, указал на окно на втором этаже на западной стороне дома: – В той квартире нет движения. Я взял ключи в домоуправлении. Давайте пойдем и посмотрим.

Мы надели противогазы, взяли чемодан-укладку судмедэксперта и поднялись на второй этаж.

Несмотря на то, что сейчас был день, гостиная была плохо освещена из-за особенностей планировки квартиры. Ли Чжэн протянула руку, чтобы включить свет, но я быстро перехватил ее, сопроводив свое действие укоризненным взглядом. Правда, за стеклами противогаза это, наверное, видно не было. Это вам не шутки: когда горючий газ в помещении достигает определенной концентрации, одна искра в электрическом выключателе может вызвать взрыв.

Ван Мэн произвел замеры в гостиной и направился прямиком на кухню. Я выбрал ближайшую спальню, а Ли Чжэн направилась в другую спальню.

Мы с Ли Чжэн вернулись в гостиную как раз когда Ван Мэн выходил из кухни.

– Никого нет. – Голос Ли Чжэн звучал немного приглушенно.

Ван Мэн сделал нам знак «о’кей» и махнул рукой, чтобы мы покинули место происшествия.

Проходя мимо ванной, Ли Чжэн толкнула приоткрытую дверь.

– Там внутри человек! – Чуть не подпрыгнув, она схватила меня за руку и спряталась за моей спиной. Ее руки были холодными, и вцепилась она в меня до боли. Я поспешно заглянул в ванную, но ничего не смог разглядеть в кромешной тьме.

Ван Мэн включил фонарь для осмотра места преступления. В ванне лежал мужчина, наклонив голову набок; уголки его рта были слегка изогнуты, и казалось, что на его лице застыла улыбка. Я вдруг почувствовал онемение в голове. Вероятно, из-за сквозняка старая дверь ванной снова приоткрылась, и ржавые дверные петли издали протяжный скрип.

Ван Мэн одним прыжком оказался позади меня, стараясь полностью спрятаться за мной, а Ли Чжэн еще крепче схватила меня за локоть. Несмотря на то, что уже давно работаю в своей области, на какое-то мгновение я едва сдержался. Сердцебиение участилось, волосы встали дыбом. Я сделал несколько глубоких вдохов, прежде чем успокоился и похлопал Ли Чжэн по плечу: «Не бойся». Привычно дотронулся до шрама на затылке и направился в ванную.

В ванне тихо лежал обнаженный мужчина, как будто заснул. На вид ему было за сорок, в бакенбардах виднелось много седых волос, щеки впали, кожа была бледной. Руки свесились за бортик ванны, ноги лежали на краю бортика. Я шагнул вперед, чтобы проверить признаки жизни, и обнаружил, что у тела мужчины было сильное трупное окоченение, указывающее на то, что он мертв уже долгое время.

Мы оставили место происшествия и спустились вниз, чтобы немного отдохнуть в машине. Всякий раз надевая противогаз, я чувствую легкое головокружение.

Ван Мэн снял свой противогаз и выдохнул:

– Давайте отдохнем – и снова пойдем… Меня вообще достала эта штуковина!

Я закатал рукав. Рука покраснела. Ли Чжэн смущенно улыбнулась:

– Ну, прости, братец Сяохуэй! Я подумала, что этот человек улыбается мне, – это было так жутко…

– Госпожа Ли, что-то это совсем на вас не похоже. Это не в вашем стиле! – ухмыльнулся Ван Мэн – очевидно, он решил воспользовался очередным случаем, чтобы поглумиться.

– Катись отсюда! – Ли Чжэн взмахнула кулаком и вновь обрела уверенность в себе.

Ван Мэн решил сменить тему:

– Здесь на первый взгляд два преступления. Первоначально хозяин квартиры на восточной стороне сообщил о краже. Во время осмотра я обнаружил, что окно с защитой от проникновения было вскрыто, и почувствовал запах газа, поэтому попросил вас захватить противогазы.

– Покойный был в ванне. А он не мог утонуть? Что-то эта ванна кажется мне странной… – Ли Чжэн нахмурила брови.

Вернувшись на место происшествия через полчаса, мы почувствовали, что запах газа в доме уже стал очень слабым, и приступили к детальному осмотру.

Гостиная была небольшой, в ее центре стоял чайный столик цвета натурального дерева. На столике – поднос с фруктами и две чашки для воды, одна из которых была пуста, а другая наполовину наполнена водой.

У стены стояла старомодная софа, светло-голубые диванные подушки которой уже немного выцвели. Напротив дивана – темно-красная тумба с телевизором. Ван Мэн указал на телевизор 1980–1990-х годов выпуска и произнес:

– Это антиквариат, сейчас такие редко увидишь.

Стены гостиной были увешаны почетными грамотами.

– Дети в этой семье очень хорошие; по крайней мере, они уже учатся в колледже… – задумчиво произнесла Ли Чжэн.

– Ты даже это способна увидеть? – с подозрением спросил Ван Мэн.

– Дело в том, что эти грамоты были получены в выпускном классе. – Ли Чжэн указала на грамоту, висевшую выше других, чуть не у потолка. – На ней указан позапрошлый год.

Я прищурился, но не смог четко разглядеть дату.

Мы прошли в главную спальню, где на стене над изголовьем кровати висела свадебная фотография. У мужчины на ней волосы были расчесаны на пробор; вытянутое лицо, брови домиком, одинарное веко[150], высокая переносица… У женщины – круглое лицо, маленькие глаза и тонкие губы; она держала в руке букет цветов и прижималась к мужчине. На их лицах сияли счастливые улыбки.

– Вот он, покойный. – Ли Чжэн указала на мужчину на фотографии, и я кивнул. Внешность этого человека не сильно изменилась.

На кровати в беспорядке валялись вещи, постельное белье разбросано. Шкаф был открыт, одежда внутри смята в ком. Ван Мэн взял кисточку, обмакнул ее в угольный порошок, тщательно стер свои отпечатки пальцев со шкафа и пробормотал: «Конечно же, это вор».

После того как осмотр главной спальни был завершен, мы подошли к двери второй спальни рядом с главной. Там находились односпальная кровать, письменный стол и книжная полка.

– Кстати, поищи потом, нет ли здесь сотового телефона покойного. – Мне вдруг пришло в голову, что мобильный телефон можно рассматривать как важное вещественное доказательство. В нем часто содержится много полезной информации, и, возможно, благодаря ей удастся задержать подозреваемого.

– Ящик письменного стола приоткрыт! – Ли Чжэн указала на стол.

Я проследил в направлении ее пальца и увидел, что между ящиком стола и столешницей действительно есть широкая щель. Ван Мэн осторожно выдвинул ящик и обнаружил, что в нем лежат деньги. За исключением двух купюр по сто юаней, там были в основном монеты по пять цзяо[151] и одному фэню[152]. Кроме того, в ящике стола обнаружилась записная книжка в мягкой кожаной обложке черного цвета. Можно было предположить, что ею часто пользовались.

Ван Мэн взял записную книжку и принялся листать ее.

– Подожди! – внезапно вскрикнула Ли Чжэн. – Там внутри листок бумаги!

Ван Мэн внимательно пролистал записную книжку и нашел ней листок почтовой бумаги. Скривил губы:

– А я всегда был убежден в том, что у меня хорошее зрение…

Ли Чжэн поджала губы и стала медленно разворачивать этот листок. Через некоторое время подняла голову и сказала:

– Это предсмертная записка.

Я наклонился и посмотрел на предсмертную записку. Мужчина написал, что он страдает от рака и не хочет обременять свою семью, а также надеется, что его жена и ребенок продолжат жить счастливо. Судя по форме и содержанию, это действительно была типичная предсмертная записка, подписанная «Сюй Фэн» и датированная вчерашним днем.

Некоторые люди, совершающие самоубийство, оставляют предсмертную записку для того, чтобы дать указания, что делать дальше. Другие же уходят, не попрощавшись с теми, с кем следовало. В случаях без предсмертной записки члены семьи обычно сомневаются, самоубийство ли это. Они считают, что у покойного не было склонности к суициду, упуская из виду причины и мотивации для самоубийства.

На самом деле психология людей очень сложна. Во многих случаях только те, кто совершает самоубийство, могут объяснить свою мотивацию, в то время как другие, даже близкие родственники, не могут этого понять.

Я вздохнул с облегчением. Наличие предсмертной записки значительно упрощало нашу работу. По крайней мере, когда я буду рассказывать о трагедии членам семьи этого мужчины, у меня будет документ. На данный момент это действительно выглядело как самоубийство, но способ, который он выбрал, был опасен: в случае взрыва газа пострадали бы соседи.

На южной стороне второй спальни оказался балкон. Там мы нашли плетеную сумку, в которой лежало много многослойных бумажных пакетов. Я взял один и понюхал его. Он сильно пах лекарственными травами, применяемыми в китайской традиционной медицине.

Осмотрев спальню, мы снова отправились на кухню. Ван Мэн указал на газовый клапан и сказал:

– Газовый вентиль был открыт, а у плиты не было функции защиты на случай погасшего пламени, поэтому произошла утечка газа.

– Это еще хорошо, что просто не был закрыт вентиль. Если б лопнул трубопровод, вот тогда было бы опасно… – Я пристально посмотрел на клапан и сказал Ли Чжэн: – Позже я возьму материалы для биологических тестов. Если будет получена ДНК жертвы, это с большей вероятностью укажет на то, что он совершил самоубийство.

Выглянув в окно кухни, мы обнаружили, что сетка на окне, служившая защитой от проникновения воров, разрезана пополам.

– Почему нет кухонных ножей? – озадаченно спросила Ли Чжэн. – Смотрите, на подставке нет ни одного ножа!

– Не понимаешь? Я тебе объясню, – ответил Ван Мэн. – Воры, которые идут на ограбление, первым делом прячут кухонные ножи, как только входят в дом.

Видя, что Ли Чжэн все еще не понимает, я сказал ей:

– У большинства людей, когда они обнаруживают в доме незнакомца, первой реакцией часто является рывок на кухню за ножом. Опытные воры сначала прячут ножи, что снижает риск быть порезанным.

– Вот оно как! Похоже, в каждой профессии есть свои секреты успеха… Но где же спрятаны эти ножи?

Ван Мэн указал на шкаф в углу:

– Скорее всего, вон там.

Ли Чжэн открыла шкаф и нашла там несколько ножей.

На плите стояла кастрюля молочно-белого цвета, на поверхности которой виднелось много коричневых пятен; на самой плите также было разлито немного коричневой жидкости. Кастрюля была наполовину полна. Я наклонился и понюхал. Сильный запах лекарственных трав. Я обмакнул палец в перчатке в жидкость, разлитую на плите, поднес к носу и снова понюхал.

– Похоже на то, что жидкость, бурлившая во время приготовления отвара, погасила огонь, поэтому и произошла утечка газа.

– Разве это не несчастный случай? – Ли Чжэн с подозрением подняла голову, а затем охнула. – Конечно, если б покойный сделал это намеренно, он покончил бы с собой! Было ли это самоубийством или несчастным случаем – этот человек получил то, что хотел.

– Не спеши с выводами, мы еще не видели тело. Я собираюсь выйти из кухни и пойти в ванную, чтобы осмотреть его.

– Ой! – Ли Чжэн внезапно присела на корточки, и я поспешно оглянулся. Она гладила кошку, лежащую в углу и крепко зажмурившую глаза.

– Ух ты, полосатенькая… такая милая… – Ли Чжэн покачала головой. – Жаль, что она мертва. Должно быть, боялась, что хозяин уйдет один, и решила сопровождать его…

– Это же просто кошка! Оставь ее в покое, и идите с Сяохуэем осматривать покойника. – Ван Мэн начал раздражаться. В конце концов, мы торчали здесь больше часа, и, по-видимому, люди снаружи уже начали волноваться.

Ванная комната была небольшой, ванна занимала в ней метра полтора. В ней была светло-коричневая жидкость, ощущался слабый запах трав. Голова, шея, верхние конечности и ступни умершего выступали из воды, а остальная часть тела была погружена в воду.

Я приподнял веки покойного и увидел, что роговица прозрачная, а зрачки расширены, что указывало на то, что он мертв уже некоторое время.

– Братец Мэн, давай достанем тело из ванны, – произнес я.

Ван Мэн сделал несколько снимков покойного, а затем положил фотоаппарат, который держал в руке, на умывальник. Ли Чжэн хотела помочь нам, но я жестом попросил ее отойти в сторону:

– Мертвец худой; думаю, что он не слишком тяжелый.

Ван Мэн схватил покойного за руки, а я крепко держал его за лодыжки. Наконец мы подняли покойного. Тот был не таким легким, как я думал, и мне пришлось напрячь все свои силы. В это время Ван Мэн крикнул:

– Поторопись, у меня руки соскальзывают!

Ли Чжэн поспешно поддержала покойного со спины, и мы вместе осторожно положили его на пол ванной комнаты. Ван Мэн криво ухмыльнулся:

– Спасибо тебе, иначе этому мертвецу, возможно, пришлось бы упасть…

Ли Чжэн хмыкнула:

– А не надо было сразу отказываться от помощи. Чем больше людей – тем больше сила.

Я улыбнулся:

– На этой работе легко испачкать одежду, но для нас двоих это не имеет значения; главное, ты не промокни. – Никто не смог увернуться от брызг воды.

Инцидент с брызгами – это всего лишь эпизод, но судмедэксперты часто сталкиваются с подобной ситуацией в своей повседневной работе. В этот раз тело покойного было относительно «свежим», а вода не выглядела очень грязной. Это тело было в сто тысяч раз лучше, чем то, которое мы с Ван Мэном вытащили из выгребной ямы в том году. После этого мой коллега без конца причитал о только что купленном новом спортивном костюме.

Я начал осмотр тела покойного. Мертвец лежал плашмя на полу, в той же позе, в какой лежал в ванне, – сказалось трупное окоченение. На поверхности тела не было явных следов повреждений. Трупные пятна были расположены на спине и ягодицах, а при нажатии на кожу цвет понемногу восстанавливался. Казалось, что он действительно умер в ванне.

После смерти кровообращение прекращается, кровь стекает по сети кровеносных

Ли Чжэн, нахмурившись, спросила:

– Братец Сяохуэй, у погибшего от отравления угарным газом на поверхности тела должны образовываться характерные вишнево-красные трупные пятна. Но почему тогда здесь другая картина?

– Причина смерти до сих пор не ясна.

Самое большое различие между старым судмедэкспертом и молодым заключается в богатом практическом опыте.

Ли Чжэн задумчиво кивнула:

– Очевидных повреждений не обнаружено… Нужно ли проводить вскрытие?

– Надо провести настолько полное вскрытие, насколько это возможно, иначе потом нас совесть замучает. Немного позже поговорим с семьей. Сейчас мне кажется, что самоубийство – наиболее вероятная причина смерти, но не исключен и несчастный случай. Что же касается убийства…

Я вдруг подумал об одной проблеме. Изначально это было закрытое место происшествия с единственным персонажем, так что все было несложно, но теперь все стало по-другому. Проникновение вора усложнило дело. В конце концов, нет ничего необычного в том, что воров застают с поличным во время кражи, и нет ничего необычного в том, что в панике или в гневе они убивают людей.

После внешнего осмотра трупа мы, как водится, извлекли материалы для исследований, а затем приготовились к эвакуации. Снаружи послышался шум, и из коридора донеслись звуки скандала.

– Я его брат!

– Вы не можете сейчас войти! Наши технические специалисты осматривают место происшествия.

Мы прошли в гостиную и увидели мужчину средних лет, которого полицейский из участка остановил у входа в квартиру. Мужчина выглядел встревоженным. Когда он увидел, что не может войти, то сел прямо на пол. Это был Сюй Линь, старший брат покойного Сюй Фэна. Я вкратце обрисовал ситуацию. Несмотря на наличие предсмертной записки, причина смерти все еще оставалась неопределенной, а для определения ее причины требовалось вскрытие. Неожиданно Сюй Линь проявил большую готовность к сотрудничеству. Он кивнул и сказал:

– Вскрывайте. Фэн не мог совершить самоубийство. Я видел его вчера.

В этот момент наверх поднялась женщина средних лет:

– Братец, что случилось с Сюй Фэном?

Сюй Линь взглянул на женщину с безразличным выражением лица, вздохнул и ответил:

– Его больше нет. Управление общественной безопасности проводит расследование.

– Это все моя вина… Я должна была остаться с ним прошлой ночью, тогда все было бы хорошо… – Женщина выглядела потерянной.

Это была жена Сюй Фэна, Вэй Цзиньи. Она считала, что Сюй Фэн умер случайно из-за отравления угарным газом, и не согласилась на вскрытие тела. Предсмертная записка была очень убедительной, но члены семьи не верили, что Сюй Фэн покончил с собой. Эта ситуация была для нас несколько неожиданной.

Когда Ван Мэн рассказал о воре в доме, Сюй Линь и Вэй Цзиньи начали подозревать, что тот намеренно пустил газ. Однако все логические построения должны строиться на доказательствах.

– Из-за кражи сейчас невозможно разобраться в деле. Не установив причину смерти, мы не можем продолжать расследование. Давайте обсудим это еще раз, – спокойно сказал я.

Вэй Цзиньи и Сюй Линь немного пошептались – и подписали «Уведомление о вскрытии трупа».

– Полосатая кошка тоже умерла, – сказала Ли Чжэн Вэй Цзиньи.

– Ну, умерла и умерла; будем считать, что ушла вместе с ним. – Вэй Цзиньи очень прохладно встретила известие о смерти кошки.

Мы доложили о ситуации начальнику управления. Поскольку мобильный телефон погибшего пропал, мы заподозрили, что его забрал вор. Командир поручил нам как можно скорее выяснить причину смерти и организовал поиск людей для поимки вора.

Послеполуденное солнце припекало так жарко, что мы поспешили укрыться в прохладе анатомического кабинета. После того, как в работе у Ли Чжэн появились положительные результаты, мне хотелось натаскать ее еще лучше, поэтому в этот раз она проводила вскрытие самостоятельно. Оно прошло как надо, но мы ничего не обнаружили. За исключением незначительных ушибов в подмышках и ссадин на подошвах ног, других повреждений не было. У погибшего было небольшое кровотечение из нескольких внутренних органов, что немного соответствовало удушью, но трахея и легкие были чисты, и утопление не фиксировалось.

Содержимое сердца, крови и желудка было извлечено в соответствии с установившейся практикой, но поскольку очевидную причину смерти невозможно было определить невооруженным глазом, мы также извлекли несколько внутренних тканей для патологоанатомического исследования. Все материалы, извлеченные с места происшествия и при вскрытии, отправили на экспертизу, а ткани внутренних органов – в патологоанатомический кабинет для фиксации, окрашивания и срезов. Анализ на окись углерода проводится относительно быстро, и результаты будут получены в ближайшее время. Анализ ДНК, анализы на яды и патологоанатомические исследования занимают много времени.

Сначала мы вернулись в офис. Первым делом Ли Чжэн налила немного воды в горшок с эпипремнумом золотистым, стоявшим на подоконнике, затем достала из ящика небольшой пакетик с кофейными зернами и засыпала их в маленькую кофемолку, стоявшую на столе. Через некоторое время из кофейника донесся соблазнительный аромат; наконец-то в эту холодную зимнюю ночь появилось что-то теплое…

Ли Чжэн налила всем по чашке кофе, и мы сели за стол. Не помню, с каких пор у нас троих вошло в привычку возвращаться в офис, чтобы обсудить увиденное на месте происшествия.

– Я думал, что это дело довольно простое, но не ожидал, что оно окажется таким сложным. Отравление газом исключено. – Ван Мэн взял чашку с кофе и сделал глоток. – Восхитительный кофе! – Его брови поползли вверх. – Давайте поговорим об этом. Просто делайте смелые предположения, не ища подтверждения.

– Судя по результатам вскрытия, можно исключить, что смерть наступила от механического повреждения. Могло ли это быть вызвано сердечным приступом, случившимся во время принятия ванны? – начала Ли Чжэн. – Примерно так это выглядит по телевизору.

Я как раз собирался возразить ей, но почувствовал, что в словах Ли Чжэн есть доля правды. С одной стороны, утечка газа в помещении может вызвать гипоксию; с другой, прием ванны может привести к расширению капилляров и ускорению кровообращения. Гипоксия и ускоренное кровообращение оказывают давление на сердечно-сосудистую систему, а иногда и вызывают некоторые скрытые до этого сердечно-сосудистые заболевания.

– Точно! У моего двоюродного брата случилось внезапное кровоизлияние в мозг, когда он принимал ванну, и его до сих пор не выписали из больницы. – Ван Мэн энергично закивал.

– Судя по всему, в помещение влез вор. Может, это он убил Сюй Фэна?

Ван Мэн почесал в затылке

– Если б вор не залез в дом, это дело, возможно, не было бы таким трудным.

Ли Чжэн, подперев щеку, сказала:

– У меня вопрос. Спальня была перевернута вверх дном; почему вор не забрал деньги из ящика стола? Он как-то слишком неуважительно относится к своей профессии.

– Если что-то идет не так, значит, здесь замешан демон. – Я поднял чашку, и аромат кофе хлынул мне в нос.

– Может быть, вор торопился или же что-то случилось, поэтому он ушел в спешке и у него не было времени тщательно обыскать все как следует…

Так, слово за словом, мы говорили – и все больше волновались.

– Я еще думаю, что эта кошка была какая-то жалкая… – Лица Ли Чжэн помрачнело. – Может, нам просто еще подождать?

Ван Мэн ущипнул себя за подбородок, поднял голову, посмотрел на нас и сказал:

– Инцидент произошел ночью; почему бы нам тоже не приехать на место происшествия ночью?

Глаза Ли Чжэн загорелись, она хлопнула в ладоши и кивнула.

Сначала мы отправились в полицейский участок за связкой ключей, а затем приехали на место и открыли дверь. Ли Чжэн направилась прямиком на кухню, я последовал за ней по пятам. Увидев, что она присела на корточки и смотрит на кошку, я покачал головой и собрался снова зайти в ванную.

– Братец Сяохуэй, подойди и посмотри! – Ли Чжэн подняла кошку и указала на ее живот: – Кажется, здесь есть следы ожогов.

Я наклонился. На выпирающем животике было несколько маленьких серых пятен неправильной формы, и я почуял легкий запах горелого.

– Почему это напоминает мне пятна от удара электрическим током?

Многолетний опыт подсказывал мне, что эти маленькие серые пятна не похожи на ожоги, но являются ли они следами удара током, я не знал. Чтобы определить их происхождение, нам все равно пришлось бы провести патологоанатомическое обследование и рассмотреть их под микроскопом.

– Сначала я подумала, что кошка умерла от отравления газом, но теперь мне кажется, что она, скорее всего – как и ее хозяин, – умерла не от этого… – Ли Чжэн вдруг резко хлопнула себя по ноге. – Братец Сяохуэй, как ты думаешь, у этой кошки та же причина смерти, что и у покойного?

Я дотронулся до своего затылка:

– Ты имеешь в виду, что хочешь препарировать эту кошку, посмотреть, как она умерла, а затем на основании этой информации сделать предположение о причине смерти покойного?

– Совершенно верно. – Ли Чжэн посмотрела на часы. – Если мы сейчас пойдем в анатомический кабинет, то, по моим расчетам, сможем закончить работу до двенадцати.

– Ну разве это не безумие – препарировать кошку поздно ночью? – Ван Мэн уже не мог ни смеяться, ни плакать. – Сяохуэй, отговори эту сумасшедшую девчонку!

– Да, пришло время уговаривать… – Я повернул голову и улыбнулся Ван Мэну. – Думаю, мне следует уговорить тебя пойти с нами в анатомический кабинет. Вообще-то я хочу еще раз осмотреть покойного. В конце концов, сегодняшнее вскрытие меня немного расстроило.

Судмедэксперт Чжао как-то сказал, что в большинстве случаев причину смерти можно определить при вскрытии, но иногда требуется несколько повторных обследований, поскольку каждое из них может принести новые результаты.

– Но у меня нет такого количества свободного времени. – Лица Ван Мэна стало суровым, оно выражало неохоту и несогласие. – Который час?

– Братец Сяохуэй, давай позже вдвоем сходим на шашлычки к Хуану! – Ли Чжэн пустила в ход решающий козырь.

Ван Мэн покачал головой:

– Ну, так и быть, послужу еще… Давайте! Как же я могу пропустить эту замечательную тяжелую работу…

– Да ладно тебе, ты незаменим только при поедании шашлычков. – Ли Чжэн никогда не упускала случая подразнить Ван Мэна.

Спустившись на первый этаж, он предложил зайти в подвал, чтобы осмотреть его. Вместе мы открыли дверь подвала с табличкой «202»; в нос нам ударил запах плесени. В подвале было навалено много мусора, в углу стоял полуразвалившийся велосипед и высилась куча пустых картонных коробок. При свете лампы был хорошо виден густой слой пыли. На земле валялся моток проводов, которые выглядели совсем новыми – на них не было пыли. Уходя, мы забрали провода, собираясь на следующий день отправить их в муниципальное управление для проверки.

Затем мы привезли кошку в анатомический кабинет. Сначала Ли Чжэн состригла ей шерсть, а затем внимательно осмотрела поверхность тела животного. За исключением небольших серых пятен на животе, никаких повреждений обнаружено не было. Ли Чжэн сложила руки вместе и прошептала:

– Кошунечка, я здесь, чтобы выяснить причину твоей смерти. В любом случае тебе не будет больно. Я желаю тебе не стать в следующей жизни домашним животным…

Приняв боевую стойку, она приступила к вскрытию кошки. Осмотрев внутренние органы, кивнула:

– Здесь есть следы поражения электрическим током и признаки удушья. Эта кошка наверняка умерла от удара током. Такой удар может вызвать фибрилляцию желудочков или остановку сердца, а также тоническое или спазматическое сокращение дыхательных мышц, вызывающее удушье.

Затем Ли Чжэн зашила рану на теле кошки и сказала, что позже найдет место, чтобы похоронить ее.

– Почему бы нам не поджарить ее? – спросил Ван Мэн. – Видите, шерсть сострижена, внутренние органы удалены… Осталось только заделать шашлычок, – усмехнулся он.

– Катись отсюда! – На этот раз Ли Чжэн разозлилась по-настоящему.

Ван Мэн мгновенно поник:

– Я был неправ… просто хотел пошутить.

Ли Чжэн, проигнорировав его слова, повернулась ко мне и спросила:

– А ее хозяин тоже умер от разряда электрического тока? Что, вор был обнаружен владельцем квартиры и пошел на крайние меры?.. Но тогда не было никакой необходимости казнить кошку электрическим током. Что, он побоялся, что кошка настучит полиции?

– Я не понимаю… Кроме того, на теле мужчины не было обнаружено следов от удара электрическим током.

– Почему бы не поискать их еще раз? – настаивала Ли Чжэн.

Я смутно чувствовал, что упустил что-то из виду.

Мы обыскали почти все скрытые части тела, но так и не нашли явных следов удара электрическим током. Я уже собирался сдаться и нашел повод утешить себя: если опустить провод в воду, это также приведет к поражению электрическим током, при этом пятна могут не образоваться.

Ли Чжэн указала на синяки на коже под мышками покойного и сказала:

– Это ведь не могло образоваться, когда мы несли тело, не так ли? Посмотри поближе…

Я заметил эти повреждения с самого начала, но посчитал, что они образовались в результате перемещения трупа.

Для судмедэксперта базовая способность – различать травмы, полученные при жизни, и травмы, полученные после смерти. Ли Чжэн быстро догадалась:

– Это травмы, полученные при жизни! Но как образовались

– Они должны были образоваться в результате волочения, потому что на подошвах ног есть ссадины… – Я увидел, что Ван Мэн малость задремал. – На самом деле можно провести полевой эксперимент. Братец Мэн, давай ты притворишься мертвым!

Ван Мэн уставился на меня и закрыл уши руками:

– Я ничего не слышал, я собираюсь есть шашлычки…

Ли Чжэн улыбнулась, и они вдвоем снова затеяли свою обычную возню. Я беспомощно покачал головой, наблюдая, как Ван Мэн «умирает», зажимая уши, и вдруг застыл на месте:

– Почему же я сразу не догадался?!

С помощью смотровой лампы я обнаружил серое пятно на стенке наружного слухового прохода с левой стороны тела умершего. Оно выглядело сухим и твердым, со сплющенной центральной ямкой, слегка приподнятыми вокруг не тупыми и округлыми краями, по форме напоминающими неглубокий вулкан, и кольцом запекшейся крови на периферии. Оно полностью соответствовало морфологическим характеристикам пятна, образующегося при поражении электрическим током. Нашлось также идентичное пятно в наружном слуховом проходе справа.

Пятно от удара электрического тока – электроожог – это особый вид повреждений кожи, образующихся в результате джоулева нагрева и электролиза, возникающих в месте контакта при прохождении электрического тока через кожу.

Слуховые проходы – это необычные места для патологоанатома; обычно мы не обращаем на них особого внимания. Не удивительно, что мы можем пропустить их при осмотре. То, что мы смогли найти следы поражения электрическим током в слуховых проходах, по большей части было счастливым стечением обстоятельств. Но в дальнейшем при проведении обследования трупов мы обязательно будем осматривать слуховые проходы.

Если установлено, что имеется пятно от удара электрического тока, то высока вероятность, что речь идет об убийстве. Я почувствовал, как на затылке у меня выступает холодный пот. Но затем покачал головой. Предположим, что убийство совершено с помощью электричества. Почему же в таком случае жертва словно содействовала преступнику?

Была поздняя ночь, когда мы закончили работу, доложили о ситуации руководству и отправились домой отдыхать.

Как только на следующий день я пришел на службу, услышал хорошие новости: вор пойман. Мобильный телефон покойного Сюй Фэна был найден в его доме, а украденные вещи возвращены. Ху Юнцзюнь, мужчина, 22 года, местный житель, безработный, провел в тюрьме за кражу два года. Мы арестовали его менее чем через полгода после того, как он вышел из тюрьмы.

Хотя Ху Юнцзюнь был еще молод, его можно было считать стреляным воробьем. Он сдержал себя, стиснув зубы, и просто взял мобильный телефон, больше ничего. Он не крал чужого имущества и не убивал из-за денег. И, похоже, он лучше нас разбирался в законах.

У Ху Юнцзюня были взяты отпечатки пальцев и образцы крови – и немедленно отправлены на экспертизу. Вскоре пришли результаты вместе с результатами предыдущей проверки. На выдвижных ящиках и в шкафу на месте преступления были обнаружены отпечатки пальцев, но не Сюй Фэна и его жены и не Ху Юнцзюня. Это указывало на то, что предметы на месте преступления перевернул другой человек.

Пятна на телах человека и кошки были патологоанатомически исследованы и определены как пятна от поражения электрическим током.

На газовом вентиле были обнаружены ДНК нескольких людей. В дополнение к покойному Сюй Фэну и его жене Вэй Цзиньи там также были обнаружены ДНК двух мужчин, одним из которых был Ху Юнцзюнь. ДНК другого мужчины на газовом вентиле совпадала с той, что была обнаружена на проводах из подвала. Мужской компонент ДНК также присутствовал на стакане для воды в гостиной, но он отличался от того, что остался на газовом вентиле.

Похоже, что Ху Юнцзюнь солгал. Весьма вероятно, что у него был по крайней мере один сообщник и они работали в паре. И он, и сообщник соприкасались с газовым вентилем, а последний также соприкасался с электрическими проводами; и оба вора были ответственны за то, что перевернули спальню.

Хотя Ху Юнцзюнь и был стреляным воробьем, но неопровержимые доказательства заставили его говорить.

В содержимом желудка покойного было обнаружено большое количество успокаивающих и снотворных лекарств, а также те же ингредиенты, которые были обнаружены в кастрюле на кухне. Это свидетельствовало о том, что покойный при жизни принимал снотворные препараты. Мои сомнения были объяснены. Если умерший находился в бессознательном состоянии, то он мог не оказать сопротивление при насильственном поражении электрическим током. Но тут возникал новый вопрос: откуда взялись снотворные лекарства? Кто дал ему их? В моих умопостроениях возникли хаос и сумбур.

Во второй половине дня управление провело совещание, и командир следственной группы Ли обрисовал нам текущую ситуацию. Оборудование для мониторинга в кондоминиуме было испорчено в течение недели, поэтому найти кого-либо с помощью видеозаписи не представлялось возможным. По словам соседей погибшего, в ту ночь электричество отключалось дважды. Первое отключение продолжалось примерно 10 минут, но второе отключение было серьезнее, и электричество было подано как минимум полчаса спустя.

Последний звонок на мобильный телефон жертвы в ту ночь поступил от его жены Вэй Цзиньи в 21:12 и продолжался 1 минуту 26 секунд. С тех пор было два пропущенных звонка: от Вэй Цзиньи в 22:05 и от ее младшего брата Вэй Шаосиня в 22:37.

Следственная группа сообщила о результатах расследования. Вор Ху Юнцзюнь решительно настаивал на том, что у него не было сообщников, и подробно рассказал о том, как он совершил преступление той ночью. После того, как ему удалось обокрасть квартиру на восточной стороне дома, он вскрыл защитную сетку окна квартиры на западной стороне. Проникнув внутрь, сначала спрятал ножи. Почувствовав запах газа, обнаружил, что газовый вентиль открыт, поэтому аккуратно закрыл его. Нашел мобильный телефон и бумажник на вешалке для одежды в гостиной – и вдруг услышал шаги в коридоре, поэтому поспешно открыл окно и ушел.

Полезных зацепок было немного, поэтому после собрания все продолжали искать в своих направлениях.

– У него удивительно толстокожая жена. Муж не подходит к телефону, а она все равно не возвращается домой… – пробормотала Ли Чжэн у нас в кабинете.

Когда Ван Мэн уже собирался уходить с работы, он внезапно врезал кулаком по столу, отчего я буквально подпрыгнул.

Ли Чжэн схватила Ван Мэна за ухо:

– Ван Мэн, можешь сменить свое имя на Ван Кувалда. Ты заплатишь за ущерб общественному имуществу, о’кей?

Ван Мэн улыбнулся:

– Я сделал важное открытие. – Он указал на блокнот, лежащий на столе. – Вы помните предсмертную записку Сюй Фэна?

Мы кивнули. Ван Мэн, напустив на себя таинственный вид, произнес:

– Предсмертная записка подлинная!

– Ты гонишь! – Ли

Ван Мэн медленно повторил:

– Предсмертная записка подлинная. Однако время, указанное в ней, фальшивое!

– Как это? – спросил я.

– Предсмертная записка действительно написана покойным, но это было давно, и тогда на ней не было даты. Дата на предсмертной записке была добавлена позже другими людьми. – Ван Мэн выглядел весьма довольным собой. – Я не только распознал, что почерк другой, но и выяснил, что надписи сделаны в разное время. Разве это не удивительно?

– Значит, предсмертная записка подделана? – недоверчиво спросила Ли Чжэн. – Кто же это нахимичил с датой? Как говорится, нарисовал змею и добавил ей ноги… И какова цель этого?

– Скрыть правду и ввести в заблуждение следствие. – Ван Мэн многозначительно кивнул.

Я дотронулся до своего затылка:

– Так и было!

Не так много людей могли попасть на место преступления. Каждый, кто мог войти туда, теоретически имел возможность совершить преступление. За исключением вора, пролезшего через окно внутрь, другие могли войти, потому что у них либо был ключ от дома, либо они могли постучать в дверь покойного.

– Преступление совершил знакомый человек? – Ли Чжэн прикрыла рот рукой. – Как это возможно? Ведь для этого нет причин!

– Стал бы вор подделывать дату на предсмертной записке? – Я посмотрел на Ли Чжэн. – Мог ли он подсыпать снотворное в питье жертвы?

Мне показалось, что Ли Чжэн была потрясена.

– Замок в подвале был цел, – произнесла она. – Неужели у вора был ключ от подвала и он положил провода обратно?

Я раздельно произнес:

– Вы когда-нибудь слышали такое выражение «избавиться от бремени»?

– Но его жены там не было… – Ли Чжэн задумалась. – Может быть, это его старший брат? Но ведь нет никакой причины…

– Его жены не было рядом, но она позвонила Сюй Фэну, и в тот вечер, когда она отсутствовала дома, произошло много странных вещей. – Я встал со стула. – Давайте пойдем лично сообщим членам семьи причину смерти – и посмотрим на этих двоих.

Мы рассказали Вэй Цзиньи, что Сюй Фэн был убит электрическим током, и она даже не нахмурилась, сказав, что вор был очень жесток. Когда мы упомянули о снотворном, она рассказала, что Сюй Фэн часто страдал бессонницей и имел привычку принимать такие препараты.

Выходя из дома Вэй Цзиньи, Ли Чжэн пробормотала:

– Теперь я поняла, что значит врать как сивый мерин…

Мы снова отправились в дом Сюй Линя, но не нашли там никаких ценных улик.

В ту ночь были получены результаты анализа ДНК. Компоненты ДНК на стакане для воды в гостиной принадлежали Сюй Линю, а ДНК на газовом вентиле и проводах – Вэй Цзиньи. Истина была очевидна.

В комнате для допросов Вэй Цзиньи и Вэй Шаосинь разрыдались.

Когда Сюй Фэн узнал, что рак находится в запущенной стадии, врач сказал, что он сможет еще прожить не более одного года. Больной специально написал предсмертную записку, объяснил возможные последствия – и отправился путешествовать. Вернувшись домой, он только и ждал, когда придет смерть.

В дополнение к ежедневному приему китайских травяных препаратов и лечебных ванн Сюй Фэн должен был еще есть и спать. Странно, что прошло восемь лет, а он все еще был жив… Даже врач чувствовал себя немного неуверенно. Не знаю, сыграла ли свою роль китайская медицина, или душевное состояние изменило его судьбу…

Сюй Фэн увидел надежду на жизнь, и постепенно ему стало не так легко и свободно, как раньше. Он начал бояться смерти – и любой, кто не соглашался с ним в чем-либо, по его мнению, хотел его смерти. Сюй Фэн также подозревал, что у его жены появился кто-то, и следил за ней.

После его выхода на пенсию по болезни его доходы уменьшились, и, учитывая многолетнее лечение, небогатая семья оказалась на грани разорения. Год назад Вэй Цзиньи еле-еле наскребла деньги на обучение сына в колледже, но Сюй Фэн потратил тысячу долларов на покупку лекарств. Обида, копившаяся в сердце Вэй Цзиньи, прорвались наружу, и они поссорились.

Что действительно сделало Вэй Цзиньи убийцей, так это то, что месяц назад Сюй Фэн из-за пустяка избил ее так, что она попала в больницу. Ее младший брат Вэй Шаосинь не выдержал:

– Если ты будешь продолжать в том же духе, он рано или поздно убьет тебя. Лучше сделать это первыми.

Вэй Цзиньи на мгновение заколебалась – и тяжело кивнула.

Решившись, она воспользовалась отсутствием Сюй Фэна и тайно добавила дату к предсмертной записке, чтобы инсценировать самоубийство. Заранее подложила в кастрюлю снотворное и велела Сюй Фэну пойти к ее брату поиграть в карты. В 21:12 Вэй Цзиньи позвонила мужу и сказала, что не вернется домой ночью – и чтобы Сюй Фэн не забыл выпить лекарство из кастрюли, пока оно теплое.

После того как Сюй Фэн ответил на телефонный звонок, он включил газ, чтобы подогреть лекарство, приготовился принять ванну с травами после того, как выпьет лекарство, и лечь спать. Выпил полстакана – и почувствовал, что лекарство недостаточно горячее, поэтому сначала отправился в лечебную ванну, планируя выпить его позже. Снотворное наконец подействовало, и он заснул в ванне.

В 22:05 Вэй Цзиньи снова позвонила Сюй Фэну, но никто не ответил. Она подмигнула своему младшему брату Вэй Шаосиню. Тот встал и вышел из-за карточного стола, сказав, что хочет пригласить всех на вечеринку. В 22:37 Вэй Шаосинь остановился перед домом своей сестры и позвонил своему шурину. После нескольких десятков секунд звонков он открыл дверь ключом, который дала ему сестра. Войдя в дверь, сразу почувствовал запах газа. Пошел на кухню, увидел, что газовый кран открыт, и мысленно произнес: «Боже, помоги и мне тоже!»

Услышав звук, доносившийся из ванной, Вэй Шаосинь обнаружил, что его шурин лежит в ванне и его сознание затуманено. Но тут Сюй Фэн открыл глаза и посмотрел на него. Вэй Шаосинь был немного напуган. Сюй Фэн увидел его… Он боялся, что шурин проснется и сведет с ним счеты. Он полагал, что одно лишь снотворное не убьет Сюй Фэна, а газ, по-видимому, распространяется слишком медленно, и необходимо применить другие методы.

В соответствии с запасным планом Вэй Шаосинь спустился в подвал, чтобы найти провода. На этот раз у него было достаточно свободного времени. Именно в этот момент вор Ху Юнцзюнь забрался в дом Сюй Фэна, чтобы совершить кражу.

Когда Вэй Шаосинь вернулся, он обнаружил, что газовый вентиль перекрыт, и решил, что, наверное, это сделал его шурин. В этот момент внезапно раздалось мяуканье. Вэй Шаосинь увидел, что его шурин лежит в ванне и храпит,

Тогда Вэй Шаосинь понял, что ему следует воспользоваться прямым контактом проводов с телом. Он спустился вниз, чтобы перещелкнуть предохранители и включить электричество в подъезде, и вернулся в ванную с проводами, но обнаружил, что шурина там больше нет. Застигнутый врасплох, Вэй Шаосинь поспешно стал искать его в квартире и обнаружил в итоге лежащим на кровати в спальне. Недавний легкий удар электрическим током заставил Сюй Фэна ненадолго проснуться, и он пошел в спальню укладываться.

Вэй Шаосинь, колеблясь, смотрел на своего спящего шурина. Но в конце концов на кону стояло счастье его сестры… Он, напрягаясь изо всех сил, перетащил своего шурина обратно в ванную и вставил концы обоих проводов ему в уши. Сюй Фэн начал дергаться – а затем перестал. Вэй Шаосинь подумал, что если электричество сейчас не вырубится, он попросту утопит своего шурина в ванне.

Цепь снова замкнулась, предохранители сработали, и в комнате воцарилась кромешная тьма, Вэй Шаосинь на ощупь спустился вниз, чтобы включить предохранители. Сделав все это, он понял, что забыл кое-что, и снова открыл газовый клапан.

Перемешав постельное белье в гардеробе, Вэй Шаосинь вытащил ящик из стола во второй спальне. Он подсознательно не хотел, чтобы труп был быстро обнаружен, и, уходя, прикрыл дверь ванной, но осталась щель, из-за чего потом так напугалась Ли Чжэн.

Согласно первоначальному замыслу брата и сестры, Сюй Фэна хотели умертвить безболезненно, а затем пустить в ход газ, чтобы создать иллюзию самоубийства. Неожиданно в дом вломился вор, что усложнило простое дело о самоубийстве.

Хотя вор заставил нас сделать крюк, рассматривая дело с неверной точки зрения, это привлекло наше внимание. Мы снова позволили мертвым говорить, срывая маску несчастного случая или самоубийства и раскрывая правду об убийстве.

Теплым днем Ли Чжэн выглянула в окно и произнесла:

– Они спланировали самоубийство; почему тогда позже сказали, что это был несчастный случай? Из-за самоубийства страховая компания не будет предоставлять компенсацию.

Я бросил на стол материалы дела, которые держал в руке. Среди прочего там был страховой полис с большой суммой компенсации.

– Твоя рука все еще болит?

Слова Ли Чжэн вернули меня к той сцене. Когда я вспомнил странную улыбку на лице мертвого Сюй Фэна, у меня разболелась голова.

– Что-то мне расхотелось принимать ванну… – Ли Чжэн потянулась – и погрузилась в разбор отчета о вскрытии.

11. Женский труп в здании, предназначенном под снос, с компонентами ДНК трех мужчин

Существует также особый вид травмы шейного отдела позвоночника, называемый хлыстовой травмой. Она относится к травмам, вызванным чрезмерным растяжением или разгибанием шейных позвонков в ситуациях, при которых происходит резкое ускорение или замедление движения тела, за которыми не успевает голова. Хлыстовая травма часто возникает при резком торможении автомобиля или в ситуации, когда один автомобиль въезжает в другой сзади.

Конец года выдался на редкость неспокойным. Обычно в это время мы разбираем дела, накопившиеся за год, подводим итоги, готовимся к празднованию Нового года. Но в этом году крупные дела не закончились. Перед самым Новым годом мы по-прежнему ездили по местам преступлений. А однажды обнаружили, что на нас поступила жалоба в комиссию по проверке дисциплины. В ней было написано, что государственные служащие распустились, пассивны и не приходят вовремя на работу. Также автор жалобы сокрушался, что передача аттестационного доклада до сих пор затягивается, а дверь кабинета в рабочее время закрыта. И еще попросил вышестоящее руководство дать нам соответствующую оценку. Мы даже не знали, с кем нам посоветоваться, чтобы уладить это дело.

Только закончился обед, как раздался телефонный звонок, и мы отправились в подвал большого здания, ожидающего подрыва и демонтажа. То ли оттого, что на дороге дул сильный встречный ветер, то ли оттого, что в подвале пахло сыростью и плесенью, у меня свело желудок и чуть не вырвало обедом.

– Похоже на подвал, где мы нашли электрические провода…

Не успела Ли Чжэн закончить фразу, как фонарь в руке Ван Мэна внезапно погас. Несколько мгновений в темноте было слышно лишь наше учащенное дыхание.

От порывов холодного ветра, задувавшего в подвал, бросало в дрожь. Через несколько секунд глаза постепенно адаптировались к темноте и палочковидные зрительные клетки включились в работу. Я увидел проблеск света там, где было разбито оконное стекло, которое было и источником сквозняка.

– Ван Мэн, прекрати, ты напугал меня до смерти! – Ли Чжэн была немного раздражена. – Надо думать перед тем, как шутить.

– Фонарь разрядился, – начал быстро объяснять Ван Мэн. – Мы очень спешили, и я забыл проверить заряд аккумулятора. В машине есть еще один; подожди, я принесу.

Я успокоился, включил фонарик своего мобильного телефона и похлопал Ли Чжэн по плечу:

– Всё в порядке, не бойся.

Вскоре вернулся Ван Мэн с фонарем и осветил подвал. Оглядевшись по сторонам, мы увидели у стен деревянные полки, покрытые пылью и отражавшие сероватый свет, а на полу – разбросанные старые газеты и куски пенопласта. В углу стояла туго набитая большая плетеная сумка на молнии, в красно-бело-синюю клетку в верхней части.

Сообщивший о преступлении Лао Цзя – нищий, роющийся на помойках – обнаружил труп в плетеной сумке в подвале дома в квартале Цзиньшань. Этот квартал расположен в центральной части старого города. В настоящее время здесь готовились к строительству крупного интегрированного торгового центра после сноса старых зданий. Застройщик выплатил компенсацию. Последние жители квартала съехали несколько дней назад, системы водоснабжения и электроснабжения были демонтированы. Завтрашний взрыв должен будет стереть здесь всё с лица земли.

По счастливой случайности Лао Цзя нашел плетеную сумку, когда попрошайничал сегодня утром. На самом деле этот тип уже обшарил почти весь квартал и планировал совершить последнюю вылазку и спуститься в подвал, в который раньше не заходил.

Большая сумка из плетеного материала выглядела туго набитой – похоже, большая удача… Лао Цзя с надеждой открыл сумку – но увидел мертвую женскую голову. Он перепугался, выбежал из квартала и сообщил в полицию.

– Эта разновидность плетеной сумки с красно-синим клетчатым узором очень распространена, и вряд ли нам удастся определить ее происхождение. – Ван Мэн посветил фонарем на плетеную сумку; она была раскрыта на одну четверть, показывая несколько прядей длинных волос. – Давайте вынесем

– Не торопись, сначала зафиксируем и извлечем вещественные доказательства. – Я достал ватный тампон из чемодана-укладки судмедэксперта для криминалистического исследования и протер молнию и поверхности плетеной сумки.

Покончив с этим, мы с Ван Мэном подняли сумку и потащили. Ли Чжэн хотела помочь, поэтому я попросил Ван Мэна передать ей фонарь:

– Посвети нам.

Ли Чжэн улыбнулась и взяла фонарь:

– Ну что ж, давайте, двое богатырей!

Ван Мэн на ходу ухмылялся. Я пошутил:

– Этот сумка совсем не тяжелая, в ней всего около сотни цзиней[153]. Братец Мэн, ты же обладаешь силой тысячи цзиней.

Когда мы вышли из подвала, нас ослепило послеполуденное солнце. Мы осторожно положили плетеную сумку на землю.

– Двое мачо перетрудились! – Ли Чжэн положила фонарь в свою сумку и хлопнула в ладоши: – Братец Сяохуэй, на этот раз я буду проводить внешний осмотр, а ты можешь вести протокол.

– Похоже, госпожа Ли по-прежнему самая сильная! – Ван Мэн поднял вверх большой палец.

Ли Чжэн напрягла бицепсы, как бодибилдер, но при ее хрупком телосложении она никак не могла добиться эффекта свирепой женщины. Надела перчатки и приступила к осмотру. Я достал бланк протокола осмотра трупа и начал описывать условия окружающей среды на месте происшествия. Полицейский из участка наклонился и прошептал мне на ухо:

– Братец Лю, эта ваша госпожа-судмедэксперт – такая неукротимая женщина!

Он, видимо, имел в виду, что Ли Чжэн слишком брутальна и даже не похожа на девушку.

– А как еще можно работать судмедэкспертом?

Ли Чжэн раздвинула края плетеной сумки, и перед нами предстало свернувшееся калачиком тело. Это был труп женщины с длинными вьющимися волосами бордового цвета, полностью одетой; сверху – пальто цвета лотоса, снизу – серые брюки с разрезом по бокам, а на ногах – серые замшевые туфли на высоких каблуках.

Ли Чжэн привела ее лицо в порядок, и мы обнаружили, что у жертвы утонченные черты. Она слегка хмурилась; у нее был высокий нос, длинные ресницы, острый подбородок и упругая и нежная кожа. Если б не бледность и кровь в уголках рта, можно было бы подумать, что она спит.

Я тяжело вздохнул и неосознанно сжал кулаки, мои ногти глубоко вонзились в ладони. Ли Чжэн подняла голову и подозрительно посмотрела на меня:

– Братец Сяохуэй больше всего ненавидит убийц женщин… – произнес Ван Мэн. Я впился в него взглядом, и он поспешно закрыл рот.

Я указал на место соединения челюсти жертвы с шеей с левой стороны:

– Здесь подкожное кровотечение.

Ли Чжэн мельком взглянула на меня и продолжила осмотр. Время от времени она озвучивала результаты, а я быстро записывал ее слова в протокол.

– Погибшая – женщина, ростом сто шестьдесят пять сантиметров, с длинными темно-бордовыми волосами длиной тридцать сантиметров, одета в дорогую одежду, – методично вещала Ли Чжэн.

– Какого бренда? – спросил Ван Мэн.

Ли Чжэн отвернула внутреннюю сторону воротника, чтобы показать ему бренд «S&S».

– Это ведь недешевая одежда, не так ли? – с любопытством спросил Ван Мэн. – Как ты догадалась с первого взгляда?

Ли Чжэн рассеянно произнесла:

– Я видела такую в прошлый раз, когда ходила по магазинам. – Она поджала губы, глядя на туфли покойной: – Эти туфли от «Феррагамо» стоят шесть или семь тысяч[154]. – Сняла их и поставила рядом.

– Пара туфель стоит шесть или семь тысяч? Я действительно не понимаю мир женщин… – Глаза Ван Мэна расширились.

После того как он сфотографировал одежду, мы собрались отнести тело в анатомический кабинет, чтобы продолжить осмотр. Жители квартала разъехались, и не было необходимости решать проблему зевак.

Пока мы ждали машину, раздался звонок. Ван Мэн взял трубку, а потом со странным выражением лица сказал нам:

– Только что звонил начальник управления. Он приказывает нам… покинуть место преступления как можно скорее.

– Как это? – Ли Чжэн нахмурилась. – Мы же только что прибыли и еще не провели детальное расследование!

– Да, я хотел завтра вернуться к повторному осмотру. Все мы знаем, что работа на месте совершения преступления неспешна и кропотлива… – Ван Мэн вздохнул. – Но начальник управления Фэн сказал, что это политический вопрос и что мы не должны создавать управлению дополнительные проблемы.

После недолгого молчания я принял решение:

– Речь идет об убийстве, и к такому делу нельзя подходить халтурно; мы не можем торопиться. Я сам пойду к начальнику управления Фэну.

– И я с тобой! – Ли Чжэн вскинула голову.

Я рассказал начальнику управления Фэну о ситуации на месте преступления. Он слушал меня, не говоря ни слова и продолжая курить, пока я не закончил. Затем яростно вдавил окурок в пепельницу и ткнул куда-то вверх указательным пальцем:

– Давление сверху очень велико. Если работы по сносу прекратятся, интересы местных жителей, руководства, девелопера и строителей пострадают, и будет сложно соблюсти баланс интересов всех сторон… – Он встал со стула, дважды прошелся по кабинету, заложив руки за спину, и похлопал меня по плечу. – Я даю вам самое большее три дня. Надо раскрыть дело в течение этого времени, иначе нам всем вместе очень не повезет.

Я прикинул про себя и кивнул.

Шел уже девятый час вечера, когда мы прибыли в анатомический кабинет. Согласно предыдущим инструкциям, труп был выложен на стол для вскрытия.

Трупное окоченение покойной было уже сильным. Сначала я хотел разрезать ее одежду, но Ли Чжэн меня остановила. В результате нам потребовалось немало усилий, чтобы снять одежду с убитой.

Ли Чжэн погладила ее шею:

– Здесь должна была быть цепочка…

Я присмотрелся повнимательнее и увидел на передней части шеи жертвы небольшие следы на коже, как от бисера, похожие на след, оставшийся от цепочки. Можно было предположить, что в момент смерти на теле покойной была цепочка, которая давила на кожу и сформировала такие следы. Я кивнул, отметив про себя, что Ли Чжэн очень наблюдательна.

– В течение длительного времени она носила браслеты и кольца. – Ли Чжэн подняла левую руку жертвы; кожа на левом запястье и среднем пальце левой руки возле костяшек была немного светлее.

Драгоценности погибшей исчезли, и в моем сознании сразу же всплыли слова «ограбление с убийством».

Мы изменили положение покойной так, чтобы она лежала на правом боку, осмотрели ее спину, сделали снимки – и обнаружили на стыке правой подвздошной кости и поясницы покойной вытатуированную букву «D».

– Что означает эта буква? – Ван Мэн сделал несколько фотографий.

Ли Чжэн рассмотрела ее:

– Я думаю, она обязательно должна что-то означать, но что именно?

Я молчал. Мне и раньше встречалось много различных татуировок на трупах. Но такие однобуквенные,

Внешний осмотр трупа был закончен. Ли Чжэн слегка вспотела.

– Братец Сяохуэй, за исключением локального подкожного кровотечения в области нижней челюсти, на поверхности тела нет явных повреждений.

– Погибшая является женщиной, – отреагировал я. – Следовательно, необходимо проверить, не подвергалась ли она сексуальному насилию.

Ли Чжэн кивнула, нашла ватный тампон и взяла вагинальный мазок.

Я напомнил ей:

– Забор биологических материалов для анализа должен быть комплексным. В случае, если умершая подвергалась сексуальному насилию, недостаточно просто взять вагинальный мазок; необходимо также взять мазки из рта и с сосков.

– Братец Сяохуэй, ты по-прежнему внимателен, а я была небрежна…

Я закрепил новое лезвие на рукоятке скальпеля, положил плоскогубцы и другие инструменты на стол для препарирования и приготовился приступить к вскрытию.

После разрезания кожи груди и живота было установлено, что ребра целы. После их удаления стало ясно, что в грудной полости не скопилась кровь, а в сердце, легких и других органах не было обнаружено никаких отклонений.

Длинные волосы покойной были сбриты, и кожа головы исследована, но никаких повреждений обнаружено не было. Я срезал кожу с головы вдоль задней части уха, сменил пару перчаток и достал краниотомическую пилу. Ли Чжэн внезапно сказала:

– Братец Сяохуэй, позволь мне сделать трепанацию черепа. Я еще не делала этого. Ты будешь направлять меня.

Я протянул ей пилу:

– Бери. Однако учти: трепанация черепа требует не только техничности, но еще и физической силы.

– Я нечеловечески сильная девушка. – Ли Чжэн снова продемонстрировала свои тонкие бицепсы. Лицо Ван Мэна за ее спиной расплылось в улыбке.

Итак, выступая ассистентом Ли Чжэн, я зафиксировал руками голову покойной. Ли Чжэн взяла краниотомическую пилу и включила питание. Раздалось резкое жужжание, на поверхности черепа появилась белая костная мука.

Через несколько секунд пила внезапно остановилась, и в анатомическом кабинете воцарилась тишина. Мы с Ван Мэном не понимали почему.

– Это… у меня руки онемели. – Ли Чжэн смущенно улыбнулась. Вероятно, это был первый раз, когда она испытала на себе силу вибрации краниотомической пилы.

– Хочешь, я тебя сменю? – предложил я.

Ли Чжэн упрямо покачала головой:

– Всё в порядке, я справлюсь.

Наконец череп раскрылся, хотя на это ушло много времени. Ли Чжэн выдохнула с облегчением.

– Неплохо, у нашей госпожи Ли появился еще один навык… – Я ободряюще посмотрел на нее.

– Я просто хотела показать, что могу это сделать. Продолжаем работу. – Ли Чжэн опустила голову; уголки ее рта слегка приподнялись, и снова показались ямочки на щеках. Она извлекла мозг погибшей: – В черепе не было никаких повреждений или кровоизлияний, не видно также перелома основания черепа. Черепно-мозговая травма может быть исключена.

У погибшей было довольно много всего в желудке, в том числе красное вино и говядина. Перед смертью она поела в ресторане западной кухни – и умерла в течение короткого промежутка времени после еды.

Вскрыв шею погибшей, мы, к нашему удивлению, не обнаружили ни мышечного кровотечения, ни перелома подъязычной кости.

– Как такое могло случиться? – Ли Чжэн с подозрением посмотрела на меня. – Это странно… Может быть, она умерла от болезни? Для определения причины смерти необходимо выяснить, не болезнь ли это. Или отравление…

– Нет. – Я вдруг вспомнил, что, когда мы перевернули тело, трупное окоченение на шее покойной было очень слабым. Это было похоже на то, когда на обочине дороги нашли судмедэксперта Чжао. В районе разрыва нервной системы трупное окоченение наступает позже, формируя контраст с остальным телом.

– Я подозреваю, что у покойной поврежден шейный отдел позвоночника.

Было проведено патологоанатомическое вскрытие шейного отдела позвоночника погибшей – и установлено, что 5-й и 6-й шейные позвонки смещены, а костный мозг поврежден и частично выдавлен. Наконец причина смерти была установлена!

Такого рода травмы чаще встречаются в дорожно-транспортных происшествиях. Может быть, мы имеем дело со случаем гибели человека в ДТП и последующим выбрасыванием трупа? Я сразу же опроверг сам себя, потому что одежда и поверхность тела погибшей остались целы и не было обнаружено никаких следов дорожно-транспортного происшествия.

– Большинство травм позвоночника и спинного мозга вызваны чрезмерным сгибанием вперед, разгибанием назад, сжатием, сдвигом или вращением, вызванными насилием. – Ли Чжэн сделала паузу. – Существует также особый вид травмы шейного отдела позвоночника, называемый хлыстовой травмой. Она относится к травмам, вызванным чрезмерным растяжением или разгибанием шейных позвонков в ситуациях, при которых происходит резкое ускорение или замедление движения тела, за которыми не успевает голова. Хлыстовая травма часто возникает при резком торможении автомобиля или в ситуации, когда один автомобиль въезжает в другой сзади.

Неожиданно оказалось, что Ли Чжэн обладает не только глубокими теоретическими знаниями, но и развитой логикой. Я кивнул:

– Существует также особая травма, похожая на удар хлыстом, но вызванная не растяжением или сгибанием, а вращением.

– А, понимаю, ты имеешь в виду, что это похоже на внезапную атаку спецназовца, который сворачивает врагу шею… Один щелчок, и человек мертв. – Ли Чжэн продемонстрировала такой перелом шеи на самой себе.

Выйдя из анатомического кабинета, мы сразу же отправились в муниципальное управление для доклада, а затем поспешили обратно. В соответствии с общими правилами нас ждало подробное обсуждение дела об убийстве, которое произошло перед сносом здания. Я не могу сказать наверняка, что важнее – человеческая жизнь и смерть или ситуация в целом, – но с точки зрения судмедэксперта, независимо от причины смерти, ни одна погибшая душа не может быть проигнорирована.

Хотя начальник управления общественной безопасности Фэн был вынужден предоставить нам три дня, но до сих пор мы ничего не узнали даже о личности погибшей.

Когда мы втроем вошли в конференц-зал, он уже был заполнен людьми. Руководитель следственной группы Ли доложил о ходе расследования, и по его нахмуренным бровям было видно, что ситуация не внушает оптимизма.

– Мы обошли несколько магазинов, в которых продаются плетеные сумки. Трудно определить, где была куплена именно эта сумка. Связались с домовладельцем. Тот переехал много лет назад. Дом был сдан в аренду и сменил несколько арендаторов. Последний арендатор – семейная пара. Мы связались с этой парой и завтра же приступим к реализации нашего плана.

– Не надо ждать завтрашнего дня, идите к ним прямо сегодня вечером! – Лицо начальника управления Фэна стало мрачным. – Сяохуэй, расскажи о вскрытии.

Я доложил о результатах вскрытия и пришел к выводу, что материальное положение покойной было относительно благополучным, а подозреваемый, скорее всего, молодой мужчина. Начальник управления Фэн кашлянул, и все притихли.

– Все знают о срочности этого дела. Даже если не будем спать три дня, мы все равно должны раскрыть это дело! В настоящее время

Когда совещание закончилось, была уже поздняя ночь, но команды криминальной полиции не ложились спать – группы выезжали на свои задания.

Рано утром следующего дня мы разделились на две части. Ван Мэн продолжил осмотр места происшествия. Ли Чжэн и я отправились в муниципальное управление, чтобы проверить результаты исследований. По дороге Ли Чжэн сказала:

– Этот нищий Ла Цзя должен был расстегнуть молнию, когда нашел покойную. Не следует ли исключить его из списка подозреваемых?

Я немедленно позвонил в полицейский участок и попросил их помочь взять отпечатки пальцев Лао Цзя и образцы крови.

– Во рту жертвы обнаружены компоненты ДНК одного мужчины, во влагалище – компоненты ДНК двух мужчин. Это свидетельствует о том, что у жертвы недавно была интимная близость с тремя мужчинами. – Я говорил, а Ли Чжэн записывала.

– Разве не должно быть так, что у нее была близость с двумя мужчинами? ДНК во рту могла остаться и после поцелуя.

Я объяснил:

– Вероятность того, что при поцелуе останется ДНК, очень мала, если только человека не укусят. Все-таки вероятность близости очень высока.

Ли Чжэн была застигнута врасплох и обомлела, как будто начала что-то понимать; ее лицо слегка покраснело, она опустила голову и продолжила быстро записывать.

– Богатая и хаотичная личная жизнь… Может быть, это девушка с периферии? – Видя, что я не высказываю своего мнения, Ли Чжэн спросила: – Братец Сяохуэй, не заехать ли нам на площадь Цяньлун?

Я был немного удивлен, еще не представляя себе, что она задумала.

Когда я последовал за Ли Чжэн в магазин, я внезапно понял ее намерения, потому что этот магазин назывался «S&S».

Как только продавец-консультант увидел Ли Чжэн, он вышел навстречу и вежливо поздоровался:

– Здравствуйте, чем я могу вам помочь?

Я удивленно взглянул на Ли Чжэн и увидел, что выражение ее лица не изменилось. Она молча кивнула продавцу, вошла и, указав на пальто цвета лотоса[155], сказала, что хочет его посмотреть. Пальто было такое же, как на покойной. Продавец-консультант подобрала нужный размер, разгладила его и принесла. Ли Чжэн не взяла одежду, но сказала:

– Я хочу посмотреть данные о продажах этого пальто.

Продавец-консультант выглядела смущенной:

– Это не соответствует правилам…

Ли Чжэн промолчала, но на ее лице отразилось некоторое огорчение. Продавец-консультант тут же прикусила язык.

– Пожалуйста, следуйте за мной! – Она включила компьютер и жестом попросила Ли Чжэн посмотреть. Через некоторое время та сказала:

– Хорошо, давайте сегодня на этом остановимся. Я зайду примерить одежду в другой раз.

Продавец-консультант не посмела противоречить и вежливо проводила нас до дверей.

Выйдя из магазина «S&S», Ли Чжэн вернула свой обычный вид, исчезло всякое высокомерие. Она обернулась ко мне и сказала:

– Дай мне бумагу и ручку.

Я достал из сумки блокнот и протянул ей. Ли Чжэн написала всего одну строчку и протянула его мне. Я взял блокнот, в котором было написано имя Юань Шияо, а за ним три набора цифр: идентификационный номер гражданина, номер мобильного телефона и номер банковской карты. По идентификационному номеру было видно, что ее возраст 25 лет. Я оттащил Ли Чжэн за угол и спросил:

– Почему ты уверена, что это она?

Ли Чжэн напустила на себя таинственный вид и постучала мне по лбу:

– Угадай!

Я отмахнулся от ее руки:

– Не тяни, говори быстрее!

– В городе есть только один такой магазин, и у него своя клубная программа участия. Причем информация о покупателях хранится в их компьютерной системе. Модели одежды, выставленные в магазине, полностью новые, этого сезона, и в продаже совсем недолго. За последнее время это пальто купили только два участника, одному из которых сорок два года…

На обратном пути в управление Ли Чжэн набрала телефонный номер, но телефон на той стороне был отключен.

– Смотри, восемь из десяти – это она!

Мы немедленно доложили о ситуации руководству и быстро установили, что Юань Шияо пропала, но данные банковской карты, которые она оставила, принадлежали не ей, а человеку по имени Жэнь Хайдун. По этой банковской карте также проводился ряд крупных операций с ювелирными изделиями.

Этот Жэнь Хайдун был знаменитостью – владельцем компании «Ювелирные изделия “Ваньфу”», второго по величине местного ювелирного бренда. Юань Шияо делала покупки с банковской карты Жэнь Хайдуна, что указывало на то, что отношения между ними были не совсем обычными. В глубине души у меня затеплилась слабая догадка.

– Вот именно! У покойной на теле была написана буква «D», разве это не означает иероглиф «дун» из имени Жэнь Хайдун? – Ли Чжэн резко хлопнула себя по ноге. – Более того, образ богатой любовницы совпадает с одеждой покойной.

Мы связались с членами семьи Юань Шияо, чтобы подготовиться к опознанию; затем отправились к Жэнь Хайдуну, надеясь узнать больше о Юань Шияо. Неожиданно все пошло гладко; казалось, что мы сможем раскрыть это дело в течение трех дней.

Сначала мы отправились в главный офис ювелирной компании «Ваньфу», но не достигли желаемого результата. Затем пришли к дому Жэнь Хайдуна и встретили его жену Чжан Су. Немного удивленная нашим визитом, она села на диван и попросила прислугу подать нам чаю.

– Да ладно, он совершил преступление?

– У нас есть кое-что, о чем мы хотели бы поговорить с ним лично.

– Так прямо к нему и пойдите!

– Мы были в офисе компании, но не застали директора Жэня, поэтому пришли сюда.

– Не буду вас обманывать: по правде говоря, я не видела его уже полмесяца. Не знаю, с какими женщинами он путается на стороне. Я слышала, что некоторое время назад он купил виллу в северном пригороде…

Когда мы прощались с Чжан Су, она прошептала:

– Не дай мне поймать тебя, или…

Я покачал головой. Мы не ожидали, что у состоятельной дамы окажется такой вспыльчивый характер.

После того, как мы доложили руководству о текущей ситуации по расследованию дела, следственная бригада немедленно отправился на поиски Жэнь Хайдуна. Этот человек был местной знаменитостью, и его виллу очень быстро нашли в северном пригороде. Однако следственная бригада вернулась обратно без Жэнь Хайдуна. Командир следственной группы Ли позвонил мне и сказал, чтобы мы поторопились: Жэнь Хайдун мертв.

Вилла была окружена большими деревьями и со стороны выглядела очень уединенной. За окном уже стояла темная и холодная ночь, но внутри было очень тепло. Освещение в спальне оказалось приглушенным и не очень ярким, что

Покойный лежал обнаженным, и его тело было видно целиком. Опухшее лицо было в синяках, грудь и живот вздулись и покрылись сетью вен, но на поверхности тела не было никаких явных повреждений. Предположительно, тело разложилось так быстро из-за высокой температуры в комнате.

Венозная сеть на разлагающемся трупе – это темно-красная или грязно-зеленая разветвленная сеть кровеносных сосудов, которая появляется на поверхности тела. После разложения трупа кровь во внутренних органах и кровеносных сосудах сжимается газами, образующимися из-за разложения, и выдавливается на поверхность тела, расширяя подкожные вены и наполняя их гнилостной жидкостью. Обычно она появляется через 2–4 дня после смерти. На ранней стадии чаще локализуется в брюшной полости и верхней части грудной клетки – и постепенно распространяется на все тело.

Нам пришлось собрать вместе несколько человек из тех, кто работал с нами, чтобы перенести мертвеца на носилки и погрузить его в автомобиль для перевозки тел. Ли Чжэн и я с помощью Ван Мэна осмотрели другие комнаты на вилле. Двери и окна всей виллы целы, территория комплекса усиленно охраняется, и вероятность проникновения посторонних очень мала.

Жэнь Хайдун, который имел близкие отношения с Юань Шияо, умер. Теперь уже нет никакой возможности услышать историю о том, что случилось с Юань Шияо, из уст Жэнь Хайдуна, но его смерть могла позволить нам получить больше подсказок для дальнейшего расследования. У нас осталось не так много времени, и мы надеялись провести следствие более тщательно и найти все улики сразу.

Гардеробная на этой вилле очень большая, с тремя шкафами у стены. Когда их открыли, оказалось, что они полны всевозможной женской одежды. Ван Мэн и я были поражены, а выражение лица Ли Чжэн оставалось спокойным. Женские вещи также встречались во многих других комнатах.

– На вилле очень много вещей для женщин, но не так много для мужчин… – Ли Чжэн задумалась. – Похоже, что здесь круглый год жила женщина, а мужчина лишь иногда удостаивал ее своим посещением.

Ван Мэн улыбнулся:

– Это «красавица Цзяо, спрятанная в Золотых чертогах»[156]. Разве это не «ветер на лошади»?[157]

Я ничего не ответил. До вскрытия это все просто предположения.

На вилле мы нашли фотоальбом. На фотографиях остались запечатлены мужчина и женщина: Юань Шияо и Жэнь Хайдун.

Узнав о смерти Жэнь Хайдуна, Чжан Су вздохнула:

– Это все из-за нее. Рано или поздно он все равно умер бы на этой лисице-оборотне[158].

Была поздняя ночь, когда мы примчались в анатомический кабинет – и провели в нем две ночи подряд. Вентиляционное оборудование в анатомическом кабинете уже было немного устаревшее, и в данный момент анатомический кабинет наполнял запах разложившегося трупа.

Я начал шутить:

– Когда мы выезжали на места преступлений, покойник уже умер у себя дома. И только более чем через месяц его нашли мертвым. Трудно описать, насколько силен этот запах; он впитывается и остается на одежде даже после нескольких стирок, так что в конце концов одежду приходится выбрасывать. Нет никакого способа решить эту проблему. Ну не можем же мы в самом деле проводить анатомические вскрытия голыми…

Ван Мэн расхохотался, Ли Чжэн тоже не смогла удержаться от смеха. А отсмеявшись, покачала головой и сказала:

– Раньше я думала, что быть судмедэкспертом – это круто, но не ожидала, что это будет по-настоящему тяжело и горько.

– Давайте приступим к работе. Будет очень жаль, если мы не сможем раскрыть это дело к завтрашнему дню.

Я взял скальпель и приставил его к шее покойника. Из-под лезвия потекла темно-красная жидкость. Я отделил кожу, обнажив грудную клетку и брюшную полость.

Живот покойного был раздут не только из-за его собственного ожирения, но и из-за того, что в этот момент его желудок был полон трупных газов. Я жестом попросил Ли Чжэн и Ван Мэна отойти на несколько шагов назад и ткнул в него лезвием. Раздался звук «пху», и живот покойного стал уменьшаться со скоростью, видимой невооруженным глазом; в то же время до моего лица донесся гнилостный запах. Я поспешно отступил на два шага назад, чтобы загородить Ли Чжэн.

Когда живот умершего перестал сокращаться, я дотронулся рукой до груди.

– Сломанные ребра. Три сломаны с левой стороны и два – с правой. – Удалил мышцы, прикрепленные к ребрам, и Ван Мэн сделал фотографии сломанных концов ребер.

Реберный хрящ был разрезан, грудина и передние ребра удалены. В грудной полости погибшего было обнаружено небольшое количество крови.

– Откуда взялось это скопление? – спросила Ли Чжэн, наклонив голову.

Я указал на небольшую рану на поверхности легких:

– Ребра сломаны, и сломанный конец проткнул легкие.

– Это немного похоже на медицинскую травму, вызванную сдавливанием грудной клетки. – В словах Ли Чжэн был резон: при выполнении компрессий грудной клетки и сердечно-легочной реанимации часто возникают подобные повреждения.

– Я вовсе не думаю, что убийца пытался спасти его. – Я извлек легкие покойного и отделил две доли. – Посмотрите, между легкими много кровоизлияний. Это признак удушья. При вскрытии перикарда – полости околосердечной сумки – на поверхности сердца также обнаруживаются кровавые пятна. Признаки удушья очевидны.

– То, что это удушье, сомнений нет, но это не удушение шеи, верно? – Ли Чжэн дотронулась до шеи жертвы.

– Подъязычная кость не сломана. Более девяноста процентов погибших умирают от удушья, вызванного применением насилия в области шеи. – Мне были понятны сомнения Ли Чжэн. – Есть некоторые особые обстоятельства, но принцип тот же: достаточно прервать дыхание, как возникает удушье. – Я посмотрел на нее: – Каков наилучший способ убить человека, лежащего на кровати?

Ли Чжэн посмотрела на труп, лежащий на столе для препарирования, словно имитируя сцену:

– Прижать подушку ко рту и носу.

Я улыбнулся и кивнул:

– У пострадавшего ушиб слизистой оболочки рта, который был вызван воздействием внешней силы на рот и нос.

– Какой ужас! Все судебные медики – эксперты по убийствам! – Ван Мэн схватился за грудь, как испуганная выдра.

Я вспомнил удивительную фразу, которую однажды сказал мой университетский преподаватель: «Криминалистика – это дисциплина, изучающая убийства. Мы должны изучать убийства более тщательно, чем сами преступники, для того, чтобы разоблачать преступления».

Я посмотрел на хирургический нож в своей руке и медленно произнес:

– Как в остром лезвии, так и в мастерстве нет ни добра, ни зла; они только в сердцах людей.

– Верно! – Ли Чжэн подняла голову

– Звучит как-то знакомо… – Ван Мэн улыбнулся. – Верно то, что если есть учитель, то должен быть и ученик. Стиль общения между вами становится все более и более похожим на этот принцип.

Преступления, совершенные полицией или даже самими судмедэкспертами, действительно будет гораздо труднее раскрывать. Но Небесная сеть все равно будет восстановлена, в ней не бывает разрывов. В этом мире, каким бы совершенным ни было преступление, однажды правда откроется.

После вскрытия позвонил командир следственной группы Ли, сказал, что найден молодой человек Юань Шияо, и попросил меня взять у него кровь на анализы.

Парня Юань Шияо звали Ли Линь. Он был худой и высокий, в очках в черной оправе. Когда я брал у него кровь на анализ, почувствовал, что его руки холодны. Ли Линь сказал, что он не видел Юань Шияо несколько дней. А когда узнал о ее смерти, зарыдал в голос в комнате для допросов. Однако, каким бы убитым горем он ни казался, Ли Линь являлся молодым человеком покойной и подозреваемым по этому делу, и в отношении него нам необходимо было продолжать расследование.

Мы отнесли материалы вскрытия и образцы крови Ли Линя в муниципальное управление для экспертизы. Уже было раннее утро, когда мы закончили работу.

Время поджимало все больше и больше, но, когда до конца отпущенного нам срока осталось меньше суток, мы, наоборот, успокоились. Паника не может решить проблему. Все, что мы можем сделать, – это максимально тщательно провести проверку и максимально использовать все улики.

Ранним утром мы с Ли Чжэн снова отправились в муниципальное управление. После анализа ДНК было установлено, что погибшей действительно была Юань Шияо. Компоненты мужской ДНК в ее влагалище принадлежали Жэнь Хайдуну, чего мы и ожидали.

На молнии плетеной сумки были обнаружены ДНК двух человек, и одним из них был Лао Цзя – нищий мусорщик. Да, это хорошее объяснение. Но компоненты ДНК Лао Цзя на самом деле оказались и во влагалище жертвы!

– Вот не ожидала, что и он тоже… – Ли Чжэн широко раскрыла рот.

Что удивило нас еще больше, так это то, что компонентов ДНК Ли Линя не оказалось во влагалище покойной. Хотя он и считался молодым человеком Юань Шияо, компонентов его ДНК не оказалось ни в одном из трех мужских ДНК на трупе. Итак, кто же оставил ДНК во рту жертвы? Дело становилось еще более запутанным.

Лао Цзя был немедленно задержан. Сначала он не осознавал серьезности проблемы и отказывался отвечать на вопросы. Но как ДНК может лгать? Сперма Лао Цзя не могла сама затечь во влагалище жертвы. К тому же в том месте, где он жил, были найдены браслеты, кольца и ожерелья – ювелирные изделия компании «Ваньфу».

Лицо Лао Цзя вспыхнуло и стало красным. Он опустил голову и выложил начистоту, что же произошло.

Лао Цзя – одинокий бобыль, едва может зарабатывать на жизнь, собирая отходы и выброшенные вещи. И ему всегда не хватало женщин. Обнаружив покойную, он был ошеломлен, но, когда увидел, насколько она была красива, в его сердце поселились дурные мысли. Он огляделся и снял с нее брюки… Заодно забрал у покойной браслет, ожерелье и кольцо.

Ли Линь поведал о Юань Шияо много интересного в комнате для допросов. Он действительно слышал о ее встречах с Жэнь Хайдуном. Но Ли Линь глубоко любил Юань Шияо, любил глубоко и смиренно. Он не мог обеспечить ей достаточные материальные условия и не хотел, чтобы его девушка страдала. До тех пор, пока Юань Шияо не оставила бы его сама, даже если она при этом любила бы других, он тоже любил бы ее.

Да, Юань Шияо в последнее время вела себя немного необычно, была очень холодна с ним, не позволяла прикасаться к себе и даже намекала на разрыв отношений. Ли Линь чувствовал, что все это неспроста. Однажды он тайно проследил за Юань Шияо и обнаружил, что она была вместе с другим мужчиной.

Таким образом, четвертый человек, замешанный в этом деле, наконец-то попал в поле нашего расследования. В 5 часов утра следственная группа обнаружила в одном из жилых кварталов Юань Дуна[159], любовника Юань Шияо, а также мобильный телефон, принадлежащий ей.

Перед лицом улик Юань Дун быстро признался в совершении преступления, и выяснилось, что за его спиной стояла – то есть была организатором преступления – жена Жэнь Хайдуна, Чжан Су. Оказалось, что Юань Шияо завела шашни с богатым Жэнь Хайдуном в дополнение к своему парню Ли Линю. Как жена богатого человека, Чжан Су, естественно, не согласилась безропотно терпеть обиду – быть, что называется, «экономичной лампой». Разобравшись в ситуации, она стала точно так же относиться к другим людям и задумала решить свои проблемы чужими руками. На частной вечеринке глаза Чжан Су загорелись при виде красивого парня, накачанного гормонами. Этим человеком оказался Юань Дун.

Эти двое получили то, что им было нужно, и вскоре сошлись. После очередной близости Чжан Су начала разрабатывать долгосрочный план. Однажды она советовалась с Юань Дуном в постели. Тот что-то прошептал ей и положил ладонь горизонтально на шею, изображая корчи. Чжан Су поколебалась – и наконец кивнула.

Хочешь что-то сделать хорошо – сделай это сам. После долгих размышлений они придумали идеальный способ избавиться от Жэнь Хайдуна – руками его содержанки Юань Шияо, чтобы Чжан Су могла потом завладеть собственностью и улететь вместе с Юань Дуном.

Согласно разработанному плану, Юань Дун связался с Юань Шияо и согласился встретиться с ней. Юань Шияо, которая и без того была опустошена и одинока, быстро влюбилась в этого красивого, крепкого и внимательного парня. Чтобы выразить свою любовь, она даже вытатуировала на своем теле букву «D», которая символизировала иероглиф «Дун» из имени Юань Дун.

Жэнь Хайдун быстро обнаружил татуировку на теле Юань Шияо, но она сказала, что буква «D» символизирует «восток»[160] и является доказательством любви к нему. Жэнь Хайдун был очень доволен и дал Юань Шияо банковскую карточку, которую она позже использовала для покупки одежды.

После секса Юань Дун часто рассказывал Юань Шияо истории про инсценировки несчастных случаев, а также признался, что хочет остаться с ней навсегда. Постепенно она решилась на преступление.

В тот день, когда Юань Шияо, как обычно, была с Жэнь Хайдуном, она вдруг вспомнила о историях, о которых упоминал Юань Дун, поэтому воспользовалась слабостью Жэнь Хайдуна после возбуждения, встала

После смерти Жэнь Хайдуна они с Юань Дуном вдвоем выпили красного вина, чтобы отпраздновать это событие, а затем начали целоваться. Юань Дуну на самом деле нравилась Юань Шияо, но он не мог расстаться со своей могущественной покровительницей – Чжан Су, – так что ему было необходимо покончить с Юань Шияо. Кроме того, он боялся, что если убийство Жэнь Хайдуна раскроется, то он и сам окажется замешан в этом деле, поэтому, ублажая Юань Шияо, он уже все обдумал. Вот только не ожидал, что оставит у нее во рту компоненты своей ДНК, которые и были той самой второй мужской ДНК.

Юань Шияо была в ярости. Она не ожидала, что станет чьей-то пешкой в чужой игре. Она не хотела терять ни любовника, ни деньги, поэтому шантажировала Юань Дуна, чтобы тот бросил Чжан Су и улетел с ней. Как говорится, рыба либо умрет, либо прорвет сеть. Эти двое поссорились. Юань Дун, видя, что по-хорошему не выходит, после недолгой борьбы скрутил шею Юань Шияо и спрятал ее тело в здании, предназначенном под снос, рассчитав, что на следующий же день она навсегда будет погребена под руинами.

Тут появился Лао Цзя и оставил в теле жертвы третий мужской компонент ДНК, что запутало следствие еще больше. Но из-за звонка Лао Цзя в полицию дело всплыло на поверхность.

Юань Шияо однажды сказала Юань Дуну, что, если, несмотря ни на что, преступление будет раскрыто, она скажет, что Жэнь Хайдун неожиданно скончался во время интимной близости. В конце концов, он был немолод и у него было не очень хорошее здоровье. Но она не ожидала, что сама погибнет от рук своего любовника.

Хотя ход расследования был непростым и замысловатым, к счастью, дело было раскрыто в течение трех дней. Начальник управления Фэн выдохнул с облегчением, однако его рука, державшая сигарету, слегка дрожала.

Квартал Цзиньшань за одну ночь был стерт с лица земли. На месте взрыва я увидел Ли Линя. Он стоял там с изможденным лицом, как будто перед ним рушились не кирпичи, а его сердце.

Я очень хорошо прочувствовал настроение Ли Линя. Давным-давно я тоже в одночасье утратил любимого человека. Я знал, что сейчас бесполезно что-либо говорить, поэтому просто похлопал Ли Лина по плечу, надеясь, что однажды ему станет лучше.

Когда мы расставались, Ли Линь протянул мне руку на прощание. Я вдруг заметил татуировку на его правом запястье с тремя черными буквами JSY[161]. Из троих мужчин Жэнь Хайдуну нужна была только красота Юань Шияо. Для Юань Дуна она была средством, чтобы заработать деньги. И только скромный и искренний Ли Линь по-настоящему любил ее.

12. Все знают, что он совершил убийство, просто нет возможности признать его виновным

Алкоголь, принимаемый вместе с антибиотиками цефалоспоринового ряда, может подавлять активность ацетальдегиддегидрогеназы[162]в организме, делая ацетальдегид неспособным к разложению и тем самым вызывая отравление ацетальдегидом, которое представляет собой так называемую реакцию на «Дисульфирам»[163]. Дисульфирамоподобные реакции могут вызвать покраснение лица и ушей, учащенное сердцебиение и снижение кровяного давления. В тяжелых случаях это может привести к угнетению дыхания, инфаркту миокарда, острой сердечной недостаточности, судорогам и смерти.

– Сяохуэй, ты еще здесь? – Ван Мэн, тяжело дыша, прибежал с коробкой в руках. От него несло запахом хого[164], и казалось, что он выскочил прямо из-за обеденного стола.

Двадцать минут назад мы получили сообщение полиции о том, что кто-то тонет в бассейне фитнес-клуба «Шэнкай». Поглазеть на это пришло 120 человек, но признаков жизни у утонувшего уже не было.

«Шэнкай» – хорошо известный в городе оздоровительный клуб с полным спектром оборудования и услуг, включая фитнес-центр, танцевальную зону, зону для занятий йогой, сауну, а также два плавательных бассейна: крытый и открытый. Приятное место и хороший сервис, к тому же клуб находится недалеко от центра города. Я был там несколько раз.

Внутри есть бассейн с подогревом, и там довольно много людей. Но мне нравится плавать в открытом бассейне с холодной водой. На дне бассейна есть огромная мозаика с лилиями, которая производит на меня глубокое впечатление.

Когда входишь в клуб через главный вход, слева и справа от стойки регистрации висят огромные плакаты, на которых изображены две девушки: у одной – две вертикальные полосы мускулов на животе, а другая с тремя горизонтальными складками жира. Текст ниже гласит: «Похудей в феврале, чтобы не грустить в марте!»

Ли Чжэн шутливо взглянула на живот Ван Мэна. Тот глубоко вздохнул и, что удивительно, втянул живот на два дюйма. Но, вероятно, что из-за того, что он переел хого на ночь, ему пришлось прервать свои старания уже через три секунды и вернуть живот в исходное положение.

Мы спустились на лифте на этаж ниже. Полицейские из участка привели менеджера клуба и нескольких крепких мужчин.

– Плавательный бассейн заблокирован, личность погибшего в первом приближении установлена. В настоящее время проводится дальнейшая проверка. В бассейне плавали еще три человека, а на бортике находился спасатель. Он заявил, что полицейские проводят следствие корректно, оставаясь в правовом поле; они сразу навели порядок на месте происшествия и опросили свидетелей.

В сопровождении полицейских мы прошли через раздевалку и подошли к огромному бассейну. Тот был пуст. По сравнению с шумом снаружи внутри было очень тихо. В голубой воде бассейна отражались яркие светильники на потолке.

Я посмотрел на противоположный край бассейна и увидел, что примерно в полутора метрах от воды лежит большое белое полотенце, которым, вероятно, был накрыт утопленник. Дотронувшись до своего затылка, я вошел в состояние боевой готовности; все мои органы чувств обострились.

Вспышка сопровождалась звуком срабатывания затвора, Ван Мэн фотографировал, чтобы детально запечатлеть ситуацию на месте происшествия.

Отойдя на два метра от покойного, Ли Чжэн поставила на пол чемодан-укладку судмедэксперта для криминалистического осмотра, который принесла с собой, и протянула мне бланк протокола осмотра.

– Позволь мне провести осмотр, – сказала она, достала из чемодана пару перчаток и надела их.

Когда мы подошли к мертвецу, Ли Чжэн потянула полотенце за угол и осторожно сняла его. Перед нами предстал труп мужчины в темно-синих плавках. Покойному было лет за пятьдесят, крепкого телосложения; он лежал на спине, раскинув руки и ноги, голова склонена набок. Густые брови, высокая переносица, бледный цвет лица и пена на губах и носу. На шее покойного висел изящный нефритовый кулон с изображением бодхисатвы Гуаньинь[165] на

– Как говорится, если суждено утонуть, то обязательно утонешь, как бы хорошо ты ни плавал. Похоже, это действительно так… – вздохнул Ван Мэн.

Ли Чжэн присела на корточки и дотронулась до головы жертвы:

– Явного перелома черепа нет. Роговица прозрачная, зрачки расширены, диаметр зрачков составляет шесть миллиметров, с обеих сторон одинаково большие и круглые, на конъюнктиве века имеется небольшое количество кровоточащих точек. – Ли Чжэн осматривала труп, деталь за деталью, а я делал записи в регистрационном листе. – Кожа бледная, трупные пятна светлые, трупное окоченение проявляется рано, рот и нос покрыты пеной, тело – «гусиной кожей»… – Она подняла на меня глаза: – Типичные признаки утопленника.

Я кивнул в ответ.

На поверхности тела не было обнаружено никаких видимых повреждений, и осмотр должен был вскоре закончиться. Но тут Ли Чжэн прикоснулась рукой к груди жертвы:

– Э?.. Похоже, у него переломы ребер и грудины. – Она посмотрела на меня снизу вверх, затем опустила голову и несколько раз сильно надавила на грудь покойника. Изо рта и носа потекла жидкость.

– Возможно, его пытались спасти, делая массаж области сердца и грудной клетки… Кости людей среднего и пожилого возраста относительно хрупкие, и сильное надавливание может легко привести к переломам, – ответил я.

После осмотра трупа Ван Мэн приступил к осмотру места происшествия. После этого он сказал:

– Это обычный плавательный бассейн, все стандарты соблюдены.

Мы вышли из бассейна. Полицейский из участка провел нас в кабинет и вкратце обрисовал ситуацию.

Покойного звали Шао Минцзе, ему был 51 год; местный житель и постоянный посетитель фитнес-клуба. Он пришел в 6:50 вечера, а несчастье произошло в 8:13.

В другой комнате мы встречались со свидетелями: тремя посетителями бассейна и спасателем. В момент трагедии в бассейне находились трое мужчин и одна женщина, каждый из которых занимал свою дорожку. Спасатель ушел в туалет и, вернувшись, обнаружил, что в воде не хватает одного пловца. Он немедленно побежал посмотреть, что происходит, – и обнаружил человека, лежащего на дне бассейна. Спасатель немедленно вытащил его из воды и сделал массаж грудной клетки. Женщина побежала в раздевалку, достала свой мобильный телефон и набрала 120. До того, как прибыли первые спасатели из больницы, человек уже скончался.

Двое мужчин утверждали, что они вообще ничего не заметили, а по словам женщины, находившейся ближе всех к месту происшествия, она видела, как пострадавший прыгнул в воду, не барахтаясь и не зовя на помощь, и подумала, что он развлекается прыжками в воду.

Поскольку эта трагедия произошла в закрытом помещении, к персоналу вопросов не было, свидетелей инцидента нашлось несколько, и все их показания подтверждали друг друга. Главное, чтобы вскрытие не выявило ничего необычного. Мы втроем переглянулись и пришли к выводу, что это обычный несчастный случай на воде. Следующими нашими шагами должны были стать объяснение причины смерти семье погибшего и приведение места происшествия в порядок.

Снаружи послышался шум, и в помещение ворвалась женщина средних лет с бровями тонкими, как листья ивы, большими глазами и бледным лицом. Назвавшись женой погибшего, она медленно села на стул, и я вкратце рассказал ей о результатах внешнего осмотра трупа.

– Он сказал, что сегодня вечером пойдет выпить; почему же он утонул в бассейне? – Женщина махнула рукой. – В любом случае, ответственность лежит на бассейне, так что вы можете просто оставить это дело как есть.

Похоже, фитнес-клубу придется договариваться с членами семьи…

– Ну, сначала тело доставят в анатомический кабинет для охлаждения, подождут, пока вы всё обговорите, а затем будет проведено вскрытие.

Такого рода несчастные случаи очень распространены. Я высказал разумное предположение и надеялся, что обе стороны смогут договориться.

Была поздняя ночь, когда я вернулся домой. Почистил зубы, умылся и сразу заснул. Все-таки у нас редко бывают выходные… Когда я проснулся, шел уже десятый час. Только я начал потягиваться в кровати, как мне позвонил Ван Мэн. Я хотел отругать его за ранние звонки в выходные, но потом передумал. Он рассказал, что члены семьи погибшего ранним утром пришли в полицейский участок и попросили произвести вскрытие тела, чтобы выяснить причину смерти.

Терзаемый сомнениями, я бросился в управление. Выяснилось, что у семьи погибшего прошлой ночью появились сомнения. Дело в том, что Шао Минцзе хорошо плавал, и причина, по которой он утонул, могла быть связана с употреблением алкоголя. Поэтому члены семьи потребовали проверить людей, которые пили вместе с Шао Минцзе. Похоже, что родня умершего собиралась привлечь к ответственности всех: не только фитнес-клуб, но и тех, кто пил вместе с утопленником.

Полицейские из участка и жена Шао Минцзе вместе нашли несколько человек, которые выпивали с Шао Минцзе прошлой ночью. Они были очень опечалены, когда услышали, что с ним произошел несчастный случай, но, когда дело дошло до ответственности и компенсации, все были на удивление последовательны в своих взглядах и попросили провести вскрытие тела, чтобы выяснить, была ли смерть Шао Минцзе связана с употреблением алкоголя. Подтекст очевиден: они не хотели оказаться козлами отпущения.

«Да, братец, наворотил ты дел своей смертью…» Я почувствовал некоторую беспомощность:

– Похоже, все сосредоточились на выяснении причины смерти. Если предположить, что дело было в алкоголе, то надо выяснить, не было ли в нем яда или не была ли достигнута летальная доза алкоголя. В противном случае не просматривается связь между употреблением алкоголя и смертью. – Я покачал головой: – Как бы там ни было, поскольку члены семьи предложили провести вскрытие тела, мы выясним причину смерти и дадим объяснения.

В это время приехала и Ли Чжэн. Хотя ей пришлось выйти на работу сверхурочно, да еще и в выходной день, на ее лице не было недовольного выражения.

На улице светило солнце, но в анатомическом кабинете было темновато. Анатомический кабинет – основное рабочее место для судмедэксперта. Вся обстановка, приборы и инструменты, находящиеся здесь, мне очень хорошо знакомы. Я смогу найти все, что мне нужно, с закрытыми глазами.

Надевая перчатки, я взглянул на шрам на своей руке и почувствовал легкий укол в сердце.

В соответствии с общепринятым процессом осмотра я вновь провел внешний визуальный осмотр трупа. Ли Чжэн была немного озадачена:

– Разве ты не видел все это на месте преступления?

Я услышал в ее голосе легкое недоумение и недовольство, словно ей показалось, что повторный осмотр трупа был вызван моим недоверием к ее первоначальному осмотру. Поэтому объяснил:

– Некоторые повреждения, такие как подкожное кровотечение, не очевидны в момент смерти, но становятся более очевидными через

Ли Чжэн ничего не ответила.

– Лишь тогда вы не сможете ни пропустить что-либо, ни совершить ошибку, когда вскрытие будет всесторонним и тщательным. – Я увидел, что импульсивность Ли Чжэн постепенно ослабевает, и жестом попросил ее вместе со мной перевернуть труп, чтобы осмотреть и сфотографировать спину покойного.

В это время трупное окоченение стало уже очень сильным, тело напоминало железную пластину. Мы с усилием перевернули его на спину, подложили под шею подставку и приступили к вскрытию.

В первую очередь я разрезал кожу на груди и животе.

– Братец Сяохуэй, ты перерезал кровеносный сосуд! – Ли Чжэн взглянула на меня: – Ты тоже сегодня не в форме.

С подозрением посмотрев на то место, на которое указала Ли Чжэн, я увидел, что перерезанный кровеносный сосуд был подключичной веной, которая относится к тем органам, которые часто перерезает новый, молодой и неопытный судебный врач.

Зажав кровеносный сосуд рукой, я присмотрелся повнимательнее. Он был разорван неравномерно, хрупкость стенок сосуда оказалась значительно выше нормы.

– Я его не разрезал. Его кровеносные сосуды сами по себе очень нездоровы.

У покойного были сломаны четыре ребра с левой стороны; грудина также была сломана, и в месте перелома обнаружилось небольшое кровотечение. Реберный хрящ был разрезан, а затем вынут вместе с грудиной, передние ребра удалены. Было обнаружено, что левое легкое и перикард пострадавшего разорваны, а в грудной полости скопилось около 500 миллилитров крови.

Прижизненные реакции на эти травмы грудной клетки были неочевидны. Это должны быть травмы, полученные в предсмертный период или сразу после смерти. Весьма вероятно, что они были получены во время внешнего надавливания грудной клетки на сердце.

– Это обычные травмы после смерти или полученные в период агонии, вызванные руками медиков.

– Я знаю. При реанимации пациентам производят надавливания на грудную клетку. Если усилие велико, это может привести к переломам ребер или грудины. Сломанные концы протыкают мягкие ткани, плевру и ткани легких, вызывая подкожную гематому, подкожное кровотечение, пневмоторакс, кровоизлияние в легкие. В тяжелых случаях это также может привести к разрывам печени, селезенки и других верхних органов брюшной полости, а также к скапливанию крови в брюшной полости или даже к кровотечению в грудной полости…

Ли Чжэн выпалила на одном дыхании большой абзац из книги, и мы с Ван Мэном не могли удержаться от смеха.

– Такого рода травмы на самом деле очень распространены; в конце концов, это делается с целью спасения людей.

Мне вдруг пришла в голову одна мысль:

– Составляя экспертное заключение об этих травмах, мы должны подумать о том, чтобы оно не только отражало реальную ситуацию, но и позволяло семье погибшего понять необходимость компрессии грудной клетки.

Ли Чжэн задумчиво кивнула.

Когда вскрыли легкие и бронхи, в них оказалось много жидкости. По-видимому, причиной смерти стало удушье, вызванное утоплением. Брюшная полость и голова были осмотрены в соответствии с установленным порядком, и никаких других повреждений обнаружено не было.

Когда я вскрыл стенку желудка, в нос мне ударил сильный запах алкоголя. В желудке умершего было около полулитра жидкости и небольшое количество химуса. Это также согласовалось с тем, что нам уже было известно: умерший употреблял алкоголь. Конечно, содержимое желудка должно было быть подвергнуто физическому и химическому анализу, чтобы определить конкретный состав.

После того, как анатомическое вскрытие было завершено, мы немедленно отправились в муниципальное управление для исследования. Кровь и содержимое желудка покойного были взяты на анализ на алкоголь и обычную интоксикацию, в основном на различные распространенные пестициды и седативные снотворные препараты.

Мы отправили извлеченные внутренние органы умершего в патологоанатомический кабинет на исследование. Чтобы получить результаты как можно скорее, я поручил патологоанатомическому отделению срочно сделать для нас срез. При наличии сердечно-сосудистых и цереброваскулярных заболеваний во время плавания также могут произойти несчастные случаи.

После простого ужина на свежем воздухе мы вернулись в управление, сели втроем в кружок и начали дискуссию.

Внезапно Ван Мэн хлопнул себя по лбу:

– Я чуть не забыл кое-что… Полицейские из участка уже подробно допросили пятерых человек, которые выпивали с покойным. В тот вечер Шао Минцзе, выпив бокал белого вина, пошел в туалет, а когда вернулся, сказал, что больше не будет пить и пойдет в фитнес-клуб поплавать. По их словам, обычно Шао Минцзе много пил, и бокал белого вина был для него пустяком. Никто ничего не заподозрил; все думали, что Шао Минцзе нашел предлог сбежать. В прошлом он часто отправлялся искать удовольствий под видом выпивки с друзьями.

– Искать удовольствий? – Ли Чжэн была немного озадачена, а Ван Мэн больше ничего не объяснял.

– Вы задумывались, почему покойный утонул? Он утонул из-за того, что алкоголь притупил скорость его реакций? Но налицо различные признаки того, что употребление алкоголя мало влияло на его поведенческие способности, – высказал я свои сомнения.

– Точно! – Ван Мэн убежденно кивнул. – Я тоже, бывало, плавал после выпивки в горячих источниках. Хотя я чувствовал себя более уставшим, чем обычно, ничего не происходило и я оставался в порядке. Бассейн ничем не отличается от горячего источника, просто температура воды там не так высока.

– Может ли такое быть, что из-за двойного воздействия алкоголя и плавания была спровоцирована или обострилась имевшаяся ранее болезнь, что привело к утоплению и смерти? – Ли Чжэн повертела ручку в руках.

– Возможно, у него сердечно-сосудистое и цереброваскулярное заболевания или, скажем, употребление алкоголя расширило кровеносные сосуды, ускорило поверхностное кровообращение, а резкое погружение в холодную воду вызвало стрессовый шок. Утопление маскирует эти потенциальные факторы.

– В этом есть что-то… При обмороке или шоке очень легко утонуть. Результаты анализа патологий мы узнаем только завтра. Давайте сначала проверим состояние покойного и выясним, не было ли у него хронических заболеваний, таких как высокое кровяное давление и диабет.

– Может быть, он принял какое-то лекарство, и под действием алкоголя…

Слова Ли Чжэн привлекли мое внимание, потому что алкоголь может вступать в реакцию со многими лекарствами. Наиболее распространенным является совместный прием алкоголя с антибиотиками цефалоспоринового ряда, которые могут подавлять активность ацетальдегиддегидрогеназы в организме, делая ацетальдегид неспособным разлагаться, вызывая отравление ацетальдегидом, что является так называемой дисульфурамоподобной реакцией.

Дисульфурамоподобные реакции могут вызвать покраснение лица и ушей, учащенное сердцебиение и снижение кровяного давления. В тяжелых случаях это может привести к угнетению дыхания, инфаркту миокарда, острой сердечной недостаточности, судорогам и смерти. Помимо цефалоспориновых антибиотиков, существует множество препаратов, которые также могут вызывать дисульфурамоподобные реакции, поэтому следует помнить, что во время приема

– Такая возможность действительно существует, – сказал я, пристально глядя на Ли Чжэн.

– Вскрытие показало, что кровеносные сосуды покойного стали более хрупкими, лопались и кровоточили. Я подозреваю, что у покойного были проблемы с системой кровообращения, что может быть побочным эффектом длительного приема определенных лекарств.

Раз уж у нас не было никакой зацепки, хорошо было бы провести побольше анализов. Я связался с физико-химической лабораторией муниципального управления, чтобы узнать, нельзя ли добавить анализы на препараты, которые могут легко вызывать дисульфурамоподобные реакции, и обычные лекарства, используемые при лечении системы кровообращения.

На следующий день были составлены заключение патологоанатома и отчет о лабораторных исследованиях умершего. У умершего была ишемическая болезнь сердца и недостаточное кровоснабжение. Цефалоспорины обнаружены не были, но в содержимом желудка были обнаружены алкоголь и компоненты антигипертензивного препарата, которые являются антагонистами кальция и имеют высокое содержание. Кроме того, в крови умершего были обнаружены два различных компонента антигипертензивных препаратов. Один из них был таким же, как и компоненты в желудке, и имел более высокое содержание; содержание другого гипотензивного препарата, который является мочегонным средством, было очень низким.

Пациенты с артериальной гипертензией также часто принимают два или более гипотензивных препарата. Прием таких препаратов с различными механизмами действия может оказывать лучший гипотензивный эффект, но употребление алкоголя во время приема гипотензивных препаратов находится под запретом.

– Итак, погибший принимал гипотензивные препараты и одновременно употреблял алкоголь. – Ли Чжэн ходила взад-вперед по кабинету. – Этот Шао Минцзе был невнимателен к себе… Почему имя покойного кажется мне хорошо знакомым? – Она внезапно остановилась и почесала в затылке. – Ага, вспомнила! Он был в судебно-медицинской поликлинике. – Ли Чжэн включила компьютер и действительно нашла запись о Шао Минцзе. Указала на экран монитора: – Братец Сяохуэй, смотри: Шао Минцзе, пятьдесят один год, поссорился с кем-то из-за дорожно-транспортного происшествия, две стороны подрались друг с другом…

Полмесяца назад Шао Минцзе попал в дорожно-транспортное происшествие и поссорился с другим участником. Его противником был молодой человек мощного телосложения. Шао Минцзе был немолод, но силен, так что никто не уступал. Было установлено, что оба получили легкие травмы, а в полицейском участке им назначили одинаковое наказание. Как говорится, дали по пятьдесят палок каждому.

К документу о травме прилагалась медицинская карта Шао Минцзе. В целом здоров, но сердечный ритм немного замедлен, а кровяное давление низкое. Однако для людей, которые регулярно занимаются спортом, это нормально.

– Замедленное сердцебиение, низкое кровяное давление… – пробормотала Ли Чжэн. – Как можно при таких симптомах принимать гипотензивные препараты? Это же самоубийство.

– Он также мог быть отравлен. – Я почувствовал холодок по спине. – Его низкое кровяное давление могло быть связано с длительным приемом гипотензивных препаратов.

– Точно! – Ли Чжэн широко раскрыла глаза. – Раньше все это медленно тушилось на слабом огне, но на этот раз с ним поступили безжалостно… Могли ли это быть те же самые люди, которые вместе с ним выпивали?

– Это маловероятно. Не забывай: они же и предложили вскрыть труп, чтобы установить причину смерти.

У меня оставалось лишь одно сомнение. Но как только возникает сомнение, оно, словно семя, прорастает в сердце, и я должен был разобраться в нем до конца. Мы доложили начальнику управления, и он немедленно принял меры: с одной стороны, разобраться с гипотензивными препаратами, чтобы найти источник и место их применения; с другой стороны, изучить социальные связи и направления деятельности покойного, чтобы выяснить, есть ли в них какие-либо противоречия.

С помощью следственной группы и полицейского участка мы нашли некоторую информацию о погибшем Шао Минцзе. Он считался богатым человеком, но бизнес, которым он занимался, не выглядел слишком достойным – начинался с ростовщичества и незаконного кредитования. Поскольку полиция ужесточила наказание за все это, Шао Минцзе прекратил заниматься кредитованием полгода назад и открыл супермаркет.

Мужчины портятся, когда у них появляются деньги. Так бывает в большинстве случаев, и Шао Минцзе не стал исключением. У него уже было несколько любовниц. Его жена закрыла на это глаза, но усилила финансовый контроль. Мы выяснили, что за последние шесть месяцев она начала переводить активы в другое место.

Кроме того, в прошлом месяце Шао Минцзе, наказывая продавца в магазине за ошибку, удержал средства из его зарплаты. Тот пригрозил подать в суд, и в конце концов Шао Минцзе выплатил ему зарплату, чтобы все было в порядке, но продолжал думать о том, как бы найти причину, чтобы уволить его.

Затем, полмесяца назад, произошло дорожно-транспортное происшествие. Хотя обе стороны заявили, что не будут преследовать друг друга, в конце концов противоречия все-таки возникли. Мы исследовали их по отдельности и даже нашли объект недавних удовольствий Шао Минцзе, но в итоге все равно не хватило доказательств. Дело, похоже, зашло в тупик. Члены семьи покойного каждый день ходили в оздоровительный клуб, чтобы высказать свое мнение, а клуб был временно закрыт.

Если вы принимаете гипотензивные препараты по ошибке, то принять их один или два раза – это в пределах нормы. Но большинство умерших принимали гипотензивные препараты в течение длительного времени не в силу естественных причин и не по ошибке. Кто-то давал им это лекарство. Человек, который может давать лекарство в течение длительного времени, естественно, является близким жертвы. Жена покойного, Люй Сяо, еще занималась переводом активов, поэтому следственная группа сосредоточила свое внимание на ней.

Чужая душа – потемки. У меня возникло ощущение бессилия.

Ван Мэн, который обычно не курит, достал откуда-то сигарету и сунул ее в рот, нахмурившись и меряя шагами комнату.

– Все, что должны были сделать технические специалисты, мы уже сделали. – Ли Чжэн выглядела беспомощно. – Почему бы нам снова не побывать на месте преступления?

– Гипотензивные препараты высокой концентрации, обнаруженные в крови и содержимом желудка умершего, должны были быть приняты очень близко к моменту смерти умершего, не более чем за два часа. – Я выглянул в окно. – За два часа до своей смерти покойный был либо в ресторане, либо в плавательном бассейне.

Глаза Ван Мэна загорелись, он выпустил дым изо рта и энергично загасил сигарету:

– Вперед!

Мы провели в оздоровительном клубе весь день и сделали несколько странных открытий, но не были уверены, имеют ли они отношение к нашему делу. Во-первых, была сломана внутренняя дверная ручка сауны, в результате чего дверь в сауну можно было открыть только снаружи, а не изнутри. Поскольку клуб был закрыт после несчастного случая, никто не обнаружил и не устранил поломку.

С дверной ручки не было снято никаких отпечатков пальцев и не был проведен анализ ДНК. Само собой

Мы просмотрели записи видеонаблюдения фитнес-клуба. В тот вечер, когда произошел инцидент, камеры наружного наблюдения засняли тренера по плаванию, а по совместительству и спасателя, покупающего бутылку напитка в автомате самообслуживания. Примерно через пять минут другая камера зафиксировала, что покойный держал в руке бутылку с тем же самым напитком. В течение этого промежутка времени никто больше не ходил покупать напитки.

– Может ли это быть он? – Ли Чжэн взглянула на запись наблюдения и тут же покачала головой. В фитнес-клубе камеры установлены не везде.

Кроме того, мы узнали, что три месяца назад произошла утечка тока электронагревательного оборудования плавательного бассейна, что привело к отключению электроснабжения, но, к счастью, обошлось без жертв. Мы начали расспрашивать Цинь Вэйгана, спасателя в плавательном бассейне.

Цинь Вэйган, мужчина, 27 лет, рост 185 сантиметров, тренер по плаванию и спасатель оздоровительного клуба «Шэнкай», уволился из армии два года назад. У окружающих его людей в целом сложилось хорошее впечатление об этом способном и привлекательном молодом человеке. Он очень популярен среди студенток, многие люди заказывают у него частные тренировки.

Мы провели внезапный обыск квартиры Цинь Вэйгана – и обнаружили на видном месте семейный портрет. Отец на фотографии показался мне немного знакомым, но какое-то время я не мог его вспомнить.

С помощью технических средств мы проверили сайты, которые просматривал Цинь Вэйган. Было установлено, что он вел поиск по таким ключевым словам, как «медицина», «убийство» и «гипотония».

На обратном пути в полицейский участок я вдруг вспомнил, что несколько лет назад произошел инцидент с самоубийством, и фамилия жертвы тоже была Цинь. Мне с самого начала казалось, что Цинь Вэйган выглядит знакомо, но оказалось, что я вспомнил другую историю. Я сразу же просмотрел материалы дела, возбужденного несколько лет назад, а затем попросил руководителя вызвать Цинь Вэйгана на допрос.

Когда я резко проткнул палец Цинь Вэйгана иглой для сбора крови, он был очень спокоен и даже не моргнул. На самом деле забор крови, с одной стороны, является сбором биологических материалов для анализа, а с другой стороны, это своего рода средство психологического давления на человека, у которого берут кровь. Большинство преступников начинают волноваться, когда у них берут кровь. Хотя некоторые люди притворяются, что с ними всё в порядке, у них все равно потеют ладони.

В то же время в доме Шао Минцзе был обнаружен гипотензивный препарат, который был таким же, как и мочегонный гипотензивный препарат с низким содержанием в крови погибшего. По признанию жены Шао Минцзе, Люй Сяо, она уже несколько лет давала мужу лекарства – каждое утро добавляла к завтраку Шао Минцзе гипотензивные препараты. Количество было небольшим, но кумулятивный эффект сыграл свою роль.

Причиной принятия лекарства стало то, что она услышала про романы ее мужа на стороне. Люй Сяо не помнила, откуда она взяла, что мочегонные гипотензивные препараты могут вызывать импотенцию у мужчин. Она давала мужу это лекарство, надеясь на то, что он перестанет безобразничать и изменит свое поведение.

Люй Сяо призналась, что давала мужу лекарство, но не призналась в убийстве Шао Минцзе. Обычно, готовя завтрак, она добавляла это лекарство в лапшу с соленой мясной подливкой. Шао Минцзе уже десять лет любил есть такую лапшу. Обычно действие такого лекарства заканчивается через шесть часов, так что это не имело никакого отношения к тому, что Шао Минцзе пошел в бассейн и утонул.

Однако имелся еще один гипотензивный препарат, и у другого подозреваемого была достаточная мотивация для совершения преступления…

Факты доказали, что Цинь Вэйган умнее, чем мы думали. Во время допроса он спокойно отвечал на все вопросы, и следователи уже начали сомневаться, когда я случайно зашел к ним, взял стул и сел, наблюдая, как лицо Цинь Вэйгана побледнело от падавшего на него света, но по-прежнему оставалось спокойным и расслабленным.

– Не нервничай, я всего лишь судмедэксперт. Позволь мне рассказать историю… Два года назад солдат демобилизовался и вернулся домой, но ему не удалось увидеть своего отца, только его холодное тело. – Я заметил, как уголки рта Цинь Вэйгана дернулись. – Его отец был доведен до смерти ростовщиком. Если быть точным, это должен был быть обычный заем…

Цинь Вэйган уставился на меня, его дыхание непроизвольно участилось.

– Заемщик занял всего двести тысяч, но в итоге ему пришлось вернуть три миллиона. Адвокат кредитора подал на него в суд. Тот не только заморозил имущество семьи, но и наложил арест на дом и машину. В конце концов отец был загнан в угол и спрыгнул с высоты. Я занимался им на месте происшествия.

Тут я сбавил обороты и продолжил:

– В то время многие люди не понимали, что такое займы по сложным процентам, а законы и нормативные акты были несовершенны. Было много случаев, когда суды выносили решения, в которых заемщики проигрывали судебные процессы.

Цинь Вэйган сжал кулаки, его глаза вспыхнули. Он поднял голову и посмотрел на меня:

– Дай мне сигарету.

Больше он ничего не сказал, и я вернулся к своей истории…

Два года назад, когда солдат вернулся из армии, он узнал, что преступником, который использовал сложные кредиты и стал причиной гибели отца, был Шао Минцзе. Он решил выследить его. Это оказалось проще простого. Солдат быстро изучил привычки Шао Минцзе. Тот ходил в тренажерный зал три раза в неделю по средам, пятницам и воскресеньям. После получасовых занятий фитнесом он шел плавать, а после плавания – в сауну. Он был очень пунктуален – каждый раз приходил в 6:50 вечера и тренировался до 9:30.

До и после каждой тренировки Шао Минцзе ел в отеле «Хуэйин» и пил много спиртного.

Солдат начал искать способ сойтись с Шао Минцзе, поэтому устроился в фитнес-клуб «Шэнкай» тренером по плаванию. Он был в отличной физической форме и вскоре начал работать в бассейне, где постепенно познакомился с Шао Минцзе, а позже стал его персональным тренером.

Он искал в интернете различные способы убийства, а потом тщательно очищал историю своего браузера. Первый метод, который он разработал, состоял в организации короткого замыкания тока на воду в плавательном бассейне. Дело в том, что в бассейне есть два комплекта отопительного оборудования, а именно солнечные батареи и электрические обогреватели. Работник, отвечающий за подогрев, был хорошо знаком с солдатом и иногда просил его помочь посмотреть за оборудованием. Некоторое время назад в электронагревателе произошло замыкание, и его собирались

В тот день, когда в бассейне произошла утечка электрического тока, Шао Минцзе был в бассейне один, но по какой-то причине сам быстро выбрался на бортик. Может быть, это было связано с тем, что бассейн слишком большой, а человеческое тело слишком маленькое – точно так же, как воробей на высоковольтной линии не погибает от удара током.

Так как этот план провалился, он подумал, что повторное использование того же метода пробудит бдительность Шао Минцзе и в будущем это будет трудно повторить.

Позже он нашел гипотензивные препараты. Артериальная гипотензия и алкоголь могут легко привести к обмороку или гипотензивному шоку, а также к непосредственному погружению под воду.

В день инцидента он заранее подготовился и договорился с Шао Минцзе провести занятие. Шао Минцзе был пунктуален и, несмотря на то, что пил спиртное, не пропустил встречу.

Он знал, что у Шао Минцзе была привычка выпивать воду из бутылки перед каждым заплывом. Он уже несколько раз помогал покупать ее. Каждый раз не забывал отвинтить крышку и передать бутылку Шао Минцзе, чтобы тот почувствовал, что обслуживание здесь всестороннее и внимательное.

В тот вечер он купил напиток, добавил в него предварительно измельченный порошок и передал его Шао Минцзе. У того не возникло никаких подозрений, а после выпитого вина ему захотелось пить, так что он быстро опустошил целую бутылку воды.

Потом последовали именно те события, на которые он и рассчитывал. Первым человеком, обнаружившим тонущего Шао Минцзе, был, естественно, высоко сидящий спасатель. Но он пошел в туалет, чтобы потянуть время, а вернувшись, лишь притворился, что спасает утопающего.

Более того, во время спасения он боялся, что Шао Минцзе не умрет, поэтому намеренно применил силу, в результате чего у того были сломаны грудина и ребра. Когда прибежали люди, Шао Минцзе был уже мертв, и никто не делал ему искусственное дыхание. В это время вокруг царил настоящий хаос, и никто ничего не заметил.

Более того, у него был второй план. Следуя привычкам Шао Минцзе, он зарезервировал для него сауну, заранее закрыл вентиляционные отверстия, отключил питание вентилятора и сломал внутреннюю дверную ручку. Высокая температура в сауне может привести к расширению капилляров, ускорению кровообращения и увеличению нагрузки на сердце, а замкнутое пространство может вызвать гипоксию и удушье. Таким образом, даже если Шао Минцзе смог бы безопасно выйти из бассейна, в сауне с ним все равно должен был произойти несчастный случай.

Так он проработал шаг за шагом и спланировал идеальное убийство.

После того, как я закончил говорить, Цинь Вэйган холодно зааплодировал:

– История придумана замечательно! Но, пожалуйста, позвольте спросить, как насчет доказательств?

На какое-то время я потерял дар речи. Я мог строить догадки обо всех его планах, но у нас не было никаких доказательств, чтобы обвинить его. Через 48 часов мы были обязаны отпустить подозреваемого.

У нас не было прямых доказательств того, что Цинь Вэйган убил Шао Минцзе, и между предположениями невозможно было выстроить полную цепочку. Никаких убедительных доказательств того, что Цинь Вэйгану подсыпали лекарство в напиток, никаких доказательств того, что его спасение было злонамеренным. Что касается сауны со сломанной дверной ручкой, то это вообще не могло быть использовано в качестве доказательства. Более того, на месте преступления не было оставлено никаких орудий преступления. Цинь Вэйгана следовало отпустить хотя бы на основании принципа «все сомнения в пользу отсутствия вины».

Жена Шао Минцзе настояла на подаче иска, но на стадии судебного разбирательства Цинь Вэйган был освобожден без предъявления обвинений из-за недостаточной доказательной базы. Узнав об этом приговоре, я испытал смешанные чувства. Хотя я могу собрать воедино все события шаг за шагом, следует ли убивать плохого человека или нет, это в значительной степени моральный вопрос. Можно ли убивать плохого человека – это не что иное, как юридический вопрос в обществе, где господствует закон. Как сказал Дершовиц[166], успех в отстаивании прав человека в конечном счете зависит от способности людей извлекать уроки из дурных поступков и отстаивать свои права.

13. Спортсмен, участвовавший в кроссе по пересеченной местности, был мертв уже много дней

– Труп сильно разложился, и мы не можем определить время смерти по его внешнему виду, но именно личинки на трупе могут помочь нам определить точное время смерти.

Я заволновался и повысил голос. Ли Чжэн и Ван Мэн непонимающе посмотрели на меня.

– Вы что-нибудь слышали о судебной энтомологии? – спросил я.

После «Начала весны»[167] быстро пролетело «Пробуждение насекомых»[168], и люди тоже зашевелились.

Сегодня в судебно-медицинскую поликлинику поступило девять раненых одновременно, и все после драк. Я был так занят, что даже не пообедал. Вплоть до выхода с работы я все еще разбирался с экспертными заключениями.

Внезапно почувствовав запах мяса, я повернул голову и увидел, что Ван Мэн рисует правой рукой на графическом планшете, а левой стучит по клавиатуре. В перерывах он отправляет в рот баоцзы[169], не пролив ни капли ни соуса, ни жира. Я был так поражен, что не мог удержаться и обратился к нему:

– Братец Мэн, дай и мне пару штук.

Ван Мэн, не поворачивая головы, бросил мне два баоцзы, и я перехватил их на лету. Жаль, что все в офисе склонили головы и были заняты работой; они не заметили мою сноровку мастера боевых искусств.

Внезапно зазвонил телефон, и Ли Чжэн быстро сняла трубку. При виде серьезного выражения ее лица у меня упало сердце. Она повесила трубку и сказала:

– На горе Чуншань найдено сильно разложившееся тело.

Услышав такое, я инстинктивно отложил баоцзы, который держал в руке. А вот Ван Мэн с кряхтением проглотил последний кусочек, ничего не потратив впустую.

– Берем оборудование, собираемся и выезжаем, – велел я.

Час спустя мы добрались до окраины горы Чуншань. Ранее здесь, в бомбоубежище, мы собирали пазл из человеческих костей.

Зона безопасности была удалена на 50 метров от тела, но запах ощущался далеко за ее пределами. Я нахмурился. И это на открытом пространстве… Если трупный запах такой сильный на большом расстоянии, то каким же он будет, когда мы подойдем ближе?

Сотрудник полицейского участка обрисовал ситуацию и повел нас дальше:

– Возможно, погибший был бездомным бродягой, который оступился и упал в яму.

Небо понемногу темнело; мы включили обзорный фонарь и по иссохшей желтой траве приблизились

Перед нами чернела большая круглая яма диаметром более 10 метров и глубиной около 5 метров. Стены ямы были обложены камнями неправильной формы, на ее дне росло несколько небольших кустарников. Труп лежал на гравии рядом с кустами.

Склон на западной стороне каменной ямы выглядел чуть более пологим, дерево на краю было обмотано веревкой, ведущей прямо на дно. Очевидно, что сотрудники полицейского участка уже спустились в яму и провели предварительный осмотр.

– Во второй половине дня старый пастух сообщил о находке, сказав, что почувствовал зловоние; ему показалось, что он видел мертвеца. Мы бегло осмотрели место происшествия, но никаких выводов не делали, тело не трогали. Просим профессионалов взглянуть…

– Полицейские из участка уже передали нам информацию.

Мы быстро надели защитные костюмы и противогазы. Обычно я не надеваю противогаз на месте преступления, потому что особые запахи, исходящие от трупа, могут указать на конкретную причину смерти и обоняние, таким образом, также является важным инструментом при расследовании дел. Но на этот раз трупный запах на месте преступления был совершенно невыносим; меня затошнило еще до того, как я спустился вниз, и я больше не осмеливался относиться с пренебрежением к средствам защиты.

Мы втроем один за другим спустились в яму по веревке. Полицейские из участка помогли нам осветить край ямы. Ощущения на дне сильно отличались от того, что было выше. Здесь царила какая-то подавленная тишина. Мы слышали сердцебиение и дыхание друг друга, человеческие голоса наверху стали отдаленными. А еще слышался какой-то странный писк.

Мы сразу же направились к телу. Покойный лежал на спине; его одежда, голова и лицо были серо-черными, первоначальный цвет уже невозможно было различить. У покойного были «внешность великана» и смутно различимые короткие волосы. Одежда походила на жилет, в нагрудных карманах которого лежали две бутылки с водой. Пространство вокруг тела покойного было усыпано гравием, правое бедро придавлено камнем. Одежда стала влажной и рыхлой из-за гнилостной жидкости; она плотно облегала распухшее тело трупа, из-под которого торчали липкие шелковые нити. Одежда была так туго растянута протухшим мясом, что, казалось, уже достигла своего предела эластичности и в любую секунду может разорваться.

– Эй! Он шевелится! – Голос Ли Чжэн изменился от испуга, она быстро отступила назад и спряталась за моей спиной.

Я пригляделся повнимательнее. Живот жертвы слегка выпятился и медленно опал, как будто покойник дышал. У меня немного отлегло от сердца, и я похлопал Ли Чжэн по плечу:

– Не бойся, это не труп шевелится, а личинки.

На верхней части тела покойного было два слоя одежды, та которая снаружи, выглядела как жилет, а внутри – как черная футболка с длинными рукавами. Качество одежды было хорошее. Даже в условиях сильного разложения трупа футболка была все еще плотно натянута на теле, и не было видно никаких явных деформаций или повреждений.

Я разрезал ножницами одежду покойного. Живот покойного внезапно выпятился; оттуда, подобно небольшому фонтанчику, хлынула куча белых предметов длиной около 10 сантиметров и разлетелась во все стороны. Личинки, казалось, внезапно вырвались из своей тюрьмы и бросились врассыпную, а мы все трое подсознательно отступили на шаг назад.

При свете фонарей было хорошо видно, как личинки переплетались друг с другом и, просверлив множество маленьких плотных отверстий в брюшной полости умершего, двигались в обоих направлениях: и внутрь, и наружу. Я вдруг почувствовал, что кожа на голове у меня онемела и вот-вот лопнет.

Тут я понял источник странного писка, который слышал раньше. Личинок на трупе было огромное количество. Они копошились, терлись и натыкались на оставшиеся сухожилия и мышцы, скользили в гнилостной жиже, сталкивались друг с другом. От их трения и возникали эти странные звуки.

– Не стой столбом, подойди и помоги мне провести внешний осмотр трупа, – сдавленным голосом крикнул я Ли Чжэн сквозь маску противогаза.

В нашей повседневной работе мы видели немало сильно разложившихся трупов, но настолько полная картина встречается очень редко. Лицо Ли Чжэн побледнело, а на лице у нее застыло выражение легкого транса.

Я дотронулся рукой до головы покойного. Волосистая часть головы была сильно опухшей, но было также и ощущение трения костей, что указывало на переломы черепа. Основываясь на местонахождении покойного, я пришел к выводу, что он упал в яму, причем ударился головой.

К тому же труп был сильно поврежден личинками, что затрудняло его осмотр. Даже если были какие-то первоначальные повреждения, их трудно распознать, потому что мягкие ткани кожи сильно изъедены личинками.

– Братец Сяохуэй, смотри! – Ли Чжэн указала на левое запястье жертвы. Предплечья и кисти рук трупа были очень толстыми, одно запястье чем-то плотно перехвачено; внешне это было похоже на талию тыквы-горлянки.

Ван Мэн посветил фонариком на запястье жертвы с близкого расстояния:

– Похоже, это спортивные часы.

На нижней части тела трупа были надеты черные спортивные обтягивающие брюки, похожие на леггинсы, на левой ноге – кроссовка, а правая была босая. В нижней части тела было гораздо меньше личинок, чем в верхней.

Ван Мэн исследовал яму – и нашел налобный фонарь и что-то похожее на трость для ходьбы. Недалеко от тела была найдена вторая кроссовка, составляющая пару с оставшейся на левой ноге трупа.

Я продолжил осмотр внешнего вида тела покойного, но не нашел никаких предметов, которые могли бы установить его личность. Обстановка в яме явно не подходила для анатомического вскрытия. Убедившись, что других находок нет, мы зафиксировали вещественные доказательства и приготовились вернуться в управление.

Не буду вдаваться в подробности того, как мы, проявив силу девяти быков и двух тигров[170], подняли и транспортировали тело. Короче говоря, мы наконец-то вернулись в управление и прямо ночью приступили к вскрытию.

В анатомическом кабинете есть два стола для препарирования, один из которых предназначен для вскрытия разложившихся трупов. Обычно им редко пользуются. В данный момент на нем лежал сильно разложившийся труп.

Сначала я воспользовался шлангом, соединенным с краном на водопроводной трубе, чтобы смыть личинок с поверхности трупа. Наконец трупный жир, смешанный с личинками и опарышами, был смыт. Ли Чжэн посмотрела на жирную массу, покрывшую анатомический стол, и спросила:

– Это не забьет канализацию?

– Всё в порядке. Под анатомическим столом есть несколько слоев фильтров, их регулярно чистят и дезинфицируют. Сотрудники приберутся после вскрытия.

Мы еще раз провели детальный осмотр трупа на столе. После того как покойник был перевернут, мы обнаружили, что его спина оказалась относительно не поврежденной по сравнению с животом, гораздо меньше пострадала от личинок и выглядела получше. В ее нижней части имелся круглый

– Почему на задней стороне трупа нет личинок? – недоуменно спросила Ли Чжэн.

– Личинки предпочитают мягкую и сочную пищу. – Я указал на спину погибшего: – Слой мышечных тканей на спине тоньше, соответственно он не является предпочтительной частью тела для питания личинки; кроме того, покойный все время находился в положении лежа, и его спина находилась под давлением; следовательно, личинкам было нелегко забраться туда.

Кожа на голове покойного уже потеряла свою прочность, и ее легко было вскрыть. Испорченную разложением кровь вытерли полотенцем, обнажив череп. Когда тот открылся, снова, как и раньше, возникло ощущение, что действительно имеет место перелом кости и это был перелом с раздроблением. Я попытался вернуть фрагменты сломанных костей в первоначальное положение и обнаружил, что на черепе покойного было три повреждения. Из них два перелома были неправильной формы. Анализ показал, что они образовались в результате контакта с тупым предметом или при падении. Но была еще одна трещина несколько сжатой и узкой формы, которая привлекла наше внимание. У погибшего были переломы черепа двух типов одновременно.

Глаза Ли Чжэн расширились:

– Неужели он не разбился случайно? В таком случае суть дела совершенно иная.

Я кивнул:

– Теперь ясно: есть вероятность того, что его убили.

– Руки и ноги жертвы относительно целые, – сказала Ли Чжэн. – Кожа на руках и ногах частично ороговела, и слой мышечной ткани там довольно тонкий, а личинки не любят обгладывать твердые кости. Верно, братец Сяохуэй?

Я снова кивнул, поднял правую руку трупа и заметил ушиб кожи на тыльной стороне среднего пальца. Похоже, это был перелом. После того, как я разрезал его, действительно обнажилась косая линия разлома.

Зоркая Ли Чжэн обнаружила, что на подошве правой ноги жертвы есть небольшая рана, которая была неглубокой, как будто его чем-то ударили.

Стандартная экспертиза анализа крови и содержимого желудка покойного не представляли никакой ценности для исследования. Я извлек небольшой кусочек реберного хряща, надеясь получить ДНК, позволяющую установить личность покойного.

Когда вскрытие закончилось, была уже поздняя ночь. Я доложил о результатах вскрытия начальнику управления Фэну. Тот ответил, что немедленно отдаст приказ следственной бригаде начать расследование, а мы должны доложить о результатах вскрытия в конференц-зале бригады завтра в 8 часов утра.

Прежде чем перенести материалы в комнату вещественных доказательств, сначала мы пришли в лабораторию судебной экспертизы, чтобы провести фотографирование и предварительную экспертизу извлеченных материалов. Я надел перчатки и достал материалы покойного из пакета для вещественных доказательств. Снова появился запах разложения, и я жестом попросил Ли Чжэн открыть окно и включить вентилятор:

– Давайте оставим вентиляцию включенной на ночь. Когда завтра будут проводить дезинфекцию, вероятно, запах уже будет слабее.

Сначала мы поставили две кроссовки покойного рядом для фотографирования. Ли Чжэн взяла правую:

– Я просто не обратила на это внимания сразу, на месте происшествия… В подошве торчит гвоздь! – В середине черной подошвы имелся выпуклый черный круглый предмет, который действительно было нелегко заметить, если специально не присматриваться.

– Именно так и создается обувь для людей, верно? Рельефная подошва улучшает сцепление с поверхностью, – ответил Ван Мэн.

– Но на подошве другой кроссовки такой штуки нет. – Ли Чжэн покачала головой.

Когда я осторожно сунул руку в кроссовку, то наткнулся на маленький выступающий твердый предмет с острым кончиком. Я взял фонарик и посветил внутрь. Да, так и есть: маленький острый предмет, очень короткий.

Я немедленно провел специальное «анатомическое» вскрытие. Кроссовки для бездорожья развалились под скальпелем, и появился короткий гвоздь. Его длина составляла около 2,5 сантиметра – как раз столько, чтобы проткнуть толстую подошву. Расположение этого короткого гвоздя соответствовало расположению раны на подошве покойного, то есть травма подошвы была нанесена именно этим гвоздем.

Ван Мэн очень заинтересовался налобным фонарем покойного и взял его в руки, чтобы проверить. Несмотря на то, что корпус был поврежден, Ван Мэн все-таки включил свет. На боковой панели лампы имелся индикатор заряда, который показывал 89 % – практически полный заряд.

Особые формы перелома черепа, обувь для движения по пересеченной местности, проколотая гвоздем… Дело становилось все более и более сложным.

– Позвольте мне сначала рассказать о вскрытии, а вы подумаете, есть ли что добавить. – Я собирался подытожить результаты анатомических исследований. – Согласно результатам антропологической экспертизы, погибший был мужчиной в возрасте около пятидесяти лет и ростом сто восемьдесят один сантиметр. Хотя рост разложившегося тела определить нелегко, на основании размера его одежды можно сделать вывод, что фигура этого человека являлась относительно стандартной. Кроме того, этот человек был полностью одет и имел при себе много внедорожного снаряжения.

Ли Чжэн добавила:

– Я только что проверила в интернете. Экипировка покойного имеет высокую стоимость. Он, вероятно, был опытным любителем-энтузиастом. Например, часы, которые носил покойный, – это новые внедорожные смарт-часы модели «Феникс-пять» от бренда «Гармин», которые оснащены GPS + ГЛОНАСС + Бэйдоу для определения местоположения и навигации сразу по трем орбитальным группировкам спутников, а также определением частоты сердечных сокращений и другими функциями; уровень водонепроницаемости у них десять атмосфер, что означает, что они не подведут, если окажутся под водой на глубине ста метров. Цена составляет около семи тысяч юаней. Обувь покойного – кроссовки для бега по пересеченной местности от бренда «Саломон», и цена у них немаленькая. – Ли Чжэн действительно проделала большую работу за короткий промежуток времени. – А еще облегающая спортивная одежда, трекинговый рюкзак, налобный фонарь и палки для скандинавской ходьбы.

Мы с Ван Мэном были удивлены. Мы знали, что занятия спортом на пересеченной местности недешевы, но не ожидали, что расходов будет так много.

Затем я проанализировал причинившие травму орудия:

– На трупе есть пять типов очевидных повреждений: первое – оскольчатый перелом черепа; второе – особая форма перелома черепа; третье – перелом фаланги пальца; четвертое – ушиб кожи в нижней части спины и пятое – травма подошвы правой ноги.

Мы только что проанализировали повреждения на подошвах ног. Они были вызваны железным гвоздем. Что касается того, было ли это сделано преднамеренно или случайно, трудно сказать.

– Оскольчатые переломы черепа встречаются довольно часто; они могут быть вызваны падением с большой высоты или нерегулярными ударами тупым предметом, – сказала Ли Чжэн. – Но эта особая форма перелома черепа имеет относительно ровные края и длину около трех сантиметров. При этом перелом имеет определенную ширину, отчего создается ощущение, что в жертву был воткнут кинжал. Однако, боюсь, только мастер боевых искусств в состоянии вонзить кинжал в череп…

Я продолжил:

– Чтобы образовался такой перелом черепа, орудие убийства должно соответствовать нескольким условиям: во-первых, быть прочным, твердым и иметь

Она откашлялась:

– Эта особая форма перелома образовалась относительно рано, потому что пересекает линию оскольчатого перелома.

Я кивнул. Взаимосвязь между линиями переломов черепа является важной основой для анализа последовательности ударов.

Ли Чжэн продолжила анализ:

– Переломы фаланг пальцев, по-видимому, также образовались в результате ударов, но о том, какими инструментами их нанесли, судить нелегко.

Достоверным представляется тот факт, что если вы просто упадете, то маловероятен перелом одной только фаланги пальца при условии, что предплечье и пястные кости целы.

Когда речь зашла о круглых повреждениях кожи на пояснице жертвы, Ли Чжэн внезапно хлопнула по столу ладонью и встала со словами:

– Я собираюсь взять ту палку для скандинавской ходьбы. Помнится, нижний конец палки выглядел круглым…

Она вернулась с палкой, но после осмотра выяснилось, что травма нижней части спины пострадавшего, по-видимому, не соответствовала травме, которая может быть получена от палки для скандинавской ходьбы. Конец этой палки был намного меньше площади повреждения нижней части спины умершего.

Ван Мэн взял палку и стал нажимать на нее и ломать. Раздался резкий цокающий звук, и палка вдруг выпала у него из рук, как после удара током. Ли Чжэн поспешно подняла ее, и мы увидели нечто похожее на кинжал, торчащий из верхней части рукояти, причем на его верхней стороне были зазубрины. Ли Чжэн посмотрела на палку и сказала:

– Это маленький ледоруб. Палка превращается в легкий ледоруб, который будет более удобен при ходьбе по льду.

Похоже, Ван Мэн только что случайно дотронулся до спускового механизма, и из рукоятки палки внезапно выскочил предмет, похожий на кинжал. Это его очень напугало.

Мы измерили ледоруб – и пришли к выводу, что он идеально подходит к ране на черепе погибшего. В этом случае вопрос о травме головы погибшего был решен.

В 7:55 утра я открыл дверь конференц-зала, и в нос мне ударил густой запах табачного дыма. Вчера товарищи из криминальной полиции, должно быть, не спали всю ночь, смоля сигареты.

Несколько дней назад в интернете появилось сообщение о внезапной смерти сотрудника полиции в полицейском участке во время ночной смены. Все повздыхали – и приступили к работе.

В конференц-зал вошел начальник управления Министерства общественной безопасности Фэн. Сначала он в целом обрисовал дело, а затем попросил наш технический отдел представить ситуацию в деталях. Мы обобщили события прошлой ночи, я представил результаты вскрытия и предположил, что могло произойти убийство.

Следственная бригада проинформировала о ситуации с предварительным расследованием. Место преступления расположено в дикой местности, в стороне от проторенных дорог, и нет никакой возможности использовать оборудование для мониторинга и технические методы расследования. Существует очень мало информации, которую можно отследить, но есть одна зацепка, которая привлекла всеобщее внимание.

10 дней назад на горе Чуншань проходили весенние соревнования по кроссу по пересеченной местности протяженностью 100 километров, в которых приняли участие более 500 спортсменов. Однако до сих пор никто из членов семей не обратился с заявлением и не объявлял о пропавшем без вести.

Поскольку, представляя результаты вскрытия, я сказал, что на покойном было снаряжение для бега по пересеченной местности, то эта информация о соревновании по кроссу стала очень важной. Следственная группа предположила, что наш случай, вероятно, произошел в день забега.

Глубокая яма, в которой находился погибший, находилась вовсе не рядом с трассой, по которой проходил кросс. Возникло подозрение, что погибший оказался на месте происшествия из-за того, что заблудился, или же по другим обстоятельствам.

Начальник управления Фэн спросила меня, могу ли я определить время смерти. Я ответил:

– Труп уже сильно разложился, поэтому нет ясных признаков, как у свежего трупа, когда о точном времени смерти можно судить по трупному окоченению, трупным пятнам, температуре трупа или состоянию роговицы глаза. Сейчас можно только строить предположения. Основываясь на информации о соревнованиях по бегу по пересеченной местности, состоявшихся десять дней назад, мы предполагаем, что время смерти составляет около десяти дней.

Начальник управления Фэн проинструктировал следственную бригаду продолжать детальное расследование и опросы, связаться с организационным комитетом мероприятия и подтвердить личности всех участников. Погибший, скорее всего, был участником соревнования.

– Снаряжение, найденное на теле покойного, представляет большую ценность, не каждому по карману, что свидетельствует о хорошем материальном положении покойного.

Начальник управления Фэн нахмурился:

– Первая задача в этом деле – установить личность погибшего. Но поскольку тело сильно повреждено, а лицо неузнаваемо, поторопитесь и сделайте анализ ДНК, чтобы проверить, есть ли совпадения в базе данных. Кроме того, необходимо использовать все инструменты для раскрытия преступлений. Условия на месте происшествия прошлой ночью могли быть не очень хорошими. Отправляйтесь на место преступления сегодня и еще раз всё изучите. – Начальник управления Фэн был достоин звания опытного полицейского-криминалиста и хорошо разбирался в криминальной технике.

После окончания совещания мы вернулись в офис, собрали свои вещи и приготовились снова отправиться на место преступления. Ли Чжэн прошептала мне:

– Братец Сяохуэй, хотя я тоже думаю, что погибший был спортсменом-бегуном по пересеченной местности, мне кажется, что в этом деле есть два сомнительных момента. Первый заключается в том, что никто из членов семьи не заявлял о пропаже без вести человека, и никаких соответствующих сообщений от организатора мероприятия не поступало. Второй – на погибшем не обнаружено браслета с чипом, а также не обнаружено рюкзака для бега по пересеченной местности. Само собой разумеется, что для такого дальнего перехода участники соревнований обязательно подготовят свой багаж.

У каждого участника забега по пересеченной местности есть браслет с чипом, и персонал в пункте учета времени может видеть имена спортсменов, прошедших регистрацию на месте, что предотвращает мошенничество и пропуск. Данные загружаются в режиме реального времени, и оргкомитет, спасательная команда, бегуны и резервная команда могут в кратчайшие сроки проверить результаты бегунов в каждой временной точке, чтобы обеспечить безопасность мероприятия и повысить взаимодействие участников.

– Давайте снова отправимся на место происшествия; может быть, нам удастся сделать новые открытия. – Сцена, когда я увидел труп прошлой ночью, снова всплыла в моем сознании, и мне внезапно показалось, что все пространство вокруг меня заполнено личинками.

Внезапно мне в голову пришла идея. Я остановился:

– Впечатление от вчерашней сцены было слишком сильным. Мы были шокированы и испытывали отвращение, но при этом проигнорировали важный момент: сами личинки могут дать нам путеводную

Я заволновался и повысил голос. Ли Чжэн и Ван Мэн непонимающе посмотрели на меня.

– Вы что-нибудь слышали о судебной энтомологии? – спросил я.

Ли Чжэн кивнула, а потом покачала головой:

– Кажется, я слышала об этом, но еще не усвоила.

– Да, обычно студенты-криминалисты не проходят этот курс, но я с ним ознакомился. Когда я учился в университете, один наш профессор был экспертом по судебной энтомологии в Китае и рассказал нам кое-что об этой дисциплине.

Определение времени смерти является вечной проблемой в судебной медицине и ключевым фактором раскрытия дел, связанных с убийством. Судебная энтомология, изучая насекомых, питающихся трупами, нашла еще один способ определить время смерти. Особенно в том, что касается определения времени смерти сильно разложившихся трупов и скелетированных тел, наука день ото дня становится все более зрелой.

Среди насекомых, задействованных в уничтожении трупов, личинки мух встречаются наиболее часто. Мухи чувствительны к трупному запаху и собираются на поверхности трупа для откладывания яиц; из них вылупляются личинки, способные выделять жидкости, содержащие ферменты, растворяющие белки, переваривать и разрушать мягкие ткани трупа, образуя грязные беловатые отверстия в форме сот. Затем личинки проникают под кожу, в мышцы и внутренние органы. В летний период они могут выесть мягкие ткани в трупе взрослого человека за 3–4 недели. Рост и развитие личинок является одним из основных методов определения времени смерти.

– Итак… – Я посмотрел на Ли Чжэн, которая внезапно все поняла, и Ван Мэна, который, казалось, тоже все понял.

– Значит, мы должны проверить эти личинки? – спросила Ли Чжэн. – Но откуда мы узнаем про продолжительность цикла роста этого вида?

Я улыбнулся:

– Пойдем, немного позже все узнаешь.

Атмосфера на месте преступления днем была намного лучше, чем вчера вечером. Рядом с лентой безопасности в полицейской машине дремал сотрудник вспомогательной полиции. Мы остановили машину бок о бок с ним, и он поспешно вышел из своей машины.

Коротко поздоровавшись, мы пошли к яме с ящиком для инструментов. На этот раз сначала исследовали периферию ямы. Рядом с ней было очень много камней, но зрение Ли Чжэн снова сыграло свою роль. Она обнаружила, что на одном из камней смутно виден кровавый отпечаток ладони, и, что более важно, там было несколько волосков. Это открытие очень взволновало нас.

Мы нашли камень с кровавыми отпечатками ладоней, который случайно оказался между каменной ямой и тропинкой. Ли Чжэн присела на корточки у ямы и взволнованно поманила нас к себе. Я проследил за движением ее руки и внимательно присмотрелся. На краю ямы было затемненное место со следами крови. Угол наклона стены ямы был очень крут, как у обрыва. Мы немедленно направились туда. Поскольку Ван Мэн обнаружил следы трения на стенке ямы, можно было приблизительно определить процесс падения покойного в яму: тот схватился рукой за стенку ямы, а затем упал вниз.

Я сел на груду камней на дне ямы. Вокруг осталось много личинок, и время от времени вокруг жужжали мухи. На многих камнях были следы крови, оставленные личинками, ползающими по ним, и, похоже, эти камни было необходимо извлечь и отправить на экспертизу. Примерно через полчаса я встал и сказал Ли Чжэн и Ван Мэну:

– Все почти готово, мы можем уходить.

На обратном пути в управления я зашел в мясную лавку и купил три куска мяса.

– Я наблюдал за личинками на месте преступления. Наилучший этап их жизни – это состояние окукливания. На месте преступления не было обнаружено куколок с разбитыми коконами, что указывает на то, что они еще не превратились в мух.

Я положил три куска мяса на поднос в лаборатории и посыпал мясо яйцами мух размером меньше пшенной крупинки из пакета для вещественных доказательств.

– Мухи – распространенный вид в нашей местности. Как правило, через полсуток – сутки из их яиц вылупляются личинки; они окукливаются через пять-семь дней, а куколки превращаются в мух через три-пять дней. Это примерно соответствует времени смерти, которое мы определили ранее.

Ли Чжэн и Ван Мэн слушали с большим интересом, и я продолжил:

– Но на процесс роста личинок также влияет окружающая среда, поэтому я хочу провести эксперимент, чтобы увидеть, сколько времени требуется яйцам мух, чтобы вырасти до состояния, соответствующего условиям в данной среде.

Что касается состояния наиболее развитых личинок на месте происшествия, нам просто нужно было приходить на место происшествия каждый день, пока мы не найдем куколку с разбитым коконом.

– Это три куска мяса: один кусок оставляем в лаборатории, другой кладем во дворе нашего анатомического кабинета, а оставшийся кусок – рядом с местом преступления. Температура в последнее время практически не менялась, поэтому я надеюсь получить более-менее точные результаты. Таким образом, мы можем подсчитать, сколько дней требуется личинке, чтобы превратиться в муху. А также можем сравнить это время экспериментально в разных условиях.

Ли Чжэн сделала руками жест гуншоу[171]:

– Восхищаюсь, братец Сяохуэй, это потрясающе!

– Но разве это не займет много времени?

Слова Ван Мэна вылили на меня целый ушат холодной воды. Я задумался:

– Способа лучше у нас все равно нет. На самом деле мы уже определили время смерти, это всего лишь проверочный эксперимент.

На следующий день мы обнаружили на месте происшествия куколок личинок, разбивших коконы и превратившихся в мух; это показывало, что самая ранняя партия личинок может разбить кокон всего за 1–2 дня.

В ближайшие несколько дней мы каждый день приходили проверять состояние кусков мяса. В течение этого периода все материалы, отправленные на исследование, дали свои результаты.

Материалы на тест на ДНК были взяты с ребра жертвы, с обнаруженных следов крови и волос на камнях, а также с отпечатков ладоней у ямы. Волосы принадлежали покойному, а кровь на камне, оказалось, имела смешанный состав двух компонентов ДНК. В дополнение к ДНК покойного был также посторонний мужской компонент ДНК.

Наши глаза засверкали. Теперь мы знали, что камень проходит в качестве вещественного доказательства по делу, а также что подозреваемый был ранен. Однако компоненты ДНК и погибшего, и подозреваемого не были обнаружены в базе данных, поэтому представлялось маловероятным, что ДНК может будет использована непосредственно для раскрытия дела.

Предполагаемые следы крови на краю ямы и на камнях в яме также выявили ДНК погибшего. К нашему удивлению, ледоруб на палке для скандинавской ходьбы не выявил ДНК погибшего.

Кроме того, у следственной бригады,

В регистрационных материалах всех участников кросса по пересеченной местности предусмотрено предоставление двух типов контактных данных: личная контактная информация спортсмена и контактная информация лица, с которым можно связаться в экстренных ситуациях. Контактное лицо – это лицо, которое должно быть уведомлено как можно скорее в случае несчастного случая, и для связи в экстренной ситуации.

Сначала я связался с контактным лицом Чжан Шули. Человек, который ответил на телефонный звонок, представился его женой. Она сказала, что Чжан Шули недавно снялся с соревнований и не был дома уже в течение месяца. Для спортсменов, занимающихся бегом по пересеченной местности, это является нормальным – не возвращаться домой длительное время во время соревновательного сезона. Она сказала, что Чжан Шули готовился к участию в экстремальном забеге по пересеченной местности «100 километров Ханчжоу». Сигнал мобильного телефона на той стороне был очень слабый, поэтому в настоящее время он находится в состоянии «потери связи».

С другим пропавшим человеком, Чжэн Юйфэном, связаться напрямую тоже не удалось, но на связь вышел его контакт для экстренной связи – Хань Гуан. Когда ему позвонили по телефону, человек, назвавшийся Хань Гуаном, сказал, что он участвует в соревнованиях вместе с Чжэн Юйфэном и что мобильная связь там работает не очень хорошо.

Специально сформированная для ведения этого дела следственная группа нашла соответствующую персональную страницу в «Вичате»[172], основываясь на номере мобильного телефона Чжэн Юйфэна, и обнаружила, что тот разместил в кругу друзей сообщение о забеге в провинции Чжэцзян, а недавно опубликовал сообщение об экстремальном забеге по пересеченной местности «100 километров Ханчжоу». Судя по всему, Чжэн Юйфэн был еще жив.

Сотрудники отдела технических расследований, призванные помочь в расследовании, сообщили, что в день проведения кросса по пересеченной местности не было обнаружено никаких необычных звонков и сигналов. В результате дело зашло в тупик.

Прошло две недели с тех пор, как было найдено тело, дело было так и не раскрыто, а личинки, которых мы выращивали, не выбрались из коконов. Прошло еще три дня, прежде чем мухи начали вылупляться из куколок. Другими словами, от яйца мухи до куколки прошло 17 дней. Это нас очень удивило. Похоже, что при аналогичных условиях личинкам потребуется не менее 15 дней, чтобы вырасти до того же состояния, что и в день обнаружения трупа. Я думаю, что в основном это зависит от температуры. Ранней весной температура намного ниже, чем летом, и личинки растут и вылупляются не так быстро.

Основываясь на судебно-энтомологических уравнениях, я рассчитал соответствующие факторы и пришел к очень похожему выводу.

На самом деле это большая проблема, потому что изменилось время смерти. Хотя оно сдвинулось всего на пять дней вперед, эти пять дней все-таки были очень большим отклонением в расследовании и раскрытии дела. Ведь если дата смерти сдвигается на более ранний период, то очевидно, что преступление произошло не в день кросса по пересеченной местности, а значит, ход всего расследования дела нуждается в корректировке.

Ли Чжэн предложила нам вырастить еще один урожай личинок для наблюдения, и, чтобы подавить сложные эмоции в своем сердце, я начал новый раунд выращивания. Я нашел начальника управления и доложил о ситуации, надеясь, что эта новая зацепка станет поворотным моментом в раскрытии дела.

Начальник управления Фэн не обвинил нас в том, что мы установили неправильное время смерти, но утешил меня и сказал:

– Хорошо, что вы вовремя обнаружили изменение ситуации.

Даже если это происшествие произошло не в день кросса, погибший был хорошо экипирован именно для этого вида спорта, и мы все равно считали, что он был любителем бега по пересеченной местности.

Специальная оперативная группа снова попыталась связаться с Чжан Шули и Чжэн Юйфэном. На этот раз она связалась с самим Чжан Шули напрямую, исключив возможность того, что он уже умер. Сотрудники оперативной группы попросили его как можно скорее после возвращения явиться в управление общественной безопасности, и он с готовностью согласился.

А вот с Чжэн Юйфэном я все еще не мог выйти на связь, и мобильный телефон Хань Гуана, с которым надо было связываться в экстренных ситуациях, тоже оставался недоступен. Мы сразу насторожились. Если с Чжан Шули уже было возможно установить нормальную связь, то, вообще говоря, Чжэн Юйфэн и Хань Гуан тоже должны были появиться в зоне покрытия мобильной сети. Почему с ними не устанавливалась связь в этот ключевой момент?

Мы поспешно начали расследование линии Чжэн Юйфэна и Хань Гуана, и по мере углубления работы оперативная группа обнаружила еще несколько сомнительных моментов. Во-первых, за 16 дней до обнаружения тела Чжэн Юйфэн и Хань Гуан несколько раз звонили друг другу, а затем больше не разговаривали; во-вторых, когда они разговаривали 16 дней назад, место передачи сигнала находилось в таком районе горы Чуншань, который оказался недалеко от места совершения преступления.

Специальная оперативная группа изучила базу данных организатора мероприятия, проанализировала данные хронометражных чипов двух бегунов и обнаружила, что их результаты были практически одинаковыми. Такой прием в спорте часто называют «забегом на замену», то есть один человек несет на себе два чипа – двух участников соревнования. Для нас это имело огромное значение. Итак, мы восстановили видеозапись финиша и обнаружили, что финишную черту пересек только один человек. Очевидно, это и был «забег на замену».

На этой стадии расследования все почувствовали, что всё ближе и ближе подбираются к истине и остается только сделать последний шаг. Мы начали расследование в отношении человека по имени Чжэн Юйфэн.

Ему в этом году исполнялся 51 год, и он являлся владельцем магазина спортивных товаров. При сопоставлении с гипотетическим портретом покойного все совпадало: возраст, характер работы и увлечений.

Специальная оперативная группа связалась с женой Чжэн Юйфэна, Хао Юаньюань. По ее словам, Чжэн Юйфэн в последнее время был занят – готовился к участию в соревнованиях по кроссу на пересеченной местности – и уже долгое время не звонил домой, к чему, впрочем, она давно привыкла.

Чтобы определить, был ли погибший Чжэн Юйфэном, мы пришли в его дом, чтобы забрать принадлежащие ему предметы первой необходимости и образцы крови членов его семьи для

– С Лао Чжэном всё в порядке? С ним что-то случилось?

Хотя в глубине души я уже был уверен на восемьдесят процентов, результат еще не был известен, поэтому я мог только сказать ей:

– Пока мы не знаем.

После взятия пробы крови у Хао Юаньюань мы взяли еще одну пробу крови у их ребенка. Как правило, по образцам крови жены и ребенка в принципе можно определить, является ли погибший Чжэн Юйфэном.

Ситуация в семье Чжэн Юйфэна была в целом понятна. Специальная оперативная группа попросила Хао Юаньюань уделить время посещению филиала управления, чтобы узнать некоторые подробности о Чжэн Юйфэне, а затем они удалились.

Мы с Ли Чжэн ходили в муниципальное управление с образцами крови. Вскоре из лаборатории ДНК пришло известие, что погибшим был именно Чжэн Юйфэн. Однако, судя по его социальным сетям, как раз сейчас он участвовал в кроссе по пересеченной местности и экстремальном забеге «100 километров Ханчжоу». Единственное объяснение этому заключалось в том, что кто-то подделывает его профиль в социальных сетях, и, вероятно, это тот самый человек, который утверждал, что Чжэн Юйфэн поддерживает с ним связь, когда мы звонили ему в последний раз. Этот человек – Хань Гуан, контактер по экстренным ситуациям Чжэн Юйфэна.

И наши подозрения быстро подтвердились: Чжан Шули, с которым была потеряна связь на ранней стадии, обратился в управление общественной безопасности. Он также участвовал в экстремальном забеге по пересеченной местности «Ханчжоу 100 км» и рассказал нам, что видел на старте Хань Гуана, но не видел Чжэн Юйфэна.

Чжан Шули также поведал нам, что у всех любителей спорта есть определенный круг людей с одинаковыми увлечениями, и большинство из них знакомы друг с другом. У Чжэн Юйфэна и Хань Гуана были хорошие отношения. Все в их кругу знали, что они все время проводили вместе, несмотря на разницу в возрасте. Чжэн Юйфэн даже назначил Хань Гуана контактным лицом в экстренных ситуациях.

Все сходилось. Весьма вероятно, что Хань Гуан был убийцей Чжэн Юйфэна.

Я последовал за следственной группой, чтобы без предупреждения осмотреть квартиру Хань Гуана. 25-летний молодой человек не оказывал сопротивления, не спорил и хранил молчание до окончания расследования.

В доме Хань Гуана мы нашли много снаряжения для бездорожья, и одна из палок для скандинавской ходьбы привлекла мое внимание. Она была той же марки, что и палка покойного Чжэн Юйфэна, и ледоруб в ней точно такой же. Но ножка у этой палки отличалась – на конце у нее имелась круглая накладка. Теперь у меня возникло чувство уверенности.

Я взял кровь Хань Гуана на анализ ДНК, и в образце его крови была обнаружена та же ДНК, что и в отпечатке ладони на камне на месте преступления. Тем не менее Хань Гуан по-прежнему молчал с самым безразличным видом, что называется, приняв позу дохлой свиньи, которая уже не боится кипятка.

Чтобы добиться прогресса в проведении допроса, наш технический отдел провел реконструкцию места преступления по этому делу на основе результатов вскрытия и условий на месте происшествия.

В день совершения преступления, проходя мимо ямы с камнями, Чжэн Юйфэн обнаружил, что подошва его ноги пронзена гвоздем. Испытывая боль, он положил рюкзак и присел отдохнуть на обочине дороги. В это время Хань Гуан притворился, что подошел, чтобы помочь ему. И когда ничего не подозревающий Чжэн Юйфэн приблизился к каменной яме, он внезапно почувствовал, как стоявший рядом Хань Гуан сильно толкнул его палкой в поясницу, и чуть не свалился в глубокую яму. К счастью, быстро среагировал и схватился рукой за стенку ямы. Хань Гуан ударил Чжэн Юйфэна ледорубом по голове, оставив на черепе трещину особой формы. Но Чжэн Юйфэн вцепился в стену ямы и не отпускал ее. Хань Гуан не остановился, а ударил Чжэн Юйфэна по голове и рукам камнем, в результате чего у Чжэн Юйфэна оказался оскольчатый перелом черепа и фаланги. Он упал в яму, разбился и умер.

Пять дней спустя Хань Гуан нашел в рюкзаке Чжэн Юйфэна браслет с чипом и мобильный телефон. Он взял браслет, чтобы принимать участие в соревнованиях, создав иллюзию, что Чжэн Юйфэн тоже участвовал, и использовал его мобильный телефон, чтобы общаться от его имени в социальных сетях. Однако Хань Гуан до конца отказывался признавать это, пока мы не извлекли найденный у него дома браслет с чипом хронометража Чжэн Юйфэна.

Перед лицом убедительных доказательств и в сочетании со стратегией следователей Хань Гуан выложил причину убийства Чжэн Юйфэна. Мотивация оказалась проста – отомстить за свою девушку.

Оказалось, что подруга Хань Гуана, Лян Нин, тоже увлекалась бегом по пересеченной местности. Присоединившись к кружку спортсменов, она часто следовала за Чжэн Юйфэном и группой других людей, чтобы участвовать в мероприятиях. Чжэн Юйфэн был очень хорошо известен в кругах любителей бега по пересеченной местности, и он также основал некоммерческую организацию, связанную с этим видом спорта. Лян Нин, которая любила такие кроссы, очень уважала его. Но она никак не ожидала, что этот уважаемый мужчина с представительным внешним видом на самом деле окажется насильником. Любители бега по пересеченной местности часто проводят в условиях дикой природы по несколько дней – либо в палатках, либо с ночевкой в небольших отелях. Условия здесь сложные, и иногда мужчинам и женщинам приходится ночевать вместе. Во время забега по пересеченной местности Чжэн Юйфэн ночью жил в одной комнате с Лян Нин – и совершил над ней сексуальное насилие, несмотря на ее сопротивление.

На этом кошмар не закончился. Вскоре после того забега Лян Нин обнаружила, что беременна. Под двойным ударом физического унижения и крушения идеалов, в которые она всегда верила, у нее не было другого выбора, кроме как покончить с собой.

Хань Гуан, потерявший свою возлюбленную, знал, что с учетом такой высокой репутации Чжэн Юйфэна в кругах бегунов он ничего не сможет с ним поделать. Если он обнародует эту информацию, то люди начнут судачить о том, что дыма без огня не бывает, а это унизит Лян Нин. Поэтому он решил: Чжэн Юйфэн должен заплатить за это своей жизнью, своей кровью.

Хань Гуан присоединился к группе бегунов кроссом по пересеченной местности и притворился, что у него была «случайная встреча» с Чжэн Юйфэном на собрании группы по бегу. После многих встреч они стали очень близки. Он затаился рядом с Чжэн Юйфэном,

Перед забегом он изучил маршрут, много тренировался и договорился с Чжэн Юйфэном вместе приехать в Чуншань, причем намеренно назначил встречу около каменной ямы. Он заранее проткнул подошву его кроссовки гвоздем, чтобы осуществить план мести. Процесс убийства, описанный Хань Гуаном, почти в точности совпадал с нашей реконструкцией на месте.

Когда я вошел в комнату для допросов, Хань Гуан курил сигарету; дым окутывал его лицо, и я не мог видеть выражения его лица.

– Ты хочешь сказать что-нибудь еще?

– Нет, я наконец-то рассказал все про А-Нин[173]. Но есть еще одна вещь, которую вам следует проверить, – это так называемая некоммерческая организация Чжэн Юйфэна. Насколько мне известно, под прикрытием этой организации он совершил сексуальное насилие не только над одной А-Нин. Я убил этого лицемера, и теперь опозоренные им девушки, над которыми он издевался, смогут выдохнуть с облегчением.

Дело было раскрыто, и все были очень довольны, особенно Ван Мэн. Он сказал:

– Я никогда не думал, что мы будем полагаться на каких-то личинок в раскрытии этого дела. Что касается меня, то я собираюсь провести эксперимент по разведению личинок и вырастить еще несколько поколений!

Но я был очень подавлен, думая о Лян Нин и Хань Гуане.

Ли Чжэн пододвинула стул, села рядом со мной и спросила:

– Сегодня такое хорошее солнце, да и дело раскрыто… Почему ты все еще хмурый?

Я посмотрел на солнце за окном и вздохнул:

– Я действительно не понимаю, почему под этим ярким солнцем творится сколько злодеяний.

14. Случай с трупом, завернутым в пищевую пленку: доброта, ставшая причиной смерти

– Да, трупное окоченение очень сильное, и это также означает, что время наступления смерти должно составлять от двенадцати до двадцати четырех часов. – Ли Чжэн с серьезным видом поджала губы.

– Вы уже здесь? Одевайтесь и идите со мной.

В понедельник Ван Мэн, только выйдя на работу, приступил к расследованию дела о пропаже человека.

Два дня назад исчезла учительница, и Ван Мэн вместе с ее родственниками приехал осмотреть квартиру. В результате случилась неожиданная находка, полиция немедленно оцепила место происшествия, а мы с Ли Чжэн поспешили на место с нашими оборудованием и инструментами.

С наступлением лета температура неуклонно повышалась, солнце припекало, и мы заходили с улицы, уже обливаясь по́том. Помимо коллег из полицейского участка, за лентой безопасности стояли еще двое мужчин в обычной одежде. Один был относительно молод, а другой выглядел лет на сорок-пятьдесят. Это, должно быть, были родственники пропавшей без вести.

В комнате было относительно прохладно. Лишь только переступив порог, я почувствовал сильный запах духов, от которого у меня защипало в носу и зачесалось все тело.

– Ее парень приходил сюда вчера и не обнаружил ничего необычного. – Ван Мэн понизил голос и торжественно произнес: – Но я только что заглянул в ванную…

Ли Чжэн и я последовали за ним в ванную. Тот включил специальный фонарь, и пол засветился ярко-синим люминесцентным светом. Я почувствовал, как поры по всему моему телу внезапно сузились, и не смог удержаться, чтобы не протянуть руку и не дотронуться до затылка. Ли Чжэн удивленно уставилась на пол:

– Реактив на скрытые следы крови?

Ван Мэн, кивнув, указал на небольшое красное пятнышко под раковиной:

– Сначала я обнаружил только это, но не ожидал, что после разбрызгивания реактива проявится такое большое количество замытой крови, поэтому быстро заблокировал место происшествия и позвал вас.

Зона синего свечения на полу охватывала почти всю ванную комнату; это должно быть – и было – местом преступления.

Сейчас мы в основном используем реактивы с синим светом на скрытую кровь для обнаружения следов крови и определения их местоположения на замытом месте преступления. Этот новый химический продукт основан на формуле люминола и содержит запатентованные добавки. После специальной обработки повышается чувствительность к скрытой крови. Его можно повторно распылять на одно и то же пятно крови – и каждый раз получать один и тот же эффект флуоресценции без изменения результатов исследования ДНК.

Ван Мэн сообщил, что хозяйку квартиры звали Чжан Сяоцинь и она была учительницей средней школы Чэнцзинь. Сейчас за дверью ждут ее молодой человек Чжу Хао и директор школы.

Сегодня, в понедельник, Чжан Сяоцинь не пришла на занятия и не отпросилась заранее. Она живет одна. По словам Чжу Хао, он видел Чжан Сяоцинь в полдень в субботу, но не смог дозвониться до нее в воскресенье днем. Помимо прочего, Чжан Сяоцин выросла в детском доме и у нее нет ближайших родственников.

На самом деле имеющиеся улики не обязательно указывали на то, что с Чжан Сяоцин что-то случилось. По следу крови нельзя определить наверняка, чья это кровь и, более того, человеческая ли она. Но после того, как мы распылили в гостиной синий люминесцентный реактив на скрытую кровь, на полу также было выявлено много следов скрытой крови, и наше настроение стало еще отвратительнее.

Следы крови были разных форм и очертаний, частью похожие на капли, частью на размазанные следы после вытирания. Мы с Ли Чжэн встали в углу, а Ван Мэн опрыскал все комнаты реактивом.

Большое количество пятен крови было сосредоточено в основном в гостиной и ванной комнате. Капающая кровь и следы затирания пятен позволяют определить направление движения. Мы двинулись в спальню, ориентируясь по пятнам крови. Их становилось все меньше и меньше, и они были все светлее и светлее. Чтобы разглядеть их как следует, потребовалось всматриваться с близкого расстояния. В спальне было немного темновато. Посередине стояла деревянная двуспальная кровать, изголовье которой было прислонено к стене, между кроватью и полом имелся зазор примерно пять сантиметров. Возле кровати пятен крови не было. Ван Мэн опустился на колени, уткнулся лицом в пол и стал изучать пространство под кроватью при свете обзорного фонаря. Ли Чжэн тоже наклонилась вперед, приняв, однако, гораздо более элегантную позу.

– Там капает кровь! – Она быстро встала и отряхнула свои брюки: – Братец Сяохуэй, с этой кроватью проблема…

Это была высокая кровать-тахта с четырьмя отсеками и гидравлическим подъемным механизмом, позволявшим легко ее поднять. Внутри кровати оказалось четыре

– Из чемодана течет кровь!

– Без паники!

Мы с Ван Мэном вдвоем подняли чемодан вместе с шелковым одеялом; не сказать, что он был очень уж тяжелым. Одеяло пропиталось кровью, поверхность чемодана была немного влажной.

После сбора материалов в районе замков и молний для проведения анализов в соответствии с обычными процедурами мы были готовы открыть чемодан. Как только это было сделано, меня встретила бледная рука с множеством хаотичных шрамов на тыльной стороне ладони. Эта рука, казалось, сильно ударила меня по сердцу, отчего у меня перехватило дыхание.

Чемодан был полностью раскрыт, и перед нами предстал свернувшийся калачиком труп. На лицах Ли Чжэн и Ван Мэна отразился ужас, который они не могли скрыть.

Тело было плотно обернуто полиэтиленовой пленкой для пищевых продуктов от лба до обеих ступней. Снаружи были видны только слегка растрепанные короткие черные волосы и часть правой руки.

Тело было обращено лицом к внутренней стороне чемодана, руки и спина были плотно прижаты к молнии. Тело было насильно втиснуто в небольшое пространство чемодана.

Сквозь пищевую пленку было видно, что покойная была одета в светло-голубую рубашку с короткими рукавами и белые брюки. Ее одежда выглядела относительно целостной. На рубашке имелось много разрывов, а вырез воротника, манжеты и грудь были испачканы кровью. Рот жертвы был заткнут полотенцем.

Ван Мэн сделал несколько фотографий погибшей:

– Подождите минутку, я возьму фотоаппарат и покажу фото близким для опознания.

Через некоторое время он вернулся:

– Точно, это она.

Снаружи раздались крики и рыдания.

Я жестом велел Ван Мэну сфотографировать место преступления, зафиксировать и собрать вещественные доказательства, а затем перенести тело в анатомический кабинет для осмотра. Затем позвонил и специально предупредил персонал анатомического кабинета, что труп имеет особую форму и обычные мешки для трупов могут не вместить его; нужно что-то самое широкое.

В тот промежуток времени, пока к нам ехал грузовик для перевозки трупов, мы провели осмотр места преступления. Только совместив эту процедуру с осмотром трупа и вскрытием, можно максимально приблизиться к истине и восстановить историю убийства. Так говорил мне мой учитель.

Ван Мэн включил многодиапазонный источник света и начал искать на полу, бормоча:

– Думаю, что смогу найти хоть какие-нибудь зацепки…

Вскоре он обнаружил на полу несколько следов ног, но когда посмотрел на подошвы ботинок молодого человека покойной, то пришел в уныние. Эти следы были оставлены именно им. А вот женских следов на месте преступления не было обнаружено, что само по себе наводило на глубокие размышления.

Самые первые следы крови Ван Мэн обнаружил в ванной комнате. На полу было наибольшее количество крови и большое количество смытой крови, указывавшей на то, что покойная находилась в ванной в течение длительного времени, поэтому мы начали тщательное расследование именно оттуда.

На стене ванной комнаты висела швабра. Она была еще мокрая, а на полу осталось небольшое количество воды, что указывало на то, что ею пользовались в течение короткого промежутка времени, а также на то, что преступление произошло недавно и подозреваемый покинул место преступления не очень давно. Ли Чжэн внимательно осмотрела ручку швабры и обнаружила на ней следы крови.

Рядом с умывальником были обнаружены следы разбавленной водой крови. Предполагается, что подозреваемый вымыл руки в умывальнике и прополоскал орудие убийства. Следы разбавленной крови были очень светлого цвета. К счастью, у Ли Чжэн хорошее зрение.

Мы также обнаружили небольшое количество разбрызганной крови на дне раковины; это указывало на то, что покойная находилась в низком положении, возможно, в положении лежа или сидя, и, вероятно, в то время была еще жива.

Когда я открыл платяной шкаф, внутри был некоторый беспорядок, и вещи во всех ящиках в комнате тоже были в беспорядке. Что касается чистоты в доме, то это, по-видимому, не соответствовало привычкам Чжан Сяоцинь. Ван Мэн пришел к выводу, что переворачивание вещей является признаком того, что подозреваемый, вероятно, искал деньги или что-то ценное.

Дверные замки и окна были целы, поэтому можно исключить возможность взлома двери или разбивания окна, чтобы проникнуть в помещение, или возможность того, что подозреваемый вышел в окно. Дверь заперта, и запереть ее изнутри на ключ, очевидно, невозможно. Остается только запереть дверь снаружи. В этом случае у подозреваемого должен быть ключ.

Мы сложили все извлеченные вещдоки в пакет для вещественных доказательств и вернулись в анатомический кабинет. Зажужжал вытяжной вентилятор. Труп, завернутый в пищевую пленку, был положен на стол для препарирования, заняв лишь треть его поверхности. Прозрачная пленка отражала холодный белый свет, падающий с потолка.

Руки и ноги покойной были сложены и плотно обернуты пищевой пленкой. Повсюду на ней была видна кровь.

Склонив голову и поприветствовав покойную, Ли Чжэн приступила к вскрытию. Она осторожно разрезала пищевую пленку слой за слоем; в них оказалась несвернувшаяся темно-красная кровь. Внутри пищевой пленки также было рассыпано много черного порошка. Ван Мэн взял пригоршню и констатировал:

– Это активированный уголь. – Задумчиво продолжил: – На балконе есть несколько коробок с активированным углем; похоже, что он был взят оттуда.

После того как вся пищевая пленка была разорвана, труп не вытянулся, а остался в жесткой и связанной позе.

Надо было тщательно осмотреть одежду. Рубашка покойной была покрыта разрывами, и нам потребовались немалые усилия, чтобы снять ее. Ван Мэн положил ее на пол и приложил линейку, чтобы сфотографировать.

Грязные разрывы на одежде располагались в основном на груди и животе; их ширина составляла от 2,0 до 2,5 сантиметра, и это означало, что раны были нанесены, скорее всего, тем же инструментом, а максимальная ширина лезвия составляла 2,5 сантиметра.

Во многих случаях, когда раны наносятся острым предметом, образуются более сложные повреждения из-за изменения положения обеих сторон раны или смещения после проникновения (например, поперечного рассечения или поворота). Однако раны на этом платье были очень ровными, что указывало на то, что, когда проникало острое оружие, жертва сопротивлялась слабо.

В этот момент обнаженный труп лежал на столе для препарирования, на обоих боках виднелись едва заметные трупные пятна. На обоих запястьях – несколько глубоких ран и засохшие пятна крови. Шея, грудь, живот, запястья и тыльная сторона кистей рук трупа были покрыты более чем 30 ранами, большими и маленькими, различной длины и глубины проникновения. Некоторые из них были открытого типа (профессиональный термин – края раны отделяются в

Мы перевернули труп и с силой преодолели трупное окоченение, чтобы труп вытянулся в положении лежа. Рост покойной составлял 159 сантиметров, телосложение худощавое, поэтому ее и можно было упаковать в чемодан.

Мы провели осмотр промежности умершей и не обнаружили явных повреждений промежности и стенок влагалища. В соответствии с общепринятой практикой мы взяли мазки из влагалища, анального отверстия, с сосков и из полости рта, так как для покойной женщины это необходимая процедура. В последние годы аналогичные тесты начали проводиться и на мужчинах тоже, что свидетельствует о том, что наши тесты идут в ногу со временем.

После извлечения биологических материалов для анализа с поверхности тела мы приступили к вскрытию. Кровь с поверхности тела стекала в канализацию вместе с водой из форсунок, постепенно обнажая белую кожу.

На шее у жертвы были подкожные кровоизлияния, которые выглядели как пережатые участки или как следы удушения, а также несколько узких и длинных ран. Ли Чжэн измерила их; длина варьировалась от 3 до 10 сантиметров, глубина проникновения была неодинакова.

– У нее шесть ранений в грудь и пять в живот, просматривается кишечник. – Ли Чжэн измерила и описала рану, тщательно осматривая ее. – Длина раны варьируется от двух до двух с половиной сантиметров. Края всех ран аккуратные; один угол раны тупой, другой острый. В полости ран нет межтканевых соединений. Должно быть, они были образованы острым предметом с односторонним лезвием.

Она измерила рану рукояткой скальпеля:

– В области груди есть две относительно глубокие раны, они по крайней мере на восемь сантиметров входят в грудную полость; остальные четыре раны относительно неглубокие, доходят до ребер. Пять ран в живот очень глубокие, рукоятка не достает до дна. Две раны соединены между собой.

Я взглянул на живот покойной. Одна рана выглядела особенно широкой. Разрез не был прямым, а соединялся под определенным углом, что говорило о том, что образовался не за один раз.

– Что же это за ненависть такая? – с тяжелым вздохом вопросил Ван Мэн. – По жестокости это уступает только тому случаю, когда нанесли более шестидесяти ударов ножом.

Форма раны является основным доказательством для определения типа травмирующего инструмента. Она позволяет не только проанализировать ширину, толщину, длину и остроту травмирующего инструмента, но и определить его характеристики – односторонний и обоюдоострый предмет.

Сравнение окровавленной одежды с ранами на поверхности тела покойной демонстрировало совпадение расположения и форму ран. Это показывало, что покойной были нанесены удары, когда она еще была одета, поэтому на одежде образовались раны, соответствующие ранам на поверхности тела.

– У покойной на обеих руках были множественные повреждения от острого предмета неправильной формы, характерные для травм, полученных при жизни и от сопротивления насилию.

Я передал линейку Ли Чжэн и сфотографировал каждую рану. Она развязала полотенце на запястьях покойной и обнаружила несколько параллельных ран и небольшое подкожное кровотечение на каждом из запястий. Кровотечение из ран было незначительным, и мы предположили, что это были посмертные травмы.

Подкожное кровотечение на обоих запястьях – это травмы, полученные при жизни; их положение напоминало положение умершего со связанными за спиной руками. Следовательно, ее контролировали.

– Трупное окоченение у покойной очень сильное! – взволнованно сказал я. – Это показывает, что тело было упаковано в чемодан в течение короткого времени после смерти – до того, как наступило трупное окоченение.

– Это также означает, что время наступления смерти должно составлять от двенадцати до двадцати четырех часов. – Ли Чжэн с серьезным видом поджала губы.

Трупное окоченение – одно из ранних проявлений трупного процесса. После смерти человека мышцы постепенно становятся жесткими, негнущимися и слегка сокращаются, в результате чего суставы теряют подвижность. Трупное окоченение начинает проявляться от 10 минут до 7 часов после смерти, через 24–48 часов и более оно начинает ослабевать и полностью проходит через 3–7 дней. Трупное окоченение является основой для определения факта смерти и времени наступления смерти, но на его появление, исчезновение и интенсивность влияют различные факторы, такие как температура, мышечное развитие и причина смерти.

Ли Чжэн внезапно нахмурилась:

– Но почему трупные пятна видны с обеих сторон?

На некоторое время я погрузился в раздумья, затем произнес:

– Это изменение позы после смерти.

Если перевернуть труп во время трупного гипостаза, на другом боку начнут появляться трупные пятна, а пятна на первоначальном боку станут светлее или даже исчезнут.

Ли Чжэн внезапно осознала:

– Это показывает, что кто-то перевернул тело через шесть-восемь часов после смерти!

– Почти. Если это произойдет раньше, первоначальные трупные пятна исчезнут; если позже, то трупное пятно не переместится. – Я кивнул.

Но в душе у меня промелькнуло сомнение, потому что трупные пятна с обеих сторон трупа были уже полностью зафиксированы. Теоретически на это требуется от 24 до 36 часов. Это противоречит признакам трупного окоченения, но я сразу подумал, что есть много факторов, которые влияют на трупные пятна – например, потеря крови или болезнь, – и мне стало полегче. В конце концов, определение времени смерти требует комплексного анализа.

После завершения осмотра трупа выражение лица Ли Чжэн стало торжественным:

– Убийца был очень жесток.

Я, немного подумав, сказал:

– На этот раз препарировать буду я.

С помощью хирургического скальпеля я быстро привел прическу покойной в порядок. Во многих случаях волосы закрывают обзор и мешают осмотру кожи головы. Зато после стрижки кожа головы хорошо видна. На самом деле приводить в порядок волосы мертвых – это базовый навык судебной медицины. Конечно, у нас есть лишь один навык – мы можем работать только с лысыми головами. Но если становится ясно, что травмы головы нет, мы, как правило, не стрижем умершего. В конце концов, мы должны уважать каждого из них и учитывать эстетические факторы и чувства членов их семей.

На верхней и затылочной частях тела покойной имелись множественные подкожные кровоизлияния в виде длинных полос, которые можно было рассматривать как характерную травму. Повреждение кожи головы часто отражает особенности предметов, наносящих травмы. Травма полосой является более распространенной; она показывает, что предмет, наносивший травму, имеет длинную контактную поверхность.

После рассечения кожи головы жертвы под ней была обнаружена большая кровоточащая область, указывающая на то, что жертва получила множественные удары по голове. Вскрыв череп, я обнаружил, что его стенки были относительно тонкими. Толщина и твердость человеческих черепов сильно различаются. У некоторых людей черепа не толще листа плотной бумаги, в то время как у других они очень толстые.

Несмотря на то, что череп был очень тонким,

– Черепно-мозговая травма очень незначительная и несмертельная.

Поскольку смертельная травма была нанесена не в голову, мы сосредоточились на шее, груди и животе.

Травма шеи была относительно поверхностная, но на шее имелись следы пережатия, что могло привести к удушению.

В соответствии с регламентом анатомического исследования вскрытие шеи обычно проводится в конце. Поскольку кровеносные сосуды здесь расположены относительно плотно, сначала исследуют области головы, груди и живота, чтобы кровь из шеи могла вытечь в обе стороны. Так удобнее наблюдать.

Итак, сначала мы рассекли грудную клетку и брюшную полость покойной. На груди и брюшной полости было много ранений, нанесенных острым предметом, а лицо и конечности покойной были бледными – очевидные признаки потери крови.

Разрезали кожу вертикально по средней линии груди, отделили кожу с обеих сторон и обнажили ребра. Имелись две раны на 3-м и 4-м межреберьях и две на 5-м и 6-м межреберьях с левой стороны, а также повреждения на поверхности ребер.

– Похоже, что ребра приняли на себя несколько ударов ножом, но в конце концов все же не защитили свою хозяйку… – тихо сказала Ли Чжэн.

– Но это также показывает, что подозреваемый был не очень силен или орудие преступления было невелико. – Я на мгновение задумался. – Предположим, что это острый предмет среднего или крупного размера. Если б подозреваемый обладал большой силой, то он, скорее всего, сломал бы ей ребра.

Удалили передние ребра вместе с рукояткой грудины. В грудной полости оказалось большое количество крови, около 2000 миллилитров. Вскрытие показало два удара ножом, которые вошли в грудную полость; один из них пронзил перикард, а другой – верхнюю долю левого легкого. В перикарде произошел разрыв. Ли Чжэн протянула руку и дотронулась до него:

– С сердцем всё в порядке.

Брюшная полость была полна крови – из нее извлекли около 1000 миллилитров и сгустков. Сгустки крови указывали на то, что кровотечение происходило еще при жизни, потому что после смерти кровь не сворачивается. При зондировании брюшной полости было обнаружено, что, помимо разрыва кишечника, произошел также разрыв печени. 3000 миллилитров – это более половины общего объема крови обычного человека. Причина смерти совершенно очевидна: геморрагический шок.

– Когда образовались эти раны, покойная должна была еще находиться в сознании. – На лице Ли Чжэн появилось печальное выражение. – Это действительно жестоко…

Вскрыв стенку желудка покойной, мы обнаружили, что тот полон химуса. Я вынул часть и внимательно осмотрел. Ли Чжэн, высунув голову, сказала:

– Белый – это лапша, коричневый – говядина, а желтый – ананас. Похоже, что она ела пиццу.

Последним этапом стало рассечение шеи. Глубина ран здесь оказалась различна. Были обнаружены разрывы правой сонной артерии и яремной вены, но живые реакции на повреждения шеи были неочевидны. Возможно, что это посмертные травмы.

На коже шеи имелись ушиб и небольшое кровотечение в мышечном слое; стенки трахеи были относительно чистыми, с небольшим количеством пены. Извлекли подъязычную кость погибшей, удалили с нее ткани и обнаружили, что перелома не было. В сочетании с исследованием легких признаки удушения были неочевидны.

После того, как анатомическое вскрытие было завершено, мы отправились в муниципальное управление передать материалы на анализы. На обратном пути в управление небо постепенно темнело, и мы втроем собрались с мыслями и приготовились к участию в обсуждении дела.

– Убийца очень умен, – вздохнув, произнесла Ли Чжэн.

Ван Мэн кивнул:

– Он не только спрятал тело, но и завернул его в пищевую пленку и посыпал активированным углем. Предположу, что и духи́ были опрокинуты специально.

– Место преступления также было чисто убрано… – Я неподвижно уставился на светофор на перекрестке.

Атмосфера в конференц-зале была очень напряженной, и как только начальник управления Фэн заговорил, мы почувствовали мощное давление.

– Репортеры слишком хорошо информированы. В интернете уже есть сообщения об этом деле. Разве не глупо быть не в курсе того, что происходит, но все равно постить новости?

Высказав свое недовольство, начальник полицейского управления Фэн сделал паузу и, глядя на наш технический отдел, продолжил:

– Эту новость разболтали определенно не наши люди, но дело в любом случае должно быть раскрыто как можно скорее.

Ситуация в начале расследования представлялась гораздо серьезнее, чем мы думали. Оборудование для видеомониторинга в этом квартале вышло из строя, и запись не велась уже в течение недели. Можно себе представить, в каком отчаянии мы находились. Единственной зацепкой мог быть мобильный телефон жертвы, но техническое расследование требует времени и усилий, да и телефон, возможно, не удастся обнаружить.

К счастью, существуют также традиционные криминалистические технические методы, такие как расследование на месте и вскрытие трупа. Все внимание сосредоточилось на нашем техническом отделе. Начальник управления Фэн взглянул на меня:

– Давайте сначала поговорим об анатомическом вскрытии.

– Присутствует довольно много типов и локаций травм покойной. В наличии пять типов травм, полученных при жизни: травма головы от удара тупым предметом, травмы от удушения шеи, травмы, связанные с фиксацией запястья, травмы тыльной стороны ладони, связанные с сопротивлением, колотые раны груди и живота. Причиной смерти стал геморрагический шок. Кроме того, разрывы легких и печени также могли привести к летальному исходу.

Я сделал небольшую паузу. В конференц-зале стало очень тихо; все опустили головы, чтобы быстро записать новую информацию.

– Есть две посмертные травмы, а именно порез на шее и на запястье. Кстати, у жертвы отсутствуют оба глазных яблока, и на месте преступления их не нашли.

Все вздохнули, а начальник управления Фэн скрестил руки на груди:

– А как насчет времени смерти?

– Согласно анализу признаков, таких как трупное окоченение, время смерти составляет около восемнадцати часов. Мы прибыли на место происшествия в половину первого пополудни, что указывает на то, что время смерти должно быть около половины седьмого вечера в воскресенье, через очень короткий промежуток времени вскоре после еды… Кроме того, кто-то перевернул тело через шесть-восемь часов после смерти.

– Что? Это означает, что подозреваемый оставался на месте преступления после совершения убийства? – Начальник управления Фэн нахмурился.

– Или возвращался обратно. Кстати, как обстоят дела на месте преступления?

Ван Мэн представил ситуацию с обследованием места преступления. На дверях и окнах не было обнаружено следов взлома или кражи. Первоначально был сделан вывод о том, что преступление совершил знакомый убитой; по крайней мере, подозреваемый мог постучать в дверь покойной. Дверь была отперта ключом снаружи. У подозреваемого должен был быть ключ от квартиры покойной или он взял у нее

После того, как Ван Мэн обрисовал ситуацию, в конференц-зале началось оживленное обсуждение. Все присутствующие подумали о человеке, у которого были все условия для совершения преступления, – о друге Чжан Сяоцинь, Чжу Хао.

Начальник муниципального управления Фэн махнул рукой:

– На первый взгляд, это убийство в состоянии аффекта или месть. Судя по жестокости метода, его можно охарактеризовать как истязание до смерти. Итак, прежде всего мы должны проверить социальные связи покойной, а не только ее друга. Нельзя исключать версию, что убийство произошло из-за денег или иных материальных ценностей – в конце концов, на месте преступления есть следы переворачивания. Что касается того, имело ли место сексуальное насилие, мы должны дождаться результатов анализа ДНК. Короче говоря, это дело должно быть раскрыто как можно скорее!

На следующий день коллега, руководивший расследованием, получил множество новых сведений. Чжу Хао, друг погибшей, отправился на квартиру Чжан Сяоцинь в субботу утром и ушел оттуда около 12 часов дня, чтобы присутствовать на корпоративном ужине. По сообщениям окружающих, в последнее время эти двое время от времени ссорились; предположительно это было связано с покупкой дома.

Кроме того, несколько дней назад у ученика по имени Цзоу Хаоян возник конфликт с учительницей Чжан Сяоцинь, который со стороны выглядел довольно ожесточенным.

Цзоу Хаоян происходит из семьи известных местных нуворишей, внезапно поднявшихся к власти и влиянию с самых низов. Это неуч, все дни играющий в компьютерные игры. На прошлой неделе классный руководитель Чжан Сяоцинь поймала его на том, что он прогулял урок, чтобы поиграть. Она вернула Цзоу Хаояна в школу и вызвала его родителей на беседу. Он пришел в ярость и пригрозил отомстить учительнице – прямо в классе, на глазах у своих одноклассников.

По словам Чжу Хао, друга жертвы, он пришел к Чжан Сяоцинь в воскресенье и увидел ученика в школьной форме, который бродил у входа в жилой комплекс. Чжу Хао опознал Цзоу Хаояна, появившегося у ворот. Более того, кто-то нашел на входе в жилой комплекс бейдж с именем Цзоу Хаояна. Эти улики стали наводить на мысль, что он может быть подозреваемым.

Следственная группа нашла парня, который сказал, что потерял свой бейдж, а в тот день просто искал его по дороге в школу. Он случайно проходил мимо входа в жилой комплекс учительницы Чжан, но не заходил внутрь.

Хотя и Чжу Хао, и Цзоу Хаоян оба подозревались в совершении преступления, у нас не было достаточных доказательств, и дело зашло в тупик. Нужно было найти больше зацепок.

Ван Мэн расхаживал по кабинету:

– Мастера учили нас, что, сталкиваясь с трудными и запутанными делами, мы должны осмотреть место преступления еще и еще раз, многократно – и всякий раз обязательно найдем что-нибудь новое!

Я кивнул:

– Поехали еще раз на место преступления.

В дороге мне позвонили из отдела ДНК муниципального управления. ДНК-компоненты покойной были обнаружены на швабре в ванной комнате, а также в пятнах крови и в вымытой крови на полу. В мазках из влагалища, заднего прохода, рта и сосков покойной не было обнаружено компонентов ДНК других людей. Это говорило о том, что погибшая, вероятно, не подвергалась сексуальному насилию, но не исключало того, что убийцей были приняты защитные меры. В конце концов, преступники теперь хорошо осведомлены о том, как противодействовать расследованию.

Однако в пятне крови на одежде жертвы был обнаружен мужской компонент ДНК. Этот результат вдохнул в нас новые силы. Вероятно, это была кровь подозреваемого, и он получил ранение.

Мы повторно осмотрели место преступления и нашли в мусорной корзине в углу упаковочный пакет с чеком заказа навынос, на котором было написано: «Пицца с говядиной и ананасами, 1 порция, суббота, 11:25».

– Итак, позавчера в полдень и вчера вечером покойная ела одну и ту же пиццу; похоже, ей очень нравился этот вкус, – вздыхая, сказала Ли Чжэн. Кстати, это также подтвердило предыдущий анализ содержимого желудка покойного, проведенный ею.

В углу кухни мы нашли маленькую табуретку, на которой лежало несколько длинных волосков. Ли Чжэн указала на ножку стула:

– Братец Сяохуэй, посмотри, это соответствует ране на голове покойной.

– Хорошо бы еще проверить эти волоски, да? – Ван Мэн продолжал вытирать пот, жалуясь: – Здесь так жарко, просто помираю…

Я кивнул:

– Вчера, когда мы вошли в дом, было довольно прохладно. Почему сегодня так жарко?

Ли Чжэн с сочувствием сказала:

– Если вам слишком жарко, я включу кондиционер. – И она подошла к двери, где лежал белый пульт дистанционного управления.

Я застыл в гостиной, внезапно осознав один важный вопрос. Во время предыдущего осмотра места обнаружения трупа было установлено, что степень распространения трупного пятна соответствовала 24–36 часам, что противоречило условиям на месте происшествия и проявлениям трупного окоченения. Теперь эти выводы казались мне немного произвольными. Время смерти покойной могло быть более ранним, и пицца в ее доме, скорее всего, была последним обедом покойной. Как можно объяснить другие трупные феномены? Я подумал о важном факторе, влияющем на феномен трупов, – температуре.

Поскольку подозреваемый смог подумать о том, чтобы использовать пищевую пленку и активированный уголь для устранения трупного запаха, он определенно мог подумать и о том, чтобы использовать низкую температуру для замедления разложения трупа, а зависимость степени трупного окоченения от температуры очевидна. Похоже, подозреваемый может оказаться умнее, чем мы думали…

Чтобы проверить мою идею, мы проверили потребление электроэнергии в доме покойной и обнаружили, что в субботу вечером и весь день в воскресенье оно было на пике; это свидетельствовало о том, что в это время должен был быть включен кондиционер. Однако сейчас он уже выключен; значит, либо кто-то выключил его, либо кондиционер был настроен на автоматическое отключение.

Ли Чжэн исследовала пульт дистанционного управления и обнаружила, что установленная температура составляет 16 градусов по Цельсию, что является минимальной из возможного диапазона устанавливаемых температур; мало кто обычно понижает ее до такой степени. Все эти многочисленные сомнения объясняли проблему, заключающуюся в том, что кто-то установил минимальную температуру для кондиционера и выставил время отключения.

Низкая температура окружающей среды, вызванная кондиционированием воздуха, замедляет процесс посмертных изменений трупа, заставляя нас неправильно оценивать время наступления смерти. В этом случае необходимо скорректировать подход к расследованию.

Известно, что определение времени смерти всегда является сложной проблемой, с которой постоянно сталкиваются судебные медики. Хотя у нас есть множество методов определения времени смерти, нам все равно легко ошибиться. В конце концов, существует слишком много факторов, которые влияют на определение времени смерти. Я опять дотронулся до затылка и почувствовал холодок в спине.

Вернувшись в управление, мы снова просмотрели фотографии места преступления на компьютере, и наше внимание привлек похожий на брызги след крови на полу ванной. Следы разбрызгивающейся крови часто могут указывать на местоположение и траекторию движения рук подозреваемого и орудия убийства. Этот скрытый след начинался на полу под умывальником и поднимался по стене, но на умывальнике не было скрытого следа от брызг крови. Этот факт демонстрировал нам, что орудие преступления должно было располагаться ниже края умывальника.

Согласно предыдущим измерениям, высота края умывальника в туалете составляла 70 сантиметров, а это означало, что рука подозреваемого находилась менее чем в 70 сантиметрах от пола. Однако средняя высота руки мужчины составляет около 74 сантиметров от земли, а высота руки женщины – около 70 сантиметров. Мы посмотрели друг на друга. Неужели подозреваемая – женщина?

Как раз в это время позвонили из отдела ДНК муниципального управления. Волосы на маленькой табуретке принадлежали покойной; стало быть, маленькая табуретка стала своего рода орудием убийства. Но кровь на одежде покойной исключала и Чжу Хао, и Цзоу Хаояна, которые подозревались ранее.

– Это мог сделать доставщик пиццы? – Ли Чжэн сделала глоток кофе. – Несколько дней назад я видела репортаж о том, что доставщик насиловал и убивал людей…

– Человек, который привез еду навынос, может постучать в дверь. Естественно, он попадает под подозрение, но требуется дальнейшее расследование. Мы передадим эту зацепку обратно в оперативную следственную группу и вскоре найдем доставщика пиццы.

Я откинулся на спинку стула, закрыл глаза и вспомнил процесс осмотра места происшествия и вскрытия.

– На самом деле я обнаружил закономерность уже при вскрытии, но у меня не было зрелой идеи. Видите ли, раны на груди и животе покойной были нанесены под определенным углом, и этот угол был направлен снизу вверх. Особенно при ранении в грудь. Угол наклона очень велик.

Я достал протокол вскрытия, в котором приводились описания каждой раны, включая ширину, глубину, направление движения и угол наклона раны. Ли Чжэн резко хлопнула ладонью по столу:

– Кинжал вошел по диагонали в грудную клетку и брюшную полость из нижнего положения, что указывает на то, что подозреваемый, вероятно, был ниже ростом, чем покойная!

– Сначала я не был уверен, но в сочетании со следами крови… – Я на мгновение замолчал, и на лицах Ван Мэна и Ли Чжэн появилось понимание.

– Более того, физическая сила подозреваемого не очень велика, – медленно произнес я. – Несмотря на то, что на теле погибшей много ранений, также имеется много травм несмертельного характера, и, судя по их распределению по поверхности тела, создается впечатление, что убийца лишь пробовал пользоваться ножом или даже тренировался. Это показывает, что он не умел убивать и, опасаясь, что лишь одним способом женщину не убьешь, испробовал различные способы убийства. Кажущаяся свирепость также отражает недостаток силы у подозреваемого. Из-за того, что физических сил не хватало, одного удара оказалось недостаточно, поэтому подозреваемому пришлось продолжать атаковать; также из-за недостатка сил убийцы погибшая оказала сопротивление, и сам нападавший во время убийства был ранен.

– Высокий IQ, физическая слабость, невысокий рост, возможное знакомство с покойной… – Ли Чжэн внезапно широко раскрыла глаза. – Вы имеете в виду… ученика? Но ДНК Цзоу Хаояна обнаружено не было.

Я встал и подошел к окну:

– У этой сцены есть особенность – здесь очень много следов крови. Мы можем проанализировать весь процесс убийства, основываясь на кровавых следах. Возможно, так и найдем подозреваемого.

– Начальник управления Фэн, почему вы здесь? – Ван Мэн встал и налил капитану стакан воды. Начальник Фэн улыбнулся и махнул рукой:

– Продолжайте, я послушаю.

Он нашел стул, чтобы присесть, а мы собрали воедино все улики и подсказки, чтобы разобраться и описать весь процесс убийства.

В полдень в субботу подозреваемый постучал в дверь и вошел в квартиру. По какой-то причине он поссорился с погибшей. В гостиной произошла драка. Погибшая получила повреждения кожи на теле, подозреваемый также был ранен.

Они вдвоем пришли в ванную. Подозреваемый достал нож, который был у него с собой, и нанес жертве удар в грудь снизу вверх. Из-за слабой физической подготовки и низкой точности несколько ударов были заблокированы ребрами. Но все равно в грудную полость из межреберного промежутка вошли два удара: один пронзил околосердечную сумку, а другой – легкие.

Однако подозреваемый не успокоился и еще несколько раз ударил Чжан Сяоцинь ножом в живот, в результате чего у нее разорвались печень и кишечник, а также произошло сильное кровотечение из грудной и брюшной полостей; брызги крови остались на полу и на стенах.

Хотя эти раны являются смертельными, они не приводят к мгновенной смерти. Подозреваемый отыскал маленькую табуретку и ударил жертву по голове, а в ванной нашел полотенце. Одним куском он перевязал себе запястье, другой заткнул жертве рот, а затем задушил ее.

Не знаю, могла ли Чжан Сяоцинь еще говорить в то время, но она, должно быть, была в сознании и испытывала страдания от жестокого обращения и убийства, а затем умерла от геморрагического шока.

Поскольку подозреваемый не был до конца уверен в том, что Чжан Сяоцинь мертва, он перерезал ей шею и запястья в ванной, но Чжан Сяоцинь была уже мертва, ее сердце больше не перекачивало кровь, поэтому брызг крови не было. Однако из-за разрыва сонной артерии и яремной вены объем кровотечения был очень большим, и на полу осталось много крови.

После совершения преступления подозреваемый завернул мертвое тело в пищевую пленку, положил в чемодан и оттащил его в спальню. Проведя уборку места преступления, взял ключ, который покойная повесила в прихожей, и запер дверь снаружи.

Вечером успокоившийся подозреваемый вернулся на место происшествия, чтобы забрать ценные вещи и скрыть следы преступления. Достал чемодан, обернул жертву еще одним слоем пищевой пленки, посыпал активированным углем и завернул чемодан в одеяло. Этот процесс привел к изменению положения тела умершей и смещению пятен на теле.

В целях обеспечения свой безопасности подозреваемый снова протер пол, включил кондиционер, установил температуру на самую низкую, а продолжительность работы – на 24 часа и со спокойным сердцем ушел.

– Блестяще! – резюмировал начальник управления полиции Фэн. – Я думаю, это дело вот-вот будет раскрыто.

Доставщик пиццы, естественно, также попал под подозрение, так как он тоже был в тот день в полдень в доме Чжан Сяоцинь и постучал в дверь покойной. Однако в ходе расследования выяснилось, что в полдень того дня у него было еще шесть заказов, а

Согласно нашим предположениям, подозреваемый в совершении преступления обладает слабой физической силой, невелик ростом и, скорее всего, несовершеннолетний. В квартире нет следов насильственного вскрытия замка, что указывает на то, что убийцей должен быть кто-то знакомый учительницы. Чжан Сяоцинь была сиротой, с небольшим кругом знакомых, и единственные несовершеннолетние, которых она знала, – это, вероятно, ее ученики.

Мы начали расспрашивать учащихся учительницы Чжан. Из 83 учеников двух классов, в которых она преподавала, было отобрано в общей сложности 15 учеников, у которых было время совершить преступления в субботу. Затем у них была взята кровь на исследование компонентов ДНК и проведено сопоставление с компонентами ДНК, найденными на месте преступления. Соответствие было установлено. Это оказалась ДНК ученика по имени Тань Ган.

Семья Тань Гана находится в тяжелом материальном положении, его родители работали вдали от дома и не всегда могли находиться рядом с ним. Чжан Сяоцинь, по отзывам других учителей и одноклассников, проявляла большую заботу о Тань Гане и помогла ему обратиться за финансовой помощью. Она считалась, можно сказать, благодетелем Тань Гана. Из-за этого некоторые одноклассники втихаря говорили, что Чжан Сяоцин пристрастна к нему.

С другой стороны, Тань Ган был амбициозен, с острым умом и склонностью к логическому мышлению. Ему всегда очень хорошо давались точные и естественные науки; можно сказать, что это были его любимые дисциплины. Правда, в последнее время его оценки снизились.

Вообще-то говоря, если учитель так хорошо относилась к ученику, то как же тот мог убить учителя?

В комнате для допросов я встретился с Тань Ганом. Он был невысоким и худощавым, с темной кожей, и издалека выглядел как тощая обезьяна, лишенная какой-либо силы. Его внешний облик очень хорошо соответствовал характеристикам подозреваемого, которые мы уже нарисовали перед собой в нашем анализе.

Тань Ган обладал самообладанием, которое не соответствовало его возрасту. В комнате для допросов, когда его спросили, был ли он в субботу дома у учителя Чжан Сяоцинь, он не запаниковал, его глаза были спокойными. Он ответил нам, что просто зашел перекусить, съел пиццу и ушел сразу после еды.

Не похоже было, чтобы он лгал. Старый офицер криминальной полиции, проработавший более десяти лет, сказал мне, что если этот ребенок действительно убийца, то его психологические качества очень высоки, гораздо выше, чем у большинства взрослых.

Если б Тань Ган отрицал, что был в доме Чжан Сяоцинь, он явно солгал бы. Но парень признал, что был там, и это заставило следователей почувствовать себя неуверенно, а результаты анализа ДНК на месте преступления считать не столь убедительными.

Но в настоящее время Тань Ган являлся основным подозреваемым, и невозможно было просто так его отпустить. Мы продолжили расследование и нашли кое-какие зацепки. По словам одноклассников, которые были близки к Тань Гану, недавно он неизвестно где купил кинжал, очень красивый, и демонстрировал его своим одноклассникам. А после этого инцидента был каким-то необычным, не в себе, что ли, и несколько дней не выходил в интернет.

Очень быстро мы нашли в спальне Тань Гана красивый кинжал и мобильный телефон. Мобильник принадлежал Чжан Сяоцинь, а в зазоре на рукояти кинжала была обнаружена ДНК покойной. Неоспоримые доказательства. Всем все равно было трудно поверить, что убийца – Тань Ган, но доказательства врать не будут…

В следственной группе работают настоящие профессионалы; они допрашивали его день и ночь, и Тань Ган наконец признался. Его спокойствие сильно удивило нас. Когда он признался в совершении преступления, в его тоне не было и следа раскаяния, и он даже улыбнулся. Больше всего он беспокоился о том, что его игровой аккаунт упадет в рейтинге из-за того, что он долгое время не играл в компьютерные игры.

Тань Ган с детства рос с бабушкой и дедушкой, его родители работали на юге и не могли видеться с ним хотя бы даже раз в год. Бабушка и дедушка души не чаяли в Тань Гане, но их материальное положение было тяжелым, чего-нибудь всегда не хватало. К счастью, Тань Ган рос умным ребенком; он хорошо учился в детстве, успешно сдал экзамены и был принят в хорошую среднюю школу.

Но парень с детства рос без всякого контроля. После окончания начальной школы-интерната он был похож на норовистую лошадь, безумно увлекся интернетом и при любой возможности бегал в ближайшее интернет-кафе.

Тань Ган играл вместе с Цзоу Хаояном. В игре они являлись «союзниками», а вне игры естественным путем стали хорошими друзьями. Семья Цзоу Хаояна была богата, и он часто оплачивал Тань Гану интернет.

Из-за своего пристрастия к сетевым играм Тань Ган больше не собирался учиться, его оценки резко упали, а сам он становился все более замкнутым. На целые дни погружался в виртуальный мир, испытывая чувство выполненного долга, присущее герою.

Его успеваемость в школе падала, поэтому классный руководитель Чжан Сяоцинь много раз беседовала с Тань Ганом. После каждого разговора он соглашался не играть несколько дней, но, будучи не состоянии сопротивляться интернет-зависимости, через какое-то время снова прибегал в интернет-кафе.

Игра в сетевые игры требует не только платы за доступ в интернет, но и немалых денег на пополнение счета и покупку различного «снаряжения» для повышения боевой эффективности игровых персонажей. Было бы прекрасно, если б у него была семья, подобная семье Цзоу Хаояна, но ежемесячные расходы Тань Гана на проживание были фиксированы, а карманных денег практически не водилось. Нечего и говорить о том, что ему приходилось тщательно обдумывать и делать выбор между едой и интернетом.

Однажды он украл плату за обучение, присланную его родителями, и промотал эти деньги на оплату своей виртуальной жизни в онлайн-игре, а затем пошел к Чжан Сяоцинь и, чтобы завоевать симпатию учительницы, соврал ей, что плата за обучение, собранная его семьей, была украдена на вокзале.

Чжан Сяоцинь сама была сиротой. Всякий раз, когда видела Тань Гана, она острее ощущала свое одиночество и испытывала сильное чувство сострадания, поэтому и проявляла особую заботу о Тань Гане. Она не только взяла на себя инициативу связаться с администрацией школы, чтобы отказаться от платы за обучение Тань Гана, но и выделила ему часть своей зарплаты на расходы на проживание и велела ему обращаться к ней, если у него возникнут трудности с учебой или бытом.

С тех пор Тань Ган стал часто

Таким образом Тань Ган постепенно привык к доброте Чжан Сяоцинь, и, когда у него кончались деньги, он шел за ними к учительнице, а время от времени у него еще была возможность и перекусить.

Но потом Чжан Сяоцинь обнаружила, что Тань Ган часто пропускает занятия, чтобы поиграть в компьютерные игры, поэтому больше не хотела одалживать ему деньги и по этой причине несколько раз подвергала Тань Гана суровой критике.

В полдень в субботу он отправился на квартиру Чжан Сяоцинь, чтобы снова занять денег. За дверью услышал, как Чжан Сяоцинь ругается со своим молодым человеком, поэтому тихо спрятался в коридоре. Увидев, что ее друг уходит, он постучал в дверь.

Чжан Сяоцинь была уже на взводе, поэтому не проявила никакой любезности, не пригласила его поесть пиццу, не дала ему денег, зато посоветовала не увлекаться компьютерными играми, а сосредоточиться на учебе.

Виртуальный игровой мир незаметно изменил характер Тань Гана, он стал раздражительным и невоспитанным. Услышав критику со стороны Чжан Сяоцинь, парень мгновенно пришел в ярость и ударил свою учительницу кинжалом, который принес с собой. Ничего не ожидавшая Чжан Сяоцинь была к этому не готова.

Поскольку Тань Ган не знал, как убивать людей, да еще и будучи физически слабым, он использовал различные способы, чтобы нанести Чжан Сяоцинь множество травм до и после смерти.

Сам процесс убийства, сокрытие трупа и возвращение на место преступления для устранения следов, в котором признался Тань Ган, в целом согласовывались с нашим анализом. Кондиционер он включил только для того, чтобы оттянуть обнаружение тела.

После совершения злодеяния Тань Ган был очень напуган – в конце концов, в первый раз он убил человека. Пролежав в общежитии весь день, парень постепенно успокоился и запланировал вернуться. Его метод заключался не только в том, чтобы навести порядок на месте преступления, но и в том, чтобы отвлечь от себя внимание.

Зная, что у Цзоу Хаояна возник конфликт с учителем, он воспользовался отсутствием приятеля в общежитии и украл бейдж с его одежды. Ночью, когда ходил прибираться на месте преступления, он бросил бейдж Цзоу Хаояна у ворот жилого комплекса, в котором жила учительница Чжан.

В тот вечер Цзоу Хаоян вернулся в общежитие, а на следующий день обнаружил, что бейдж пропал. У Тань Гана сложился хитроумный план. Он посоветовал Цзоу Хаояну пойти в школу, а по дороге поискать бейдж рядом с жилым комплексом учительницы Чжан Сяоцинь. В результате Цзоу Хаоян привлек внимание сотрудника управления общественной безопасности.

Тань Ган выколол своей учительнице глаза, поскольку подумал, что в них может остаться последний образ, отразивший его внешность. Мы не ожидали, что этот ребенок окажется таким суеверным. А что касается глаз Чжан Сяоцинь, то их так и не нашли, так как Тань Ган бросил их в канализацию.

После задержания убийцы это дело вызвало большой резонанс, и в обществе поднялся большой шум.

– Тань Гану еще нет шестнадцати, и вероятность того, что его приговорят к смертной казни, очень мала. – Ли Чжэн ошеломленно посмотрела в окно. – Учительница Чжан была так добра к нему, но в итоге он убил ее…

– Некоторые люди привыкли пользоваться добротой других.

Я закрыл папку с делом и вспомнил о двух делах, которые мы вели раньше. По одному делу проходили двое подростков, которые ограбили таксиста, отняли у него всего-то 200 юаней и убили. Обоим не исполнилось 18 лет, и они были приговорены к 8 и 10 годам тюремного заключения соответственно. Был также 13-летний мальчик, который отправился в соседский дом, чтобы украсть собаку. После того, как его обнаружила хозяйка, он зарезал ее. Поскольку ему не исполнилось 14 лет, он не был привлечен к уголовной ответственности и был отправлен на трудовое перевоспитание. В конце прошлого года трудовое перевоспитание было отменено, и теперь несовершеннолетние в возрасте до 14 лет могут быть освобождены от ответственности после совершения преступления.

15. Дело об убийстве жены и мошенничестве: идеальное алиби

Хотя суд не вынес обвинительного приговора Мэн Фаньхуэю, органы общественной безопасности настаивали на том, что речь шла об убийстве и убийцей был Мэн Фаньхуэй. Однако цепочка доказательств была неполной. Так как страховая компания не выплачивала компенсации, Мэн Фаньхуэй обратился к нам. Но мы отказались как отозвать дело, так и выдать справку о причине и характере смерти. Мы не стали помогать убийце получить деньги.

В управлении царила неописуемая атмосфера. В конце концов я, не удержавшись, выругался:

– Хуже зверя!

Ранним утром начальник управления Министерства общественной безопасности Фэн вызвал меня в офис, и, взглянув на выражение его лица, я сразу понял, что это не к добру.

Начальник управления Фэн с мрачным лицом сообщил мне, что Мэн Фаньхуэй вчинил иск Управлению общественной безопасности, причем судебно-медицинской экспертизе в нем уделено особое внимание. Возможно, в ближайшие несколько дней инспектор муниципального управления Министерства общественной безопасности придет поговорить со мной.

Упоминание имени Мэн Фаньхуэя в устах Фэна относилось к делу двухлетней давности. Некоторое время назад тот подал прошение, а также несколько раз обращался в судебно-медицинскую клинику. Я написал много объяснительных записок о сложившейся ситуации, но не ожидал, что он окажется таким упорным и подаст в суд на Управление общественной безопасности.

Начальник управления с нажимом произнес:

– Тогда все были наслышаны об этом деле, но давление со стороны высших эшелонов власти оказалось значительным. Возвращайтесь к себе и готовьтесь к инспекции и беседе.

После того, как Мэн Фаньхуэй в очередной раз поднял такой шум, я почувствовал хаос и смятение в своей душе. Когда мы вернулись в офис, Ван Мэн подошел ко мне и похлопал по плечу:

– Лес большой, в нем много разных птиц…

Ли Чжэн растерялась, не понимая, что происходит. Ван Мэн вздохнул:

– Этот парень – подонок, убивший свою жену, но суд не вынес ему приговор. – Сказав это, он покачал головой.

Мэн Фаньхуэй с самого начала требовал, чтобы органы общественной безопасности выплатили компенсацию за его задержание за счет государства, а также аннулировали уголовное дело, сняли с него клеймо «подозреваемого» и удалили материалы дела. Одной из важнейших улик для его ареста в том году была судебно-медицинская экспертиза, поэтому

Слова Ван Мэна напомнили мне о событиях двухлетней давности, о судмедэксперте Чжао, и мое настроение стало еще более подавленным.

– Братец Сяохуэй, успокойся и расскажи мне об этом деле. – Ли Чжэн придвинула свой стул поближе. – А я сварю кофе.

Я сходил в архив и нашел экспертное заключение, озаглавленное «Дело № 2012–17 о смерти Кун Лин». Тот год был не очень спокойным, было совершено более 30 убийств, а это дело стало 17-м по счету.

Когда я вернулся в офис, все помещение наполнилось ароматом кофе. Ли Чжэн и Ван Мэн уже держали по чашке в руках, и еще одна стояла на моем столе.

Я открыл обложку и оглавление тома; в доверенности на экспертную оценку был записан отчет о ходе дела. Я сделал глоток кофе, и поток тепла пронесся по всему телу, а следом хлынули воспоминания…

Однажды летним вечером 2012 года в реке под Радужным мостом было обнаружено тело. Судмедэксперт Чжао взял меня и Ван Мэна на освидетельствование. Радужный мост переброшен через реку в Новом районе, это живописное место. Он находится не в центре города и далеко от нашего филиала.

Я отчетливо помню, что мой рабочий день уже закончился. Судмедэксперт Чжао был одет в бежевую футболку с короткими рукавами, а не в полицейскую форму. Лето – сезон повышенного числа случаев утопления, и, как правило, это несложные дела. Судмедэксперт Чжао сказал, что после осмотра места происшествия приглашает нас на ужин. Ван Мэн был очень взволнован.

На месте происшествия уже была растянута лента безопасности, на мосту собрались зеваки. Утопленник все еще плавал в воде примерно в десяти метрах от берега, его нижняя челюсть и грудная клетка выступали из воды – черные, как вороново крыло, распухшие куски мяса.

– Сяохуэй, как ты думаешь, это мужчина или женщина? – внезапно спросил Ван Мэн.

Я взглянул на воду. Покойный уже начал разлагаться, так что гендерные признаки были неочевидны, но покойный лежал на спине.

– Женщина, – ответил я категорично.

Это связано с физическими различиями между мужчинами и женщинами. Во-первых, у мужчин и женщин разное физиологическое строение, и центр тяжести у них разный. У мужчин таз меньше, мышцы ягодиц развиты слабо, в то время как грудная клетка шире, а грудные мышцы более развиты, из-за чего центр тяжести их тела смещен в сторону передней части тела. Поэтому труп мужчины часто лежит на воде ничком, в положении лицом вниз. У женщин таз больше и ягодицы более развиты, поэтому центр тяжести их тела смещен в сторону нижней части тела. Поэтому трупы женщин часто лежат в воде на спине. Во-вторых, у мужчин и женщин разное строение тела. Жировой слой на груди и животе у женщин толще, чем у мужчин, поэтому плавучесть, создаваемая грудью и животом, будет больше, и им будет легче находиться в положении лежа лицом вверх. Конечно, в реальной практической работе я обнаружил, что это правило не является точным на 100 процентов, поэтому у меня не было окончательного результата.

Через полчаса тело было извлечено и лежало лицом вверх на мраморной мостовой на берегу. У трупа были длинные волосы. Я вздохнул с облегчением. Оказалось, что я угадал.

Труп был уже разложившийся, лицо почернело и распухло, имело типичную «внешность великана». Одежда, надетая на покойную, мокрая и запачканная, утратила свой первоначальный вид.

Дело происходило на открытом воздухе. Несколько зевак фотографировали с моста – то и дело вспыхивали их мобильные телефоны. Судмедэксперт Чжао, быстро приняв решение, вызвал автомобиль для перевозки трупов, чтобы доставить тело в анатомический кабинет. Ознакомившись с обстановкой, он решил установить место, где произошло несчастье. Посмотрел на реку в ночи и произнес свою излюбленную фразу: «Квалифицированный судебный медик должен уметь видеть место происшествия».

Когда дело касается утопленников, в первую очередь необходимо определить точку падения тела в воду. В обычной реке трупы дрейфуют по течению, что затрудняет поиск места падения, но в этот раз место происшествия имело свои особенности.

Чтобы поддерживать уровень воды и ландшафты по обе стороны реки, ее разделили на отсекающие течение участки. Длина водного пространства под Радужным мостом составляла чуть более 100 метров, а выше и ниже по течению в обычное время прохода не было. Итак, водоем перед нами раскинулся с относительно спокойной водой, что облегчало наши поиски. Очевидно, что место, где покойная упала в воду, находится где-то здесь. Покойная не могла прилететь с неба. Нам нужно было лишь осмотреть берега реки и мост. Кстати, когда труп увезли, зеваки на мосту разошлись – полагаю, им было неинтересно смотреть на живых. Когда мы поднялись на мост, Ван Мэн уже возился с перилами, пытаясь найти на них подсказки.

Судмедэксперт Чжао подошел к столбу электропередачи, стоявшему в начале моста. Как ассистент и сопровождающее лицо я, естественно, все время следовал за ним по пятам. Подойдя к телефонному столбу, поднял глаза и увидел наверху камеру видеонаблюдения. Ее объектив был направлен на настил моста. Я почувствовал радость. Судебный медик Чжао взял свой мобильный телефон и позвонил; я лишь смутно расслышал что-то про видеонаблюдение.

Ван Мэн подбежал к нам с расстроенным лицом – очевидно, у него что-то не ладилось. Но после того, как он тоже заметил камеру видеонаблюдения, его лицо расцвело в улыбке.

Так обстояло дело с мостом. Следующим пунктом программы нам предстояло изучить оба берега.

Река текла с юга на север. Сначала мы провели расследование на западном берегу – ближе к телу, с той стороны, где оно только что было найдено.

На берегу, примерно в пяти метрах от реки, параллельно реке был проложен мраморный тротуар, а посередине находился склон с множеством кустарников и цветов. Мы шаг за шагом прошли по мраморной дорожке, включили обзорный фонарь и внимательно осмотрели кусты и цветы, пытаясь найти какие-нибудь следы. Быстро преодолев дистанцию в 100 метров, развернулись и пошли обратно. Но так ничего и не нашли.

Тогда мы двинулись на восточный берег. Вдоль реки была проложена асфальтированная дорога – раньше главная, а позже обычная дорога для осмотра живописных окрестностей. Обычно большие автомобили по ней не ездили.

По сравнению с западным берегом местность на восточном была относительно ровной, и по обочинам дороги был пояс зеленых насаждений. Но также был и участок грунтовой дороги без растительности, а поскольку он проходил близко к реке, выглядел немного грязным.

– Это место лучше всего

Мы с Ван Мэном немного поразмыслили над этим и пришли к выводу, что судебный медик Чжао прав. Местность здесь ровная, и нет никакой растительности, которая могла бы ее перекрыть, что удобно для того, кто хочет подойти ближе к берегу.

Ван Мэн обнаружил на земле отпечаток ноги, и вскоре мы обнаружили еще шесть следов вокруг этого отпечатка, так что всего их было семь. Длина этих следов была примерно одинакова, а рисунок выглядел очень похожим. Скорее всего, это были следы одного и того же человека.

Мы еще раз обыскали берег, но больше ничего не обнаружили. Похоже, что владелец этих следов был единственным, кто недавно приближался к берегу реки.

Прочитав следы, Ван Мэн с недоумением поднял голову:

– Это определенно не следы покойной. Отпечаток большой и глубокий, и он явно принадлежит мужчине или даже толстяку.

Мы смотрели друг на друга и какое-то время ничего не понимали.

– Это не следы покойной, но… – Судмедэксперт Чжао внезапно присел на корточки, и на его нахмуренные брови упал свет заходящего солнца. – Сяо Ван, посмотри на эти следы; кажется, у них разная глубина. – Он указал на землю. – Первые четыре следа, идущие к реке, выглядят более глубокими, а три, ведущие обратно к берегу, – мельче.

Ван Мэн молчал, но я увидел восхищение в его глазах. Он подошел к открытому пространству рядом со следом, энергично наступил на него, затем медленно поднял ногу и снова шагнул в сторону.

– Размером с мои ботинки… – Вдруг он повернул голову и сказал мне: – Сяохуэй, иди сюда, я понесу тебя на спине.

На мгновение я опешил – и вдруг понял, что происходит.

Результатом нашего эксперимента стало то, что глубина отпечатков ног Ван Мэна, которая первоначально находилась между двумя отпечатками, найденными на месте происшествия, из-за моего веса стала больше, чем эти глубокие следы.

– Конечно же, этот человек, должно быть, сначала тащил что-то на спине, а потом бросил это в реку. – Выражение лица судмедэксперта Чжао было серьезным. – Поэтому шаги к реке должны быть очень тяжелыми, ширина шага короткая, а шаги к берегу должны быть быстрыми, а шаг – широким.

Ван Мэн молча сфотографировал следы и вернулся к съемочной машине за гипсовым порошком, приготовившись к извлечению отпечатков следов.

После только что проведенного эксперимента мы предположили, что этот человек был примерно такого же роста, как Ван Мэн, но полегче весом. После того, как поднял дополнительный вес, он стал легче, чем мы с Ван Мэном вместе взятые, но тяжелее, чем один Ван Мэн.

Ван Мэн сказал, что после того, как вернется, он сможет провести эксперимент, чтобы рассчитать приблизительный рост и вес человека, оставившего следы у реки, и определить вес груза.

Следы у реки заставили нас задуматься об утопленниках. Правда, не было уверенности в том, что эти следы имеют какое-то отношение к погибшему. Это всего лишь сомнения, так сказать, темное пятно. Для объяснения проблемы были необходимы дополнительные доказательства. В этом смысле камера видеонаблюдения на мосту могла иметь большую ценность.

На берегу реки больше не было никаких следов. В траве запели сверчки, вдали защебетали птицы.

– Уже больше восьми часов. – Судмедэксперт Чжао глянул на часы. – Давайте сначала подкрепимся, а потом всё обсудим.

Судебный медик Чжао всегда делал все не торопясь. Когда я находился рядом с ним, то полностью полагался на него. Я никогда не паниковал и чувствовал себя очень спокойно.

Река, в которой был найден труп, впадает в море на севере; говорят, что в ней много рыбы. Пельмени, которые мы ели в тот вечер, были с начинкой из макрели.

После еды мы поспешили в анатомический кабинет, который был ярко освещен, оборудование полностью включено, а вентилятор громко жужжал. Труп переместили внутрь, и запах разложения стал сильнее. Темно-желтый мешок для тела не мог остановить распространение трупного запаха.

Проведение внешнего осмотра трупа было поручено мне, судмедэксперт Чжао, сидящий рядом, вел протокол осмотра, а Ван Мэн отвечал за фотосъемку.

Покойная была аккуратно одета, но ее одежда покрылась водяными растениями и грязью. После того как мы смыли грязь струей воды, стал заметен первоначальный цвет одежды. Верхняя часть тела была одета в футболку с длинными рукавами в красно-белую полоску, нижняя часть тела – в синие джинсы; обуви и носков не было.

После тщательного осмотра одежды выяснилось, что карманы были пусты, и никаких опознаваемых предметов обнаружено не было.

Разрезали одежду, и ничем более на сдерживаемое распухшее тело стало огромным. Трупное окоченение полностью прошло. Создавалось ощущение, что пространство под кожей наполнилось воздухом, сохраняя позу с естественно согнутыми конечностями.

Длина трупа была 160 сантиметров, длина волос – 30 сантиметров; волосы желтые, слегка волнистые. На груди покойной – кулон с изображением Будды из зеленого нефрита. Нефритовый Будда мог быть использован в качестве идентификационного знака, поэтому Ван Мэн тщательно его сфотографировал.

Руки покойной побелели, а кожа сморщилась, словно на ней были перчатки. В судебной медицине это явление так и называется «перчатки смерти» и является распространенным признаком трупов, долгое время находившихся в воде или иной жидкости.

Покойная держала обеими руками водные растения. После того, как Ван Мэн сделал снимки, я воспользовался плоскогубцами, чтобы их вытащить.

– Похоже, еще при жизни она схватила несколько водных растений, барахтаясь в воде…

– Не спеши с выводами, посмотри поближе. – Судебный медик Чжао, как всегда, оставался невозмутим.

Я наклонился и внимательно осмотрел эти «перчатки». На ладонях покойной были ушибы, небольшие шрамы и какие-то заусенцы. «На самом деле это нормально, – подумал я. – Когда люди падают в воду, они хватаются за любые окружающие их предметы».

Из-за разложения трупа кожа на поверхности тела уже не имела первоначального цвета, а некоторые участки кожи на плечах стали темнее.

Судмедэксперт Чжао внимательно осмотрел правую часть талии жертвы, где имелся особый след от давления, отличавшийся по цвету от окружающей кожи. Это было дугообразное углубление с аккуратными краями, но признаки того, что оно появилось еще при жизни, не были очевидны. Скорее всего, это было повреждение, образовавшееся после смерти.

Мы расспросили сотрудников анатомического кабинета, но они утверждали, что были очень осторожны при транспортировке трупа. Его ничем не задевали, не ударяли, и он не был ничем придавлен.

Осмотр трупа показал, что на поверхности тела не имелось никаких смертельных повреждений, то есть причина смерти и ее характер в настоящее время не могли быть установлены. Вероятность утопления была высока.

После извлечения мазков из-под

– Это дело, похоже, вовсе не простое… Давайте сначала поищем членов семьи.

Иногда события складываются на удивление удачно. Когда я опустил голову, чтобы помыть инструменты, железная дверь анатомического кабинета со скрипом распахнулась, и полицейские из участка ввели двух человек. Один из них был пожилой мужчина, в несколько шагов подошедший к анатомическому столу. Он был одет в выцветшую синюю футболку, слегка горбился, его темно-красное лицо было изборождено морщинами, губы слегка дрожали. За ним шел другой мужчина лет тридцати, с портфелем в руках. Он был белокожим, одет в костюм, кожаные туфли на его ногах были безупречно чисты. Он подошел к анатомическому столу с серьезным выражением лица. Пожилой мужчина все время кивал; было очевидно, что он не уверен, была ли эта утопленница той, кого он искал. Но мужчина в костюме, уставившись на труп, сказал старику:

– Папа, это Сяо Лин. – Затем он прикрыл нос и вышел из анатомического кабинета.

Этих двух людей звали Кун Дэлин и Мэн Фаньхуэй. Они были родственниками погибшей: отцом и мужем. Сяо Лин была именно тем человеком, которого они искали.

Мэн Фаньхуэй сказал, что он все время был в командировке и только вчера вернулся домой, но не нашел свою жену. Сегодня рано утром отправился в дом своего тестя, а отец Кун Лин сказал, что не видел свою дочь уже целую неделю. Она часто была очень занята, и он не придал этому значения.

Семья искала ее целый день, но так и не смогла найти, поэтому старик и его зять вдвоем отправились в полицейский участок, чтобы заявить о пропаже человека. Случилось так, что в полицейском участке именно в это время искали информацию об утопленнице, поэтому их забрали и привезли для опознания тела.

Хотя мы еще не получили результаты анализов ДНК, Мэн Фаньхуэй выглядел так уверенно, что у меня тоже сформировалась уверенность в том, что это именно она.

Все вышли из анатомического кабинета, вернулись в филиал и поставили машину на стоянку. Судмедэксперт Чжао организовал нам «комплексную услугу» по снятию усталости, а одновременно для дезинфекции и дезодорации. И только после полустакана водки я наконец перестал ощущать трупный запах в носу.

Рано утром следующего дня были получены результаты анализа ДНК; выяснилось, что жертва – действительно Кун Лин. Никаких компонентов ДНК под ногтями обнаружено не было, то же – в вагинальных мазках и на сосках покойной. Мы уже были морально готовы к этому. В конце концов, это был разложившийся труп.

Полицейский участок изъял записи видеонаблюдения за мостом, но с прошлой недели не было ни одного человека, упавшего с моста в воду.

В то утро Кун Дэлин и Мэн Фаньхуэй вместе пришли в управление. Мы вкратце рассказали им о результатах обследования места происшествия и о результатах вскрытия. Поскольку причина смерти осталась не выяснена, мы сказали, что хотим произвести вскрытие тела.

Отец покойной, Кун Дэлин, хранил молчание, а муж покойной, Мэн Фаньхуэй, сказал, что причина смерти уже очевидна, и попросил кремировать тело как можно скорее, чтобы покойную можно было спокойно похоронить. Однако, видя наш решительный настрой, он спросил Лао Чжао:

– Можно ли кремировать тело после вскрытия?

Тот кивнул.

– Тогда вскрывайте.

Мы упорно трудились в анатомическом кабинете все утро – и благодаря некоторым новым открытиям дело стало еще более запутанным.

При вскрытии кожи головы были обнаружены множественные подкожные кровоизлияния в виде полос и одно подкожное кровоизлияние нерегулярной формы. Перелома кости черепа не было, мозговая ткань уже была немного разжижена, и никаких явных повреждений видно не было.

На более темной коже на плечах умершей после разреза были обнаружены две формы подкожного кровотечения; одна представляла собой длинные полосы, другая имела округлую форму. Я предположил, что покойная ударилась о ветки и камни под водой, когда падала в воду, что вызвало подкожное кровотечение на ее голове и плечах.

Судмедэксперт Чжао покачал головой:

– Повреждения находятся не в одной плоскости. При таком большом подкожном кровотечении они определенно образовались не от однократного удара. Более того, все эти травмы были получены еще при жизни.

Я вдруг занервничал. На самом деле я уже начинал догадываться, что на теле покойной были травмы, нанесенные человеком. И если они имели отношение к причине смерти, то это следовало проверить.

В соответствии с общепринятыми процедурами проведения вскрытия было установлено, что у умершей наличествуют явные признаки удушья, а у тонущих людей иногда проявляются такие признаки. Таким образом, причиной смерти по-прежнему считалась смерть от утопления.

Вскрыв стенку желудка, мы обнаружили, что в нем было лишь небольшое количество жидкости, а в двенадцатиперстной кишке обнаружено небольшое количество химуса; это указывало на то, что умершая скончалась примерно через два часа после приема пищи.

Чтобы установить причину смерти, мы извлекли органы умершей и приготовились отправить их на патологоанатомическое исследование. Извлекли содержимое желудка, его стенки и часть печени, а также подготовились к токсикологическим исследованиям.

Перед уходом судебный медик Чжао велел мне снять «перчатки» с руки покойной.

На месте происшествия и при вскрытии трупа были обнаружены отклонения от нормы, но определить, является ли это уголовным делом, было невозможно. Судмедэксперт Чжао объективно описал ситуацию. Как раз во второй половине дня было проведено специальное совещание. Начальник муниципального управления Фэн предложил всем обсудить случай утопления.

– Лао Чжао, сначала расскажи о результатах вскрытия.

Тот представил ситуацию. Признаки удушья у погибшей очевидны, вероятность того, что причиной смерти стало утопление, велика. Однако, поскольку труп сильно разложился, другие причины смерти могут быть скрыты, поэтому необходимо провести патологоанатомическое и токсикологическое исследования, чтобы исключить другие причины смерти.

Исходя из степени разложения трупа и температуры воды, было предварительно установлено, что смерть наступила от трех до пяти дней назад. Согласно анализу содержимого желудка, умершая скончалась примерно через два часа после приема пищи.

В заключение судмедэксперт Чжао подчеркнул, что, поскольку трудно определить время смерти трупа, находящегося в воде, и к тому же труп сильно разложился, то в оценке времени смерти могут быть ошибки.

Кроме того, у покойной при жизни были травмы головы и плеч, которые, как правило, образовываются в результате ударов, нанесенных другими людьми.

Ван Мэн представил ситуацию с обследованием местности, сосредоточив внимание на камере видеонаблюдения и на семи следах ног, обнаруженных на восточном берегу реки. Основываясь на характеристиках отпечатков ног, можно сделать вывод, что их владелец имеет рост около 175 сантиметров, возраст около 30 лет,

Ван Мэн аккуратно сказал «дополнительный вес», но все, конечно, подумали, что мужчина принес женщину на спине и сбросил в реку.

Отпечатки ног – это обычное техническое средство, сыгравшее огромную роль в уголовных расследованиях. Однако в последние годы, по мере того как дорожное покрытие в целом стало более твердым, пыли становится все меньше и меньше, а следы ног используются все реже и реже. Поэтому рассказ Ван Мэна о найденных следах у реки не вызвал особого интереса. Похоже, все уделяли гораздо больше внимания мониторингу и видеонаблюдению, и некоторые коллеги предложили расширить сферу розысков и найти больше оборудования видеонаблюдения.

По поводу характера дела возникли споры и разногласия. Большинство коллег были уверены, что это самоубийство или несчастный случай, но технический отдел считал, что есть сомнения относительно места происшествия и результатов вскрытия и определить природу этого случая непросто.

Начальник управления Фэн помахал рукой, и в конференц-зале воцарилась тишина.

– Следы у реки и повреждения на теле погибшей – все это подозрительно и требует дальнейшего расследования. – Он положил ручку на стол. – Поскольку есть сомнения, давайте сначала рассмотрим это как конкретное дело.

Слово «дело», которое использовал начальник управления Фэн, означало «уголовное дело». Направление было определено, и расследование началось немедленно.

Когда мы вернулись в офис после окончания собрания, то неожиданно увидели, что нас ждут родственники покойной. Отец все еще был в синей футболке, муж покойной – по-прежнему в костюме и ботинках.

Кун Дэлин и Мэн Фаньхуэй выглядели печальными и настаивали на том, чтобы похоронить погибшую. Все, что было необходимо сделать для вскрытия, сделано, и в хранении тела действительно не было необходимости, поэтому судмедэксперт Чжао согласился с просьбой семьи покойной. Большинство судебных медиков добросердечны и сочувствуют семьям погибших. Сегодня я тоже придерживаюсь философии судмедэксперта Чжао.

…Я аккуратно закрыл папку с делом и подошел к окну подышать свежим воздухом. Ли Чжэн взяла экспертное заключение и просмотрела свидетельство о вскрытии. Через некоторое время она с подозрением спросила:

– Как может экспертное заключение быть таким?

Ван Мэн встал и двумя руками оперся на стол:

– Тогда мы старались изо всех сил, но остается только пожалеть…

Мои мысли вернулись к тому году.

… Благодаря всестороннему расследованию, проведенному следственной группой криминальной полиции, это дело быстро привлекло к себе внимание. Следователи проверили записи многих камер наблюдения вблизи Радужного моста за период времени, равный полумесяцу, но не было обнаружено ни одного человека, упавшего с моста в воду. Это говорило о том, что человек упал в воду с берега.

Семья покойной Кун Лин проживала в жилом комплексе «Сад голубого неба», который тогда уже собирались сносить, и готовилась к переезду. В наши дни это заброшенный пустырь – после того, как земля и жилые дома в деревне были освобождены, жители деревни переехали в городские дома.

Кун Лин управляла небольшим супермаркетом неподалеку от жилого комплекса. Ее муж, Мэн Фаньхуэй, работал в компании, занимающейся ценными бумагами. Ее дочь ходила в близлежащий детский сад. У семьи из трех человек все хорошо.

Круг общения Кун Лин был относительно невелик, и в нем происходило не так много обид, споров и конфликтов. Однако, по словам соседей, отношения у супругов были так себе. Соседи часто слышали ссоры, но какие супруги не ссорятся?

Следственная группа начала расследование в отношении Мэн Фаньхуэя – и случайно обнаружила важную улику. Жена и дочь Мэн Фаньхуэя были застрахованы от несчастных случаев и являлись бенефициарами дорогостоящего личного страхования, но выгодоприобретателем этих выплат должен был стать Мэн Фаньхуэй. Такая ситуация заставила нас с большим подозрением отнестись к нему.

Нередко люди убивают родственников и обманывают страховую компанию. При наличии большой заинтересованности обычные люди могут превратиться в демонов.

Я вспомнил, что несколько раз видел его в костюме и кожаной обуви. Возможно, это было вызвано профессиональной необходимостью, но я всегда чувствовал себя немного не в своей тарелке. В конце концов, шла середина лета и стояло настоящее пекло[174].

Следственная группа пригласила Мэн Фаньхуэя в управление. Воспользовавшись возможностью взять кровь на анализ, я попросил его снять рубашку. Он колебался какое-то мгновение, затем снял рубашку и отклеил кусочек бинта от правого предплечья. Четко были видны следы зубов. Время повреждения составляло около пяти дней.

Я сфотографировал рану, а затем сравнил ее с фотографиями полости рта покойной на компьютере. Характеристики следов укусов на правом предплечье Мэн Фаньхуэя совпадали с характеристиками зубов покойной.

Ван Мэн проверил обувь Мэн Фаньхуэя, которая соответствовала размеру отпечатков ног на месте преступления; рост и вес Мэн Фаньхуэя соответствовали выводам Ван Мэна, основанным на отпечатках ног на месте преступления. Рисунок подошвы был другим, но это можно было объяснить сменой обуви.

Мэн Фаньхуэй застраховал свою жену на крупную сумму. У погибшей были шрамы, которые нельзя было объяснить утоплением. Характеристики следов ног Мэн Фаньхуэя в основном совпадали с отпечатками ног на месте происшествия, а на его руке был след от укуса. Этого было достаточно, чтобы Мэн Фаньхуэя отвели в комнату для проведения допросов. Но следственная группа ничего не добилась, потому что у Мэн Фаньхуэя были доказательства того, что его не было на месте происшествия. Он много работал сверхурочно, общался с клиентами и принимал гостей. Компания отправила его в командировку семь дней назад. В тот вечер их дочь была отправлена к бабушке и дедушке. Мэн Фаньхуэй и его жена отправились перекусить в пиццерию «Пицца Хат». Это стоило им 230 юаней, что подтверждал чек.

Время смерти покойной составило от трех до пяти дней, но Мэн Фаньхуэй покинул этот район семь дней назад, так что он вряд ли мог быть убийцей. Однако как объяснить укус на его руке?

Капитан Фэн велел нам поискать улики, пока шел допрос Мэн Фаньхуэя.

В действительности в этом деле оставалось много вопросов, которые не были выяснены до конца, – например, конкретная причина смерти. Ни патологоанатомическое, ни токсикологическое исследование не выявили отклонений от нормы, и было невозможно определить, умерла ли погибшая от утопления.

Наш технический отдел провел отдельное небольшое совещание, на котором мы рассортировали все улики и изучили вещественные доказательства, нуждавшиеся в дополнительной проверке. Измерили след давления дуги на талию умершей, и был сделан вывод, что оставивший след предмет должен быть твердым, с круглой или дугообразной контактной поверхностью, а диаметр дуги составляет 10 сантиметров. Судмедэксперт Чжао отвел меня в лабораторию, нашел там «перчатки» и проверил

Вечером, когда солнце уже село, мы подошли к жилому комплексу, в котором жила покойная. Он находился недалеко от места происшествия, примерно в пяти минутах езды.

Квартира Мэн Фаньхуэя располагалась на первом этаже. Обстановка в доме была обычная, не было заметно никаких явных признаков того, что здесь все переворачивали вверх дном или, наоборот, наводили порядок.

Мы навестили соседей погибшего. Один из них сообщил, что несколько дней назад слышал какие-то звуки, но супруги часто ссорились, и все к этому давно привыкли.

За террасой с южной стороны находился небольшой внутренний дворик, а в центре – ландшафтный бассейн глубиной в полметра, в котором было много водных растений и несколько декоративных карпов, снующих между ними. В центре бассейна была небольшая искусственная горка, очень симпатичная.

Рядом с бассейном росло вишневое дерево, возле ствола которого, прямо у бортика бассейна, пробивалась молодая поросль. На земле лежало много листьев, а также два шестиугольных цементных блока, уложенных друг на друга и вместе образующих небольшую пагоду. Мы ранее уже видели эту пагоду – с террасы.

Когда мы осматривали двор, то нашли в углу ветку толщиной с большой палец. Сравнив ее с вишней, убедились, что это была сломанная ветка данного дерева.

Маленькая пагода и ветка привлекли наше внимание, потому что повреждения на теле покойной, будь то подкожное кровотечение на голове или подкожное кровотечение на плече, включая заусенцы на руках покойной, могли быть объяснены этими двумя предметами.

Конечно, для определения предмета, причинившего травму, требовался ряд проверок. Жаль, что биологические тесты на поиск доказательств, проведенные с образцами пагоды и веткой, не обнаружили компонентов ДНК. Поэтому мы попытались проверить древесные волокна, поросль и заусенцы на руках покойной на соответствие. Судмедэксперт Чжао долго смотрел в микроскоп – и пришел к выводу, что заусенцы на руках жертвы и древесные волокна на ветке идентичны.

Вот уж воистину не знаешь, где найдешь, где потеряешь: судебный медик Чжао случайно обнаружил под микроскопом множество диатомовых водорослей, что говорило о том, что ветви вишневого дерева, вероятно, соприкасались с водой.

Когда я увидел эти диатомовые водоросли, на меня снизошло озарение. Раньше нам никогда не удавалось определить, умер ли покойный в самом деле от утопления, потому что мы никогда не задумывались о «золотом стандарте» диагностики утопленника – диатомовых водорослях.

В то время исследования диатомовых водорослей уже проводились во многих местах на юге. Я также видел соответствующие сообщения в некоторых газетах, но исследования диатомовых водорослей относительно редко проводились на севере.

Диатомовые водоросли являются разновидностью фитопланктона. Их следы можно увидеть практически во всех местах на земле, где есть вода, – от небольших луж, образующихся в результате накопления дождевой воды, до океанов, которые покрывают 71 % поверхности Земли. Есть также некоторые диатомовые водоросли, которые растут как наземные виды на поверхности влажной почвы и открытых поверхностях других предметов, а некоторые плавают в воздухе. В мире насчитывается более 16 000 видов диатомовых водорослей, длина тела которых обычно составляет от 1 до 200 микрон. Чувствительность разных диатомовых водорослей к качеству воды разная, соответственно, и сообщества водорослей, живущих в разных условиях, тоже разные. Кроме того, они очень прочные, и их нелегко уничтожить.

Исходя из этих характеристик, диатомовые водоросли играют важную роль в судебно-медицинской экспертизе.

Благодаря активному дыханию тех, кто еще живым упал в воду, диатомовые водоросли могут попасть в альвеолы легких вместе с заглатываемой жидкостью, а потом – в систему кровообращения, и распределяться по различным тканям и органам. Качественный и количественный анализ и сравнение тканей органов и диатомовых водорослей в воде позволяет не только непосредственно определить их содержание и установить причину смерти, но и помогает определить место попадания в воду.

Диатомовые водоросли можно наблюдать через микроскоп при исследовании трупа. Мы можем сравнить их с водорослями в том водоеме, где было найдено тело. Однако если в трупе не обнаружено диатомовых водорослей, это вовсе не означает, что жертва не утонула. Если водоросли, обнаруженные в органах трупа, значительно отличаются от водорослей в водоеме, где было найдено тело, это означает, что жертва утонула в другом месте, а затем была перенесена в это место, чтобы создать иллюзию несчастного случая.

Идея использования диатомовых водорослей в криминалистике привела нас в полный восторг, и возникло ощущение, что мы увидели проблеск чистого неба сквозь разрывы облаков и тумана. Но судмедэксперт Чжао внезапно осознал серьезную проблему – тело-то уже было кремировано.

К счастью, во время вскрытия было извлечено много органов покойной, и мы немедленно отправились в патологоанатомический кабинет, чтобы достать их.

Наиболее яркой особенностью диатомовых водорослей является то, что их клеточные мембраны, за исключением отдельных видов, сформированы из соединений кремния. Они образуют две прозрачные оболочки, верхнюю и нижнюю, которые с помощью прозрачного пояска формируют кремниевую клеточную мембрану. Она твердая и стабильная, ее нелегко разрушить, она не подвержена воздействию разложения или смерти. Даже если ее прокипятить в концентрированной серной или азотной кислоте, все равно трудно разрушить текстурные характеристики ее поверхностей. В таких органах человека, как, например, легкие, уже изъятые из трупа и пропитанные формалином, тоже можно проводить исследование на наличие диатомовых водорослей.

Мы связались с одним из управлений общественной безопасности на юге. В тех краях экспертиза диатомовых водорослей работает на высоком уровне. Так получилось, что у меня есть друг и учитель, который занимается там судебной медициной. Руководство поручило мне лично заняться темой экспертизы диатомовых водорослей.

Мы быстро взяли пробы воды из реки, где произошел инцидент, и из небольшого бассейна в доме покойной – и провели исследования вместе с ее органами.

После нескольких дней метаний взад-вперед это наконец принесло свои плоды. Результаты исследований подтвердили наши подозрения: покойная действительно утонула, но виды и количественное содержание диатомовых водорослей в ее органах и в реке не совпали; это свидетельствовало о том, что покойная утонула не под Радужным мостом.

Диатомовые водоросли на ветке оказались такими же, как и в небольшом бассейне в доме покойной, и такими же, как в трупе. В сочетании с горкой и небольшими повреждениями деревьев во дворе это доказывало, что убийство происходило в доме покойной. Было очевидно, что покойная утонула в небольшом бассейне у себя дома и была перенесена к реке, куда ее и бросили.

Но, по логике вещей, погибшая должна была отбиваться, и, только сломав сопротивление, ее можно было бы утопить, иначе небольшого бассейна было бы недостаточно. Сломанная ветка и повреждения на маленькой пагоде иллюстрировали этот момент.

Всех

Форма ветки соответствовала травмам на теле жертвы; диатомовые водоросли на ней также указывали на то, что эта ветка, вероятно, была орудием совершения преступления. Однако из-за отсутствия данных ДНК нельзя было стопроцентно квалифицировать ветку в качестве орудие преступления.

В багажнике «Бьюика Эксель» Мэна Фаньхуэя мы нашли огнетушитель. Диаметр его нижней поверхности составлял 10 сантиметров, и на ней была обнаружена ДНК погибшей.

На допросе Мэн Фаньхуэй признался, что поссорился с Кун Лин из-за пустяков и она его укусила, но они быстро помирились и весело поужинали.

В то же время с помощью технических методов расследования оперативная следственная группа установила, что Мэн Фаньхуэй возвращался в этот район один раз на третий день командировки, за пять дней до обнаружения тела, но только лишь для того, чтобы встретиться со своей любовницей.

В расследовании наметился прогресс. У Мэн Фаньхуэя оказалась содержанка, и она была беременна. Таким образом, его мотивация убить свою жену стала еще более веской.

Следственная группа нашла содержанку Мэн Фаньхуэя, девушку по имени Сяо Мэй. Она выглядела спокойной и держала рот на замке. Сказала лишь, что в тот день Мэн Фаньхуэй гостил у нее, а на следующий день уехал в командировку.

– …Она явно лжет! – Ли Чжэн, сидевшая напротив, сжала кулаки. – С таким количеством улик – почему этого парня до сих пор не приговорили к смертной казни?

– И я сожалею об этом. – Я дотронулся рукой до своего затылка и вздохнул. – И, думаю, судмедэксперт Чжао тоже сожалеет…

Несмотря на то, что некоторые доказательства являлись ошибочными, основываясь на уже имеющихся доказательствах и результатах расследования, в принципе было возможно выстроить версию убийства Мэн Фаньхуэем своей жены. Я изложил Ли Чжэн доводы, полученные в то время.

Это было хорошо спланированное предумышленное убийство, целью которого являлось не только обмануть страховую компанию, но и успокоить Сяо Мэй. Мэн Фаньхуэй всегда хотел мальчика, но, к сожалению, его жена родила девочку, поэтому в его сердце всегда жила обида, и супруги часто ссорились.

После того, как Мэн Фаньхуэй и Сяо Мэй поладили, девушка забеременела и узнала, что у нее будет мальчик. Вскоре Мэн Фаньхуэй купил страховку на огромные суммы для своей жены и дочери. Его мотивация была совершенно очевидна.

На третий день командировки Мэн Фаньхуэй тайно вернулся в этот район и сначала отправился на встречу со своей любовницей. Затем он тихо вернулся домой и поссорился со своей женой Кун Лин во дворе. Когда Мэн Фаньхуэй душил ее, Кун Лин укусила его за руку, и они вдвоем сломали вишневое дерево.

Мэн Фаньхуэй бросил Кун Лин в бассейн. Та захлебывалась и из последних сил боролась с водой. Мэн Фаньхуэй поднял маленькую пагоду на каменной горке и ударил Кун Лин по голове. Пагода сломалась и упала на землю. Тогда он поднял ветку и ударил жертву по голове и плечам, оставив ряд телесных повреждений. Погибающая Кун Лин схватилась за ветку, отчего на ее ладонях остались заусенцы.

Но силы были неравны, и в конце концов она утонула. Мэн Фаньхуэй положил свою жену в багажник и, воспользовавшись ночью, выбросил тело. Он поехал по старой дороге вдоль реки, а не по мосту. Огнетушитель в багажнике оставил вмятину на ее поясе. Убийца поехал к реке, отнес Кун Лин на своей спине, бросил тело в реку и вернулся, оставив на земле отпечатки ног. Вернувшись домой, выбросил обувь, в которой был, когда переносил тело, вместе с туфлями и носками своей жены. А затем продолжил свою командировку, договорившись с любовницей, чтобы обеспечить себе алиби.

Собранные доказательства являлись относительно полными и в принципе могли быть охарактеризованы как материалы уголовного дела. Органы общественной безопасности передали дело об умышленном убийстве в прокуратуру для возбуждения обвинения, но в итоге суд не вынес приговор. Мэн Фаньхуэй был оправдан, и друзья по оперативной следственной группе долго расстраивались из-за этого.

– Почему его оправдали? – Ли Чжэн стукнула об стол кофейной чашкой, которую держала в руке, с такой силой, что кофе из нее выплеснулся.

– Потому что цепочка доказательств была неполна. – Я вспомнил свое тяжелое положение в то время и почувствовал, что меня вполне заслуженно раскритиковали, не оставив камня на камне. Успокоившись, я перечислил Ли Чжэн основные доводы адвоката на тот момент:

1. Время смерти не определено, нельзя исключать наличие алиби у подозреваемого.

2. Самая важная вещественная улика в деле об убийстве отсутствует – труп был кремирован, и факт того, что органы, из которых брались диатомовые водоросли, принадлежат покойной, можно оспорить.

3. Утверждение, что ветка и маленькая пагода являются орудиями совершения преступления, носит характер предположения. Поскольку ДНК не была обнаружена, их невозможно идентифицировать напрямую как улики.

4. Поскольку покойная имела возможность соприкасаться с автомобилем, ни транспортное средство, ни огнетушитель, идентифицированные полицией, не имеют значения в качестве улик.

5. Повреждения на теле подозреваемого могут свидетельствовать только о том, что пара поссорилась, но невозможно доказать, было ли это связано со смертью погибшей.

6. Отпечатки ног на месте преступления совпали по размерам со следами подозреваемого, но на них была разная обувь, и нельзя исключать возможность совершения преступления другими людьми.

7. Суд постановил: диатомовые водоросли доказывают, что погибшая умерла от утопления. Однако суд не принял решение о том, что диатомовые водоросли доказывают, что место преступления находилось дома. (Это может быть связано с тем фактом, что в то время использование диатомовых водорослей еще не было популярно.)

8. Поскольку подозреваемый и жертва являлись мужем и женой, нельзя исключать возможность оставления ДНК друг на друге в повседневной жизни, поэтому данные ДНК не могут быть использованы в качестве улик по уголовному делу. (Этот пункт привел непосредственно к тому, что заключение об идентификации ДНК, сделанное органами общественной безопасности, не было принято судом.)

– Разве это не называется цепляться к деталям? Адвокат использовал домыслы и гипотезы против улик! – Брови Ли Чжэн поползли вверх, ее глаза широко раскрылись.

На самом деле у всех возникла одна и та же мысль, когда мы узнали об этих возражениях. Но потом всё поняли. В любом случае принцип верховенства закона укрепился. И хотя решение по делу было принято необоснованно, оно показало всем, что в будущем мы должны обратить внимание на сбор полной цепочки доказательств.

…На следующий день я сидел в офисе как в тумане, а Ли Чжэн спокойно печатала экспертное заключение на компьютере. Снаружи раздался

Жарким летом я внезапно почувствовал зимний озноб, и мое сердце заболело так сильно, что я не мог дышать – и из-за невинно погибших, и из-за судебного врача Чжао.

Тут встала Ли Чжэн:

– Я наконец-то выяснила причину, по которой он подал в суд на Управление общественной безопасности и на нас. Он хотел получить компенсацию за смерть своей жены.

В управлении царила неописуемая атмосфера. В конце концов я, не удержавшись, выругался:

– Хуже зверя!

Если у меня когда-либо будет такая возможность, я обязательно расскажу судмедэксперту Чжао об этой ситуации и скажу ему, что его суждение было правильным.

Несколько дней спустя Мэн Фаньхуэй снова пришел в судебно-медицинскую клинику, чтобы устроить скандал. Я выпроводил остальных, закрыл дверь и предложил ему сесть.

– Говорю тебе, не извиняйся передо мной, это бесполезно! – Мэн Фаньхуэй словно съел бочку с порохом.

– Ты же хорошо знаешь, как погибли твои жена и дочь. – Бросив эти слова, я сел в кресло и уставился на него. Мэн Фаньхуэй открыл рот и встретился со мной взглядом. Я смотрел на него несколько минут; наконец его взгляд стал блуждать, подрастеряв высокомерность.

Затем я описал ему весь процесс совершения первого преступления и заключил:

– Люди делают, Небеса наблюдают. Каким бы хитрым ты ни был, мы всегда будем присматривать за тобой!

Мэн Фаньхуэй просто встал и ушел, не сказав ни слова. С тех пор я его больше никогда не видел. Говорят, что он отозвал иск и семья из трех человек уехала из города.

А мы с Ван Мэном и Ли Чжэн отправились навестить судебного врача Чжао, захватив с собой самую любимую им при жизни крепкую водку.

16. В опоре моста обнаружено тело сельского рабочего-мигранта, пропавшего без вести пять лет назад

Череп и зубы были полностью погружены в обезвоженный этанол. Через полчаса произошла волшебная перемена: корни многих зубов стали оранжево-красными. Это явление называется «розовые зубы» и указывает на то, что покойный перед смертью страдал от удушья.

Жарким летом все предпочитают работать в офисе, включив кондиционер и попивая чай. Но в полиции главное – это приказ. В три часа дня я только прилег вздремнуть, как в наше управление внезапно поступил тревожный звонок.

Место преступления находилось на мосту Сюаньу. Это крупный мост через реку в новом районе, который недавно перестраивался. При разборке промежуточной мостовой опоры строительная бригада обнаружила несколько фрагментов волос и одежды.

Ван Мэн и я, а также Ли Чжэн в полном снаряжении примчались на место происшествия. В служебном автомобиле плохо работал кондиционер, и сидеть в нем – все равно что в душной консервной банке. Даже балабол Ван Мэн притих, крепко сжимая руль; с его лица стекал пот.

Через полчаса мы прибыли. Место происшествия охранялось, но за пределами ленты безопасности было полно зевак и рабочих. С помощью полицейского из участка мы протиснулись сквозь толпу и пошли по прибрежной тропинке к опоре моста.

Настил моста был почти полностью демонтирован, оставшиеся опоры возвышались над поверхностью реки. Все вокруг было усыпано гравием и пылью, что делало ходьбу очень неудобной. Сотрудник полицейского участка указал на опору высотой более двух метров:

– Это та самая мостовая опора, на которой была сделана находка.

Полиция заранее связалась со строительной бригадой и попросила кран опустить железную корзину. Мы втроем забрались внутрь, и нас подняли на опору, чтобы рассмотреть все наверху.

Поперечное сечение мостовой опоры было прямоугольным, демонтаж ее верхней части уже начался, и теперь она выглядела руиной, хаотично разобранной на куски. Мы осторожно стояли на ее вершине; я взглянул на реку, почувствовал легкое головокружение и быстро отвел взгляд.

Сосредоточив внимание на поперечном сечении опоры моста, мы обнаружили торчащую из бетона прядь темно-серых человеческих волос длиной в три-четыре сантиметра, слегка свернутую, раскачивающуюся на ветру, и серо-голубую потрепанную тряпку, покрытую пылью. Надев перчатки, Ван Мэн убрал несколько разбросанных кусков бетона, затем попытался потянуть тряпку – и покачал головой:

– Бетон слишком прочный.

Внезапно кто-то похлопал меня по плечу, и я почувствовал, как у меня от страха защемило сердце. Я обернулся. Ли Чжэн указывала куда-то рядом с моей правой ступней. Я поспешно сделал маленький шажок влево – моя левая нога достигла края, – развернулся и присел на колени. Мое внимание привлек дугообразный предмет.

– Ноготь? – спросила меня Ли Чжэн.

Я кивнул. Этот ноготь был густо покрыт грязью, и, если не приглядываться, ничем не отличался от цемента.

Волосы, тряпки, ногти… похоже, что с этой мостовой опорой действительно были проблемы. Первоочередное дело – открыть верхний слой кладки и исследовать опору. Мы обсудили это и в конце концов пришли к выводу, что своими силами точно не справимся – даже острый скальпель бессилен перед твердым бетоном.

Каждый должен заниматься своим делом, поэтому для решения этого вопроса нам следовало вызвать пожарную команду. Спустившись с мостовой опоры и воспользовавшись перерывом до ее прибытия, мы собрались провести опрос на месте, чтобы разговорить рабочих строительной бригады, обнаружившей труп.

Полицию вызвал бригадир по фамилии Ли. Это был высокий худощавый мужчина с темно-красным лицом. Слегка поклонившись, он с улыбкой протянул нам сигареты и спросил:

– Начальник, когда мы сможем приступить к работе?

Полицейский из участка замахал руками и свирепо посмотрел на него:

Бригадир Ли скривился и с ядовитой улыбкой убрал сигареты обратно.

Я перешел к другой теме:

– Расскажите мне в деталях о том, как вы нашли… эти вещи.

Бригадир Ли заорал: «Лянцзы!», и из-за его спины протиснулся молодой человек в грязной одежде. Лянцзы немного заикался, но суть его слов была проста: находка была совершена случайно, во время сноса моста.

Затем Ван Мэн попросил нескольких свидетелей, присутствовавших на месте происшествия, составить протокол. Но большинство из них оказались косноязычны. Один из пожилых работников взволнованно сказал:

– Чертовщина какая-то… чертовщина.

Ван Мэн спросил его, о какой чертовщине идет речь, но рабочий больше ничего не сказал, сразу же отвернулся, смешался с толпой и ушел.

В это время многие рабочие подошли понаблюдать за происходящим, но все они были как-то немного сдержанны. Никто не желал высовываться, словно боялся навлечь на себя неприятности. Все мы хорошо понимаем психологию масс.

Пожарная команда прибыла быстро. Их командир отдал честь, демонстрируя, что будет сотрудничать с нами для выполнения поставленной задачи. Я в общих чертах обрисовал ему ситуацию, сказав, что в опоре моста, вероятно, замурован труп, и чтобы вытащить его, нужно разрезать стальные прутья и расколоть бетон, а труп пока нельзя портить, тем более уничтожать.

Брови командира пожарной команды изогнулись в виде иероглифа «поток», указывая на то, что это будет довольно сложно, если не использовать взрывчатку. Я не согласился с прямым применением взрывного метода разрушения, поскольку не был уверен, что такого рода обработка не вызовет повреждения тела ударной волной, а это повлияло бы на результаты дальнейшего вскрытия, поэтому предложил использовать метод разрезания.

В конце концов мы обсудили и выработали следующий план: пожарные будут использовать отбойные молотки, чтобы отделить опору снизу, затем используют кран на строительной площадке, чтобы перенести участок опоры на открытое пространство рядом, а затем подключат режущую машину и разрежут бетон слой за слоем. Ван Мэн будет отвечать за ведение протокола и фотографирование всего процесса, а я и Ли Чжэн – руководить пожарными во время выполнения конкретных операций, дабы убедиться, что «объекты» внутри не повреждены. Это было относительно безопасное решение, но его недостатки также становились очевидны – процесс был очень трудоемким и отнимал много времени.

Вскоре ребята из пожарной команды принялись за дело. Жаркое лето и без того раздражало, а в сочетании с ревом машин и оглушающими звуками резки раздражало еще больше.

Пожарная команда действовала очень эффективно. Чуть более чем через полчаса мостовая опора переломилась, была поднята краном и установлена на открытом месте у реки. Но настоящее испытание только начиналось.

Несколько пожарных окружили спустившуюся опору моста, и раздался громкий режущий звук. По всему месту происшествия клубами стали разлетаться пыль и обломки, посыпались искры, а стальные прутья и бетон срезались слой за слоем.

Поскольку внутреннее состояние бетона было неясно, мы с Ван Мэном и Ли Чжэн все время внимательно следили за процессом резки и просили пожарных немедленно прекратить работы, если они почувствуют, что твердость бетона внезапно снижается, или появятся иные подозрительные признаки.

Все оказалось сложнее, чем я думал, но пожарные действовали очень хорошо. Они работали весь день под палящим солнцем, как будто вырезали произведение искусства, а их противопожарные костюмы промокли от пота. С другой стороны, глядя на нас, можно было подумать, что мы, наоборот, бездельники, наблюдающие за чужой работой. Ли Чжэн проявляла нетерпение – ей хотелось принять участие в процессе или хотя бы оказать какую-нибудь помощь. Мне приходилось удерживать ее и объяснять, что она только добавит суматохи. Что касается Ван Мэна, то он просто нашел прохладное местечко, где можно было бы расслабиться. Я не вмешивался.

Бетонный монолит становился все меньше и меньше, и тут я занервничал и уставился на режущую машину пожарного, опасаясь, что он испортит содержимое. Когда станок срезал приподнятую часть одного конца мостовой опоры, я вдруг увидел, как внутри мелькнуло что-то желто-белое.

– Стой, стой, стой! – встревоженно закричала Ли Чжэн; ее реакция была на полсекунды быстрее моей.

То, о чем я беспокоился, все-таки произошло. Я поднял бетонный блок с земли. Там было несколько маленьких костей круглого сечения, которые оказались фалангами пальцев. К счастью, мы нашли их вовремя, поэтому я сразу же попросил Ван Мэна сфотографировать и зафиксировать это, а затем положил бетонный блок с фалангами пальцев в пакет для вещественных доказательств.

Работы по вырубке продолжались, но скорость работы пожарных теперь была значительно ниже.

Опора моста в данный момент представляла собой цилиндрическое сооружение длиной около двух метров и диаметром менее одного. Она стала намного тоньше первоначальной опоры и выглядела всего лишь чуть больше человеческой фигуры.

Видя, что небо становится все темнее, а зевак, напротив, – все больше, я предположил, что их привлекает активное движение здесь. Из-за этого на месте происшествия стало чрезвычайно шумно.

Я обсудил сложившуюся ситуацию с командиром пожарной команды и выразил надежду, что они доставят бетонный блок, содержащий труп, в анатомический кабинет для продолжения разрезания. Командир пожарной команды кивнул.

Оставшийся бетонный блок был уже очень тонким, в некоторых местах даже стала просвечивать одежда, но он все еще оставался очень тяжелым. К счастью, грузоподъемность пожарной машины достаточно большая. Кстати, это говорило еще и о том, что качество конструкции мостовой опоры было очень хорошим, с высокой плотностью и твердостью бетона.

После семи часов вечера, после того как тело доставили в прозекторскую, мы без передышки немедленно приступили к работе. Дверь анатомического кабинета была плотно закрыта, внутри ярко горел свет, кондиционеры и вытяжные вентиляторы были включены на полную мощность, а на земле лежала бетонная глыба.

Пожарные работали в анатомическом кабинете еще два часа, используя различные инструменты, такие как резаки и гидравлические клещи, чтобы снять последние слои бетонной «брони». Наконец перед нами предстал скелет в одежде; кости были покрыты бетонными обломками.

Пожарный вздохнул с облегчением, вытер пот и произнес:

– Это более хлопотно, чем спасать живого человека.

Все мы чувствовали себя очень неловко, и Ван Мэн пригласил пожарных на ужин. Их командир снова махнул рукой:

– Что за политесы между своими… Вы очень заняты, а мы уходим.

Пожарная команда, забрав свои инструменты, уехала. Глядя на запыленный анатомический кабинет с разбитой плиткой на полу, я понял, что у меня могут быть неприятности и критика со стороны руководителя неизбежна.

– Братец Сяохуэй, всё в порядке, мы тоже работаем. – Ли Чжэн заметила выражение разочарования на моем лице и, чтобы я не

Ван Мэн вдруг вздохнул:

– Почему я начал скучать по визжащей пиле во время трепанации черепа? Ее звук по сравнению с тем, что было сейчас, просто прелестен!

Ли Чжэн бросила на него неодобрительный взгляд.

После очистки поверхности костей от осколков и пыли мы обнаружили абсолютно белую кость. Кусок, который пожарный отрезал ранее, был частью фаланги правой руки.

Скелетизация – это трупное явление на поздней стадии разложения. Мягкие ткани трупа постепенно размягчаются и разжижаются, пока полностью не растворяются и не исчезают, волосы и ногти на руках и ногах отпадают, и наконец остаются только кости, что и называется скелетизацией. Поверхность этих костей относительно сухая. Несмотря на то, что их называют «белой костью», на практике скелеты чаще бывают целиком желтого цвета, поэтому выглядят не очень чистыми.

Потеряв опору в бетоне, кости лежали на земле. Из-за отсутствия мягких тканей и сухожилий они просто рассыпались. По фотографиям мы восстановили первоначальную позу этого скелета.

Череп был поднят и обращен высоко вверх; пустые глазницы, казалось, смотрели вперед; шейный отдел позвоночника был наклонен в одну сторону, обе руки высоко подняты, одна нога подогнута, а другая выпрямлена, как будто он карабкался. Волосы, которые вначале заметили рабочие, принадлежали трупу, а лохмотья были его верхней одеждой.

На нем была серая парусиновая куртка, а под ней – синее трикотажное белье с круглым вырезом горловины. Одежда не была целостной и рвалась от легкого прикосновения, полиняла и уже частично разрушилась. На трупе были надеты черные брюки и серые трикотажные нижние штаны, подвязанные на поясе красной полоской ткани; на руках – пара нитяных перчаток, на ногах – обувь типа кедов с желтым парусиновым верхом и резиновой подошвой; носков не было.

– Это одежда для физического труда, – сказал Ван Мэн, наклонившись, чтобы сфотографировать все это. – Может, это рабочий-мигрант из сельской местности, приехавший на заработки?

Мы сняли одежду с покойного. Конечно, снять одежду со скелета было несложно, не говоря уже о том, что часть ее просто сгнила. На шейных позвонках скелета свисала веревочка; Ли Чжэн, потянув за нее, вытащила связку ключей из щели между ребрами. Они звякнули, проходя через зазор между ребрами, и у меня вдруг напряглась кожа на голове.

Глаза Ван Мэна вспыхнули от крайнего возбуждения, как будто с помощью этих ключей можно было открыть комнату с сокровищами. Понятно, что ключи и одежда прояснили бы многие вопросы.

Одежду часто можно использовать для опознания, но на этом трупе была одежда самых разных брендов, о которых к тому же никто никогда не слышал.

Мы не знали, кто он такой, почему появился на мостовой опоре и почему от него остался только один скелет, – но всё еще могли заставить его говорить.

На практике процесс осмотра неизвестных трупов в общих чертах примерно один и тот же: в первую очередь устанавливается личность погибшего, а затем выясняются причина смерти и способ ее причинения. Мы, судмедэксперты, владеем различными методами исследования трупа, поэтому не теряемся. В этом случае нам пригождается судебно-медицинская антропология.

Ли Чжэн, проявив инициативу, расправила ладони и ступни скелета. Основываясь на характеристиках черепа, зубов и лобковой кости покойного, она пришла к выводу, что погибший был мужчиной ростом около 173 сантиметров и возрастом около 17 лет.

Получив такие результаты, Ли Чжэн сама была ошеломлена – молодой человек! Какая необъяснимо торжественная минута…

– А что насчет времени смерти? – спросил я Ли Чжэн.

Она по всем правилам ответила:

– Труп уже полностью скелетизирован, костномозговая полость имеет форму пчелиных сот. Одежда слегка истлела, таким образом, время смерти составляет от трех до пяти лет. Но срок смерти должен быть установлен на основании всестороннего анализа с учетом окружающей обстановки.

Ли Чжэн, конечно, очень умна и не слишком много сказала о времени смерти. Я указал на пальто покойного и спросил:

– В тот момент была весна или осень?

Ли Чжэн кивнула – и вдруг указала на искривленную левую ногу покойного:

– Братец Сяохуэй, посмотри!

Я присел на корточки и увидел явную костную шпору на большой берцовой кости правой икры скелета. Костная шпора является проявлением перелома после его заживления и указывает на то, что у погибшего был перелом большеберцовой кости. Судя по анализу ее внешнего вида, время перелома не могло быть недавним. Этот костный нарост был заметно толще, чем другие части, и большеберцовая кость несколько искривлена. При измерении длина левой ноги оказалась на пять сантиметров меньше, чем правой, что свидетельствовало о неправильном лечении перелома, а это, в свою очередь, привело к заживлению с деформацией. Можно было сделать вывод, что покойный при жизни был калекой.

Хромота – это довольно важный признак, который может быть использован для идентификации личности и дает большую уверенность в том, что она, по-видимому, находится уже на расстоянии вытянутой руки.

Кроме этого, у скелета не было никаких других явных переломов. Мы извлекли несколько костей рядом с желудком и приготовились отправить их в муниципальное управление для планового исследования на предмет отравления.

Ли Чжэн, казалось, была чем-то недовольна:

– Братец Сяохуэй, я все время чувствую какое-то беспокойство. Можем ли мы еще что-нибудь сделать?

– Можем… – Я вздохнул. – В настоящее время причина смерти не установлена. Кости погибшего не были существенно повреждены. Он был замурован в мостовой опоре. С точки зрения здравого смысла вполне вероятно, что он умер от удушья, но нам нужно найти какие-нибудь доказательства.

– Да, необходимо решить, была ли он замурован в опоре моста при жизни или после смерти, – задумчиво произнесла Ли Чжэн. – Но как мы можем это решить?

– Не волнуйся, перед нами все-таки целый скелет! – Я улыбнулся, уже поняв, как определить причину смерти.

Я окинул взглядом горку кусков бетона, сложенную в углу, и мне в голову пришла идея. Возможно, на этот раз мы также сможем использовать нетрадиционный метод проверки для идентификации личности…

– Ты когда-нибудь играла с гипсовыми статуэтками, когда была ребенком? – спросил я Ли Чжэн.

Видя ее растерянный вид, я бросил взгляд на куски цемента, лежащие на полу.

– Я поняла! – внезапно воскликнула Ли Чжэн. – Ты потрясающий, братец Лю!

Все верно, я просто хотел использовать эти куски цемента, чтобы собрать заново в единое целое модель для восстановления конкретной формы трупа.

Сказано – сделано. Мы втроем принялись собирать бетонную «броню», которую только что разрезали пожарные, и обмотали ее скотчем, оставив только дыру на макушке.

После всего этого мы с Ли Чжэн молча посмотрели на Ван Мэна.

– Ничего! Для того, чтобы раскрыть дело, любые средства хороши!

Ван Мэн принес две очень большие сумки:

– Это все, что было в наличии на складе.

Вместе мы насыпали гипсовый порошок, который первоначально использовался для закрепления следов, в бетонную оболочку, а затем медленно добавили в него воду. Ожидая, пока гипс затвердеет, я нашел специальную пустую емкость для хранения органов. Емкость была очень большой, и в нее поместили череп и зубы покойного.

Затем я достал из аптечного шкафа несколько бутылок обезвоженного этанола и перелил его в большую емкость. Анатомический кабинет внезапно наполнился сильным запахом водки. Ван Мэн с довольным видом сделал глубокий вдох, всем своим видом демонстрируя наслаждение, а у меня все тело покрылось гусиной кожей.

Череп и зубы были полностью погружены в обезвоженный этанол. Через полчаса произошла волшебная перемена. Корни многих зубов стали оранжево-красными. Это явление называется «розовые зубы» и указывает на то, что покойный перед смертью страдал от удушья.

Явление «розовых зубов» связано с кровоточивостью капилляров слизистой оболочки десен, вызванной гипоксией во время процесса удушения умершего, при этом зубы окрашиваются, а поверхность шейки зуба может казаться розовой или светло-коричнево-красной. Розовые зубы приобретают более яркий цвет после замачивания в спирте, что указывает на наличие процесса гипоксии и удушья.

Поверхность черепа не изменилась, и еще одно волшебное изменение – «тень кости» – не появилось. Форма кости не изменилась, а это значит, что череп не был поврежден.

«Тень кости» – это также профессиональный термин, явление, при котором надкостничные кровеносные сосуды или костные кровеносные сосуды разрываются и кровоточат, а кровь проникает в костную ткань. Как правило, это вызвано внешним воздействием.

– Научилась еще одному трюку! – Ли Чжэн была немного взволнована. – Оказывается, обезвоженный этанол имеет такое волшебное применение…

Я улыбнулся:

– Тебе еще многому предстоит научиться.

Наконец пришло время, и мы втроем, присев на корточки, начали осторожно снимать слой бетонной оболочки, и перед нами предстала белая гипсовая статуя, похожая на живую. Гипс сохранил первоначальную позу покойного: руки подняты над головой, левая нога выпрямлена, а правая поднята. Это было гораздо нагляднее, чем внешний вид костей.

Хотя мы предполагали, что поверхностные ткани тела умершего были несколько деформированы под давлением бетона, в основном они могли отражать внешний вид и особенности формы тела умершего. Это был лучший способ, который мы могли придумать на данный момент.

Итак, покойный был толстым, с круглым лицом; его вес было трудно оценить, но рост в основном совпадал с расчетами Ли Чжэн.

Ван Мэн сделал много фотографий «лица» покойного и сказал, что позже попросит мастера У нарисовать портрет. Мастер У был экспертом по портретам в провинциальном департаменте и довольно известным человеком.

После завершения проверки мы сначала отправили материалы в муниципальное управление, затем по-быстрому перекусили и вернулись в управление около часа ночи. Выпив кофе, чтобы развеять усталость, начали разбираться с результатами внешнего осмотра.

Прежде всего мы сделали словесный портрет погибшего: толстый, круглолицый, хромой юноша мужского пола, работник физического труда и, скорее всего, местный житель, потому что в цементном блоке мы также нашли связку ключей. Затем были проанализированы причина смерти и способ ее причинения: кости и одежда покойного были относительно целыми, на них не было явных следов механических повреждений. У погибшего проявился феномен розовых зубов, а на черепе не было «тени кости». В принципе можно было установить смерть от удушья и исключить черепно-мозговую травму.

У погибшего не было таких признаков перелома шеи, как перелом подъязычной кости; это указывало на то, что причиной удушения было не механическое удушение, вызванное сильным сдавлением шеи, а скорее удушье, вызванное простой гипоксией.

Особая поза покойного на самом деле скрывала проблему – то есть он еще не был мертв в то время, и у него все еще была определенная способность двигаться, когда он был залит цементом, и, очень вероятно, пытался звать на помощь. В результате мы пришли к пугающему выводу – покойник был похоронен заживо! Также необходимо дождаться результатов токсикологического анализа, чтобы исключить отравление.

– Похороненный заживо… Ну не может же быть, что так «забили живую сваю»? – Ван Мэн внезапно уставился на него и пробормотал себе под нос: – Неужели мистика?

При словосочетании «забили живую сваю» у меня сразу же побежали по коже мурашки, хотя это выражение мне было знакомо. Поразмыслив, можно было прийти к выводу, что такая возможность действительно существовала, – в конце концов, местонахождение покойного было несколько специфическим.

Так называемый мистический ритуал «забивания живой сваи» – это своего рода эзотерическая строительная технология в древние времена, ужасающий и зловещий процесс. Как правило, людей – особенно детей – хоронили заживо на строительной площадке до начала строительства, чтобы обеспечить успешное завершение стройки. Но я судмедэксперт и больше верю в силу науки, чем в суеверия.

Я дотронулся до своего затылка:

– Давайте не будем торопиться с выводами. Даже если он был похоронен заживо, возможно еще множество других ситуаций.

– Это могло быть случайное падение, преднамеренный самостоятельный прыжок, а может, кто-то подтолкнул… – Ли Чжэн нахмурилась. – В данном случае характер происшествия соответствует: а) несчастному случаю, б) самоубийству и в) убийству. Определить точнее невозможно.

– Я думаю, что вероятность самоубийства очень невелика… – На самом деле у меня не было уверенности, поэтому я добавил: – Но это также могла быть инстинктивная реакция.

В настоящее время этому делу было невозможно дать четкую оценку, но до тех пор, пока не исключена возможность убийства, мы должны рассматривать его как дело об убийстве.

Само по себе это дело не было сложным. Заливка трупа в бетонную опору – независимо от того, умышленно или нет, и с какой целью – должна была быть связана со строительной бригадой, работавшей на объекте в то время. Но по прошествии многих лет было довольно сложно полностью восстановить картину тех событий.

Увидев, что в кабинете начальника управления Фэна горит свет, я постучался и вошел. После моего доклада он вдавил сигарету в пепельницу. Той же ночью была создана оперативная следственная группа для расследования тех событий и одновременного установления личности погибшего.

На следующий день из физико-химической лаборатории муниципального управления поступило сообщение о том, что в костях, отправленных на экспертизу, не было обнаружено никаких распространенных ядов, то есть было подтверждено, что покойного похоронили заживо.

Не прошло и нескольких дней, как новость об обнаружении тела в мостовой опоре широко распространилась по городу, и даже несколько друзей спросили меня об этом, что заставило меня недоумевать. Все это стало оказывать определенное давление

В ходе углубленной проверки было установлено, что строительство моста Сюаньу началось осенью пять лет назад, а открытие движения по нему состоялось четыре года назад. Через три дня оперативная следственная группа посетила нескольких строителей, участвовавших в стройке в те годы, – и наконец нашла некоторые подсказки.

По словам очевидцев, при строительстве моста возникли некоторые препятствия. По какой-то причине стальная арматура не вбивалась в бетон на одной из мостовых опор. Рабочие строительной бригады очень беспокоились, были приглашены эксперты и даосы. На то, чтобы установить мостовую опору, ушло более десяти дней. В итоге проблема была решена. Однако, к нашему удивлению, все строители, участвовавшие в строительстве моста в тот год, в один голос заявили, что никаких несчастных случаев не было. Могло ли случиться, что покойный был замурован в мостовой опоре так, что никто об этом не узнал? Неужели не было свидетелей?

Когда в расследовании возникли проблемы, двое рабочих вспомнили важную ситуацию: один рабочий исчез, когда строился мост, и, кроме того, он был хромым дурачком.

Услышав слово «хромой», следователи сразу же заинтересовались и стали распутывать ситуацию с хромым дурачком по этой подсказке. Оперативная группа нашла человека, руководившего строительной бригадой в том году. Он сказал, что на строительной площадке действительно мелькал хромой дурачок. Он был временным работником, проработал недолго, ушел внезапно, не попрощавшись, и больше никогда не заходил на стройку. А строительство продолжилось. С тех пор его никто и никогда не видел.

У паренька были проблемы с мозгами, он был глуп и работал плохо. К тому же он был временным работником, поэтому никто не обратил на это внимания. Ни семья, ни строительная бригада не сообщали о каком-либо преступлении.

Оперативная следственная группа показала его портрет для опознания, и бригадир, лишь взглянув на него, сразу ответил:

– Это он!

После еще двух дней расследования оперативная следственная группа все проверила и выяснила, что хромого дурачка звали Ли Чаншэн; он жил в деревне Сяокан, примерно в трех километрах от моста Сюаньу. Чтобы установить личность погибшего и выяснить правду, мы проследовали за оперативной следственной группой в дом Ли Чаншэна в деревне Сяокан и встретились с его родителями, младшими братом и сестрой.

Отцу Ли Чаншэна было чуть за 40, он выглядел прямым и честным человеком. После того как оперативная группа объяснила свои намерения, мужчина немного удивился. А когда увидел снятую со скелета связку ключей, воздух вокруг него, казалось, застыл на несколько секунд. Он сразу же сказал, что его сын Ли Чаншэн действительно не был дома в течение пяти лет и, по его оценкам, давно уже где-то умер.

Когда его попросили рассказать о сыне, мужчина расстроенно сел на диван и закурил сигарету; дым окутывал его лицо, и казалось, что он не хочет говорить ни слова.

Мать Ли Чаншэна говорила много; вытирая дорожки слез, она рассказала нам о своем сыне. Как старший сын в семье, Ли Чаншэн с детства подавал большие надежды. Его назвали Чаншэн, что означает «долгая жизнь» и «пожелание столетнего возраста».

Ли Чаншэн был красив с детства, а также очень умен. Если б не лихорадка, которая сожгла его мозг, он мог бы сегодня жениться и завести детей.

Из-за того, что у Ли Чаншэна не хватало мозгов, он реагировал гораздо медленнее, чем обычные люди, и со временем получил прозвище «Ли Дурачок».

Из-за своей глупости Ли Чаншэн часто подвергался травле со стороны одноклассников и вообще всяких бездельников в деревне. Он еле-еле доучился до второго класса и бросил учебу в школе. Видя, что сын безнадежен, его родители одного за другим родили младшую сестру и брата, которые теперь тоже учатся в средней школе.

Сестра Ли Чаншэна рассказала, что потехи ради он часто ходил рыться на мусорную свалку и, если находил что-нибудь интересное, то забирал себе в качестве игрушки. Когда сестра говорила об этом, на ее лице не было печали, только выражение отвращения.

А почему Ли Чаншэн стал хромым, об этом его семья не смогла ничего рассказать. Они просто вспомнили, что однажды сын вернулся домой хромая. Предполагается, что его обидели на улице. Это было частым явлением, и семья ничего не могла с этим поделать.

Позже отец отправил Ли Чаншэна в строительную бригаду для выполнения кое-каких мелких работ. Хотя зарабатывал он немного, но каждый месяц приносил какие-то деньги в семью и даже покупал небольшие подарки своим младшим брату и сестре. Хотя бог обделил Ли Чаншэна разумом, у него было доброе сердце.

Я взял кровь у родителей Ли Чаншэна и отправил ее в лабораторию ДНК для анализа и сравнения. Не было никаких сомнений в том, что погибший – Ли Чаншэн.

После того как личность погибшего была установлена, оперативная группа снова вышла на бригадира. Тот был очень озадачен этим вопросом и сказал нам, что понятия не имеет, почему Ли Чаншэн был замурован в мостовой опоре.

Следователи также посетили нескольких человек, входивших в то время в строительную бригаду. Все они заявили, что не понимают сути дела, и их мнение было на удивление одинаковым.

Я подумал о двух вариантах: один из них заключался в том, что они действительно не понимают сути дела; другой вариант – они все вместе сговорились давать одинаковые показания.

В тот день, когда пришли результаты анализа ДНК, я был занят. Ли Чжэн вернулась и рассказала мне, что родители Ли Чаншэна не выглядели очень грустными; наоборот, они были необычно спокойны. Коллеги из сочувствия предложили им в том же году подать иск в строительную компанию и потребовать компенсацию. Семья Ли Чаншэна прислушалась к нашему предложению. Обе стороны быстро пришли к соглашению, но строительная компания заплатила родителям Ли Чаншэна всего десять тысяч юаней.

Это стало неожиданностью для нас. В конце концов, это же вопрос жизни и смерти! Почему эта история заканчивается так легко? Более того, сумма компенсации была слишком мала, и я действительно не понимал, о чем думала семья погибшего. Но они потеряли интерес к этой теме, что мы могли с этим поделать?

Хотя следствие по делу прекратилось, разговоры о нем широко распространились по округе, и вскоре это происшествие стало горячей темой на улицах и переулках, становилось все более загадочным, и даже появились его различные версии…

Хотя существовали различные признаки того, что Ли Чаншэна, вероятно, столкнули вниз и «забили живой сваей», не было достаточных доказательств, подтверждающих это. Члены семьи покойного не хотели продолжать тяжбу, и мы чувствовали бессилие.

Я тактично отклонил просьбу семьи покойного забрать кости Ли Чаншэна. Мы также посетили нескольких соседей его семьи. Все они сообщили об одном: после исчезновения Ли Чаншэна в течение двух лет семья построила новый дом, их благосостояние значительно улучшилось.

Команда криминальной полиции посетила одного за другим нескольких рядовых работников строительной бригады. Их показания были противоречивыми, некоторые – расплывчатыми; кто-то просто говорил, что ничего не знает и вообще не может сказать что-то определенное.

Все коллеги были подавлены; казалось, что все силы ушли в пустоту, словно мы били кулаком по хло́пку. В конце концов, силы полиции ограниченны… Руководство попросило нас собраться с силами. Именно в этот момент в отдел криминальной полиции поступил таинственный звонок, в котором говорилось, что кто-то хочет сообщить нам информацию о Ли Чаншэне. Это взволновало меня.

Звонивший был парнем примерно того же возраста, что и Ли Чаншэн. Он рассказал полиции, что в то время тоже работал на стройке. В тот день, когда Ли Чаншэн исчез, бригадир предоставил этому парню выходной. Тот пошел в интернет-кафе поиграть в компьютерные игры. Когда он вернулся вечером, то смутно видел родителей Ли Чаншэна, возвращавшихся со строительной площадки. Со следующего дня он больше никогда не видел Ли Чаншэна, все перестали упоминать о нем, и никому не было до него дела.

… Я чувствую себя очень неуютно, и мне трудно смириться с этим. Прошло столько времени, а убедительных доказательств нет, и дело остается только закрыть…

В тот день, когда семья покойного получила тело для кремации, я снова встретился с родителями Ли Чаншэна. Вполне возможно, что после кремации образ Ли Чаншэна будет постепенно стираться из их памяти, а затем медленно исчезнет. Похоже, что скоро он будет мертв полностью.

Гипсовую статую на некоторое время поставили в угол лаборатории, и можно было подпрыгнуть от страха, встретившись с ее холодным взглядом.

17. Пытался ли сбежать заключенный, утонувший в выгребной яме, или это было самоубийство?

Вообще говоря, судебно-медицинские эксперты используют ректальную температуру в качестве основной температуры внутри трупа, чтобы определить время смерти.

В это время года температура тела среднестатистического человека падает в среднем на 1 градус Цельсия в час в течение 10 часов после смерти. Это самый простой метод. Конечно, я также буду использовать более точный «метод комплексных параметров».

В октябре 2012 года, в самый обычный день, после окончания работы мы как-то разговорились в офисе. Ли Чжэн внезапно спросила об одном случае, о котором я упоминал ранее, когда Ван Мэн выуживал труп из выгребной ямы. Видя, до какой степени разгорелось ее любопытство, я полушутя спросил:

– А ты уверена, что хочешь слушать?

– Уверена!

– Не боишься, что потом не сможешь ужинать?

– Не боюсь!

…Это было самое «ароматное» дело из всех наших дел, которые мы когда-либо вели вместе с судмедэкспертом Чжао при его жизни.

Стояла сухая и приятная осенняя погода, когда во второй половине дня судмедэксперта Чжао вызвал заместитель начальника управления Линь, отвечавший за уголовные расследования.

– Расследование дел, случившихся в стенах тюрьмы, находится непосредственно в ведении прокуратуры, но вы также знаете, что судмедэксперты прокуратуры – профессионалы лишь в бумажной работе. А когда дело доходит до реалий… – Директор Линь похлопал судебного медика Чжао по плечу: – Государственные правоохранительные органы – это одна семья, так что съездите туда.

Через час судебный медик Чжао вместе со мной и Ван Мэном приехали в тюрьму Наньфэн, расположенную в пригороде. В первый раз в моей жизни я был в тюрьме. Такое ощущение, что я попал в крепость. Снаружи высочайшие стены и колючая проволока вокруг, на стенах посты, усиленная охрана, строгие меры безопасности… Пройдя через толстые железные ворота, метров через десять встречаешь еще одни большие железные ворота, которые заставляют людей чувствовать себя подавленными, и даже дышать становится трудно.

Тщательно проверив наши документы, вооруженный полицейский открыл дверь магнитной карточкой и повел нас в конференц-зал. От местного кондиционера у меня волосы мгновенно встали дыбом. Температура в конференц-зале была очень низкой, народу набилось не протолкнуться, но обстановка была очень оживленной, не такой строгой и холодной, как снаружи. Судмедэксперт Чжао занял место за столом для совещаний, а мы с Ван Мэном сели в углу.

Администрация тюрьмы сообщила о результатах предварительного расследования: около 14:30 заключенный по имени Инь Чуань исчез, когда пошел в отхожее место. На входе в отхожее место есть камера видеонаблюдения, но внутри камеры нет. Во время собрания была продемонстрирована видеозапись наблюдения на входе в отхожее место.

В 14:05 внутрь вошли три человека в тюремной форме.

Через некоторое время двое заключенных вышли и стали болтать у двери.

В 14:33 эти двое заключенных снова зашли внутрь, но вскоре в панике выбежали оттуда, их движения были хаотичными. Они сообщили в тюремную полицию о том, что Инь Чуань исчез.

Я посмотрел на часы, висевшие на стене конференц-зала: 16:05, то есть все произошло совсем недавно.

Заключенный исчез в никуда в тщательно охраняемой и хорошо управляемой тюрьме. Это звучало как сюжет для сборника сказок «Тысяча и одна ночь», но исчезновение Инь Чуаня было абсолютно достоверно.

Согласно признаниям двух заключенных, они вышли после того, как помочились, некоторое время подождали снаружи, а затем вновь зашли в отхожее место, чтобы позвать Инь Чуаня, но обнаружили, что его там нет.

Администрация тюрьмы немедленно вызвала полицию для проведения обыска.

Отхожее место, о котором шла речь, отличалось от современных туалетов. Это были старомодные отверстия для сидения на корточках; несколько отверстий расположены в ряд, между ними нет перегородок.

Наблюдение за отхожим местом велось со всех сторон, тупиков не было, заключенный не мог никуда деться, даже если б ему приделали крылья; он мог лишь упасть в выгребную яму.

Тюрьма сообщила об этом инциденте по инстанциям, информация пошла наверх уровень за уровнем, и в итоге прокуратура направила людей для расследования, а также специально связалась с управлением общественной безопасности, чтобы прислали подкрепление в виде группы судебно-медицинских экспертов.

Судебный медик У из прокуратуры подошел и сказал несколько вежливых слов судмедэксперту Чжао. Это означало, что дальше нам придется изрядно потрудиться.

Судебный медик Чжао начал действовать быстро и решительно, заявив, что, поскольку это наша работа, мы должны сделать ее как можно скорее. Руководство продолжило обсуждение в конференц-зале необходимых мер, призванных решить сложившуюся проблему. А мы повернулись лицом к

Отхожее место было расположено в северо-западном углу тюрьмы, рядом с внутренней стеной; в 20 метрах от этой стены проходила вторая стена.

Сначала мы подошли к выгребной яме за стеной, которая была закрыта несколькими большими железными листами, каждый из которых в свою очередь был заперт на огромный висячий замок. Между двумя соседними железными листами оставалась щель размером с кулак.

По распоряжению прокуратуры администрация тюрьмы прислала сотрудников, чтобы открыть крышки выгребной ямы, которая была полна темно-зеленой жижи, кишащей опарышами. На солнце летали мухи; их жужжание сопровождалось невероятной вонью от дерьма, сила и концентрация которой могла поразить кого угодно. Все – за исключением судмедэксперта Чжао, меня и Ван Мэна – отступили на несколько шагов.

По сравнению с запахом трупов запах от выгребной ямы действительно был понежнее – вероятно, потому, что дерьмо уже прошло процесс ферментации и белок почти разложился. Но тут мне ударил в нос резкий запах сероводорода, и я невольно закашлялся.

Сотрудник тюрьмы принес длинные бамбуковые шесты и стал ворошить ими в выгребной яме, а вскоре закричал:

– Там человек!

Судмедэксперт Чжао взял бамбуковый шест и несколько раз ткнул им в яму, а затем кивнул. Достал бамбуковый шест, посмотрел на пятна дерьма на нем и пришел к выводу, что глубина выгребной ямы составляет около 1,5 метров. Похоже, заключенный действительно утонул здесь.

Затем перед администрацией тюрьмы была поставлена задача по откачке фекалий. Судмедэксперт Чжао проинструктировал их уведомить нас, как только тело будет обнаружено.

Сначала мы отсмотрели отхожее место. Как уже говорилось, оно было старого типа, с отверстиями для сидения на корточках, но в нем не было такого сильного запаха мочи и дерьма, как я предполагал, и пол был очень чистый. Судебный медик Чжао, казалось, понял мои сомнения:

– В тюрьме нет недостатка в рабочей силе.

Заключенный упал в выгребную яму, так что пришлось проверить все отверстия в отхожем месте одно за другим. Они были такими же, как и пол, то есть сделаны из цемента. Измерения показали, что ширина отверстия для сидения на корточках составляла 20 сантиметров, глубина – 0,5 метра, а угол наклона – 45 градусов.

– Трудновато упасть в такое отверстие… – Ван Мэн нахмурился. – У кого, интересно знать, такая узкая задница?

Действительно, при ширине в 20 сантиметров в это отверстие не мог помещаться таз взрослого человека.

– Пролезть прямо определенно невозможно, но что, если попробовать пролезть боком? – пробормотал судмедэксперт Чжао, уставившись на отверстие. – Но лезть таким образом кажется неразумным. Кто же ходит в туалет боком?

Я ответил:

– Можно проявить инициативу и попытаться влезть, если только у тебя не застрянет голова.

Помнится, в детстве у нас в доме установили решетку из вертикальных железных прутьев для защиты от воров. Я был непослушным и часто пытался проверить, сможет ли моя голова пролезть сквозь нее. Если б она пролезала, то тело определенно смогло бы пролезть тоже. В то время я также сформулировал теорию о том, что «поворот головы означает пролезание тела».

Судебный медик Чжао кивнул:

– На данный момент нелегко проанализировать мотивацию этого человека. Давайте не будем спешить с выводами и продолжим расследование.

Вскоре мы обнаружили, что одно из отверстий в отхожем месте выглядит странно по сравнению с другими. Его внутренние стенки были скользкими, как будто их только что запачкали. На отверстии и вокруг был тонкий слой пыли. Ван Мэн обнаружил на боковой поверхности отверстия отпечатки двух ладоней. Казалось бы, в таком месте отпечатков ног должно быть больше, чем отпечатков рук.

Отпечатки ладоней были направлены пальцами наружу, а ладони обращены в сторону отверстия. Они были не параллельны и слегка направлены внутрь. Я сразу же нарисовал картинку в своем мозгу: в отверстии отхожего места болтается тело человека, руки которого вцепились в бортик отверстия.

Ван Мэн сделал несколько снимков этих отпечатков. В тот момент, когда сработала вспышка, я смутно разглядел, что на внутренней стороне стенки отверстия было нечто несколько отличающегося цвета. Быстро принесли поисковый фонарь, чтобы осмотреть стенки отверстия. На самом деле они оказались не таким гладкими, как казалось на первый взгляд. При ярком боковом освещении стали заметны многочисленные мелкие неровности и ямки. Наконец я ясно увидел, что на тех участках, которые отличались цветом, есть следы крови.

Я достал ватный тампон из чемодана-укладки для криминалистического обследования, извлек предполагаемое пятно крови и проверил его с помощью тестовой бумаги. Это действительно была человеческая кровь.

Сначала мы подумали, что тело заключенного терлось о стенку отверстия выгребной ямы во время спуска, в результате чего вытекла кровь и образовались кровавые следы. Во-вторых, на самом теле заключенного могла быть кровь, оставшаяся на стенке отверстия.

Но я сразу же подумал и о другой возможности. Если в кале заключенного была кровь, на нем также могли остаться кровавые следы. Похоже, что источник следов крови можно будет определить только после получения результатов анализа ДНК.

Ван Мэн, задерживая дыхание, продолжал поиски на стенках отверстия. Спустя время он облегченно выдохнул:

– Пожалуй, это действительно так!

Затем достал пакет с вещественными доказательствами и аккуратно положил в него материалы, собранные со стенки выгребной ямы. При этом сообщил мне, что нашел и волокна одежды.

Заглянув в отверстие, я заметил, что уровень жижи в выгребной яме постепенно понижается. Рев машины за соседней стенкой внезапно прекратился, и раздались крики:

– Учитель Чжао, он почти появился!

Естественно, мы не могли проникнуть в выгребную яму через «очко», поэтому нам пришлось сделать крюк и зайти сзади. Мы увидели множество людей, окруживших край выгребной ямы. Я заглянул в нее. Там лежал человек – выражаясь точнее, человекообразный объект. На поверхности фекальных масс появилось что-то. Как судебный медик, я мог классифицировать это «что-то» как плечо и спину трупа.

Мертвую тишину наконец нарушил судмедэксперт Чжао:

– Сяохуэй и Ван Мэн, готовьтесь спуститься и достать его.

Люди, стоявшие вокруг, казалось, вздохнули с облегчением, а судмедэксперт Чжао продолжил:

– Попросите тюремную администрацию прислать несколько человек на помощь и принести несколько веревок покрепче.

Мы с Ван Мэном надели перчатки, изолирующие костюмы, резиновые сапоги, встали на лестницу

Мы с Ван Мэном быстро надели на руки и ноги покойного несколько пакетов для вещественных доказательств. В этом-то и заключалась главная цель судмедэксперта Чжао, который специально отправил нас вниз, чтобы защитить тело и избежать вторичных повреждений или уничтожения вещественных доказательств в процессе подъема трупа. Сверху спустили две веревки, мы с Ван Мэном взяли по одному концу и начали обвязывать и закреплять тело. Стоя в липкой жиже, привязали веревки к груди и пояснице покойника.

Обвязав тело, я указал пальцем вверх, не в силах произнести ни слова. Люди наверху потянули веревки, мы с Ван Мэном осторожно поддавливали снизу, и тело начало поддаваться. Оно медленно поднялось со дна ямы, с него стекали фекалии.

Мы с Ван Мэном вскарабкались по лестнице. Судмедэксперт Чжао протянул руки и помог нам подняться.

В толпе людей немедленно освободилась пустая «поляна»; выражение лиц у всех можно было бы охарактеризовать как максимально отстраненное. Судебный медик У из прокуратуры, казалось, хотел подойти и пожать нам руки, но тут же убрал их, отметив лишь:

– Вы двое усердно потрудились!

Мы с Ван Мэном действительно были не в настроении разводить политесы и не смогли даже выдавить из себя три дежурных слова «нам не сложно».

Увидев труп, толпа стала высказываться наперебой в том духе, что хороший человек не стал бы прыгать в выгребную яму. Одни говорили, что это убийство, другие – что это несчастный случай, случайное падение; третьи – что это самоубийство. Обстановка стала немного сумбурной.

Судмедэксперт Чжао прижал руки к груди:

– В наши служебные обязанности не входит извлечение тела, но, когда вы двое спустились и забрали его, я наконец успокоился. Позже я отведу вас на дезинфекцию.

То, что судебный медик Чжао назвал словом «дезинфекция», думаю, из всех присутствующих было вполне понятно только Ван Мэну и мне. На самом деле это означало употребление водки.

После того как тело было извлечено, его положили плашмя на землю, сохранив при этом первоначальную позу с вытянутыми вперед руками и естественно согнутыми ногами. Весь труп был покрыт неровным слоем фекалий, из-под которых местами проглядывала серая ткань тюремной униформы.

Начинало темнеть. Судебный медик Чжао жестом велел нам с Ван Мэном снять изолирующие костюмы, вызвал по телефону машину для транспортировки трупов и начал подготавливать тело к транспортировке в анатомический кабинет для дальнейшего обследования. Судебный медик У из прокуратуры дал указание администрации тюрьмы обеспечить охрану места происшествия и предложил дождаться результатов вскрытия, чтобы обсудить дальнейшие мероприятия. Затем он посмотрел на свои наручные часы и спросил:

– Лао Чжао, доклад запланирован сегодня на десять часов; как думаете, вы успеете?

– Будем стараться изо всех сил. – Судмедэксперт Чжао на мгновение задумался. – Члены семьи подписали уведомление?

– В данный момент администрация тюрьмы беседует с членами семьи; я попрошу их передать подписанное «Уведомление о вскрытии трупа» позже. – И судебный медик У отдал соответствующее распоряжение людям, стоящим рядом с ним.

Мы тут же помчались в анатомический кабинет. По дороге я высказал свои сомнения судебному медику Чжао. Покойный, очевидно, утонул в выгребной яме; зачем нам его вскрывать?

Судмедэксперт Чжао ответил, что покойный был заключенным и место его смерти – тюрьма, поэтому причина смерти и ее характер должны быть точно установлены. Кроме того, как сотрудники экспертной службы, мы должны быть непредвзятыми – и выносить суждения, основываясь не на сиюминутной ситуации в расследовании, а на результатах осмотра места происшествия и вскрытия.

– Не думайте об этом происшествии как об обычном несчастном случае – к нему надо отнестись как к уголовному делу. Судебные медики должны делать все, что в их силах, и стремиться восстановить истину.

Слова судмедэксперта Чжао заставили меня смутно почувствовать, что сам инцидент может оказаться еще более серьезным, чем просто уголовное дело, и бремя, лежащее на моих плечах, стало еще тяжелее.

Анатомический кабинет был полон людей, включая судебного медика У из прокуратуры и его помощников, а также нескольких коллег из тюрьмы. «Уведомление о вскрытии трупа» еще не привезли, но мы не могли ждать. Сначала нужно было провести внешний осмотр тела.

После кратких приветствий под пристальными взглядами всех присутствующих и безостановочной видеосъемкой несколькими камерами во всех направлениях мы приступили к работе по осмотру трупа. Заключенный умер в тюрьме. Это дело должно быть тщательно расследовано, и все придавали ему большое значение.

Во время вскрытия у меня вдруг возникло ощущение, что за мной наблюдают, и я слегка напрягся.

Труп на столе для препарирования был покрыт фекалиями и личинками, из прожекторов бестеневых ламп струился ровный желто-белый свет. Я взял водопроводную трубу, включил форсунку и отрегулировал подачу воды на минимум, стараясь, чтобы фекалии, смытые водой, не выплеснулись за пределы анатомического стола. Я тщательно мыл тело, и постепенно начала проступать одежда покойного. После того как Ван Мэн сделал снимок, я первым делом осмотрел ее. Покойный был полностью одет, ткань в области груди и ягодиц была несколько изношена.

В карманах одежды покойного были обнаружены несколько кусков железной проволоки разной толщины, согнутой определенным образом. Мы на время отложили их в сторону и занялись телом.

Поскольку трупное окоченение уже наступило, потребовалось некоторое усилие, чтобы раздеть труп. К счастью, на покойном был только один слой одежды, а под ним – черные трусы.

Покойный оказался очень худым; можно было легко разглядеть выступающие передние верхние ости подвздошных костей, вдавленный живот, ключицы и ребра.

– Слишком худой… – Ван Мэн покачал головой.

Я достал полотенце, вытер лицо покойника и удалил фекалии из его носа и ушей. Перед нами наконец предстало лицо покойного. Хотя у него были короткие волосы и заметная лысина, это никак не сказывалось на его красивом лице. Тонкие брови, узкие веки, высокая переносица, тонкие губы, угловатое лицо – настоящий красавец.

– Да это же Инь Чуань! – уверенно сказал сотрудник тюрьмы.

Я достал линейку и измерил труп. Рост покойного был 170 сантиметров, что было меньше, чем казалось визуально – возможно, потому что он был слишком худым.

Я специально измерил размеры головы покойного: фронтальная проекция 15,3 сантиметра, сагиттальная проекция – 18,3 сантиметра. Такая голова могла пролезть через «очко» отхожего места шириной 20 сантиметров. Соответствие с теорией «поворота головы и тела» и возможность попадания в выгребную яму через отверстие подтверждалось данными.

После удаления грязи труп стал выглядеть очень «посвежевшим», и когда я прикасался к нему рукой, то смутно ощущал его низкую температуру.

Для трупов с коротким временем наступления смерти также могут быть использованы некоторые специальные методы исследования – например, измерение температуры трупа или определение содержания ионов калия в стекловидной жидкости. Под температурой трупа понимается температура тела человека после его смерти. Из-за прекращения обмена веществ тепло больше не вырабатывается, а первоначальное тепло трупа непрерывно рассеивается, так что температура трупа постепенно падает до температуры окружающей среды или ниже; это называется посмертным охлаждением.

К факторам, влияющим на посмертное охлаждение трупа, в основном относятся внешние факторы окружающей среды и факторы самого трупа. Внешними факторами окружающей среды являются в основном температура и влажность, а факторами самого трупа – в основном возраст, упитанность, причина смерти и так далее.

Стоит отметить, что при некоторых особых причинах смерти, таких как внезапная смерть, сепсис, солнечный удар, тепловой удар, механическая асфиксия, черепно-мозговая травма, столбняк, отравление, сопровождающееся сильными судорогами перед смертью, и тому подобное, температура тела умершего снижается медленно, а у некоторых даже повышается в течение длительного времени. На короткий промежуток времени она может превысить 37 градусов по Цельсию, а иногда даже достигает 45 градусов. Вообще говоря, судебные медики используют ректальную температуру в качестве основной температуры внутри трупа, чтобы определить время смерти.

Сначала точно измеряют ректальную температуру, а затем, используя столбчатую диаграмму ректальной температуры и таблицу корректирующих параметров, учитывающих влажность окружающей среды, температуру, вес умершего, одежду и так далее, получают более объективное и уточенное значение.

Я достал специальный термометр для измерения температуры тела трупов и приготовился измерить ректальную температуру трупа. В соответствии с правилами термометр вводится в задний проход на 15 сантиметров и как можно дальше от задней стенки малого таза, чтобы избежать ошибок, вызванных низкой температурой в малом тазу.

Через несколько минут я достал термометр, но когда собрался снять показания, то обнаружил, что на термометре много вязкой жидкости, смешанной с несколькими мазками красного цвета. Однако, похоже, это никак не повлияло на полученные значения. Я повернулся и посмотрел на настенные часы, которые показывали 18:51.

– Хм? – Судмедэксперт Чжао, склонив голову, внимательно посмотрел на термометр; выражение его лица постепенно становилось серьезным. Через некоторое время он поднял голову и сказал мне: – Проверь задний проход.

Я с усилием раздвинул трупу ноги, обнажил задний проход и тщательно осмотрел его. Там оказалось много рваных ран, как старых, так и свежих. Что касается такого рода травм, то сначала я подумал, что у покойного, возможно, долгое время был запор. Когда густой и твердый кал проходит через задний проход, он может порвать анальный сфинктер.

– Принеси анальный тампон.

Я взглянул на судмедэксперта Чжао, и тот многозначительно кивнул.

Дабы гарантировать, что процесс осмотра не приведет к вторичному загрязнению важных материалов, я просто сразу собрал все материалы, которые могли быть извлечены, включая ногти, мазки из полости рта, мазки из сосков и даже с полового члена. Затем проткнул шприцем глазные яблоки покойного с обеих сторон и извлек около 2 мл стекловидной жидкости. Стекловидное тело в меньшей степени подвержено воздействию внешнего мира, его нелегко загрязнить или испортить. Это хороший контрольный материал для химического обследования трупов.

Согласно исследованиям, взаимосвязь между изменениями внутреннего состава стекловидного тела и ДНС (давностью наступления смерти) относительно стабильна, особенно концентрация ионов калия в стекловидной жидкости в значительной степени положительно коррелирует с ДНС, и время после смерти может быть рассчитано в соответствии с уравнением.

Как судебный медик, имеющий специальное образование, я перепробовал все методы тестирования, какие только смог придумать. Сделав это, я начал внимательнее рассматривать лежащий передо мной труп.

В целом у погибшего были явные признаки удушья. Весьма вероятно, что он утонул в выгребной яме, но это отличалось от обычного утопления. На этот раз жидкость представляла собой смесь кала и мочи.

Хотя на поверхности тела не были обнаружены смертельные повреждения, однако повреждений вообще было очень много. На обеих сторонах груди покойного имелись шелушащиеся ссадины, и было очевидно, что это прижизненная реакция живого организма. Я нажал на обе области повреждений и сказал судебному врачу Чжао:

– Судя по направлению повреждения, усилие должно было приходиться снизу вверх, и ребра, похоже, сломаны.

Перевернув труп, мы увидели множество параллельных вертикальных кровоподтеков на ягодицах. Очевидно, это тоже была прижизненная реакция организма. Аналогично, направление силы должно было быть снизу вверх.

Ссадины на коже в двух этих местах напомнили мне о следах крови, обнаруженных на стенке отверстия в отхожем месте. Если будет установлено, что предполагаемые следы крови принадлежат покойному, мы в принципе сможем сделать вывод, что тот попал в выгребную яму при жизни, а не был брошен в нее после смерти.

Кроме того, у покойного было много застарелых подкожных кровоизлияний на руках и спине. Поскольку это не было смертельными травмами, никто не обратил на них особого внимания. А вот несколько параллельных шрамов на левом запястье жертвы привлекли мое внимание. Они были похожи на следы от ударов ножом, но шрамы были беспорядочными, и каждый из них был неровным.

Следы от ножа чаще встречаются у самоубийц. Может быть, он когда-то резал себе запястье? Я взглянул на судмедэксперта Чжао, но тот молчал.

Чтобы помочь Ван Мэну снять отпечатки пальцев с покойного, я взял его кисти. У пострадавшего были царапины на тыльной стороне обеих кистей. Кроме того, на ладони правой руки была круглая ранка, похожая на укол иглы. Я вдруг вспомнил о железных проволоках в кармане пострадавшего.

Ван Мэн некоторое время внимательно рассматривал отпечатки пальцев, затем кивнул:

– Это те же отпечатки, что и на краю отверстия в отхожем месте.

Иногда все складывается удачно. Как только я закончил читать формуляр на вскрытие, нам доставили «Уведомление о вскрытии трупа». Судмедэксперт Чжао взял его и убедился в том,

Пока он надевал перчатки, я приготовил скальпель и приступил к работе.

В соответствии с общепринятыми анатомическими процедурами, сначала были вскрыты грудная клетка и брюшная полость жертвы, и было обнаружено, что 5-е и 6-е ребра с правой стороны сломаны. Кости на сломанных концах были острыми, а в тканях имелось кровотечение, указывающее на то, что эти переломы свежие. Поскольку на поверхности тела имелись кожные ссадины, соответствующие переломам, мы посчитали, что переломы ребер могли образоваться в результате сдавливания или ушиба. Конечно, было нельзя полностью исключать, что они были вызваны ударом.

Сделали разрез вдоль реберного хряща, удалили переднее ребро и грудину. На поверхности правого легкого обнаружилось небольшое отверстие, а в правой грудной полости – небольшое количество крови. Зачерпнули ее ложкой и отмерили – 100 миллилитров. Местоположение разрыва в правом легком соответствовало местоположению перелома ребра; очевидно, что отломанный конец проткнул легкое.

В обоих легких было много точек кровоизлияния. Вскрыли перикард; в стенках сердца также обнаружились точки кровоизлияния. Это был явный признак удушья.

Вскрыли стенку желудка. Его содержимое уже полностью опорожнилось. Разрезали двенадцатиперстную кишку и обнаружили, что в ней осталось небольшое количество пищи. Предположительно смерть наступила через 2–3 часа после приема пищи. В тюрьме едят строго по распорядку, в 12 часов, поэтому смерть наступила в период с 14 до 15 часов, что в основном соответствовало предыдущим данным.

Конечно, это был всего лишь приблизительный вывод. У нас еще будут посмертные анализы стекловидного тела, но эти два результата их анализов придут не так быстро.

Рассекли кожу на голове трупа. Под ней оказались множественные гематомы. Похоже, они не были свежими. Череп цел, никаких повреждений. После трепанации черепа не было обнаружено никакого кровотечения или повреждения мозговой ткани.

Наконец была рассечена шея. Подъязычная кость осталась целой. Разрезали трахею – и обнаружили, что на ее внутренней стенке скопилось много желто-коричневой жидкости и зернистых частиц. После тщательной идентификации было установлено, что это фекальные воды из выгребной ямы. Такой же состав был обнаружен в надгортаннике и верхней части пищевода.

После завершения анатомического исследования были взяты кровь, стенки желудка и другие материалы для анализа.

Было еще рано. Судебный медик Чжао отклонил приглашение представителей прокуратуры и тюрьмы подкрепиться. Сначала он отправился в муниципальное управление для проверки, а затем пригласил нас с Ван Мэном на ужин, но на полпути развернулся.

– Я боюсь, что вашу одежду теперь уже невозможно отстирать. Мы – сотрудники технического отдела, поэтому в любой ситуации должны вести себя как можно более пристойно.

Судебный медик Чжао купил мне и Ван Мэну по новому комплекту подходящей одежды, заставив нас прослезиться от благодарности.

Сначала мы вернулись в филиал, чтобы принять душ, переодеться и поужинать в ресторане с хого, расположенном рядом со входом в наш филиал полицейского управления. Нельзя сказать, что судебный медик Чжао не выполнил своего обещания – он предложил нам с Ван Мэном пройти «дезинфекцию».

После инцидента с выгребной ямой у меня пропал аппетит, поэтому я взял немного овощного тофу и сварил его. Ван Мэн же оказался гораздо круче меня. Он по очереди набивал рот говядиной, бараниной и морепродуктами, как будто ничто в этом мире не могло повлиять на его аппетит.

После ужина мы сели в автомобиль, который вел Ван Мэн; еще не было и десяти часов, как мы уже прибыли в тюрьму. Конференц-зал был ярко освещен; за столом для совещаний было полно народу. Пустовали только три места – было очевидно, что они были приготовлены для нас.

После того как мы уселись, официально началось слушание дела. Администрация тюрьмы кратко описала ситуацию с Инь Чуанем и сообщила о ходе расследования инцидента. Хотя показания двух заключенных в целом совпадали и не противоречили друг другу, однако ничего ценного сказано ими не было.

Инь Чуань, пол мужской, 26 лет, был приговорен к 15 годам тюремного заключения за изнасилование и переведен в эту тюрьму три месяца назад. Вел он себя хорошо и соблюдал дисциплину.

Вначале в тюрьме подозревали, что Инь Чуаня убили двое заключенных, которые вместе с ним ходили в туалет. В конце концов, они были последними, кто контактировал с ним. Однако записи видеонаблюдения показали, что эти двое вышли из туалета вскоре после того, как зашли туда, и, по-видимому, у них не было времени совершить преступление. Поэтому следующая версия заключалась в том, что Инь Чуань упал в выгребную яму случайно. Но вероятность того, что взрослый человек случайно упадет в узкое отверстие отхожего места, была слишком мала. Таким образом, в тюрьме предположили, что Инь Чуань, скорее всего, покончил с собой – и нашли множество доказательств этого.

Тюрьма регулярно и в установленное время проводит медицинские осмотры заключенных. Некоторое время назад было обнаружено, что вес Инь Чуаня неуклонно снижается. Было проведено детальное обследование, но никаких заболеваний не обнаружили.

Однако во время недавнего медицинского осмотра врач обнаружил, что у Инь Чуаня травма на запястье; предположительно, это было покушение на самоубийство или членовредительство. Инь Чуань отказался признать, что он пытался совершить подобные действия, заявив, что случайно поцарапал запястье во время работы. У сотрудников тюрьмы имелись подозрения, но возможность разобраться не представилась.

Поскольку вес Инь Чуаня все время снижался, администрация тюрьмы заподозрила, что он объявил голодовку, и позже стала давать ему дополнительное питание, но эффект от этой меры был неочевиден. Тюрьма специально направила психиатра для проведения психологической консультации с Инь Чуанем. По словам психиатра, тот находился как под большим стрессом, так и в состоянии повышенной тревожности, а также, вероятно, имел склонность к членовредительству или даже суициду.

Короче говоря, у Инь Чуаня были следы членовредительства, его вес снижался, он находился в состоянии стресса и был склонен к самоубийству. Эти обстоятельства виделись достаточными, дабы доказать, что у него был мотив для самоубийства.

Что касается того, почему он решил покончить с собой в туалете, то тюремное начальство поняло это так: в других частях тюрьмы установлен надзор, и покончить с собой непросто, поэтому он решил сделать это в туалете, который не фиксируется камерами видеонаблюдения. Конечно, пока нет результатов вскрытия, все это были только предположения.

В конференц-зале постепенно воцарилась тишина. Судебный медик Чжао откашлялся и представил результаты вскрытия.

Предварительной причиной смерти была асфиксия, поскольку в трахее и пищеводе покойного были обнаружены фекалии, а признаки удушья были очевидны по всему телу. Первоначально предполагалось, что смерть наступила через 2–3 часа после приема пищи, что также соответствовало 28-й минуте

На поверхности тела погибшего обнаружили множество повреждений, но ни одно из них не было смертельным. Конкретный механизм повреждения должен быть определен после получения результатов анализов.

Предполагается, что кольцевое повреждение ладони было нанесено специальными инструментами. В сочетании с железной проволокой, найденной в кармане одежды покойного, это могло быть повреждение, вызванное именно ею.

Кроме того, у жертвы имелся застарелый параллельный шрам на левом запястье, который, предположительно, был порезом; инструмент должен был быть неострым, так как шрам был неглубоким и недостаточно прямым.

– Шрамы на запястьях также могли быть нанесены железной проволокой, а в карманах покойного были найдены два отрезка железной проволоки.

Слова судмедэксперта Чжао звучали не вполне убедительно, и в конференц-зале поднялся шум. В тюрьмах заключенные должны работать, и естественно, что у них имеется доступ к железной проволоке. Теперь, похоже, все практически уверились в том, что Инь Чуань покончил с собой, – дескать, даже предполагаемые орудия доступны, и они находились в одежде покойного.

Дело, казалось бы, было ясным: у Инь Чуаня не получилось перерезать себе запястье, и он вместо этого прыгнул в выгребную яму, чтобы найти свою смерть.

После этого судебный медик Чжао задал вопрос: часто ли Инь Чуань подвергался побоям? Они могли бы привести его к самоубийству.

Атмосфера в конференц-зале внезапно стала очень напряженной. Администрация тюрьмы заявила, что в сложившейся ситуации будет проведено дополнительное расследование. Они представили ситуацию таким образом, что в тюрьме Наньфэн абсолютно отсутствует такое явление, как избиения заключенных полицией, между заключенными происходит очень мало драк, а блатных, подавляющих других заключенных, подобно тому, как это изображается в фильмах и телевизионных сериалах, вообще не существует. Конечно, трудно избежать издевательств одних заключенных над другими, но, вообще говоря, ни один зэк не будет переть на рожон и совершать преступления, потому что, как только будут обнаружены серьезные нарушения, они сразу же будут строго пресекаться, и это будет неприятно.

Более того, иногда из-за одного зачинщика со всех обитателей тюремной камеры списываются баллы. Самое важное для заключенных – перековаться в тюрьме; на практике это означает не что иное, как зарабатывать баллы, чтобы смягчить наказание. И если кто-то разрушает чужие надежды, то можно себе представить результат этого.

Я знал, что тюремные надзиратели обычно очень суровы, но и они не могут пристально следить за заключенными все время, поэтому некоторые упущения неизбежны.

Затем Ван Мэн представил результаты расследования на месте происшествия. Отпечатки пальцев и ладоней на стенках отверстия выгребной ямы были оставлены Инь Чуанем, а волокна одежды на внутренней стенке отверстия соответствовали тюремной робе; это указывало на то, что Инь Чуань попал в выгребную яму из такого отверстия.

Ван Мэн упомянул об отрезках железной проволоки, найденных в одежде покойного. Эти отрезки были согнуты в определенную форму и очень подходили для отпирания замков. Было рекомендовано, чтобы администрация тюрьмы выяснила, обладал ли Инь Чуань навыками взломщика.

Судебный медик У из прокуратуры внезапно спросил:

– Не многовато ли двадцати восьми минут для того, чтобы заключенный сходил в туалет?

На самом деле в глубине души меня тоже мучил такой вопрос. В тюрьме должны быть строгие правила, касающиеся времени посещения заключенными туалета. Заключенный пробыл в туалете 28 минут, не вызвав подозрений у тюремного персонала.

В тюрьме объяснили, что Инь Чуань страдал запорами и не мог ходить в туалет в установленные сроки, из-за чего его часто ругали.

Позже при медицинском осмотре было обнаружено, что Инь Чуань становился все худее и худее. Тюремный врач специально проинструктировал его усилить свое питание и разрешил продлить время посещения туалета. Так что Инь Чуаню приходилось каждый раз почти полчаса проводить в отхожем месте, и все к этому привыкли.

Поскольку результаты многих проверок с нашей стороны еще не были получены, а в тюрьме было много дел, требующих дальнейшего расследования, прокуратура решила провести завтра еще одно заседание, которое назначили на 17:00.

Рано утром следующего дня я помчался в филиал управления, чтобы разобраться со вчерашним результатом вскрытия и рассчитать температуру тела комплексным методом.

Вскоре из физико-химической лаборатории муниципального управления пришли известия о том, что была рассчитана концентрация ионов калия в стекловидном теле покойного, и выводы, сделанные на основе комплексных параметров ДНС и температуры трупа, рассчитанных по формуле, были в высшей степени согласованы. Основываясь на температуре трупа и содержании стекловидной жидкости в трупе, было подсчитано, что с момента смерти Инь Чуаня прошло около четырех с половиной часов. Поскольку время вскрытия было 18:51, то Инь Чуань умер около 14:21. Заключенные втроем зашли в туалет в 14:05, он умер через 16 минут после этого, а через 12 минут после его смерти, в 14:33, двое других заключенных обнаружили, что тот исчез.

В анальном мазке Инь Чуаня не было обнаружено состава ДНК других людей. В предполагаемых следах крови на стене отверстия отхожего места были обнаружены компоненты ДНК покойного; это доказывало, что ссадины на теле покойного образовались в результате трения о стенку отверстия.

Сотрудники физико-химической лаборатории также сообщили нам важную новость: в ходе проведенных исследований в крови покойного были обнаружены компоненты метана и сероводорода, которые показали, что Инь Чуань при жизни вдыхал токсичные газы. В выгребных ямах выделяются токсичные газы, такие как метан, аммиак и сероводород, и они также смертельны.

Я сообщил судебному врачу Чжао о результатах. Поставив чашку с чаем на стол, он погрузился в размышления. Спустя продолжительное время поднялся со стула:

– Давайте еще раз отправимся на место происшествия. Все может оказаться сложнее, чем мы думали.

Без лишних слов мы немедленно связались с тюрьмой, чтобы организовать проведение повторного обследования места происшествия.

Во время этого осмотра Ван Мэн обнаружил на навесном замке крышки выгребной ямы отпечатки пальцев, испачканных каловой водой. Я очень хорошо помню, что все люди в тюрьме во время операции были в перчатках; эти отпечатки, очевидно, оставили не они. Ван Мэн сравнил отпечатки пальцев на замке, и оказалось, что они принадлежали покойному Инь Чуаню. Кроме того, на нижней части навесного замка имелось множество свежих царапин, похоже, нанесенных металлическим предметом. После осмотра там были обнаружены следы металла, совпавшие по составу с железной проволокой, которую нашли в карманах Инь Чуаня. Это доказывало, что тот, видимо, пытался открыть замок выгребной ямы железной проволокой после того, как прыгнул в нее.

– Неужели это попытка побега из тюрьмы? – Мы с Ван Мэном переглянулись. Судмедэксперт Чжао кивнул.

Однако за выгребной ямой имелась еще одна высокая стена. Может быть, Инь Чуань собирался выбраться

Второе совещание, посвященное слушанию дела, началось в срок. В ходе расследования, проведенного администрацией тюрьмы, было установлено, что Инь Чуань вообще не обладал навыками отпирания замков, но его сокамерник по имени Мао Сань был мастером в этом деле. И, согласно результатам расследования, этот Мао Сань и Инь Чуань были очень близки. Мао Сань, 35 лет, хорошо владел техникой отпирания замков. Это была его четвертая отсидка за кражу.

Мы доложили о нашем предположении о попытке Инь Чуаня открыть замок выгребной ямы железной проволокой. Все сошлись во мнении, что вероятность того, что он, скорее всего, собирался сбежать, была очень высока, а Мао Сань, вероятно, был сообщником и оказывал техническую поддержку Инь Чуаню.

Появлялось все больше и больше новых улик. Мы связали их воедино, и последние минуты жизни Инь Чуаня становились для нас все яснее и яснее.

Инь Чуань пытался покончить с собой, перерезав себе вены железной проволокой, но позже решил рискнуть и сбежать. Чтобы получить возможность пролезть сквозь отверстие отхожего места, он сел на диету и длительное время терял вес. Он также заручился помощью заключенного Мао Саня и приобрел навыки открывания замков.

Выбрав время, когда заключенные редко ходят в туалет, и взяв с собой заранее приготовленную проволоку, Инь Чуань пошел справить нужду. Увидев, что двое заключенных ушли, он быстро прыгнул в отверстие отхожего места, держась руками за бортик отверстия и оставив на нем отпечатки пальцев.

Несмотря на худощавую форму тела, ягодицы и ребра все же столкнулись с некоторыми препятствиями, что привело к возникновению большой силы трения при прохождении через яму, а также оставило волокна одежды и небольшое количество следов крови на стенке ямы; ребра были сдавлены, что привело к переломам.

После того как Инь Чуань прыгнул в выгребную яму, он протянул руку вдоль щели в крышке выгребной ямы, нащупал висячий замок и попытался отпереть его железной проволокой. По какой-то причине замок не открылся, а он поранил ладонь.

В выгребной яме скопилось много ядовитых газов, Инь Чуань постепенно потерял сознание, упал в выгребную яму, вдохнул большое количество дерьма, задохнулся и опустился на дно.

Кажется, все встало на свои места. Но у нас все еще оставался вопрос: почему Мао Сань, этот тертый калач, не сказал Инь Чуаню, что за дверью туалета есть еще одна стена? Почему он не сказал, что, даже если тот выползет из выгребной ямы, его, скорее всего, встретит пуля?

Расследование было еще не закончено. Наше внимание привлекли две вещи. Во-первых, распорядок работы ассенизаторов. Их автомобиль приезжает в тюрьму для откачивания каловых масс в определенный день каждого месяца и совершает две перевозки в день. В промежутках между двумя перевозками крышка выгребной ямы всегда открыта. При обычных обстоятельствах он прибывает в тюрьму около двух часов дня, но в день инцидента не прибыл из-за случайного дорожного происшествия. Инь Чуань, возможно, знал, в какой конкретно день приедут ассенизаторы. Безуспешно пытаясь отпереть крышку выгребной ямы, он отравился ядовитыми газами, ожидая, пока ассенизаторы откроют ее, – то есть просто не дождался их.

Другой аспект касался Мао Саня. У него была девятилетняя дочь, которая подверглась насилию. Вполне возможно предположить, какое у Мао Саня сложилось впечатление о заключенном, совершившем сексуальное насилие. Возможно, Мао Сань таким образом наказал Инь Чуаня. В таком случае все умопостроения кажутся логичными.

Но Мао Сань, естественно, не признался бы в том, что помогал Инь Чуаню сбежать из тюрьмы, не говоря уже о его убийстве. Домыслы могут быть только домыслами, а убедительных доказательств не хватало. В конце концов инцидент с побегом постепенно был забыт.

18. Дело о смерти за рулем в состоянии алкогольного опьянения: погибший является главным подозреваемым

Приближалась зима. В это время уровень преступности постепенно снижается вместе с температурой. Люди словно впадают в спячку и становятся не такими предприимчивыми.

В среду выдался ясный день; через окно на стол падали теплые лучи солнца, навевая дремоту.

Зазвонил телефон, и Ли Чжэн подняла трубку.

– Братец Сяохуэй, дорожно-транспортное происшествие…

В 6 часов утра кто-то обнаружил, что автомобиль врезался в дерево на обочине развилки провинциального шоссе номер 223. Человек и автомобиль сильно обгорели. Сотрудники отдела по расследованию аварий, уже выехавшие на место происшествия, предварительно установили, что это дорожно-транспортное происшествие, и оставалось только дождаться судмедэкспертов, чтобы осмотреть тело.

Место, где произошла авария, было довольно удаленным; рядом с дорогой раскинулись зеленые пшеничные поля. Такой тип провинциального шоссе с бетонным дорожным покрытием называется междеревенским, поскольку, как следует из названия, обычно оно соединяет между собой деревни.

Прошлой ночью шел дождь, и дорога была немного мокрой. Увидев на обочине дороги полицейскую мигалку, мы остановили машину и достали из багажника чемодан-укладку судмедэксперта.

Потирая руки, к нам подбежал видный парень в полицейской форме. Это был Сяо Тань, которого только что перевели в отдел по расследованию аварий. После краткого приветствия мы направились к месту аварии. Из-за его отдаленного расположения вокруг не было зевак. Время от времени мимо проезжали редкие машины; водители чуть притормаживали и уезжали, бросив на нас беглый взгляд.

Бо́льшая часть автомобиля оказалась в дренажном арыке шириной более двух метров и глубиной около полуметра; уклон был не очень большой. Я сразу подумал о том, что, если б тополь не перегородил путь автомобилю, тот, вероятно, улетел бы в пшеничное поле за обочиной дороги.

Это был потерявший от огня свой первоначальный цвет седан, от которого остался только каркас, чем-то похожий по цвету на человеческие кости – желтое на белом. Резиновые детали, такие как шины и уплотнители, полностью сгорели, остались только стальные кольца и деформированные двери. Капот вместе с передним бампером были сильно смяты и наполовину охватывали тополь, диаметр ствола которого превышал 20 сантиметров.

Когда мы приближались, в нос нам ударил сложный букет запахов. Тут были запахи горелого металла и сгоревших электрических проводов, смешанные с запахом барбекю и бензина. Оставшееся переднее ветровое стекло было искорежено и упало в кабину; боковое и заднее стекла отсутствовали, на земле было разбросано много осколков битого стекла, а черные обгоревшие предметы протянулись вплоть до дерева.

Водитель в кабине

Несмотря на то, что на месте происшествия уже не было открытого огня, температура поверхности тела погибшего все еще оставалась очень высокой, от него исходили потоки жара и дыма. Бо́льшая часть одежды и мягких тканей кожи были обуглены.

– Предварительное заключение таково: транспортное средство потеряло управление и врезалось в дерево, а затем загорелось, – ознакомил нас с ситуацией Сяо Тань. – Следы шин на земле хорошо различимы, они ведут наискось к дереву, передняя часть автомобиля сплющена.

Работа коллег из отдела по расследованию несчастных случаев в чем-то схожа с работой экспертов-трасологов: в основном они осматривают место происшествия, собирают улики и фотографируют, а также определяют виновных в аварии.

Автомобиль был седаном «Тойота», логотип выгорел и потерял первоначальный цвет. Передняя часть автомобиля была сильно деформирована, но кабина и задний ряд остались в относительной целости.

Кожа под ягодицами и бедрами трупа приклеилась к креслу, и нам потребовались значительные усилия, чтобы «пригласить» водителя на выход. Мы вынесли его на открытое пространство, и перед нами предстал труп в позе «боксера». Трупное окоченение уже сформировалось; верхние конечности были скрючены, нижняя часть тела находилась в сидячем положении, сохраняя ту же позу, что и в машине.

– Я проверил погоду, – добавил Сяо Тань. – Сегодня в три часа ночи шел дождь. Думаю, что он сыграл определенную роль в тушении пожара, иначе тело обгорело бы еще сильнее.

Я кивнул. У меня уже сформировалось предварительное предположение о времени аварии. Нам повезло, что шел дождь, иначе степень обгорания трупа могла бы быть сильнее и для нас осталось бы еще меньше зацепок.

Согласно правилам, вскрытие должно проводиться в специальном месте. Я связался с анатомическим кабинетом, чтобы они перевезли тело для осмотра, и одновременно велел Сяо Таню продолжать охранять место происшествия и дождаться результатов вскрытия.

Поскольку разбитый автомобиль нуждался в дополнительном осмотре, сотрудники дорожной полиции вызвали тягач, который отбуксировал автомобиль. Сотрудники вспомогательной полиции остались охранять место происшествия, а остальные полицейские из отдела по расследованию несчастных случаев на транспорте отправились с нами в анатомический кабинет. Ли Чжэн вызвалась самостоятельно осмотреть тело, я отвечал за протокол, а отдел несчастных случаев отвечал за фотосъемку.

На самом деле дорожно-транспортные происшествия очень часто приводят к пожарам. В конце концов в машине есть бензин и много электрики.

– Погибший – мужчина, тело обуглено, он застыл в позе «боксера», черты лица неразличимы. – Ли Чжэн одновременно проводила осмотр и вслух проговаривала полученные результаты.

В предыдущих делах, связанных с пожаром, я рассказал ей, что поза «боксера» – особая поза трупа, возникающая при пожаре еще при жизни или после смерти человека. Это явление, возникающее, когда мышцы затвердевают и сокращаются в ответ на высокую температуру. Мышцы-сгибатели у человека развиты сильнее, чем мышцы-разгибатели, и обладают более сильной способностью сокращаться. Конечности часто согнуты, словно в защитной стойке боксера в поединке. Это и называется «поза боксера».

Я попытался разогнуть суставы покойного, при этом отвалились несколько обугленных мышц. К счастью, покойный не чувствовал боли, иначе он меня возненавидел бы. Но я боялся сломать конечности трупу, поэтому не решился увеличивать усилие.

Это не помешало Ли Чжэн измерить длину трупа. Она составила 165 сантиметров, но, принимая во внимание судорожное сжатие тела, возникшее после обгорания, в первом приближении было установлено, что рост покойного составлял около 170 сантиметров.

Внезапно рука Ли Чжэн замерла на голове жертвы:

– Братец Сяохуэй, похоже, у него травма головы…

Я приблизился, присмотрелся повнимательнее и обнаружил, что на макушке погибшего была ссадина в виде длинной полоски поврежденной кожи, похожая на бороздку, гораздо ниже, чем окружающая ее обожженная кожа головы.

– При визуальном осмотре это выглядит как повреждение, нанесенное ударом палки по голове, но не исключено, что причина его возникновения – дорожно-транспортное происшествие… – Я на мгновение задумался. – Травмы, вызванные ДТП, очень сложны, и могут образовываться травмы различных типов. Необходимо учитывать конкретное транспортное средство и обстоятельства места происшествия.

Ли Чжэн кивнула.

У погибшего было повреждение кожи на правой стороне лба, а под ним – рана, доходящая до кости. Первоначально предполагалось, что, когда автомобиль врезался в дерево, голова ударилась о лобовое стекло, что, в свою очередь, вызвало черепно-мозговую травму. Однако, поскольку травма нанесена не непосредственно спереди, вероятно, положение водителя изменилось, и, скорее всего, он не был пристегнут ремнем безопасности.

При дорожно-транспортном происшествии конкретное местоположение водителя и факт того, был ли он пристегнут в момент аварии, могут быть определены по повреждениям на теле погибшего. Однако в данном случае в машине находился только один погибший, поэтому не было необходимости анализировать, был он пристегнут или нет.

Никаких других явных повреждений на поверхности тела обнаружено не было. Ли Чжэн вырезала небольшое отверстие в груди жертвы, отрезала кусочек реберного хряща и взяла образцы для анализа ДНК.

Я достал шприц объемом 10 миллилитров и передал его Ли Чжэн, жестом предлагая ей взять кровь из сердца на анализ на содержание алкоголя. Проверка на алкоголь является обязательным тестом для трупов, погибших в дорожно-транспортных происшествиях, и в основном используется для определения того, было вождение в трезвом или нетрезвом виде.

После окончания осмотра тела мы не обнаружили очевидных причин смерти в результате дорожно-транспортного происшествия. Сяо Тань вышел ответить на звонок и вскоре вернулся.

– Судмедэксперт Лю, определен владелец машины! Мы уведомили членов семьи, и скоро они приедут.

Я велел персоналу анатомического кабинета пока оставить тело на анатомическом столе, чтобы позволить членам семьи опознать его. Родственники лучше знакомы с покойным; может быть, они что-нибудь обнаружат.

На лице Сяо Таня играла улыбка:

– Судмедэксперт Лю, это простой несчастный случай, а вы так беспокоитесь… Вот ведь, в самом деле, доставили вам хлопот…

У отряда дорожной полиции нет своего судмедэксперта, и мы уже много лет помогаем осматривать тела погибших. Говорят, что служебная записка о расширении штата и приеме на работу своего судмедэксперта также подавалась в вышестоящие инстанции много раз, но так и не была утверждена.

– К счастью, дорожно-транспортные происшествия не так сложны, как ваши уголовные дела… – Сяо Тань ухмыльнулся: – У нас чаще простые случаи, где потерпевшим является всего одна сторона, так что наши дела проще и не предполагают разделения ответственности. После того, как члены семьи опознают тело, остальное решает страховая компания.

Я покачал головой:

– Лучше всего

На лице Сяо Таня появилось озадаченное выражение.

– В настоящее время существует по меньшей мере две версии причины смерти. Первая заключается в том, что погибший повредил голову во время аварии, что привело к черепно-мозговой травме и смерти; а вторая – в том, что погибший сгорел заживо на пожаре.

– Неужели нужно так дотошно в этом разбираться? В любом случае это был несчастный случай с одним потерпевшим, независимо от того, как он умер!

Я понимал настроение Сяо Таня. Отдел дорожно-транспортных происшествий обычно очень занят. Возможно, он имел в виду, что лучше сделать побольше дел, чем въедливо копаться, но выполнить дел меньше. Однако я, не собираясь формально подходить к работе, ответил с серьезным выражением лица:

– Пока конкретная причина смерти не установлена, а также нет никакой возможности провести идентификацию трупа.

В анатомический кабинет вошла женщина лет сорока с бледным лицом и темными кругами под глазами; за ней шел подросток в школьной форме, который был на голову выше женщины. У него была очень бледная кожа.

Как только женщина вошла в дверь, она сразу же бросилась к анатомическому столу, задрожала и остановила руку в полуметре от трупа. Глаза мальчика были полны ужаса и смятения, его била дрожь; он хотел было шагнуть вперед, но не осмелился.

После предварительной идентификации членами семьи было установлено, что погибший был владельцем автомобиля, его звали Ма Тэнфэй, в этом году ему исполнилось 44 года; местный житель, зарабатывавший на жизнь незарегистрированным таксёрством. Его жену звали Цао Линь, а сына – Ма Хаожань.

Сяо Тань задал им простой вопрос:

– Вы уверены, что погибший – ваш муж Ма Тэнфэй?

Цао Линь вытерла уголки глаз и кивнула:

– Лао Ма весь день не было дома, и по телефону я не могла до него дозвониться. Я не думала…

– Кстати, поблизости оказалась камера видеонаблюдения… – Сяо Тань, хлопнув себя по лбу, достал мобильный телефон и передал его членам семьи Ма. – Эта запись была сделана на провинциальном шоссе во втором часу ночи. Посмотрите, это он?

Я взглянул на экран мобильного телефона. Изображение было очень четким. На водительском сиденье «Тойоты» без номеров сидел мужчина в сером пальто. Черты его лица были едва различимы. Судя по фотографии, других людей в машине не было.

Цао Линь ответила, что на фотографии именно Ма Тэнфэй. Когда я ее спросил, болел ли он раньше какими-либо заболеваниями, она ответила, что не знает.

Женщина не возражала против предварительных выводов дорожной полиции, просто просила, чтобы тело погибшего пораньше предали земле. Сяо Тань только беспомощно покачал головой, и оба они посмотрели на меня. Я сказал, что на карту поставлена человеческая жизнь, и я не могу небрежно относиться к своим обязанностям. Внешний осмотр трупа не выявил конкретной причины смерти. Если не производить вскрытие, я не смогу провести экспертизу. А если отряд дорожной полиции, в свою очередь, не получит экспертное заключение о причине смерти, они не смогут перейти к следующему шагу.

Цао Линь на несколько секунд замерла, но все же выразила свое несогласие с проведением вскрытия.

Сяо Тань немного поговорил с семьей. Цао Линь явно колебалась. В итоге она сказала, что ей нужно еще раз обсудить это с семьей и что она не может принять решение в одиночку.

– Хорошо, если возникнет необходимость, немедленно свяжитесь со мной.

Я кивнул, снял перчатки и попросил Сяо Таня осторожно расспросить ее о положении покойного.

В 3 часа с чем-то позвонили из дорожной полиции и сообщили, что члены семьи подписали «Извещение о патолого-анатомическом вскрытии» с единственной просьбой: кремировать тело как можно скорее.

Одновременно случилось несколько аварий в разных районах города. Отдел по чрезвычайным ситуациям не смог найти людей, которые могли бы сфотографировать и заснять на видео процесс анатомирования.

Я позвонил в муниципальное управление. Тест на алкоголь дал положительные результаты: водитель был изрядно пьян. Анализ ДНК происходит медленнее, и результаты должны были быть завтра.

– Пьяный за рулем врезался в дерево… – Ли Чжэн хлопнула ладонью по столу. – Вождение в нетрезвом виде убивает!

Я поспешно позвонил Сяо Таню и сообщил ему результаты теста на алкоголь. Тот сказал в ответ:

– Возможно, он находился под слишком большим давлением.

Оказалось, что, по сообщениям членов семьи, в последнее время финансовые дела Ма Тэнфэя были в полном беспорядке. Однажды несколько неизвестных людей пришли к ним взыскивать долги, и это безобразие тянулось целый день. На вопрос жены Ма Тэнфэй ответил, что он занял всего 200 000 юаней, но менее чем за полгода сумма превысила 1 миллион.

Она несколько раз звонила в полицию. При появлении полицейских черные коллекторы сразу исчезали. Но как только стражи правопорядка уходили, они появлялись снова. Полиция так и не смогла задержать никого из них.

Повесив трубку, я погрузился в размышления.

– После алкоголя нельзя садиться за руль, об этом знают даже дети. Как же находятся люди, которые сознательно совершают такое преступление? – Похоже, Ли Чжэн испытывала особо сильную ненависть к нетрезвым водителям.

Я же подумал о другой возможности: выпив большую дозу спиртного, погибший сам спровоцировал обострение некоего скрытого заболевания, которое и привело его к смерти. А уж затем автомобиль потерял управление и врезался в дерево… Однако эту возможность можно было рассматривать только в качестве упражнения для ума. В первую очередь необходимо исключить смерть от травм, пожара и прочего.

Когда мы пришли в анатомический кабинет, тело Ма Тэнфэя все еще лежало, свернувшись калачиком, на столе, как и утром, но оно полностью остыло и запах был уже не таким сильным.

Я дотронулся до его затылка. Обугленный труп был очень твердым. Похоже, опять предстояла тяжелая работа…

Во-первых, было повторно исследовано место повреждения, обнаруженного во время осмотра. Я прикоснулся к желобообразной ране в верхней части черепа покойного и своими пальцами почувствовал отдачу. В черепе также были переломы, и кость и обожженная кожа головы вместе образовывали эту узкую и длинную борозду.

– Братец Сяохуэй, похоже на удар железным прутом…

Предположение Ли Чжэн было вполне разумным. Рана очень глубокая, для нанесения таковой нужен предмет определенного качества материала и твердости, а железный прут как раз подходит. Но какое-то время я не мог вспомнить, где в машине может быть расположен железный прут. Снова дотронулся до раны на лбу жертвы, глубоко проникшей в череп. Ее края были неровными, а когда я вытащил руку, на перчатке остался след крови.

Я не мог себе представить, как образовалась эта рана. Необходимо было осмотреть

В соответствии с процедурой проведения анатомического вскрытия сначала мы осмотрели грудную клетку и брюшную полость. Скальпель полоснул по обугленному мышечному слою; пришлось увеличить силу нажатия. Неожиданно оказалось, что ребра жертвы оказались целыми, ни одно из них не было сломано.

Вообще говоря, в случае ДТП на высокой скорости водитель получает определенные стандартные повреждения – например, от рулевого колеса, – которые могут легко привести к переломам грудины или ребер. Кроме того, существуют травмы, полученные от приборной панели, возвратные повреждения конечностей, повреждения, полученные от лобового стекла, повреждения по типу «хлыста», повреждения от ремней безопасности и так далее, которые также являются распространенными травмами среди водителей. Их характеристики помогают определить, являлся ли пострадавший или погибший водителем автомобиля.

Временно отбросив свои сомнения, мы продолжили препарировать труп. Разрезали трахею; за исключением небольшого количества черного порошка в ней и в бронхах не было обнаружено никаких посторонних предметов. Это показывало, что в момент пожара погибший с высокой долей вероятности был уже мертв – по крайней мере, его дыхательная активность была очень слабой. Цель нашего анатомического вскрытия была достигнута уже наполовину – в принципе можно исключить версию о том, что покойный сгорел заживо в огне или задохнулся от дыма и пыли.

Затем определение времени его смерти тоже сдвинулось с мертвой точки.

– Я чуть не забыл кое-что важное… – Я посмотрел на свои перчатки, покрытые кровью и пылью. – Братец Мэн, немедленно позвони в муниципальное управление и попроси сделать анализ на концентрацию угарного газа. Кстати, ты также можешь сделать обычный тест на отравление.

Пока Ван Мэн разговаривал по телефону, я разрезал стенку желудка, и в нос нам ударил сильный запах спирта, смешанный с запахом недопереваренной еды.

Брови Ли Чжэн нахмурились еще сильнее:

– Выпил реально немало!.. Похоже, вскоре после выпивки что-то произошло.

Желудок покойного был полон; естественно, это что-то произошло сразу после приема пищи.

Поскольку мужчина не сгорел заживо, самой вероятной нам виделась смерть от черепно-мозговой травмы. В конце концов, на голове было два очевидных повреждения.

Верхняя часть черепа была удалена и уложена на анатомический стол. Рифленый след в верхней части не проникал в череп, внутренняя поверхность кости осталась неповрежденной. Пролом черепа в правой лобной части проходил через всю толщину кости черепа; сила удара была немалая, и, скорее всего, он был смертельным.

Когда я отчетливо увидел форму пролома, у меня перехватило дыхание – это было отверстие в виде «замочной скважины»!

«Замочные скважины» – это типичные отверстия, вызванные пулями. Чаще всего они встречаются при снайперской стрельбе с больших расстояний. Это особая форма травмы, возникающая в результате попадания пули в череп по касательной или под очень небольшим углом. Если обнаруживается место выхода, то чаще всего пуля меняет направление своего движения внутри черепа или по каким-либо другим причинам вылетает из черепа по касательной.

Внутренняя пластина черепа имела отчетливый веерообразный наклон, а внешняя пластина – полукруглый наклон, что означало, что это место выхода пули. Тогда возникал вопрос: откуда пуля попала в полость черепа?

Из-за воздействия тепла мозговая ткань покойного несколько затвердела. После удаления головного мозга и мозжечка я начал очищать основание черепа и, конечно же, обнаружил отверстие в левой височной области. Соответствующая часть волосистой части головы сморщилась из-за ожога, который, как оказалось, заблокировал рану, поэтому сначала мы ее не обнаружили. Это был многолучевой перелом – также один из видов перелома кости, вызванного пулей.

Многолучевые переломы сосредоточены в центре соприкосновения пули с черепом, а множественные рассеянные линейные переломы являются результатом снятия кольцевого напряжения, создаваемого ударом пули по черепу. Таким образом, рифленый перелом в верхней части черепа имел лучшее объяснение, и вполне вероятно, что он также был образован пулей.

Мы втроем посмотрели друг на друга. Это открытие было действительно потрясающим. Вытяжной вентилятор в анатомическом кабинете жужжал вовсю, но я почувствовал, что вокруг внезапно стало тихо.

Я взял скальпель и вырезал мозг. В мозговой ткани имелся длинный раневой канал более темного цвета, идущий от левой височной части черепа к правой лобной части и проходящий через всю черепную коробку головного мозга. Таким образом, имелись входное пулевое отверстие, выходное отверстие и раневая полость – доказательства выстрела были весьма убедительными. Покойный был убит двумя выстрелами в голову; одна пуля прошла рядом с его макушкой, образовав рифленый перелом; другая вошла в левую височную часть и вышла из правой части лба, что привело к смерти покойного.

Ли Чжэн спросила:

– Он задолжал много денег и не вернул их… Был ли он убит кредитором?

– Возможно, – ответил Ван Мэн. – Но любой кредитор прежде всего хочет вернуть деньги. А если убить должника, то как их вернуть?

Мы немедленно доложили о ситуации руководству. Там признали это дело очень серьезным. Скорее всего, в ближайшее время его должны были передать в отдел криминальной полиции. Все-таки это был редкий случай снайперской стрельбы!

Наложив швы на тело, мы с Ли Чжэн отправились в дорожную полицию, чтобы проверить автомобиль, попавший в аварию.

– Вы почему только сейчас приехали? – Ван Мэн поприветствовал меня издалека, на его лице отразилось некоторое воодушевление. – Подойдите и посмотрите на результаты моего теста!

Мы с Ли Чжэн поспешили к нему. Ван Мэн похлопал по кузову машины рукой:

– Там пулевые пробоины!

Небо уже немного потемнело. В свете поискового фонаря можно было увидеть небольшое круглое отверстие в крыше автомобиля. Соответствующее отверстию место находилось справа вверху от пассажирского сиденья, рядом с правой дверью.

Если смотреть сбоку, края отверстия приподняты вверх, как извергающийся кратер, но оно было не перпендикулярно плоскости крыши автомобиля, а слегка наклонено.

– Пока обнаружено только одно пулевое отверстие. – Ван Мэн покачал головой. – Я видел переднее ветровое стекло, на нем нет отверстий от пуль. К сожалению, остальные стекла исчезли.

Я наклонился, просунул голову в машину и внимательно осмотрел отверстие от пули в крыше. Изнутри оно оказалось видно отчетливее, чем снаружи. Край правой двери был прижат сильнее: очевидно, траектория полета пули образовала определенный угол с плоскостью крыши автомобиля.

– Братец Сяохуэй, смотри, пряжка ремня безопасности вставлена в защелку. – Ли Чжэн указала на почерневшую железную пластинку посередине переднего сиденья. – Если ты не пристегнут ремнем безопасности, эта штука не должна находиться в таком положении.

Ранее, судя по поверхностным повреждениям, мы предполагали, что погибший не был пристегнут ремнем безопасности, но теперь выяснили, что это не так.

Пластмасса на внешней стороне пряжки ремня безопасности сгорела, да и сам ремень безопасности тоже. Как

Мы также нашли в машине черную тонкую пластинку, похожую на нефритовый кулон. Ван Мэн взвесил его на ладони и осторожно положил в пакет для вещественных доказательств. Затем он записал подробные параметры автомобиля, включая внутреннее пространство и запасные части, и даже толщину листового металла.

– Как бы определить траекторию выстрела… – пробормотал Ван Мэн и покачал головой. – Было бы лучше, если б вы принесли лазерный детектор обнаружения вещественных доказательств…

И тут перед Ван Мэном появился крошечный кристально-зеленый лучик света. Другой конец лучика был в руках Ли Чжэн, а на ее лице сияла самодовольная улыбка:

– Я случайно взяла с собой лазерную указку: не знаю, пригодится ли…

– Очень, очень пригодится! – Ван Мэн взял ручку с лазерной указкой.

Перепробовав множество положений и углов, зеленый лазер идеально прошел через маленькое отверстие в крыше автомобиля и устремился в далекое ночное небо. Итак, мы определили приблизительную траекторию полета пули в машине.

Если абстрагироваться от того факта, что речь идет о стрельбе, то пуля должна быть выпущена наклонно вверх с пассажирского сиденья рядом с водителем. Однако, учитывая, что выстрел пришелся в свод черепа погибшего, что, скорее всего, изменило движение пули, необходимо было определить ее траекторию до того, как она попала в тело погибшего, что представляло определенную сложность. Более того, откуда взялась пуля, пробившая череп жертвы, и куда она улетела позже… Вот такие вопросы мы должны были рассмотреть.

Похоже, надо было снова отправляться на место преступления. На перекус времени уже не оставалось.

Доехав до места, мы увидели две красные точки, заметные издалека, – кто-то курил. Человек, охранявший место происшествия, заменялся на коллегу из полицейского участка.

– У меня ноги замерзли и онемели! – Сменщик, улыбаясь, поздоровался с нами.

После краткого приветствия мы пошли на место преступления и начали расследование. Полицейские включили фары служебной машины, и сразу стало светлее.

Недалеко от места преступления по земле было разбросано большое количество битого стекла. Мы все вместе начали собирать их по кусочкам. Осколки постепенно превратились в несколько больших кусков, в одном из которых оказалось круглое отверстие. Наконец-то найден след от другой пули!

Это было стекло пассажирской двери, а отверстие – пробоиной от пули; это означало, что позиция стрелка находилась внутри автомобиля – или снаружи, если стрельба велась через водительское окно, которое при этом было открыто. Обе пули попали в покойного, но одна ушла в сторону, изменив направление движения, в то время как другая пуля пробила череп и вылетела в окно.

– Найти пулю! – Ван Мэн подозвал полицейских, и мы все вместе осмотрели место преступления.

Возможно, это была милость Небес – мы действительно обнаружили две пули всего за один час. Одна лежала в траве у дороги, неподалеку от места преступления. Другая попала в дерево у дороги. К счастью, у Ли Чжэн острое зрение, и она обнаружила в стволе дерева маленькое круглое отверстие, из которого исходил металлический блеск.

Проанализировать пулю в траве было несложно: она преодолела сопротивление человеческого тела и автомобиля, ее кинетическая энергия быстро затухла, и она упала на землю. Пулевое отверстие в стволе дерева находилось со стороны, обращенной к дороге, а это значит, что если выстрел был произведен внутри автомобиля, то в тот момент транспортное средство должно было еще находиться на трассе.

Снова пригодилась лазерная указка: двигаясь в обратном направлении вдоль луча, направленного на ствол дерева, мы обнаружили на земле след торможения. И высота лазерного луча оказалась лишь немного меньше высоты кузова автомобиля.

– Эта пуля не выглядит маленькой, она похожа на стандартную и навскидку обладает довольно высоким пробивным действием. – Ван Мэн зацепил пулю пинцетом и положил ее в пакет для вещественных доказательств.

Кроме того, рядом с местом происшествия мы также нашли обломок зажигалки.

Промаявшись на месте преступления до второй половины ночи, мы уже стали готовиться к отъезду. Но Ван Мэна все еще что-то беспокоило, и он велел оставшимся полицейским еще раз внимательно поискать вокруг.

Вернувшись в управление, все чувствовали себя измученными. Ли Чжэн ушла домой, а я отправился в дежурную комнату поискать себе постель.

На следующий день Ван Мэн застал нас с Ли Чжэн врасплох. Под глазами у него были темные круги, но он был так взволнован, что чуть не прыгал от радости:

– Это того стоило, чтобы проработать всю ночь!

Оказалось, что после того как Ван Мэн вернулся в управление, он до рассвета возился в лаборатории: тестировал пули, основываясь на толщине крыши автомобиля и глубине ствола, а также на данных, полученных на месте и в машине, и использовал инструменты, имеющиеся в баллистической лаборатории, чтобы проанализировать траекторию. Обе пули были стандартными, калибра 7.62 мм, и обе были выпущены из одного и того же пистолета модели «Тип 54»[175].

Ван Мэн проверил досье на огнестрельное оружие, но, к сожалению, там не было ничего с соответствующими характеристиками.

Кроме пули, обнаруженной в траве, на крыше автомобиля были обнаружены металлические фрагменты, указывающие на то, что пуля пробила крышу и упала в траву.

Пуля, застрявшая в дереве, была выпущена из автомобиля в тот момент, когда транспортное средство подъехало к дереву. После выстрела она прошла сквозь череп жертвы, затем через окно автомобиля – и попала в ствол дерева.

После того, как мы с Ли Чжэн выразили свое удивление и восхищение, Ван Мэн провел нас в лабораторию и наглядно показал большое количество динамических тестов, а также каким образом определил траектории полета двух пуль.

Лаборатория была полна различных приборов, на рабочем столе стояли лазерное устройство и несколько отражателей.

В ходе сравнения глубины погружения и расстояния между двумя пулями было установлено, что кинетическая энергия пули на крыше автомобиля была сравнительно больше, а кинетическая энергия пули, попавшей в дерево, – сравнительно меньше. Предполагалось, что пуля в дереве подверглась более сильному замедлению – например, пробила череп.

Ван Мэн также проанализировал траекторию полета пули, вылетевшей из крыши автомобиля, и пришел к выводу, что первоначальное движение также было направлено в сторону пассажирского кресла, но позже направление изменилось, пуля пробила крышу и упала в траву.

Основываясь на предыдущих данных и чертежах, Ван Мэн подсчитал, что траектории двух пуль пересеклись на пассажирском сиденье, а точка пересечения траекторий двух пуль находилась между сиденьем водителя и пассажирским сиденьем. Когда в погибшего стреляли, он находился на пассажирском сиденье, но, когда его

Судебная медицина и следственная экспертиза объединили свои усилия для того, чтобы восстановить картину убийства.

До этого мы думали, что покойный мог покончить с собой – из-за того, что он по уши в долгах; самоубийство, по его мнению, могло стать выходом из ситуации. Люди умирают, и им не приходится обременять проблемами своих жен и детей.

Ознакомившись с экспериментальными выводами Ван Мэна, мы пересмотрели свое предыдущее суждение и восстановили ход событий.

Напившись, Ма Тэнфэй подъехал к месту совершения преступления. Подозреваемый прятался либо в машине, либо уже на месте преступления. Он заставил Ма Тэнфэя сесть на пассажирское сиденье, сел на место водителя и открыл стрельбу. При первом выстреле пуля попала в верхнюю часть головы Ма Тэнфэя, образовала глубокую борозду на поверхности черепа, попала в крышу автомобиля и, пробив ее насквозь, упала в траву. Огромная энергия удара заставила голову Ма Тэнфэя повернуться вправо. Сразу же после этого был произведен второй выстрел, в результате которого пуля попала в левую височную часть, вышла из правой части лба Ма Тэнфэя, пробила стекло и попала в ствол дерева. После этого убийца врезался на автомобиле в большое дерево, вышел из машины, пристегнул Ма Тэнфэя ремнем безопасности к водительскому сиденью и поджег зажигалкой автомобиль, из которого уже потек бензин.

Мы несколько раз повторили наши рассуждения и аргументацию, но в глубине души так и не убедились в верности наших выводов, потому что место преступления было совершенно особенным и на самом деле у нас было не так уж много доказательств. Дождь потушил пламя, но он же и смыл множество улик. Остатки пороха, которые, возможно, присутствовали при стрельбе, были уничтожены пожаром. В результате сожжения трупа лицо покойного стало неузнаваемым, а некоторые поверхностные повреждения могли быть неразличимы.

До общего собрания, посвященного обсуждению дела, оставалось еще полчаса, и каждый из нас попытался разобраться и привести в порядок имеющиеся доказательства и идеи.

В этот момент позвонили из муниципального управления и сообщили, что концентрация угарного газа в теле погибшего оказалась нормальной, что подтвердило заключение предыдущего вскрытия, указывающее на то, что истинной причиной смерти было огнестрельное ранение.

В это же время появились результаты анализа ДНК – у покойного не было родственных отношений с сыном Ма Тэнфэя. Этот результат натолкнул нас на множество предположений. Ван Мэн первым делом подумал о Лао Ване, живущем по соседству.

– А что, если покойный – не Ма Тэнфэй? – Я прижал руку к виску: это запутанное дело вызвало у меня головную боль.

– Невозможно! – Глаза Ли Чжэн расширились. – Члены семьи погибшего опознали тело, и камеры видеонаблюдения подтвердили, что в машине был один только Ма Тэнфэй!

Мы не смогли прийти к согласию, поэтому в конце концов решили позволить членам семьи опознать предметы в машине, а затем отправиться к родителям Ма Тэнфэя на анализ крови.

Анализ и демонстрация Ван Мэна привлекли всеобщее внимание собравшихся. Все сочли, что вероятность того, что Ма Тэнфэй был застрелен сборщиками долгов или стал жертвой вооруженного разбоя, очень высока. Руководство управления создало оперативную следственную группу для проведения тщательного расследования ситуации с Ма Тэнфэем.

Мы показали нефритовую подвеску жене Ма Тэнфэя. После опознания выяснилось, что эта подвеска принадлежала Ма Тэнфэю и обычно он ее не снимал.

Во второй половине того же дня мы взяли кровь у родителей Ма Тэнфэя и отправили ее на анализ ДНК. Но родство с покойным опять не подтвердилось.

Это было интересно. Странные травмы на теле Ма Тэнфэя… Он не является ни отцом ребенка, ни сыном своих родителей… Мы столкнулись с такого рода сюжетом, с которым можно столкнуться, пожалуй, только на вечере страшных рассказов.

Не веря в странные совпадения, мы посетили дом Ма Тэнфэя, нашли несколько предметов первой необходимости для тестирования – и еще один мужской компонент ДНК, у которого оказались детско-родительские отношения с сыном Ма Тэнфэя. Это говорило о том, что покойный – какой-то другой человек, а вовсе не Ма Тэнфэй!

Итак, кто же этот покойный? И куда делся Ма Тэнфэй?

Следующая задача была предельно ясна: во-первых, установить личность погибшего, во-вторых, выяснить местонахождение Ма Тэнфэя, а в-третьих, найти оружие.

По данным следствия, в последние два дня в семью Ма Тэнфэя часто приходили коллекторы, но домашние говорили, что тот мертв и его долги погашены.

Оперативная следственная группа провела секретное расследование в отношении семьи Ма Тэнфэя и заподозрила, что он, скорее всего, жив. Группа криминальной полиции также провела внезапную проверку дома Ма Тэнфэя, но не обнаружила его там.

Мы также обратились в отдел технических расследований с просьбой оказать содействие в расследовании – и выяснили, что после аварии сигнал мобильного телефона Ма Тэнфэя появлялся еще один раз.

Если «покойник» жив, то он оказался под большим подозрением.

Мы определили приблизительный радиус действия, основываясь на сигнале мобильного телефона Ма Тэнфэя, и выяснили, что он должен находиться недалеко от дома. Поскольку у него, скорее всего, было огнестрельное оружие, руководство управления стало рассматривать это дело как очень серьезное и сконцентрировало большие силы полиции группами по пять человек, оснащенных пистолетами и бронежилетами, для проведения нового цикла повсеместных обысков. На этот раз специально взяли полицейскую собаку и попросили принять участие в поисках также и технический отдел. Цель нашего участия состояла в том, чтобы, во-первых, делать фотоснимки и вести записи на камеру, а во-вторых – найти доказательства, облегчающие поиск подозреваемого. Я также по собственной инициативе принял участие в розысках.

Наконец в канализации нашли чумазого мужчину и оттерли его полотенцем. Он был точь-в-точь таким же, как Ма Тэнфэй на фотографии. Я заметил у него на шее подкожное кровотечение, а на лице – множество шрамов.

Все окончилось благополучно. Ма Тэнфэй не оказал сопротивления при аресте, и перестрелки не было.

В канализации мы нашли запас еды и воды, а в углу – заряженный пистолет. Какое-то время все были напуганы. После идентификации выяснилось, что оружие, найденное в канализации, было тем самым, из которого застрелили покойного.

После ареста Ма Тэнфэй быстро выложил, как совершал преступление. Будучи не в состоянии погасить огромные долги, он часто сталкивался с угрозами их взыскания насильственным путем. Кредитор говорил, что, если тот не вернет долг, то его семью перебьют.

Ма Тэнфэй купил пистолет для самообороны и хранил его в бардачке переднего пассажирского места автомобиля.

В тот день, когда он припарковался на обочине,

В отчаянии Ма Тэнфэю пришлось отвезти его. Кто же мог ожидать, что этот мужик окосеет от спиртного и схватится за руль, в результате чего машина потеряет управление, врежется в большое дерево и загорится… Ма Тэнфэй в спешке скрылся. Решив, что самое опасное место станет самым безопасным, он спрятался в канализации неподалеку от дома.

Подозреваемый утверждал, что не только не стрелял, но и описал произошедшее как несчастный случай – ведь это в самом деле правда, что погибший был пьян.

Его признание изобиловало противоречиями. Следователь как бы невзначай задал несколько вопросов Ма Тэнфэю, поймав его на вранье.

Потом Ма Тэнфэй рассказал, что пьяница, сидевший на пассажирском сиденье, открыл бардачок и обнаружил внутри пистолет. Когда он попытался отнять у него оружие, произошел выстрел, и пьяница был убит. Очевидно, Ма Тэнфэй имел в виду непредумышленное убийство; и возможно даже, что покойный застрелился сам, то есть произошло самоубийство.

Похоже, что Ма Тэнфэй все еще надеялся на удачу, но его признания не соответствовали описанию места преступления и результатам вскрытия. Следственная группа усилила интенсивность допроса, и еще через десять часов Ма Тэнфэй выложил все начистоту.

Он купил пистолет, потому что все время подвергался угрозам со стороны черных коллекторов. Угрозы его семье стали невыносимы. Поэтому он решил пойти к коллектору и умереть вместе с ним.

Позже Ма Тэнфэй расхотел умирать – просто решил найти козла отпущения, чтобы списать свой долг. Чтобы найти подходящую «замену», он часто присматривался к разным людям на улицах и переулках. Вскоре увидел бездомного возле эстакады. Он и раньше давал бездомным немного денег и еды, чтобы обмануть их доверие. Той ночью Ма Тэнфэй снова купил вина и закусок и угостил бездомного. Вскоре бродяга напился, Ма Тэнфэй затащил его в машину и отвез в пригород. Бродяга лежал на заднем сиденье, поэтому только один Ма Тэнфэй попал на камеру наблюдения.

Выезжая на отдаленный участок дороги, он хотел сначала задушить бродягу, а затем создать иллюзию того, что машина попала в аварию. Поэтому подошел к заднему сидению и ущипнул бродягу за шею. Но тот был пьян, его реакции были очень замедленные. И Ма Тэнфэй вернулся на водительское сиденье.

Неожиданно бродяга проснулся – а может быть, стал задыхаться, и у него наступил период стрессовой активности. Каким-то чудом он перебрался с заднего сиденья на место пассажира, попутно ссорясь с Ма Тэнфэем. Оказалось, что бродяга сильнее Ма Тэнфэя; он оставил шрамы на его лице и шее.

В отчаянии Ма Тэнфэй достал пистолет и открыл огонь. Голова бродяги была наклонена, и пуля попала в крышу машины рядом с его черепом. Хотя этот выстрел прошел мимо цели, он все же нанес определенный удар по черепу, и сопротивление бродяги значительно ослабло. Ма Тэнфэй, удерживая голову бродяги левой рукой, правой приставил пистолет к его левому виску и выстрелил с близкого расстояния. Пуля вошла в левую височную часть, вышла из правой части лба, затем прошла через окно автомобиля и попала в дерево на обочине дороги.

После этого Ма Тэнфэй выбрал в качестве места крушения большое дерево рядом с собой, пристегнул ремень безопасности, нажал на педаль газа и врезался в дерево. Подушка безопасности в машине сработала, и Ма Тэнфэй получил лишь незначительные травмы. Затем он усадил погибшего на водительское сиденье, пристегнул его ремнем безопасности, достал зажигалку, которая была у него с собой, и поджег топливный бак.

Чтобы запутать следствие, Ма Тэнфэй снял нефритовый кулон, который был на нем, и бросил его в машину, прежде чем закрыть дверцу. Согласно его плану, тело бродяги должно было сгореть дотла так, что его нельзя было бы опознать. Его уловка позволила бы списать все долги подчистую.

Ранним утром того дня шел сильный дождь, который сохранил для нас улики. Хотя в конечном итоге личность бездомного установить не удалось, Ма Тэнфэй был признан виновным в убийстве, и ему не удалось избежать наказания. Члены семьи Ма Тэнфэя также были заключены в тюрьму за сокрытие информации и дачу ложных показаний.

Несколько месяцев спустя отряд уголовной полиции завершил расследование и разоблачил банду, торговавшую оружием.

19. В тот день, когда моя девушка пропала, она налепила пельмени с начинкой из лука-порея

После того как дело закроют, я часто буду думать о той ночи. Если б Цзян Пэйсин и его жена не были убиты, я смог бы вернуться домой вовремя, приготовить пельмени для Сюй Шань, а затем пойти вместе с ней в кино, чтобы посмотреть последний выпуск «Чиби», и тогда все было бы по-другому…

«Я налепила пельмени, но они получились не очень красивые. Я приготовлю тебе ужин вечером. И схожу в торговый центр за билетами в кино…»

Это было последнее сообщение, которое она мне прислала.

Некоторые люди встречаются целый день напролет, а некоторые могут только мечтать об этом…

Проработав столько лет судебно-медицинским экспертом, я повидал множество всевозможных дел об убийствах. Какие-то со временем стерлись из памяти, но некоторые по-прежнему производят глубокое впечатление.

Всякий раз, когда я случайно замечаю шрам на указательном пальце своей левой руки, в моем сознании всплывает одна история, и все сцены из нее снова и снова всплывают перед мной.

В народе говорят: «Пришел двенадцатый лунный месяц – вот тебе и Новый год», а еще есть поговорка: «Тяжело пройти заставу Нового года»…

Это был 23-й день двенадцатого лунного месяца по лунному календарю – традиционный праздничный день, но небо было очень пасмурным и холодным.

В 2:30 дня мы с судмедэкспертом Чжао покинули наш теплый кабинет. Ван Мэн уже ждал нас во дворе, потирая руки и притопывая ногами. Пар из его рта конденсировался в белый туман.

– В последнее время бизнес процветает, и у меня каждый день есть работа! – внезапно брякнул Ван Мэн, когда мы садились в машину. Будучи по специальности экспертом-трасологом, то есть специалистом по исследованию следов, он занят больше меня. Ему приходится не только проводить вскрытие трупов вместе со мной, но и выезжать на места происшествия.

У меня не было никакого желания вести беседу. Всю дорогу я втайне молился, чтобы дело не оказалось слишком сложным, ведь вечером я пообещал своей невесте помочь ей лепить пельмени.

С самого начала двенадцатого лунного месяца я постоянно сталкивался с трупами. Вчера под мостом Пинъань проводили

Ван Мэн отвернулся и не захотел больше смотреть, сказав, что боится ночных кошмаров. Вот уж действительно не ожидал, что он окажется таким «деликатным»…

На теле бродяги не было обнаружено никаких травм, только необычно малое количество одежды и улыбка на лице. Он замерз насмерть в двенадцатый лунный месяц, и его смерть не была ужасной. Я знал, что какое-то время перед смертью он не чувствовал холода.

Через полчаса мы подъехали к границе между городским и сельским районами; машины и пешеходы стали встречаться все реже и реже. Я увидел большой двор на обочине дороги. За оградой двора была уже натянута предупредительная лента, а рядом с ней припаркованы две полицейские машины. Проблесковые маячки слепили глаза и немного мешали.

На воротах во двор висела большая вывеска со словами «Пэйсин», написанными черными иероглифами по белому фону. В передней и задней частях двора было посажено несколько деревьев, все листья опали, но на ветках одиноко висело несколько плодов. Они были темными и сморщенными; не разберешь, что за плоды.

Сотрудники полицейского участка издалека начали махать руками. После краткого приветствия они изложили суть дела. Это был пункт сбора утильсырья, которым управляла женатая пара приезжих: мужчина по имени Цзян Пэйсин, 38 лет, и женщина по имени Дун Суцинь, 35 лет. Масштабы деятельности пункта сбора утильсырья были немаленькие – сюда стекались отходы в радиусе пяти километров.

– Вот человек, сообщивший о преступлении. – Полицейский из участка открыл дверцу машины, и из нее вышел пожилой мужчина. Ноги слушались его не слишком хорошо; ковыляя к нам, он произнес дрожащим голосом:

– И почему же именно мне не повезло столкнуться с этим несчастьем?

Старику было за 60, кожа темная в красноту, лицо покрыто морщинами, сильные запахи алкогольного перегара и чеснока.

Старик, обратившийся в полицию, был сборщиком утильсырья, ездившим по улицам и переулкам. Сегодня ему повезло – уже утром он загрузил вторсырьем свой грузовой трехколесный велосипед, в полдень выпил немного китайского самогона и поехал на велосипеде в пункт сдачи утильсырья продавать добытое за день. Там он обнаружил, что дверь заперта изнутри. Крикнув несколько раз, он понял, что никто ему не ответит, и сильно толкнул дверь. Во дворе лежал человек.

Дверь во внутренний двор была полуоткрыта. Я потянул носом воздух, и до меня донесся сильный запах. На месте преступления действительно было много крови.

– Доктор приезжал и прямо-таки двух слов не сказал. – У участкового было сосредоточенное выражение лица. Он поднял руку, чтобы показать жестом количество убитых. Рука поднималась с двумя вытянутыми пальцами, но быстро опустилась с тремя: – В доме женщина с очень большим животом.

У меня защемило в груди, стало трудно дышать. Я посмотрел на помрачневшее небо. По прогнозу, вечером должен пойти снег, который засыплет улики, поэтому мы должны были как можно скорее начать осмотр места преступления.

Двор был очень большой – во много раз больше, чем дворы домов обычных людей, – и был завален разнообразным хламом: медным и железным ломом, старой бытовой техникой, книгами, картоном, пластиковой пленкой… Рассортированные вещи возвышались небольшими холмами. На северной стороне двора располагались три одноэтажных дома, на южной – два.

Убитый мужчина лежал на спине, подложив левую руку под голову, и его лицо было плохо различимо. Правую руку он вытянул вперед; она находилась менее чем в двух метрах от ворот во внутренний двор. Руки его были покрыты мозолями и трещинами, с лоснящимися черными как смоль пальцами. Ван Мэн вскинул фотоаппарат и сфотографировал – «клац-клац». Судмедэксперт Чжао и я присели на корточки и провели предварительный осмотр тела.

Двор был полностью усыпан угольным шлаком и золой. Из-за большого количества крови они стали влажными вокруг головы трупа; на некоторых участках поверхности была видна запекшаяся кровь.

Мужчина, лежащий на земле, не был высоким, но явно обладал некогда изрядной силой. На нем был темно-синий комбинезон, локти и рукава лоснились и были затерты до блеска; на ногах – пара резиновых кедов армейского зеленого цвета. Рисунок подошв был сильно истерт.

Мокрые короткие волосы мужчины были слегка взъерошены, в бакенбардах виднелось немало седых волосков. От затылочной части поднималась струйка пара. Я дотронулся до него, на перчатках осталась кровь:

– Оскольчатый перелом затылочной части черепа, смертельная травма.

Судмедэксперт Чжао и я осторожно перевернули тело. Лицо жертвы было залито кровью, черты лица нельзя было отчетливо разглядеть. Ван Мэн протянул мне бутылку минеральной воды, и я ополоснул лицо покойного. Это был мужчина с лицом прямоугольной формы и густыми бровями, которые, однако, не соединялись посередине, словно их разрезали в центре ножом.

Судебный медик Чжао, не сказав ни слова, встал и направился к северному дому. Я быстро стряхнул кровь с руки и последовал за ним.

В комнате было темновато; на маленьком столике, стоящем лицом к двери, находились тарелки с едой. Там было полкастрюли тушеных свиных ребрышек с картофелем и полтарелки жареных ростков фасоли. На решетке-пароварке лежали разломанные маньтоу[176] и бататы. На столе также стояли две пиалы, одна из которых была наполнена рисовой кашей чжоу[177], а другая оказалась пустой.

На земле, свернувшись калачиком, лежала женщина, обняв руками круглый живот. Когда луч фонаря упал на ее лицо, я отчетливо увидел блестящую, прозрачную слезу в уголке ее глаза.

В комнате было ужасно тихо. Мое сердце билось все быстрее и быстрее, это становилось невыносимым. Судебный медик Чжао вздохнул:

– Женщина, должно быть, испытывала сильную боль перед смертью…

Его слова напомнили мне об одном моменте: я никогда раньше не задумывался о том, в каком состоянии находился покойный перед лицом смерти. Я всегда верил, что смерть – это холодная и безжалостная вещь, без какого-либо эмоционального подтекста; я всегда считал, что судмедэксперт должен быть объективным и справедливым и не допускать слишком много эмоций. Независимо от того, кем был покойный и как он умер, я должен относиться ко всем одинаково беспристрастно.

Но когда судебный медик Чжао произнес эти слова, я всем сердцем согласился с ним. В этой темной комнате я, казалось, видел предсмертную боль и борьбу женщины со смертью, и мне стало не по себе. Когда на нее напали, она отчаянно бросилась внутрь комнаты, стремясь спастись. Но после того, как ее сбили с ног, она могла лишь беспомощно попрощаться с ребенком, лица которого

– Мать-перемать! – не удержался Ван Мэн. – Бесчеловечные подонки!

Впервые с тех пор, как я стал судебно-медицинским экспертом, я, наверное, ощутил чувство бессилия. Я не мог отвести взгляд от этой женщины и тихо сказал:

– Прости, я не могу спасти твою жизнь, но я обязательно восстановлю справедливость по отношению к тебе!

После сбора материалов, найденных во время осмотра, коллеги и полицейская собака продолжили совместную поисковую работу. Когда покидал место преступления, я не слышал ни о каких новых находках. Похоже, убийца сбежал вместе с орудиями преступления.

В шесть часов вечера, когда обычно ужинают, мы спешили в анатомический кабинет. За окном кружились маленькие снежинки. В анатомическом кабинете было тепло и светло, что на время развеяло холод в моем сердце.

Вскоре на мой мобильный телефон пришло текстовое сообщение. Я взглянул на него и, отложив аппарат, сосредоточился на вскрытии.

У мужчины имелось множество ран на теле, тыльная сторона кисти и предплечье были сине-фиолетовыми – травмы, полученные при сопротивлении. Он хотел защитить свою голову, но, к сожалению, ему это не удалось. Он получил по голове семь ударов – и каждый раз сильно падал.

Череп был буквально расколот на куски. Исходя из анализа полученных переломов костей черепа, орудием убийства был тупой инструмент с прямыми краями и прямыми углами. Он был тяжелым, и им легко было размахивать. Это было похоже на молоток с квадратным бойком или молот камнетеса.

Помню, когда я учился, преподаватель рассказывал о рейтинге смертоносности различных инструментов:

– Нож не так хорош, как топор, а топор не так хорош, как молоток.

В тот год всю страну потрясло «Дело Ма Цзяцзюэ»[178]. Убийца использовал молот камнетеса с короткой ручкой, чтобы убивать своих одногруппников одного за другим. Видимо, это действительно очень удобный инструмент для убийства.

Прежде чем препарировать погибшую женщину, я поднял глаза и перевел дыхание. Глядя на снежинки, плывущие за окном, я пытался немного отвлечься и рассеяться. Остолбенело смотрел на ночь за окном, и в голове у меня было пусто. Когда я пришел в себя, судебный медик Чжао уже был аккуратно одет и стоял перед анатомическим столом. Он спросил, что у меня на сердце, но я покачал головой. В тот день я действительно был не в себе; мне казалось, что я потерял душу.

Повреждений на теле женщины было немного; в брюшной полости наблюдалось подкожное кровотечение, указывающее на то, что с этой стороны она подверглась нападению. Смертельные травмы также оказались в районе головы, и инструмент был тот же – молоток с квадратной головкой. Все три удара оказались фатальными.

На теле женщины не было явных повреждений, полученных при сопротивлении. Вполне возможно, что, когда ее живот подвергся нападению, она, должно быть, была очень напугана. Все, что она хотела, все, о чем думала в тот момент, это просто убежать, просто защитить ребенка в своем животе.

Желудок мужчины был пуст – он был убит до того, как успел поесть; у женщины в желудке были пшено и бататы, в двенадцатиперстной кишке также была пища. Ее, должно быть, убили вскоре после еды или даже во время еды.

Практика доказывает, что надо полностью концентрироваться на том, что делаешь. Легко попасть в аварию из-за нерешительности или намерения делать несколько дел одновременно. Когда я вынимал 8-месячный плод мужского пола, с моих перчаток непрерывно капала кровь. Судебный медик Чжао уставился на мою руку, нахмурив брови. Вскоре я понял, что мои пальцы порезаны вместе с перчатками. Странно, но я даже не заметил, когда это случилось. Сначала пальцы не болели – просто немного похолодели; потом появились приступы боли, но они были терпимыми.

Промыв раны, я обнаружил, что они глубокие. Я изо всех сил старался остановить кровь; в конце концов мои руки онемели. Мне повезло, что этим ножом я порезал сам себя, а не судебного медика Чжао, иначе вине моей не было бы прощения.

Этот особый «прием новорожденного» был для меня невыносимым. Почувствовав, как что-то вздымается у меня в груди, я испытал приступ тошноты и с усилием подавил ее, обливаясь холодным по́том.

Послушав судмедэксперта Чжао, я не стал опять надевать перчатки. Он самостоятельно наложил швы на тело, а затем разобрал и почистил инструменты.

Я не помню, как вышел из анатомического кабинета. Помню только, что было уже очень поздно. Судмедэксперт Чжао хотел пригласить всех на ужин. Я не пошел с ними.

Дело не было раскрыто за короткий срок. Условия на месте преступления были очень плохими, само место относительно удаленным. Преступление было совершено во второй половине дня; на улице никого, за домом не велось видеонаблюдения. Следователи не нашли никаких полезных улик.

Полицейская собака обыскивала округу в течение нескольких дней – и наконец остановилась у небольшой речки в трех километрах к югу от места преступления. Река перебила запах; полицейская собака несколько раз покрутилась на месте – и всё. Улика была потеряна.

Когда я снова обратил внимание на этот случай, это было уже после празднования Нового года по лунному календарю. Фестиваль прошел неудачно, но жизнь должна продолжаться.

Я знаю, что на протяжении все праздников мои коллеги тоже были в подавленном настроении. А как только я вышел на работу, увидел группу людей, стоявших перед зданием управления общественной безопасности с плакатами в руках. Мой коллега рассказал мне, что старший брат покойного Цзян Пэйсина организовал их, чтобы оказать давление на управление общественной безопасности с целью как можно скорее раскрыть это дело и разморозить более 500 000 юаней депозита на счете Цзян Пэйсина для того, чтобы покойный и его жена могли упокоиться в земле.

В обществе также ходило много противоречивых слухов. Коллеги были очень раздражены, но они не могли сердиться на семью погибших – лишь молча переносить давление, надеясь раскрыть дело как можно скорее и тем самым выполнить свой долг перед погибшими.

Руководство бригады криминальной полиции создало специальную оперативную группу, и каждый вечер они собирались вместе, чтобы проанализировать ситуацию. Мы составили психологические профили подозреваемых в совершении преступления на основании осмотра места происшествия и результатов вскрытия. Убийцами были один или два человека, молодые и взрослые мужчины, обладающие достаточно большой физической силой и низким культурным уровнем.

Судя по результатам осмотра места преступления и вскрытия, на телах двух погибших были обнаружены в общей сложности травмы трех типов: травмы от удара тупым предметом, нанесенные молотком, травмы от удара острым предметом и травмы, нанесенные голыми

На месте преступления или в окрестностях не было обнаружено никаких предполагаемых орудий преступления; это указывало на то, что подозреваемый либо принес свои собственные инструменты, либо забрал их после совершения преступления. В любом случае орудие совершения преступлений исчезло.

Судебно-медицинский эксперт Чжао предположил, что подозреваемый, скорее всего, не женат, поскольку люди, состоящие в браке и имеющие детей, обычно не могут обращаться столь сурово с беременными женщинами. Некоторые коллеги также выражали определенные опасения, поскольку никто не может сказать наверняка, что будут делать люди, потерявшие человечность.

Оперативная группа посетила окрестных жителей, чтобы выяснить общественные связи покойных Цзян Пэйсина и Дун Суцинь.

Старший брат Цзян Пэйсина, 43-летний Цзян Пэйго, также открыл пункт сбора утильсырья в этом районе, расположенный примерно в 20 километрах от пункта Цзян Пэйсина. У Цзян Пэйго есть сын по имени Цзян Инцзе, который после окончания средней школы работает на фабрике в городе. У Цзян Пэйсина и его жены также есть 10-летняя дочь по имени Цзян Цзятун; она ходит в школу в своем родном городе и обычно находится под присмотром дедушки и бабушки.

Цзян Пэйсин и его жена Дон Суцинь жили в городе уже почти 10 лет. Сначала они работали на стройке, но позже купили участок земли в пригороде по низкой цене и открыли пункт сбора утильсырья.

По словам жителей той же деревни, у Цзян Пэйсина и его жены были «способности к лежанию» (что на странном местном диалекте означает «сильные способности»), сравнительно выше, чем у большинства людей, то есть они могли переносить трудности и выполнять тяжелую работу лучше других, поэтому эти двое быстро расширили бизнес по сбору отходов и построили двухэтажный дом.

После расследования было обнаружено странное явление: половина пунктов сбора отходов в этом районе была открыта земляками Цзян Пэйсина. Цзян Пэйго, брат Цзян Пэйсина, сказал, что, когда все увидели, что Цзян Пэйсин разбогател, все они устремились в этот бизнес – и обнаружили, что индустрия сбора отходов является прибыльной и многообещающей. Поэтому многие сельские жители с активной жизненной позицией отправились в город, чтобы заняться утилизацией отходов. Большинство из них сколотили состояние.

Помимо отстроенного дома в своем родном городе, на банковской карте Цзян Пэйсина хранилось более 500 000 юаней депозита. Один коллега с тяжелым вздохом сказал:

– Мы работаем до полусмерти, подвергаемся большому риску… А все-таки наши доходы меньше, чем у людей, которые собирают отходы.

Судебный медик Чжао скривился:

– Какая польза от того, сколько денег заработано, если у ребенка погибли оба родителя?

Коллега быстро закрыл рот, его лицо побледнело.

Какими бы срочными ни были дела, а иногда сделать с ними ничего нельзя. С другой стороны, и ежедневную работу нельзя откладывать. К счастью, через полмесяца дело наконец-то сдвинулось с мертвой точки.

В тот день было солнечно. Мы с судмедэкспертом Чжао сидели в судебно-медицинской клинике. Двое молодых людей открыли дверь, держа в руках направление на проведение судебно-медицинской экспертизы, выданное полицейским участком. У одного из них были синий нос и опухшее лицо, левый глаз превратился в щелочку, веки тоже опухли и блестели; у другого молодого человека подбородок был обмотан веревкой, а на голову надета белая сеточка.

Я долго смотрел на молодого человека в белой сеточке, и мне казалось, что он мне немного знаком. Увидев личную идентификационную карточку, я вспомнил, кто он такой.

Пострадавшего звали Цзян Инцзе – он был племянником Цзян Пэйсина, погибшего по делу о станции сбора отходов. Парень был среди тех, кто в тот день держал плакаты у входа в Управление общественной безопасности. Он был высоким и бросался в глаза. В тот день я был далеко от него и не приглядывался – а сегодня рассмотрел. Молодой человек был очень представительный, и у него были правильные черты лица.

Вчера вечером, во время ужина в ресторане, Цзян Инцзе и остальные поссорились с сидевшими за соседним столиком, началась потасовка. У противников оказалось больше людей, Цзян Инцзе потерпел поражение и был побит. Несколько человек получили ранения. Цзян Инцзе разбили голову бутылкой из-под водки, и в больнице ему наложили семь швов. Он хотел пойти домой, но его напарник не смирился с унижением и сразу же обратился в полицию. Дежурившие в полицейском участке полицейские доставили всех участников драки в полицейский участок. Обе стороны были разгневаны, никто никому не хотел уступать, посредничество проваливалось, все требовали провести экспертизу ущерба. Но когда они услышали, что придется заплатить за экспертизу, несколько человек, получивших легкие ранения, что называется, забили отступление.

Цзян Инцзе снял головной убор, и я измерил его рану – пять сантиметров. Я спросил его, есть ли у него еще какие-нибудь повреждения, и он сказал, что они были, но уже не видны и исчезли. Внезапно судмедэксперт Чжао уставился на руку Цзян Инцзе и спросил:

– Что у тебя за травма на руке? Это из-за драки?

Цзян Инцзе быстро отдернул руку и через несколько секунд покачал головой:

– Не помню, забыл… Там был полный бардак.

Молодой человек, сидевший рядом с ним, сказал:

– Во время драки те парни были совершенно безжалостны.

Я впился в него взглядом, прежде чем он успел закрыть рот.

Судебный медик Чжао взглянул на меня. Я интуитивно все понял, достал фотоаппарат и попросил Цзян Инцзе встать у стены. Тот был очень высокого роста, навскидку 185 сантиметров. Сделав снимки, я сказал ему, что необходимо тщательно проверить данные о травмах.

На тыльной стороне ладони Цзян Инцзе были три параллельных тонких шрама, которые выглядели так, словно их прокололи ногтями. После того, как струпья сошли, они стали светлее, чем окружающая кожа.

На левом предплечье, около запястья, имелась гематома. Ее цвет был уже очень светлый, но контуры еще смутно выделялись, как будто у гематомы был прямоугольный край. Я вдруг вспомнил о травмах на голове и руках Цзян Пэйсина.

Я был почти уверен, что хотя бы с морфологической точки зрения травма левого предплечья Цзян Инцзе совпадала с травмой, полученной жертвой убийства на станции сбора утильсырья. Обе были нанесены тупым предметом, и у инструментов, нанесших эти травмы, края имели прямой угол, но это, похоже, не объясняло другие проблемы.

Когда я увидел, что Цзян Инцзе передает вещи и подписывает документы левой рукой, я спросил его, не левша ли он, и тот кивнул. Я осмотрел его правую руку. На стыке основания большого пальца и запястья был круг овальной прерывистой пигментации. Я быстро приложил линейку и сфотографировал его. Затем взглянул на Цзяна Инцзе. Тот отвел взгляд в

Я снова спросил его, откуда взялись эти старые травмы на его руке. Цзян Инцзе сказал, что некоторое время назад он с кем-то подрался, но в полицию не обращался.

Несмотря на то, что в наши души закрались сомнения, мы все же позволили Цзян Инцзе уйти. С одной стороны, он был потерпевшим в этой драке, с другой стороны, являлся также родственником убитых на станции сбора утильсырья. Судмедэксперт Чжао и я не могли действовать опрометчиво, не говоря уже о том, что мы не хотели спугнуть преступника раньше времени.

После того, как они ушли, я сказал судебному врачу Чжао:

– Какая несчастливая семья…

Тот, ничего не ответив, запалил сигарету и стал медленно курить. Вскоре комнату наполнил запах дыма.

– Я все это видел. – Судмедэксперт Чжао наконец вдавил недокуренную сигарету в пепельницу. – Но все суждения должны опираться на доказательства. В настоящее время наших доказательств недостаточно.

Я как раз собирался обсудить это, когда услышал, что кто-то спорит за дверью. Я уже подумал о том, чтобы выйти посмотреть, но дверь тут же распахнулась и вошли пять или шесть мужчин. Один из них был одет в серый костюм, под мышкой у него была зажата небольшая кожаная сумка. Он был невысокого роста, с очень короткой стрижкой, его глаза казались свирепыми. Он протянул руку, продемонстрировав ослепительные золотые часы на своем запястье, и выдавил подобие улыбки. Я взял доверенность, мельком взглянул на нее и понял, что эти люди передо мной – те, кто побил Цзян Инцзе и других.

Потерпевшим, правда, был не он, а человек, стоявший позади него, с маленькими глазками, плоским носом, мясистым лицом и руками, замотанными бинтами. Он снял рубашку и показал руки. На плече у него была вытатуирована голова тигра, которая выглядела очень внушительно. На предплечье у него была зашитая рана, похожая на укус сороконожки сколопендры. Я просмотрел медицинскую карту; оказалось, что рана была относительно неглубокой и не задела нервов и сухожилий.

– Этот парень просто бешеный, тут вообще не о чем говорить! – Покрытый татуировками молодой человек сидел на стуле, его рот не закрывался, а брызги слюны разлетались во все стороны. – Типа крутой… Кого он запугивает? Даже сопляк с ним справится.

После того, как эта группа людей ушла, в приемном покое наступила тишина, и мы с судебным медиком Чжао провели обстоятельную беседу. На теле Цзян Инцзе было много необъяснимых ранений, и, похоже, у него имеется привычка носить с собой нож. Этот Цзян Инцзе определенно непрост.

Судмедэксперт Чжао и я приложили все усилия, чтобы направить следователей заняться расследованием дела Цзян Инцзе, но от следственной группы поступило сообщение о том, что подозреваемый пойман и что он полностью соответствует нашему описанию: мужчина, неженатый, физически крепкий и с низким культурным уровнем.

Я открыл дверь комнаты для допросов и увидел мужчину, сидящего на специальном стуле для допросов. Он находился ко мне спиной, и его плечи были очень широкими. Я встал к нему лицом, чтобы взять у него кровь, и отчетливо рассмотрел его внешность: злобные глаза-щелочки, высокие скулы; бакенбарды дополнялись кожей цвета старой бронзы. С первого взгляда было видно, что он полон энергии. Мужчина слегка нахмурился, когда игла для взятия крови пронзила его палец. У него было много мозолей на руках, так что он должен был заниматься физическим трудом.

Звали его Чжоу Пэнфэй, и на самом деле он был намного моложе, чем казался, – всего 21 год. Сначала я подумал, что ослышался, и долго смотрел на его удостоверение личности, прежде чем поверил в это.

Чжоу Пэнфэй был строителем, работавшим на стройке, расположенной недалеко от места преступления. Когда следователи посетили строительную площадку, они получили важную информацию: Чжоу Пэнфэй не выходил на работу в течение нескольких дней после кровавого преступления на станции сбора утильсырья.

Другие строители сообщили, что Чжоу Пэнфэй после окончания работы проводил свое свободное время не так, как все. Обычно они играли в карты и смотрели телевизор в общежитии, но он часто уходил за пределы строительной площадки.

У Чжоу Пэнфэя был знакомый с хорошими связями по имени Сяофэй, его земляк. Когда следователь вызвал его на допрос, Сяофэй был немного напряжен. Следователь протянул ему сигарету. Докурив, Сяофэй успокоился и сказал, что какое-то время назад Чжоу Пэнфэй частенько жаловался на жизнь. Однажды они вместе пошли выпить. После двух порций водки Чжоу Пэнфэй вдруг сказал:

– С меня хватит, натерпелся; хочу кого-нибудь убить.

Когда следователь услышал это, он насторожился и поспешно спросил Сяофэя, что было дальше. Тот сообщил, что семья Чжоу Пэнфэя находится в тяжелом материальном положении, его родители не могут работать, а младший брат учится в университете. Тяжелое бремя содержания семьи возложено на него одного.

Некоторое время назад кто-то позвонил Чжоу Пэнфэю. Тот взял трубку, и Сяофэй услышал, как Чжоу Пэнфэй постоянно говорит одно и то же:

– Ничего, не переживай, не бери в голову…

После этого звонка Чжоу Пэнфэй начал подолгу исчезать после окончания работы. Иногда он уходил в полдень, иногда ночью. Сяофэй спросил его, что случилось. Чжоу Пэнфэй улыбнулся и ответил, что всё в порядке, что он просто выходит прогуляться и развеяться.

Сяофэй больше не расспрашивал его – вплоть до того дня, когда они вдвоем пошли выпить. Чжоу Пэнфэй не выдержал и заплакал. И со слезами на глазах наконец рассказал Сяофэю, что происходит.

Оказалось, что в прошлый раз звонил младший брат Чжоу Пэнфэя. Он познакомился с девушкой в университете и потратил на нее очень много денег. Дамскому угоднику было неловко рассказывать об этом родителям, поэтому он позвонил и рассказал брату.

Чжоу Пэнфэй смутился. В конце концов, именно он отвечал за то, чтобы семья ела и пила. Но его младший брат был надеждой всей семьи, и Чжоу Пэнфэй тоже считал, что брат и его избранница очень хороши. Он ответил, что будет полностью поддерживать их, утешил и успокоил его. Проблемы с деньгами? Пусть не волнуется, он найдет деньги. После этого разговора Чжоу Пэнфэй после работы покинул строительную площадку и бродил вокруг, собирая утильсырье на улице…

Вытерев слезы, он рассказал Сяофэю, что супружеская пара на пункте сбора утильсырья жульничала. Они незаметно нажимали на весы каждый раз, когда проводили взвешивание сырья, и таким нехитрым образом снижали цену принятого.

В тот день Чжоу Пэнфэй, выронив бутылку из рук, с горечью сказал:

– К черту все это!

Через несколько дней он

Следователи нашли под кроватью Чжоу Пэнфэя молоток с квадратной головкой. Как говорится, «если стер железные туфли в поисках того, что впоследствии нашлось само, не стоит сожалеть о потраченном времени». Следователи сразу доложили о ситуации руководству – и получили приказ немедленно арестовать Чжоу Пэнфэя.

А тот никуда и не убегал. Когда следователи нашли его, он сидел на корточках во дворе и кипятил воду, задыхаясь и кашляя.

Возможно, Чжоу Пэнфэй осознавал свою вину, но он обратился с просьбой и попросил лишь позволить ему повидаться с родителями.

Когда его привезли в управление общественной безопасности, он отрицал, что кого-то убил. Это неудивительно: кто же не верит в свое везение? Но следователей это уже давно не удивляло: достаточно только поймать преступника, а дальше лишь вопрос времени, когда он заговорит.

После расспросов Чжоу Пэнфэй признался только в том, что украл несколько кабелей и продал их. Он добавил, что после того, как несколько раз сдал ворованное утильсырье, он больше не смог выдерживать взглядов мусорщика и его супруги, полных затаенной грусти. «Как только увидел их, я подумал о своих родителях, как будто я, взрослый мужчина, отбираю у них еду… И мне стало стыдно».

Однажды поздним вечером, когда Чжоу Пэнфэй отправился на пункт сбора утильсырья, он встретил там молодого человека, который принес на продажу «элитные товары». На первый взгляд они казались неприметными, но на самом деле были очень ценными. Украдкой наблюдавший Чжоу Пэнфэй тайно последовал за ним по уединенной тропинке. Парень заметил что-то неладное, оглянулся, развернулся и хотел бежать, но Чжоу Пэнфэй закричал: «Стой!» Испуганный паренек послушно застыл на месте.

– Чего тебе? – У него слегка тряслись ноги и дрожал голос.

Чжоу Пэнфэй, хоть и вырос внешне грубоватым, на самом деле был очень умен и умел разбираться в людях. Он сразу догадался, что у этого типа, должно быть, есть проблема с происхождением этих «элитных товаров».

– Я уже давно наблюдаю за тобой, так что идем в полицейский участок.

Как только Чжоу Пэнфэй произнес эти слова, стало понятно, насколько напуган этот парнишка:

– Товарищ полицейский, я не смею…

Увидев, что тот принял его за полицейского, Чжоу Пэнфэй промолчал. Парнишка быстро достал из кармана пригоршню денег и сунул их в руку Чжоу Пэнфэю. Он сделал это заискивающе, прямо чуть не бухнулся перед ним на колени.

Чжоу Пэнфэй сказал, что он колебался, когда брал их, но ему действительно срочно нужны были деньги, а сумма составляла не менее двухсот юаней.

«Нехватка денег делает беспомощным даже героя». В комнате для допросов поведение Чжоу Пэнфэя не сильно отличалось от того, что описывал Сяофэй. Он тяжело вздохнул:

– Я ничего не могу поделать. У меня нет никакой специальности, никаких навыков. А зарабатывать деньги тяжелым физическим трудом слишком долго…

Забрав деньги, Чжоу Пэнфэй не отпустил паренька сразу. Он провел простой «допрос» и поинтересовался, как можно украсть кабели и другие цветные металлы. Оказалось, что пункт сбора утильсырья «Пэйсин» – самое ходовое место, где эти ребята сбывают краденое.

В ту ночь Чжоу Пэнфэй спал плохо: деньги достались ему слишком легко, и ему стало казаться, что они обжигают ему руки. Но на следующий день под вечер он взял связку кабелей и отнес их на пункт сбора утильсырья «Пэйсин».

– Эти типы вредные! – Когда Чжоу Пэнфэй говорил про Цзян Пэйсина и его жену, в его глазах сверкнуло непреодолимое желание убить их. – Каждый раз они нажимают пальцем на весы, и цена становится ниже, раз за разом.

Чжоу Пэнфэй также пробовал ходить в другие пункты сбора утильсырья, но, увидев, что на него смотрят как на незнакомца, не решился заходить туда. У него не было другого выхода, кроме как вернуться в «Пэйсин».

– Так, значит, это ты их убил! – Следователь хлопнул по столу.

– Нет! Я никого не убивал! – Лицо Чжоу Пэнфэя вспыхнуло, а жилы на его шее напряглись. – Да, я рисковал, чтобы как-то заработать, а они всегда обманывали меня… Я был зол на них, но я правда никого не убивал!

У Чжоу Пэнфэя были достаточные мотивы для убийства, и в его доме были найдены орудия преступления. Он был под большим подозрением, и команда криминальной полиции продолжала разработку. Жаль, что на молотке не обнаружилась ДНК погибших, поэтому у сотрудников оперативной следственной группы остались сомнения.

Под вечер, в конце рабочего дня, когда я уже собирался уходить с работы, судебный медик Чжао попросил меня пойти с ним в анатомический кабинет. Когда мы пришли туда, то обнаружили труп со швами на животе, лежащий на анатомическом столе. Я узнал ее с первого взгляда – это была жена Цзян Пэйсина, Дун Суцинь, которая погибла на восьмом месяце беременности.

Судебный медик Чжао позвал меня на помощь, чтобы совместными усилиями открыть рот жертвы. А когда учитель достал кусочек пластилина, я наконец понял, что он собирается делать. Мы не только сфотографировали зубы покойной, но и сделали их слепки.

Вернувшись в офис, мы сравнили стоматологические модели и фотографии зубов Дун Суцинь и внимательно изучили фотографии овальных шрамов на руках Цзян Инцзе. Полчаса спустя мы пришли к выводу, что шрамы очень близки к следам от укуса зубов Дун Суцинь.

Судебный медик Чжао немедленно доложил о случившемся начальнику управления общественной безопасности. Тот осознал серьезность случая и в ту же ночь отправил сотрудников органов общественной безопасности арестовать Цзян Инцзе.

Говорят, что сам Цзян Инцзе не оказал особого сопротивления. А вот его родители вызвали несколько человек на помощь, чтобы помешать сотрудникам общественной безопасности увести арестованного. Несколько женщин даже набросились на полицейских и пригрозили подать на них жалобу. Коллегам потребовались огромные усилия, чтобы доставить арестованного в управление, они были расстроены и находились в подавленном настроении. Среди них ходили разговоры о том, что если они задержали не того человека, то у них могут возникнуть неприятности.

Но факты подтвердили, что на этот раз был пойман убийца.

Цзян Инцзе признался, что убил своих дядю и тетю в 5 часов утра. Неделю спустя, после еще пяти допросов, он наконец прояснил обстоятельства преступления.

Дело было очень драматичным, и мотив убийства Цзян Инцзе на самом деле был связан с бизнесом по торговле утильсырьем.

В детстве Цзян Инцзе очень хорошо учился. С тех пор как его родители переехали в город, чтобы открыть свое дело, его оставили с бабушкой и дедушкой. Несколько лет назад Цзян Инцзе поступил в городскую среднюю школу и стал жить со

Цзян Инцзе увлекся интернет-играми, связался с дурной компанией, его успеваемость в школе стала резко падать. Провалив единые вступительные экзамены в институт, он пошел работать на фабрику, но обычно проводил время с друзьями и играл в компьютерные игры.

Спустя непродолжительное время Цзян Инцзе поругался с родителями. У него были завышенная самооценка, самолюбие и вспыльчивый характер. Он не хотел, чтобы на него смотрели свысока, поэтому просто снял дом за городом и переехал туда. Его родители сразу же прекратили финансовую помощь, решив, что на одну только зарплату Цзян Инцзе определенно не сможет прокормить себя и вскоре вернется домой.

Неожиданно Цзян Инцзе нашел способ разбогатеть. С тех пор как его отец и дядя открыли пункты сбора утильсырья, он жадно впитывал все, что связано с этим ремеслом. Он знал, какие не бросающиеся в глаза отходы можно обменять на деньги – что на самом деле представляет ценность и что можно продать.

Цзян Инцзе и несколько его друзей сразу же нашли общий язык, быстро сговорились и спланировали украсть немного металла на продажу. Из-за обиды и злобы на свою семью Цзян Инцзе каждый раз относил ворованное на пункт сбора утильсырья своему дяде Цзян Пэйсину. Тот, не задавая лишних вопросов, каждый раз платил деньги по рыночной цене. Но Цзян Инцзе и его друзья быстро их тратили вчистую.

Вскоре к нему пришел отец и жестоко его отругал. Он посоветовал Цзян Инцзе вернуться домой, спрятаться на некоторое время и в будущем не воровать кабели, так как это – тяжкое преступление. Оказалось, что полицейские пришли к ним домой и сказали, что есть сигналы от местных жителей о том, что Цзян Инцзе подозревается в краже кабелей, но тот отсутствовал дома, а у полиции не было доказательств. После нескольких вопросов они ушли.

– Должно быть, это моя тетя раскрыла секрет, она затаила на меня злобу… – Похоже, у Цзян Инцзе было много претензий к ней. – Однажды она три дня ссорилась с моими бабушкой и дедушкой. Говорила такое, что невыносимо слушать…

Цзян Инцзе также рассказал, что бабушка так злилась на тетю, что у нее кровяное давление подскакивало. Некоторое время она была прикована к постели и не вставала. В другой раз они подрались. Бабушку повалили на землю. Он действительно не мог этого видеть, поэтому оттолкнул тетю и был отруган на чем свет стоит.

Отношения между двумя братьями Цзян тоже были так себе. Из-за конфликта, возникшего при разделе семьи, Цзян Пэйсин, который был крестьянином, в порыве гнева уехал в город и нашел себе новое занятие. Увидев, что его младший брат сколотил состояние, старший брат Цзян Пэйго тоже переехал в город, чтобы заняться сбором утильсырья, и его жизнь постепенно стала налаживаться.

Цзян Инцзе какое-то время прятался, но, убедившись, что всё в порядке, вернулся в город.

– Из-за нее моя репутация полностью разрушена. Как жить дальше? – Цзян Инцзе был человеком, очень дорожившим своей репутацией. Он не мог проглотить эту обиду и хотел разобраться с тетей.

В тот день, когда пришел Цзян Инцзе, Цзян Пэйсин и его жена готовили ужин. Увидев приближающегося племянника, Цзян Пэйсин встал, чтобы поприветствовать его и пригласить поужинать вместе, но тетя Дун Суцинь проигнорировала его. Цзян Инцзе встал в гостиной и холодно спросил:

– Вы сказали полиции, что я что-то украл?

В тот момент Дун Суцинь, изменившись в лице, выкрикнула:

– Решишься ты на это или нет, все равно ты трус!

Тетя снова как следует отругала Цзян Инцзе и даже добавила несколько слов, от которых племянник задохнулся.

Цзян Пэйсин вытолкал Цзян Инцзе наружу. Когда тот уже почти дошел до ворот внутреннего двора, поскользнулся и упал на землю. Вместо того чтобы протянуть руку и поднять его с земли, Цзян Пэйсин начал его воспитывать:

– Уже взрослый, а толку… Во что ты превратился?

Цзян Инцзе почувствовал, что «его мозг гудит». Он схватил молоток с груды кирпичей, сложенных за дверью, и ударил Цзян Пэйсина по голове.

– В тот момент я ни о чем не думал – я уже был безумен…

Цзян Пэйсин со стоном упал на землю. Цзян Инцзе ударил его еще раз, а затем пошел с молотком в дом.

– Моя тетя побледнела, развернулась и побежала в дом. Я знал, что у них есть телефон. Она хотела позвонить в полицию. Я не должен был дать ей ни единого шанса!

Цзян Инцзе сделал шаг вперед, схватил Дун Суцинь и потащил обратно в гостиную, при этом тетя расцарапала левую руку Цзян Инцзе. Боль разозлила его еще больше. Он взмахнул молотком и ударил сверху вниз. Неожиданно Дун Суцинь увернулась, и молоток попал ему самому по левому запястью. Воспользовавшись тем, что Цзян Инцзе был ошеломлен, Дун Суцинь схватилась за рукоятку молотка и, опустив голову, укусила племянника за правую руку. Тот, почувствовав боль, выпустил молоток, ударил Дун Суцинь ногой в живот, и та упала на землю. Затем он наклонился, поднял молоток и сильно ударил. На этот раз он не промахнулся – удар оказался смертельным. Ударив несколько раз, Цзян Инцзе услышал движение во дворе, выбежал с молотком и увидел Цзян Пэйсина, ползущего по земле почти у входа во двор. Дядя тяжело дышал, изо рта и носа у него текла кровь, он издавал хрюкающие звуки.

«Если они оба не умрут, со мной все кончено…»

Молоток Цзян Инцзе снова опустился. Цзян Пэйсин замер и остался неподвижен.

Цзян Инцзе не решился бежать прямо домой; он сделал большой круг и пересек реку, прежде чем вернуться. Выбросил молоток на полпути и больше никогда не пытался его искать. Но на одежде Цзян Инцзе была обнаружена ДНК погибшей Дун Суцинь – улика была неоспоримой. Дело было успешно раскрыто, но мы не испытывали радости. Члены семьи покойного, казалось, были еще более опечалены. Никто не знал, как им жить дальше.

По словам людей, знавших Цзян Пэйсина и его жену, репутация у него была не очень, особенно у Дун Суцинь, которая была скупа, мелочна и любила ругаться.

Вскоре управление общественной безопасности провело месячную специальную операцию по борьбе с кражей кабелей и трансформаторов, а также тщательно проверило пункты сбора отходов, находящиеся в пределах его юрисдикции, и ситуация с безопасностью значительно улучшилась.

После того как в тот раз были разрезаны мои перчатки, судебный медик Чжао очень нервничал, но я

Это было последнее сообщение, которое она мне прислала.

Некоторые люди встречаются целый день напролет, а некоторые могут только мечтать об этом…

К. Дж. Уиттл

Семь причин убить ваших гостей

Знать мы не будем, что значит преклонная старость!

Не лучше ль,

Ведая цену годам, счета годов не вести!

Авсоний[179]

Издательство Азбука®

Званый ужин

Ноябрь 2015 года

Вивьен

Выходя из такси, Вивьен прищуривается: где-то на этой темной улице нужный ресторан.

– Что-то не видно… – произносит она, но голос тонет в реве двигателя, когда таксист давит на педаль газа. – Придурок, – бормочет Вивьен.

В ее руке, затянутой в перчатку, бренчит мелочь. Вивьен ссыпает монеты в сумочку. Никогда ей не понять, зачем давать на чай таксистам, особенно если те без умолку болтают о своих детях.

На улице морось – та самая, от которой незаметно промокаешь до нитки; сухие волосы Вивьен вьются от одной ее мысли о влаге. Она ищет в сумочке зонтик и стонет: оставила в такси! Затем в руке оказывается приглашение. Золотую надпись на нем она помнит, не подглядывая.

«Ресторан „Серендипити“[180], Сальвейшн-роуд, 13».

Не так она представляла себе это место. Улица пропитана унынием, что не здание, то закрывшееся предприятие с ароматом рухнувших надежд. Модное капкейк-кафе, бутик ретроодежды, тематический бар… Всюду обветренные таблички «Продается». Мимо Вивьен, едва не сбивая ее с ног, толкает коляску молодая женщина, закрывая лицо от дождя. По другой стороне улицы медленно, опираясь на трость и хмуро глядя под ноги, ковыляет пожилой мужчина. Вивьен отказывается от мысли спросить дорогу у кого-либо из них и ищет номера домов на обветшалых табличках. Дома номер семь, девять, одиннадцать… И тут улица заканчивается.

Все это пустая трата времени. Вивьен достает мобильный, хочет снова вызвать такси. Еще пара минут под дождем, и ее макияж стечет по лицу, а волосы вконец распушатся и встанут дыбом. Зато если она поторопится, то еще успеет на поезд в 18:28 до дома, где сунет ноги в уютные меховые тапочки и включит сериал про Пуаро.

– «Серендипити» ищете?

Тихий голос словно проскальзывает прямо ей в ухо, заставляя Вивьен вздрогнуть, а ее ноги в практичных туфлях «Кларкс» – подпрыгнуть на мокром асфальте.

– Извините, не хотел вас напугать, – добавляет мужчина, в сторону которого она оборачивается.

Пожалуй, это не совсем мужчина – скорее мальчик, думает она. Его глаза сквозь запотевшие стекла очков кажутся громадными, как у совенка. Длинные волосы намокли и свисают паклей до воротника джинсовой куртки. И весь он такой тонкий, что его легко может смыть этот дождь. Мокрый совенок.

Затем она замечает в его очках свое отражение. Смуглая кожа, вьющиеся волосы, опущенные уголки губ… Может, мальчик он и не привлекательный, но, по крайней мере, молодость на его стороне. Вивьен, уже перешагнувшая грань между «зрелой» и «пожилой», в последнее время чувствует себя какой-то неприметной. Она бы не удивилась, если бы, однажды взглянув в зеркало, не увидела отражения. От этой мысли внутри вспыхивает гнев пополам с беспомощностью.

– Да, – резко отвечает Вивьен. – А что?

– Я… я тоже его ищу, – почти шепчет он.

И тут она замечает в его руке знакомый конверт: плотная черная бумага с тиснеными буквами.

Подобных приглашений Вивьен еще никогда не получала, однако неделю назад она просто выбросила его в мусорное ведро и, закатив глаза, буркнула коллеге Кэт:

– Какая-то дурацкая пиар-акция. Наверняка презентация нового освежителя воздуха на бежевых диванчиках и с дешевым пойлом.

Но Кэт выудила конверт из мусорной корзины и внимательно изучила надпись.

– А по-моему, это приглашение на шикарный ужин, – сказала она, приподняв идеально изогнутую бровь. – Если вы не хотите, позвольте мне пойти? В этом месяце с деньгами туговато…

– Оно адресовано заместителю главного редактора, а не младшему редактору, – резко бросила тогда Вивьен и выхватила у нее приглашение.

Кэт отвернулась к экрану, быстро моргая. Вивьен всегда знала, какой ее видели коллеги: противной старой девой без личной жизни, – но в одном ее мизинце больше таланта, чем в их наманикюренных, покрытых искусственным загаром руках. И бывают дни, когда ей так и хочется задушить их всех.

Когда Вивьен двадцатитрехлетней девушкой с широко открытыми глазами пришла в этот журнал, то стала лишь второй женщиной в штате. Упорный труд в конце концов сделал ее заместителем редактора, но не позволил подняться на еще одну ступень. Вивьен словно превратилась в часть интерьера в доме, где ремонтировалось все, кроме нее. И внезапно журналистки новой волны начали учить ее, как пользоваться «Фейсбуком»[181]. Одна из них – с кожей столь безупречной, что Вивьен едва могла смотреть на девушку, – даже предложила прочитать ее материал, чтобы «придать ему молодежный вайб». Та дурочка недолго у них задержалась.

За время работы Вивьен в качестве заместителя в журнале сменилось пять главных. Все – мужчины, и все моложе ее.

На прошлой неделе последнее дарование – тридцативосьмилетний Дэмиан, экс-редактор журнала для подростков, с лысиной, укрытой курчавыми волосами, и крайне небрежным отношением к азам грамматики, – вызвал Вивьен в свой кабинет «на разговорчик». И огорошил ее новостью, что продажи журнала за последние полгода упали еще сильнее и возникла реальная угроза закрытия. Самого редактора это, похоже, не слишком волновало. Он с сочувственным выражением лица все поглядывал на часы. Возможно, уже получил новое предложение работы. Вивьен оставалось только мечтать о такой несокрушимой уверенности, с которой не нужно доказывать свою компетентность.

И после

В то утро, надев свое самое приличное черное платье прямого кроя от «Маркс и Спенсер», она вновь припомнила эти буквы. Нахмурилась, проведя расческой по седеющим волосам. Подняла подбородок и увидела в отражении зеркала две наметившиеся дряблые складки. «Обвисло». Какое мерзопакостное слово. Вивьен беззвучно произнесла его, и складки в зеркале дрогнули, словно в знак согласия. Старение – привилегия, в которой многим отказано, сказала она себе и потянулась за сумочкой. Она принялась размышлять о других гостях на званом ужине: возможно, там удастся завести новые знакомства, которые пригодятся, если журнал закроется; а может, ей встретится зрелый журналист, ищущий умного единомышленника. Вот тогда за бокалом хорошего вина она ошеломит его тем, что сегодня ей шестьдесят. «Да вам не дать больше сорока пяти! – восторженно затараторит он. – Ну, может, пятидесяти пяти…»

Теперь, наблюдая за тем, как этот мужчина-мальчик вытирает нос грязным рукавом джинсовой куртки, Вивьен терзается сомнениями, не зря ли она приехала сюда. Она-то думала, что направляется на пиар-мероприятие для опытных журналистов, но парень таковым совсем не выглядит. Разглядывая улицу и придумывая элегантный способ завершить разговор, Вивьен гадает, что побудило хозяина званого ужина пригласить их обоих.

– Я Тристан, программист-фрилансер, – говорит он, робко протягивая руку.

– Вивьен, редактор журнала! – рявкает она (главный или не главный – тут нет нужды в подробностях). – Пожалуй, поеду домой; этого ресторана, видимо, не существует…

– Вы редактор журнала? Ух ты, классная работа! – лучезарно улыбается мальчик.

– Что ж, неплохая, по-своему, – отвечает Вивьен и невольно тоже растягивает губы в улыбке.

Она смотрит на кроссовки Тристана на липучках (но он ведь уже знает, как завязывать шнурки?) – из-за дождя они серые, как посудная тряпка. Да и носки, вероятно, промокли насквозь.

– Слушайте, вам пора бы где-нибудь укрыться…

– Стойте-ка! Вон той двери я раньше не замечал, – говорит Тристан, не сводя глаз с переулка в стороне от дороги.

Вивьен поднимает взгляд и видит черный дверной проем. Она моргает: под дождем блестят две золотые цифры.

– Тринадцать! Должно быть, это оно! – восклицает Тристан, радуясь, как ребенок.

Вивьен невольно чувствует, как в груди зарождается волнение. Она всегда любила хорошие детективы, находя утешение в неоднократном просмотре излюбленных «Главного подозреваемого» и «Пуаро», а также в чтении Агаты Кристи. Они спускаются в переулок. Тристан толкает дверь, чтобы пропустить вперед Вивьен.

Дверь захлопывается за ними, отрезая шум вечернего городского транспорта. Вивьен слышит только свои шаги по кафельному полу и дыхание Тристана за спиной.

– Я ничего не вижу, – шепчет она, семеня вперед.

– Смотрите, вон же вывеска, – бормочет Тристан.

Когда глаза Вивьен привыкают к темноте, на стене перед ними появляется большая золотая табличка. Над лестницей вниз – строгие заглавные буквы: «Серендипити». Сердце Вивьен стучит сильнее, но она не хочет выглядеть напуганной пожилой курицей, поэтому делает глубокий вдох и идет вперед. Тянется к гладким деревянным перилам и осторожно проверяет ступней каждую ступеньку.

– Ну, вперед! – Она старается говорить нараспев, так, словно посещение жутких званых ужинов в скрытых подземных ресторанах – ее повседневная забава.

Внизу лестницы их встречает тяжелая дверь из темного дерева с огромной золотой ручкой посередине. С другой стороны доносятся приглушенные голоса, а затем визгливый смех. Пустившееся было вскачь сердце Вивьен чуть замедляется. Даже помня, что она находится в центре Лондона и всего в нескольких метрах над головой тысячи прохожих, Вивьен на мгновение верит, что они с Тристаном попали в другой мир. Она распахивает дверь и не может сдержать изумленного вздоха. Перед ней – самый роскошный зал, какой она когда-либо видела, с пляшущим в изысканном камине огнем, со стенными панелями из темного дерева и огромными картинами маслом на них. Вивьен всегда мечтала жить в поместье, которое выглядело бы именно так. Ей бы подошли роль героини «Аббатства Даунтон» и общество благовоспитанных дам. Вивьен кладет руку на гладкий мраморный камин и смотрит на рисунок над ним. В отличие от живописных полотен, изображающих банальные пейзажи и пухлых томных леди, это графика тушью. В центре сидящих по кругу, разодетых животных проглядывает дьявольское лицо. Вверху – павлин в цилиндре и фраке, ниже – орел, держащий весы, две дерущиеся собаки в белых рубашках и свинья в пиджаке, нацелившаяся на жареную курицу, а еще – ящерица в галстуке-бабочке и со свитком, кот с трубкой, баран в цилиндре, что так и пялится на спутницу-овцу. Может быть, в картине – подсказка к тематике сегодняшней встречи? Если все так, то Вивьен впечатлена. Совсем не безвкусный маркетинговый трюк. Подойдя ближе, она смотрит в глаза дьяволу, а тот, кажется, отвечает ей тем же. Уголок картины будто бы неплотно прилегает к раме. Она тянется к нему…

– Взгляните-ка на стол, – говорит Тристан, стоя в непосредственной близости от нее, словно испуганный малыш.

Вивьен с неохотой отрывается от картины и рассматривает круглый стол, накрытый белой скатертью, в центре комнаты. Над ним висит хрустальная люстра, в которой ярко горят белые конусообразные свечи. От люстры к столу свисают длинные зеленые лозы, обвивая ряд золотых канделябров, словно щупальца осьминога. Стол сервирован на семь персон сверкающим столовым серебром и хрустальными бокалами. Все это тоже как из исторической драмы. Вивьен гадает: не сделают ли ее в этой разношерстной компании вдовствующей герцогиней?

– Ну, привет! – раздается громкий мужской голос с другого конца стола. – Проходите, садитесь.

Щурясь, Вивьен разглядывает темный силуэт за канделябром. Она замечает два пустых места за столом, оба с маленькими черными карточками между столовыми приборами. Карточку со своим именем, написанную в том же стиле, что и приглашение, она находит быстро. На ней – орел с весами. Справа от нее сидит худой мужчина в приталенном сером костюме с надменным выражением лица; он кивает ей. Слева от нее – прибор Тристана. Они оба садятся.

Мэттью

Вольготно откинувшись в кресле, Мэттью смотрит, как старушка и мокрый (о, с него на пол так и льет) парень подходят к столу, чтобы занять два последних места. Что ж, теперь и впрямь ничего не понятно. Женщина – одна из тех ссохшихся старых дев, каких по лондонским офисам пруд-пруди. Дома у нее, вне всяких сомнений, пара кошек и морозильник, полный готовых блюд. А что касается унылого паренька: слишком длинные волосы, запачканные

– Добро пожаловать на самый загадочный званый ужин Лондона! – Старый полицейский вскакивает, протягивая свою длинную, как лопата, руку двум вновь прибывшим (у самого Мэттью все еще немного болят костяшки пальцев от медвежьего рукопожатия). – Я Мелвин. Хозяина пока не видать, – добавляет он.

– Меня зовут Вивьен. Нам не сразу удалось отыскать ресторан… – лепечет женщина постарше, пытаясь одновременно пригладить волосы и пожать руку Мелвину.

– Тристан, – бормочет компьютерщик и, не вставая с места, отвечает на рукопожатие.

Парень снимает очки, чтобы протереть их салфеткой. Без очков он выглядит более уязвимым. У него прыщи, как у подростка, странноватый шрам в форме бумеранга, пересекающий скулу, а еще залысины. Похоже, он старше Мэттью лет на десять и через два-три года разменет пятый десяток.

– Приятно познакомиться. Я Мэттью, – кивает он, сидя с другой стороны от Мелвина.

Он одаривает прибывших своей самой обаятельной улыбкой и испытывает облегчение оттого, что сидит далеко от Тристана и руку пожимать не надо.

Пока эти двое снимают пальто, а Мелвин представляет им остальных гостей, Мэттью с радостью замечает, как они щурятся. Не иначе, его вид ослепил их, как и всех вокруг. Он лениво делает глоток вина, и ему даже не нужно поднимать взгляд, чтобы знать, что все шестеро гостей смотрят только на него. Всегда одно и то же, куда ни пойди. Женщины, мужчины – неважно, от Мэттью всем глаз не оторвать.

– Что ж, вино, безусловно, изысканное, – говорит он с приподнятой бровью и смотрит на управляющую компанией по производству нижнего белья, которая представилась как Джанет.

– Восхитительное, – сияет она, стреляя в него по-кошачьи янтарными глазами.

Мэттью ясно видит, что в двадцать с небольшим Джанет была великолепна, но сейчас, после сорока – по крайней мере, ему так кажется, – ее лучшие годы давно позади. Конечно, ботокс чудесным образом разгладил ее лоб, но морщинки вокруг глаз и рта безжалостно выдают истинный возраст. И Мэттью готов поспорить, что за последние пять лет она набрала лишние пару фунтов. «Грудь что надо, но за такой объем задницы пора взимать налог», – как сказали бы его коллеги из инвестиционного банка. Джанет, конечно, не может не заметить оценивающего взгляда Мэттью, и тогда по ее внушительному бюсту расползается некрасивое розовое пятно. Бюст еще и подпрыгивает, стоит ей поднять бокал и сделать три больших глотка.

– Мальбек, Аргентина, осмелюсь предположить, – ухмыляется Джанет губами, которые уже чернеют от танина.

– Ах, женщина, которая разбирается в вине, – мурлычет Мэттью и небрежно закидывает левую руку на спинку ее стула.

Ну все, теперь эта дура будет с рук у него есть. Несмотря на многочисленные кольца на ее безымянном пальце и на очевидную разницу в возрасте, да и на то, что она провела с ним всего десять минут, он точно знает, что может хоть сейчас везти ее к себе. Она ему не очень-то и сдалась, разумеется (он уже решил дать счастливый шанс молодой блогерше Стелле), но всегда приятно попрактиковаться.

Словно вторя его мыслям, в нагрудном кармане куртки Мэттью оживает мобильник. Наверное, Робин, а может, Шармейн. Боже, это может быть любая из пяти-шести симпатичных, но уязвимых женщин, которых он выловил на разных сайтах знакомств. Время от времени он заглядывает в один из этих дрянных ночных клубов – к часу ночи можно гарантировать, что там для Мэттью найдется легкая добыча. Сраженные дорогой внешностью и дешевыми шутками Мэттью, девушки с радостью потакают его темным фантазиям, затем, сидя дома в ожидании звонков, отменяют планы с друзьями (те в конце концов перестают их приглашать) и так постепенно становятся полностью зависимы от него. И тогда Мэттью может проделывать с ними любые трюки – любые! – и они все стерпят. В такие моменты он совершает свой фирменный разворот на сто восемьдесят градусов: просто перестает звонить. Некоторые переносят это хуже других, например Элеанор, которая долго не могла пережить их разрыв. Ей бы просто поблагодарить за несколько недель роскошной жизни, а она все забрасывала его звонками и сообщениями. Мэттью уже опасался, что придется взять дело в свои руки и каким-то образом заставить ее замолчать, но, к счастью, наконец прозрение пришло.

Покачав головой, чтобы отогнать эту мысль, Мэттью вновь вспомнил о предстоящем ужине. Когда в почтовом ящике его квартиры на Бромптон-роуд появилось черное приглашение, он предположил, что его зовут на элитный вечер для одиноких сердец. С тех пор как он согласился на упоминание в той унизительной статье в бесплатной газете («Самые горячие холостяки Лондона» или что-то вроде), его завалили приглашениями. Большинство из них оказались либо в цифровой, либо в обычной корзине. Но в этом черном конверте было что-то особенное – роскошная бумага, намек на таинственность, нечто, что пробудило его интерес. Он надеялся, что этот вечер станет началом новых приключений и даже испытаний. А то его обычные методы с девушками уже слегка приелись.

– Ну и пейте свое изысканное вино, – обращается Мелвин к компании. – Мой напиток – пиво, и всегда им будет!

«Тело тебе спасибо не скажет, приятель», – замечает про себя Мэттью, глядя на подпирающий кромку стола живот Мелвина. Фелисити, личный тренер Мэттью, держит его тело в идеальной форме. Ее труды стоят немалых денег, но при этом она никогда не просит доплаты за приятные побочные услуги.

– Неужели я слышу валлийский акцент? – восклицает зануда-доктор Гордон. – Таких, как вы, нечасто встретишь в Уэльсе.

И за столом воцаряется тишина. Джанет закатывает глаза, глядя на Мэттью, Вивьен прокашливается, а Стелла сердито смотрит на доктора. А вот Мелвин, тот просто смеется от души.

– Точно, Гордон! В Уэльсе не так уж много черных, что делает нас еще более особенными, – произносит он, и всеобщее напряжение спадает.

Мэттью видится Мелвину хорошим полицейским, способным и усмирять размашистые кулаки, и утешить при необходимости. Однако Мэттью такая жизнь не прельщает. Он действует тоньше, под стать трейдерской среде. На самом деле, если задуматься, его подход к работе почти такой же, как и к личной жизни: Мэттью дружит с новыми, неопытными коммерсантами, чтобы

– И кто же, по-вашему, наш таинственный хозяин? – спрашивает Джанет Мэттью, и он решает вновь побаловать ее своим вниманием.

– Саймон Коуэлл? Райан Гослинг? Принц Чарльз? – с ухмылкой подмигивает он.

– Похоже на игру «Поцелуй, женись, убей», – хихикает Джанет, не отрывая взгляда от Мэттью.

Он с удовлетворением подмечает, что остальные гости затихли, прислушиваясь к беседе.

– Тогда поиграем, – бросает он вызов, медленно проводя кончиком языка по верхней губе.

Джанет откидывается на спинку стула, явно наслаждаясь мужским вниманием. Взгляд Мэттью перемещается с ее лица на шею: там мягко пульсирует яремная вена, гоняя от мозга к сердцу полную сладострастия кровь.

– Замуж лучше пойти за Коуэлла, чтобы больше никогда не работать, – хихикает она. – Убить – Райана: он вроде ничего, но скучноват. А поцеловать – принца Чарльза: сколько бы он ни строил из себя интеллигента в серых костюмах с запонками, но он наверняка знает, как радовать дам.

– Что бы на это сказал ваш муж?! – смеется Мелвин, но Мэттью слышит в его голосе скрытое неодобрение, – верно, Мелвин из тех мужчин, которым не нравится, когда женщины слишком раскованы.

– А какое мне до этого дело? – фыркает она и поворачивается к Мэттью: – Теперь вы: Бейонсе, Хиллари Клинтон и Николь Кидман.

Он прикладывает палец к губам, словно тщательно обдумывая ее вопрос. Выжидает несколько секунд. За столом в ожидании его ответа воцаряется тишина.

– Можно мне убить их всех? – спрашивает он наконец, чем повергает Джанет в безудержное веселье.

Дверь напротив входа распахивается, и входит группа официантов в галстуках-бабочках, все с золотыми подносами, уставленными кувшинами красного вина.

– Мне воды, пожалуйста, – просит Гордон.

Джанет закатывает глаза, глядя на Мэттью; тот подмигивает ей в ответ.

– Не знаете, хозяин скоро присоединится? – спрашивает Мелвин одного из официантов и получает в ответ легкое пожатие плечами, а затем все официанты исчезают за дверью, предположительно ведущей на кухню.

– Похоже, придется нам развлекаться самим, – говорит Мэттью, оглядывая стол: самое время побыть кудесником… – А как насчет вас… Вивьен, правильно? – обращается он к пожилой гостье, намеренно не замечая блогера Стеллу. – Как вы находите принца Чарльза?

– О боже, нет! Бенедикт Камбербэтч, вот кто в моем вкусе… – говорит Вивьен и делает глоток вина: насыщенный вкус заставляет ее блаженно прикрыть глаза.

– Фу, он же старый, – внезапно вмешивается Стелла, и голос ее гораздо мелодичнее, чем ожидал Мэттью.

– Джастин Бибер вам больше по душе? – спрашивает он, наконец-то строго взглянув на нее.

– Не думаю. Мне нравится Майкл Би Джордан – отличный актер, и такой стильный, – сообщает Стелла, а Мэттью отворачивается, словно та ничего и не говорила.

– Интересно, принесут ли мне воды? Здесь становится жарковато, – вмешивается в беседу доктор Гордон, промокая лоб салфеткой.

– Кому нужна вода, когда вино такое вкусное? – спрашивает Мэттью, тянется за графином и поворачивается к Джанет.

В этот момент он обращает внимание на сервировку. Под карточкой с его именем – рисунок: баран в цилиндре и с моноклем пялится на овцу. Пожав плечами, он отодвигает рисунок в сторону и предлагает графин Джанет.

– Не откажусь, – сияет она, и Мэттью аккуратно наливает темно-красную жидкость в ее бокал.

Красное вино всегда напоминало ему кровь. А сейчас, в полумраке «Серендипити», напоминает еще больше.

Стелла

Стелла переводит взгляд с красавчика Мэттью на Джанет, чьи лучшие годы уже позади. Затем обратно. Ну охренеть, как это понимать? Чего это он ею заинтересовался? Конечно, у нее огромная грудь, но она вся из себя крупная и годится ему в матери… наверное. Ее взгляд скользит по точеным скулам Мэттью, его длинным ресницам; кажется, Стелла где-то его видела. И тут – озарение: он был в статье, которую она недавно читала, а называлась статья «Самые завидные красавчики Лондона» или как-то так. Автор явно выделяла одного конкретного красавчика с темными глазами – Мэттью, которого она назвала «убийственно привлекательным» (да ладно!). В статье был указан и размер состояния каждого ее «героя», и, насколько Стелле помнится, Мэттью не так богат, как ее отец. Но он определенно на верном пути. Она оценивающе смотрит на его костюм (явно из какого-нибудь шикарного ателье на Сэвил-Роу), на золотую печатку на мизинце. Она уже давно зареклась с кем-то встречаться, но, возможно, для Мэттью сделает исключение. В конце концов, отец грозится снова лишить ее денег, и ей нужен запасной вариант. А у Мэттью есть потенциал. Увы, пока он едва ли взглянул в ее сторону.

Вздыхая, Стелла размышляет, не совершила ли она ошибку, придя сюда. Приглашение выглядело дорогим; она предвкушала роскошные подарки, несколько бокалов шампанского и, возможно, какой-нибудь эксклюзивный контент для своего канала. А все, что она получила, – унылый званый ужин с тошнотворным красным вином и кучей фриков. Не говоря уже о расисте в придачу. Да, она все еще злится из-за того, что этот шарлатан отпустил комментарий насчет Мелвина – чернокожего валлийца. Ее мама из Ганы, а папа белый, так что годам к двенадцати у Стеллы уже уши в трубочку сворачивались от подобных замечаний. Мелвину стоило бы порвать хилого доктора на куски, а он просто рассмеялся. Это бесит!

Стелла снова берет телефон и заходит в свой аккаунт на «Ютубе». Перед самым выходом она выложила новое видео о том, где и по какому случаю носить ковбойские сапоги и как найти идеальную пару, не тратя сотни фунтов. Юные подписчики уже оставили под ним десятки благодарных комментариев. Ее аудитория растет быстрее, чем у ее конкурентки, Героини Хай-стрит, а еще недавно со Стеллой связались два новых спонсора – вот что действительно важно. А не учить нищих подростков, как нормально одеваться. Бог знает, почему им кажется, что масс-маркет идет хоть в какое-то сравнение с дизайнерской одеждой, но они жадно глотают любую чушь, и кто она такая, чтобы их разубеждать? Глядя на свои ковбойские сапоги от Версаче – подарок отца на двадцать второй день рождения, – Стелла благодарит судьбу за то, что ей не нужно связываться с дешевыми подделками.

Можно сказать, сейчас она увлеклась модным видеоблогингом. После того как ее выгнали из школы (будто она что-то украла у этих заносчивых стерв!), отец находил для нее стажировку в разных местах. Но она возненавидела каждую секунду, что ей приходилось таскать боссам чай и ксерокопии,

Быстрым движением большого пальца Стелла выходит из своего аккаунта StellaStylez и заходит в другой. Она улыбается про себя, видя комментарии, которые там появились: сплошь крики и восклицания. Она представляет слезы и боль подписчиков, и даже страх, вызванный ее словами; мгновенно ее охватывает воодушевление, словно кровь начинает быстрее бежать по телу. Она чувствует себя такой… живой.

– Так ты занимаешься модными трендами? – вдруг спрашивает старуха Стеллу, говоря через сидящего между ними доктора Гордона.

– Ага, – бормочет Стелла и неохотно кладет телефон на стол, экраном вниз. – У меня канал на «Ютубе» с почти полумиллионом подписчиков.

Стелла видит, что гости за столом впечатлены, не считая зануды Тристана. Тот просто давится вином.

– О, превосходно! Кажется, моя дочь, Луиза, любит смотреть подобные передачи. Ей четырнадцать, – вмешивается Гордон.

«Нет, только не надо тут скучных рассказов о твоей дочке…»

– А вы врач? – спрашивает Стелла, пытаясь сделать заинтересованный вид: в школе-интернате ей вдалбливали важность светских бесед наряду с другими полезными навыками вроде фокстрота и умения использовать нужную вилку.

– Полагаю, вы меня не узнали, – откашливается он, поправляя нежно-голубой галстук. – Я регулярно появляюсь в «Утреннем шоу»…

– А-а-а. Что ж, я не из тех, кто рано встает. – Стелла пожимает плечами и снова тянется к телефону.

Почему никто не сказал этому мужику, что узкие галстуки допустимы только на костюмированных вечеринках?

– Ничего страшного. – Он откидывается на спинку стула. – Я врач-диетолог и довольно часто появляюсь на телевидении, обсуждая последние модные диеты и все такое.

– О дорогой, теперь я вспомнила, где вас видела! – кричит Джанет, сидящая с другой стороны от Стеллы. – Вы как раз на днях назвали «чокнутой» какую-то бедную актриску из-за ее диеты на кленовом сиропе. А я только собиралась им закупиться…

– Ну, не уверен, что я именно так выразился… – бормочет доктор Гордон, протирая свою вилку салфеткой.

– Зато теперь у ее бедер появился шанс стать тоньше, – бормочет Стелла.

Ее игнорируют прямо-таки с царственным видом: теперь Джанет пристально смотрит на доктора, а тот садится в кресле чуть прямее.

Наверняка она надеется получить пару советов, как самой немного похудеть. Платье на ней, безусловно, дизайнерское, но из него все выпирает. А вот кольца на пальцах действительно красивые, вынуждена признать Стелла: в камушке на обручальном, похоже, три карата, а то и четыре.

– Вы не найдете убедительных научных доказательств в пользу такой диеты, – говорит Гордон, обращаясь к Джанет, откладывает теперь уже сверкающую вилку и возвращается к теме: – Более того, из-за нее могут возникнуть проблемы как с сахаром, так и с инсулином. А кратковременная потеря веса обернется его набором, едва только человек вернется к нормальной пище…

– О, да кого я обманываю, – усмехается Джанет, перебивая доктора. – Как будто я смогу жить без красного мяса!

Стелла закатывает глаза, больше не желая слушать этот нелепый разговор. Раз игристого не подали, стоит, так уж и быть, попробовать красного вина. Она наклоняется над столом, отодвигая приборы (и странную картинку ящерицы со свитком), берет бокал. Вино со вкусом черной смородины чуть горчит, но затем легко скользит в горло, и по телу разливается приятное тепло.

– Непривычный напиток? – спрашивает ее Мэттью, глядя своими темными глазами с другого конца стола (наверняка они темно-карие, хотя в этом неясном свете кажутся черными).

– Предпочитаю шампанское, – качает она головой.

– А знаете, как определить хорошее вино? – Его голос почти шелестит на фоне крещендо доктора Гордона и Джанет («А как насчет детского питания?»).

Стелла делает глоток и вновь качает головой, заправив прямые как палки волосы за ухо и теперь хмуро глядя на свои темно-красные ногти.

Мэттью берет бокал за ножку, медленно пьет; красная жидкость волнуется за стеклянными стенками и омывает их, будто крошечные волны.

– Видите? «Ножки», – бормочет он, не отрывая взгляда от бокала.

Она наблюдает, как волны медленно стекают вниз длинными полосами, похожими на ноги.

– О да, вижу, – лучезарно улыбается она.

На миг Мэттью возвращает ей такую же улыбку, обнажив острые белые резцы; затем улыбка исчезает, и он поворачивается долить полицейскому, оставив Стеллу глупо ухмыляться.

Чувствуя себя идиоткой, Стелла возвращается к своему бокалу и пытается повторить то, что делал Мэттью. Но вино переливается через край и оставляет красные пятна на ее белой салфетке.

Со вздохом она допивает вино, затем наливает себе второй бокал и делает большой глоток, который дается гораздо легче.

Очертания комнаты уже подернуты дымкой, словно старые фотографии в маминых фотоальбомах из восьмидесятых. Картинка и ощущения ей нравятся, так что Стелла откидывается на спинку стула и внезапно находит кокетство Джанет скорее забавным, чем раздражающим.

– Так вы свободны, Мэттью? – спрашивает Джанет. – Или дома вас ждет избранница?

– Я все еще в поисках, – отвечает он ей. – Может, вы мне с этим поможете?

Джанет хихикает, откидывая светлые волосы за спину, а Мэттью ловит взгляд Стеллы и на долю секунды подмигивает ей. Ее охватывает дрожь возбуждения. Возможно, сегодня вечером она все-таки сможет немного отвлечься.

Тристан

Тристан, глядя на свои обкусанные ногти, внимательно прислушивается к разговорам вокруг. Шум голосов то нарастает, то затихает, отдельные слова повисают в воздухе, словно мультяшные реплики. «Таинственный… Серендипити… Знаменитость…» По правде говоря, Тристан не помнит, когда в последний раз был на званом ужине. Возможно, еще студентом, когда он делил пиццу с такими же, как он, айтишниками. Загибая пальцы, он вдруг осознает, что уже пять дней не разговаривал с живыми людьми. Толчея в зале, их громкие голоса, разность характеров и разброс мнений – все это вызывает у Тристана головную боль. Он только и хочет, что сбежать отсюда, запрыгнуть в поезд метро и вернуться домой, в безопасность его квартирки в Мэнор-Хаусе.

– Боже упаси! Они портят людям не только фигуру, но и все веселье! – кричит Джанет через стол на вопрос Мэттью о том, есть ли у нее дети.

Накрашенные красной помадой губы широко распахнуты, а необычные желто-зеленые глаза искрятся юмором. Все это кажется таким наигранным, и Тристан задумывается, искренна ли хоть в чем-нибудь эта женщина. Он бросает

Когда Тристан столкнулся с ней на улице, он заметил, как Вивьен оценивала его непривлекательную внешность, насквозь вымокшие волосы и старую джинсовую куртку. Она тут же списала его со счетов, посчитав незначительным; вероятно, уже подумывала притвориться, что не знает ни о каком званом ужине. Ее выдало приглашение в руках, так что ничего не оставалось, кроме как признаться, что она тоже ищет ресторан. Когда он указал на дверь, Вивьен проскользнула мимо него и спустилась по лестнице с видом хозяйки, назначившей его своим оруженосцем. А едва войдя в зал, она тут же отстранилась от него и принялась искать здесь кого-нибудь более интересного, живого и приятного, нежели Тристан.

Его рука инстинктивно потянулась к шраму на скуле; кончик указательного пальца идеально лег в ямку, оставленную ботинком хулигана. Рана зажила, но вмятина навсегда останется напоминанием о той ночи. Тристан смотрит на свою старую футболку с логотипом «Металлики» и думает, что, наверное, стоило одеться получше. Джанет явилась чуть ли не в бальном платье; Мэттью и Гордон – в костюмах; Стелла – в обтягивающем черном платье и ковбойских сапогах, а в ушах сверкают бриллианты. В последнее время Тристан редко задумывался о своей внешности, но сегодня, перед тем как одеться и выйти в свет, он стоял голышом перед зеркалом в ванной и размышлял: откуда вообще взялся этот сорокалетний мужик? Казалось, всего несколько месяцев назад ему не было и двадцати, и перед ним расстилалось захватывающее и, возможно, многообещающее будущее. В последнее время он отрастил волосы, зачесывая их на лоб, чтобы те скрыли самый некрасивый участок лба. Как несправедливо, что волосы исчезают, а прыщи все еще мучают… Затем его взгляд упал на обвисший живот, на который, как ни странно, словно переселились волосы с головы. В последнее время он ловит себя на привычке поглаживать его, как это делают беременные женщины.

Тристан уже был готов к выходу, когда зазвонил домашний телефон. Звонить мог только один человек. Он помедлил, прежде чем решил, что все-таки стоит с этим разобраться.

– Почему ты так долго не отвечал? Ты меня до смерти напугал! – взвизгнула мать.

– Я уже стоял на пороге.

– О, ты встречаешься с Элли?

– Нет, мама, между нами все кончено, помнишь? – вздохнул он.

– Какая жалость! Ты так и не рассказал, чем ты ее отпугнул…

– Мам, мне пора. Позвоню тебе завтра. – Тристан топтался на месте.

– Ладно, иди. Ты принял витамины, которые я прислала? Мюриэль, соседка, сказала, что они помогают ее сыну от прыщей. Ему уже восемнадцать, и он только что поступил на медицинский в Эдинбурге.

– Да, мам, я их принимал, – пробормотал он, стиснув зубы: пожалуйста, хватит.

– И не забудь, что завтра отец приедет посмотреть твой бойлер…

По дороге в ресторан Тристан вспоминал летние месяцы, проведенные в отчем доме. На его переезде настояла мать, мечтавшая «присматривать» за сыном после его расставания с девушкой. Поначалу все было не так уж плохо: она кормила сына всеми любимыми блюдами его детства, включая пастуший пирог, лазанью, домашнюю картошку фри и белую колбасу. Тристан, завернувшись в одеяло, целыми днями сидел в постели в своей детской спальне в обнимку с ноутбуком словно младенец Иисус, только огромный и решивший ото всех спрятаться. Но однажды воскресным утром, когда родители были в церкви, он от скуки забрел в их спальню и нашел коробку под кроватью. Почему он просто не оставил ее там? Зачем его потянуло копаться в старых секретах?

Теперь, сидя за столом среди этих шумных, грубых людей, он с тоской думает о своей тихой квартире и даже об уютном родительском доме. Все же он заставляет себя вслушаться в разговор. Все пытаются понять, кто организовал этот званый ужин, но Тристан не может думать об этом сейчас: разум и так перегружен. Он не проронил ни слова с тех пор, как сел за стол. Нужно что-то сказать.

– Все это так похоже на вечер детективных игр, – бормочет он.

Они были на подобный вечере с Элли, и он возненавидел каждую проведенную там секунду. Его зубы сжимаются, челюсть так и ходит туда-сюда от воспоминаний. Слова Тристана пролетают над столом и рассеиваются, как сигаретный дым, пока остальные гости наблюдают за возобновившимся мучительным флиртом Мэттью и Джанет. Глядя на Мэттью, Тристан замечает ореол вокруг его густых каштановых волос, создаваемый светом свечи; в глазах же Мэттью таилась темнота, как в глубоких колодцах. Вивьен, по крайней мере, поздоровалась с Тристаном, прежде чем забыть о нем, а Мэттью разве что скользнул по нему взглядом, затем ненадолго остановившись на Вивьен, чтобы блеснуть своими люминесцентными зубами. Мужчина постарше, Мелвин, был рад приветствовать их обоих и представил Джанет, которая не сводила глаз с Мэттью. Стелла на мгновение оторвалась от телефона, чтобы неохотно помахать Тристану, а от доктора Гордона он удостоился короткого кивка.

Когда Мэттью смеется, а Джанет в ответ ухмыляется, Тристан сдержанно вздыхает и отворачивается. Его взгляд замирает на карточке перед ним, на которой изображен бульдог в белой рубашке с поднятой, сжатой в кулак лапой. Он приглядывается к пальцам пса, похожим на человеческие, начинает считать: два, три, пять, семь, одиннадцать, тринадцать…

Нарядные официанты возвращаются в зал и встают элегантным кругом за каждым стулом. Синхронным движением они ставят перед гостями семь тарелок.

– О боже, я умираю с голоду! – стонет Джанет.

– Фуа-гра! Обожаю, – лучезарно улыбается ей Мэттью, и та также отвечает улыбкой.

– Вы точно уверены, что здесь нет семян кунжута? Я аллергик, – говорит доктор Гордон официанту и видит кивок.

– Кто-нибудь объяснит нам, для чего мы здесь собрались? – спрашивает Вивьен, но официанты уже выходят из зала.

– А еще говорят, что бесплатный сыр только в мышеловке, – усмехается Джанет и берет столовые приборы.

Тристан смотрит на бежевый квадратик перед собой – тонкие, как вафля, крекеры. У него с утра во рту не было ни крошки, но эта еда не слишком аппетитна на вид. Джанет же ловко намазывает тягучую субстанцию на крекер и отправляет его на свой розовый язычок. Потом в явном восторге закрывает глаза. Тогда Тристан нерешительно берет нож и зачерпывает немного фуа-гра. Но как только его нож касается крекера, тот вмиг неаппетитной горкой рассыпается на тарелке.

– Странная еда? – спрашивает Мелвин, улыбаясь Тристану.

– Я никогда ничего подобного не ел. Не привык к дорогим ресторанам, – отвечает Тристан.

– Отличная идея, – усмехается Тристан, пытаясь проделать все то же, что и он.

Он поднимает взгляд и видит пренебрежительный взгляд Джанет, которая затем снова жадно обращается к Мэттью, расспрашивая его об опыте свиданий.

Несмотря на малопривлекательный вид – и печальное происхождение, – фуа-гра невероятно вкусное. Тарелка Тристана быстро опустошается. Его вкусовые рецепторы ликуют: эти бедняги больше привыкли к тостам с фасолью.

– Мне казалось, парень вроде вас будет каждый вечер ужинать в Сити, – произносит Мелвин, сделав большой глоток красного вина.

– Мне больше нравится заказывать еду на дом и приглашать друзей, – отвечает Тристан, причем лжет лишь наполовину: он всегда заказывает еду по пятницам и субботам, но никогда не ест ее с друзьями.

– Мы с женой часто выходили куда-то, когда только поженились, но сейчас нам редко это удается… Она восстанавливается после химиотерапии… – Впервые голос Мелвина звучит едва ли не шепотом, а на лице его возникает странное выражение.

– О, как жаль это слышать. У моего отца несколько лет назад нашли рак простаты. А сейчас он чувствует себя отлично… – говорит Тристан, но Мелвин сразу же его перебивает:

– Это хорошо. Уверен, и с моей женой все будет в порядке. Мэри – очень сильная женщина. Еще вина?

Тристан кивает и смотрит, как Мелвин машет официанту, посылая его за новой бутылкой. Улыбка Мелвина вновь полна добродушия. Очевидно, он не хочет обсуждать болезнь супруги, но почему-то вид принял не грустный… а скорее виноватый. Странно.

Гордон

Гордон попросту не в силах оторвать глаз от Джанет, которая жирным слоем намазывает густое, липкое фуа-гра на крекер. Она даже не заметила, что испачкала в этой субстанции собственный палец, ведь все ее внимание поглощено едой. Словно в замедленной съемке, она поднимает крекер, ее кроваво-красные губы разлепляются, демонстрируя Гордону подлинный стоматологический шедевр, и крекер исчезает у нее во рту. Только тут Джанет наконец замечает бежевое пятнышко на своем большом пальце и запускает его вслед за крекером в алые глубины рта. Гордон старается не замечать подергивания в паху.

Уставившись в свою тарелку, он берет на нож немного фуа-гра и аккуратно намазывает паштет на крекер. Фуа-гра состоит в основном из утиного жира, и оно, безусловно, калорийно, но, откровенно говоря, мононенасыщенные и полиненасыщенные жиры в небольших количествах могут быть уместны в сбалансированном рационе. Гордон берет бокал и пробует красное вино, трижды прополаскивает им рот, а затем глотает. Зная, что вино способствует снижению риска сердечно-сосудистых заболеваний, он позволяет жене, Элизабет, раз или два в неделю побаловать их обоих бокальчиком. Элизабет всегда уговаривает Гордона позволить себе еще бокал, но он неизменно напоминает ей, что вся польза от вина ограничивается первым бокалом. Как он всегда говорит жене, главное – мера, и этого правила Джанет явно не знает.

Гордон изо всех сил старается сохранить лицо бесстрастным, наблюдая, как она проделывает то же самое со вторым крекером. «Как же ты отвратительна!» – чуть не рвется вопль из глубин его души. Он вспоминает, как в медицинском колледже ему и сокурсникам приходилось проводить вскрытия. В первый раз примерно половина группы не удержала содержимое желудка, а парочка студентов упала в обморок прямо на месте. Но вот Гордон старался запечатлеть в памяти каждую секунду. Он наслаждался тем ощутимым давлением, с которым скальпель вонзался в мертвую кожу; его завораживало то, как идеально внутренние органы примыкают друг к другу. Его куратор был поражен сосредоточенностью юного Гордона. Это воспоминание до сих пор вызывает у доктора улыбку. Глядя теперь на Джанет, он представляет себе слой жира под ее кожей, если рассечь ее скальпелем. Желтый, плотный слой. Возможно, одно это зрелище приучило бы ее к умеренности.

Не спеша прожевывая скромную порцию фуа-гра (ровно тридцать два раза, чтобы помочь пищеварению), доктор на мгновение прикрывает глаза от удовольствия. На вкус и впрямь восхитительно. Тихий голосок в голове нашептывает: «Давай, Гордон, ешь. О последствиях подумаешь позже». Он смотрит на тарелку, берет второй крекер и намазывает сверху еще чуточку фуа-гра. Снова медленно жует и проглатывает, прежде чем отодвинуть тарелку, – прочь искушение. К оставшимся трем крекерам и порции фуа-гра он больше не притрагивается. В этот момент он замечает свою сервировочную карточку: весьма лестно, что на ней так аккуратно выведено «Доктор Гордон Макмиллан» вместе с крошечным рисунком павлина в цилиндре. Павлин выглядит весьма представительно, заключает Гордон, присмотревшись. Может, это эмблема какого-нибудь престижного общества почетных лекторов? На мгновение доктор позволяет себе просиять.

– Передавайте, передавайте, если не хотите есть! – суетится Джанет, потянувшись через весь стол к тарелке Гордона.

– Может быть, я еще доем, – отвечает он чуть быстрее, чем намеревался, отодвинув тарелку подальше от нее.

Джанет заметно фыркает, что заставляет Гордона подавить смешок, и снова смотрит на Мэттью. Она ведь даже не понимает, какой нелепой кажется всем вокруг! Как будто этому молодому, спортивному парню нужна полная женщина средних лет!

– Ну же, Гордон, налетайте! – грохочет Мелвин через стол, словно кричит на судью по регби. – Вашим костям не помешало бы немного мяса!

– Спасибо, Мелвин. Пожалуй, я возьму еще, – говорит Гордон и осторожно берется за нож.

Он искоса смотрит на откинувшегося на стуле Мелвина, пока тот смеется над какой-то шуткой Мэттью. До чего же некрасиво трясется его живот. Неудивительно, что полиция переживает тяжелое время, раз в ее рядах есть такие представители.

– Похоже, из тебя вышел бы неплохой крыльевой; и вообще, нет спорта лучше регби, – говорит Мелвин Мэттью.

Гордон мысленно закатывает глаза. Его отец тоже любил регби, был ярым болельщиком клуба «Эдинбург» и не мог понять, почему Гордон предпочитает грязной спортплощадке тихое чтение в спальне. И это Гордона тоже раздражает: мир так зациклился на спортивных «героях», что совсем забыл про ученых, а ведь те каждый день спасают жизни и действительно меняют мир к лучшему.

– Сочувствую вам по поводу жены, – произносит Гордон, устав от этой бессмысленной спортивной болтовни.

Улыбка Мелвина быстро исчезает, и он серьезно кивает.

– А вы знали, что приверженность здоровому питанию помогает снизить риск онкозаболеваний? – продолжает Гордон. – Одно лишь ожирение может спровоцировать развитие тринадцати различных видов опухолей.

– Ну, Мэри точно не страдает ожирением, – огрызается Мелвин и резко, с громким звоном, кидает на стол столовые приборы, заставив гостей замереть.

– О, у меня и в мыслях не было такое предполагать, – ободряюще улыбается Гордон полицейскому. – Я к тому, что в любых ситуациях стоит отдать предпочтение фруктам и овощам, а

– Выходит, сегодняшний ужин вряд ли сделает нас долгожителями, – вмешивается Вивьен, сидящая слева от Гордона.

Он бросает взгляд на холодные голубые глаза Вивьен, которые пристально смотрят в ответ. Иногда на него вот так же смотрит Элизабет, когда он, по ее мнению, «сказал лишнего».

– Все должно быть в меру, как я всегда говорю, – бормочет он, на мгновение взглянув на Джанет.

Элизабет предупреждала мужа, что ему свойственно чрезмерное «морализаторство» по поводу здорового питания. Но как без этого обойтись? Разговор за зваными ужинами естественным образом переходит на еду и напитки; нельзя же упустить возможность просветить других.

Гордон возвращается к своей тарелке, и разговор за столом переходит на недавние крестины королевского чада, принцессы Как-ее-там. Он вздыхает, не понимая интереса окружающих ко всяким именитым спиногрызам, которым просто повезло родиться в правильной семье.

«Боже, фуа-гра восхитительно», – не может отрицать он. В своей семье он тщательно следит за тем, чтобы Элизабет с Луизой соблюдали строгую, сбалансированную диету. Луиза дуется: «Я как в лагере для похудения», и это наводит его на мысль, что, когда их с матерью нет дома, она дополняет свой рацион снеками с высоким содержанием сахара. Он же видит, как дочь полнеет, как округляется зад, как у нее временами трясутся руки.

– Она просто подросток, и у нее половое созревание. Не донимай ее, – предупредила Элизабет, стоило ему высказать свои опасения.

Но, в самом деле, разве хорошо, когда в семье уважаемого и известного специалиста-диетолога – дочь с лишним весом? Это делает из него лицемера. В отсутствие Элизабет Гордон время от времени рассказывает дочке о взаимосвязи жирной пищи с целлюлитом и акне. Он всегда гордился тем, что может говорить с подростками на одном языке. Этому его научила работа на телевидении, и, боже, он наслаждается там каждой секундой. Направленный на Гордона объектив камеры заставляет его чувствовать себя супергероем, мировым лидером, членом королевской семьи. Наконец-то у него появился шанс просветить простых людей! К несчастью, его зовут куда-то лишь раз в несколько недель, поэтому, когда Гордон увидел на своем столе приглашение на сегодняшний ужин, он надеялся встретить здесь представителей СМИ и раздать им свои новые визитки. Павлин на сервировочной карточке навел его на мысль о встрече спикеров. Но чем дольше он слушает здешние разговоры, тем менее образованными кажутся ему эти люди.

Затем доктор смотрит на свою тарелку и с ужасом понимает: она пуста. Неужели он сам съел эту огромную порцию? Невозможно! Но ведь больше некому. Все остальные либо болтают, либо доедают собственные закуски. Внезапно жар от открытого пламени показался ему нестерпимым, а швы пиджака начали врезаться под мышки.

– Извините, я на минутку, – бормочет он Стелле справа и Вивьен слева.

Ни одна из них не отвечает и даже не подает виду, что услышала.

Гордон обходит стол, толкает тяжелую дверь, через которую они вошли сюда всего час назад. Напротив него – лестница наверх, справа – еще одна деревянная дверь с надписью «WC». Толкнув дверь, он обнаруживает внутри довольно элегантную уборную с кушеткой, огромным зеркалом в дорогой серебряной раме, большими фарфоровыми раковинами и аккуратной стопкой одноразовых полотенец. Он направляется прямиком в единственную кабинку и запирается внутри. Развернувшись лицом к унитазу, он прислоняется к двери и позволяет себе сползти на корточки. Унитаз идеально чист, ни пятна, ни пылинки. Это достойно его персоны. Гордон делает глубокий вдох и наклоняется, облокачиваясь на колени; ткань его облегающих брюк натягивается на бедрах.

Затем он что-то улавливает… Скрип двери, шаги? Кто-то идет. Но они не услышат, и запаха не почувствуют, никто ничего не заподозрит. Если о его привычках станет известно, набирающей обороты растущей телевизионной карьере придет конец. Доктор быстро встает и спускает воду. Покинув кабинку, он смотрит на себя в зеркало: на лбу виден пот, щеки слегка розовеют. Он хватает полотенце, вытирается, бросает его в мусорное ведро и проскакивает за дверь. Оглядевшись, Гордон успокаивается: коридор пуст, и можно вернуться в зал.

Джанет

Любуясь прекрасным молодым банкиром по правую руку, Джанет впервые за много месяцев чувствует себя живой. Когда на прошлой неделе секретарь передал ей стопку почты, ее внимание сразу же привлек толстый черный конверт. Как управляющая компанией по производству нижнего белья «Шепот Софи», Джанет каждый день получает всевозможные приглашения, но, открыв этот конверт и прочитав текст, она почувствовала себя заинтригованной ореолом таинственности и обещанием полноценного ужина вместо глупых канапе. Видит Бог, ей сейчас нужна хоть какая-то интрига в жизни. Сегодня утром она снова завтракала в молчании. Ее муж, Билл, левой рукой листал «Файненшл таймс», а правой запихивал в рот разом бекон, яичницу и тост с маслом. Яичный желток стекал по его подбородку, но он этого не замечал, продолжая жевать и глотать, жевать и глотать.

– У тебя на галстуке кусочек яичницы, дорогой, – сказала Джанет, но даже это не заставило его поднять глаза и обратить внимание на ее платье с глубоким вырезом, которое она специально подбирала для званого ужина.

– О нет, это же мой лучший костюм, – пробормотал он, хватая салфетку.

Видя тщетные попытки Билла стереть желток, Джанет пыталась вспомнить времена, когда они болтали до поздней ночи, когда они танцевали – бедро к бедру – в переполненном клубе. Воспоминания ускользали от нее, как рыбки в бурлящем потоке. А может, ей все это просто приснилось?

– Буду поздно, – сказала она ему. – Корпоратив. Не жди меня.

– Хорошо, дорогая, – пробормотал он, вновь целиком отдаваясь газете и недоеденному, но так и не забытому английскому завтраку.

Поднимаясь из-за стола, Джанет на мгновение задумалась, мог ли такой, как Билл, вести двойную жизнь или иметь тайные страстишки. Азартные игры, наркотики, женщины? Но то, с каким удовольствием он уплетал еду, со все еще размазанным по подбородку желтком, как у младенца, не позволяло верить даже в последний вариант.

– Ты уже звонила Кэролайн? – вдруг спросил Билл, наконец взглянув на жену. – Она хочет поговорить с тобой о крестинах.

– Э-э… Еще нет. Посмотрим, найдется ли у меня время сегодня днем, – проговорила застигнутая врасплох Джанет.

– Нельзя же вечно делать вид, что ребенка нет, – сказал Билл. – Она наша единственная племянница, и прелестная к тому же.

– Я не делаю вид, Билл, – резко ответила Джанет. – Я просто была занята.

Схватив любимую сумочку от Шанель, Джанет сердито посмотрела на свое отражение в зеркале в коридоре. Ну конечно, Биллу нужно было упомянуть ребенка именно сейчас и испортить ей все настроение. Да, избегать

– Новое платье? – прокомментировал Билл, подойдя к ней сразу, как утер желток с подбородка.

– Да, как оно тебе?

– Тесновато. – С хмурым видом он оценивающе взглянул на жену. – Может, начнешь покупать на размер больше? Или вспомни про абонемент в спортзал, хотя цены там грабительские.

Джанет молча кипела от злости, глядя на его ухмылку. Как смеет он обсуждать ее размеры? Она закрыла глаза и вызвала в памяти образ, который так утешал ее в последнее время: мертвый, холодный Билл в постели рядом с ней. Конечно, она немного погрустит, зато ее жизнь станет не в пример лучше. Из нее получилась бы сексуальная молодая вдова… Она глубоко вздохнула, накрасила губы излюбленной алой помадой и скрестила пальцы в надежде на приключение.

Не сводя с Мэттью сладострастных глаз, она гадает: может, этот молодой красавчик и есть ее приключение? Она уверена, что сможет многому его научить. В том, что касается жизни… касается женщин… Ей ведь не впервой искать любви на стороне. Это даже не второй и не третий раз…

– Боже мой, фуа-гра было потрясающее, – вздыхает Мэттью. – Даже лучше, чем в «Магнолии рум».

Джанет сияет. Теперь Мэттью знает, что она разбирается в высокой кухне.

– Согласна, – кивает она, стараясь не думать о том, как между лопатками стекает капля пота.

– Нашего хозяина все еще нет, – вставляет Вивьен. – Сперва я подумала, что все это какая-то тщательно спланированная пиар-акция, но с ней не стали бы тянуть.

– Не понимаю, зачем приглашать в такое шикарное место старого копа вроде меня, – замечает Мелвин. – Может быть, это реалити-шоу? Мэри смотрела такое, «Женаты с первого взгляда» называется. Не совсем в моем вкусе, но затягивает.

– Боже, вы полагаете, что нас сейчас снимают? – спрашивает Вивьен и оглядывает темные углы.

Джанет видит, что ее взгляд слишком долго задерживается на Мэттью. Она же ему в матери годится! Или даже в бабушки, ей-богу.

– Сомневаюсь, что наш ужин настолько интересен, чтобы пустить его в эфир, – хихикает Джанет, а сама мысленно поздравляет себя с покупкой: если их и впрямь снимают, новое красное платье будет великолепно смотреться в кадре. – Что, если это перформанс?

Болтая, она наклоняется и протягивает Мэттью свой бокал.

Тот послушно наполняет его доверху. Ей радостно видеть его восхищенный взгляд, устремленный на ее грудь. Ну и что, что за последние пять лет она набрала пару лишних килограммов на ягодицах и животе? Ее главные достоинства все так же великолепны.

– Шатобриан, – говорит официант Джанет, аккуратно ставя перед ней тарелку.

Она даже не заметила, как убирают закуски. А тем временем официанты вернулись, почти крадучись, для последней смены изысканных блюд.

– Благодарю, дорогуша, – отвечает Джанет и осматривает нежнейший, красиво нарезанный стейк с непристойно розовой сердцевиной.

Рядом с мясом уютно расположились обжаренный молодой картофель, ярко-зеленая спаржа и небольшой кувшинчик желтого соуса беарнез. И зачем только люди становятся вегетарианцами? Зачем отказываться от лучшего, что есть в жизни?

Гости отвлеклись на еду, но эта надоедливая журналистка Вивьен продолжает вежливо, но занудно гнуть свою линию.

– Прошу прощения, – подзывает она официанта. – Не подскажете, можно ли нам связаться с организатором? Он должен нам объяснить…

– Да бросьте вы это, Вивьен, дорогая моя, – говорит Мелвин. – Уверен, хозяин скоро будет тут. А пока давайте просто насладимся этой чудной едой.

К счастью, Вивьен явно воспринимает совет Мелвина, и официант убегает. «Чудный» – определенно подходящее слово для этого стейка, думает Джанет. Она берет столовые приборы и чувствует, как нож без сопротивления скользит сквозь говядину, до того нежное это мясо. Насадив на вилку кусочек картофеля для лучшего сочетания вкусов, она пробует и блаженно закрывает глаза. Неужели существует что-то лучше, чем изысканные блюда? Разве что провести день в постели с молодым человеком, думает она, упиваясь бесконечными темными ресницами Мэттью и его длинными пальцами, барабанящими по телефону. Когда она тянется за стаканом, ее взгляд падает на сервировочную карточку. Под ее именем – замысловатый рисунок свиньи, поедающей жареную снедь. Джанет сдерживает вздох, быстро бросает взгляд на Мэттью, радуясь, что он не видел того же, что и она, а потом быстро прячет карточку в сумку. В это время полицейский Мелвин заправляет белую льняную салфетку за воротник рубашки, айтишник нервно вертит в руках столовые приборы, а худенькая Стелла хмуро ковыряет стейк. Вот уж правда, разношерстная компания. Что, черт возьми, может объединять Джанет и скучную старую журналистку? Джанет и полицейского – любителя регби? А про заносчивого врача с телевидения, который чуть не испортил ей аппетит, и думать не хочется. Слава богу, их таинственный хозяин догадался пригласить Мэттью, и последний явно заинтересовался ею. Откусив еще кусочек стейка, Джанет решает перестать ломать голову над тем, зачем она здесь, и просто наслаждаться вечером.

– Кажется, мы уже встречались, – прорезает мысли Джанет настойчивый голос Вивьен.

Джанет смотрит на пожилую женщину и приподнимает бровь. Что ж, если она и журналистка, то явно не имеет отношения к глянцу, если судить по бесформенному черному платью и неказистым туфлям. Не меньше Джанет потрясло бы, если бы Вивьен носила нижнее белье ее дорогостоящего бренда. Скорее всего, у нее под платьем хлопковые бабкины панталоны от «Маркс и Спенсер».

– Не думаю…

– Да-да, я брала у вас интервью несколько лет назад, для нашей рубрики «Женщины в бизнесе».

Джанет прищуривается. А это и впрямь прозвучало знакомо… За три месяца до того интервью она продала свою компанию и устроилась в «Шепот Софи». Все ее мысли занимала адаптация к новому месту работы, но эта женщина постоянно писала, звонила ей, и так, пока Джанет наконец не согласилась любезно уделить ей часик в кофейне рядом с офисом. В начале интервью Вивьен расточала любезности: похвалила ее популярный онлайн-магазин, воздала должное новым туфлям, но затем застала врасплох вопросом о «преданных старой компании сотрудниках», которые лишились работы. Одному Богу известно, почему они заботили Вивьен: среди уволенных была парочка безграмотных выпускников, строчивших пресс-релизы; безликий компьютерный технарь; а также парочка сметливых девушек, которых она посылала в благотворительные точки выуживать дизайнерскую одежду и украшения, чтобы потом продать все это как винтаж. Конечно, она немного приврала, уговаривая сотрудников инвестировать в компанию, но, не разбив яиц, омлет не приготовишь, а «омлет» у Джанет в тот раз вышел что надо (летний домик в Греции, новая квартира в Корнуолле и по машине для нее и Билла). К

В вышедшей статье журналистка помянула и «безжалостную» продажу компании, но хуже всего для Джанет было читать резкие комментарии о последнем модном показе. Неизвестно, почему ее начальница сочла статью отличным пиаром – Джанет просто кипела от формулировки: «Эта женщина-босс лишь потакает вкусам мужчин», подразумевающей, что Джанет встала не на ту сторону. В итоге Джанет обрывала телефон редакции, чтобы высказать все, что она думает о такой журналистике.

– О да, теперь я припоминаю, – бормочет она. – Вы написали, что наши модели втоптали в подиум заслуги феминисток.

– Так вы прочли. Как славно! – натянуто улыбается Вивьен.

– Конечно я прочла. Знаете, мы теперь и моделей плюс сайз нанимаем.

– И какой же размер вы понимаете под «плюс»? Сорок шестой или в крайнем случае сорок восьмой? – парирует Вивьен.

Джанет сегодня не в настроении для споров. Она и без того просиживала часы за столом совета директоров, споря с акционерами, состоящими преимущественно из мужчин. Не далее как сегодня днем она терпеливо объясняла генеральному директору, почему для модели грудь «минимум третьего размера» совсем не обязательна, но Вивьен точно не заслуживает услышать это. Джанет приехала в «Серендипити» развлечься, а не терпеть допросы иссохшей старой гарпии.

– Будем честны, Вивьен: кому охота смотреть на полненьких девушек в бюстгальтерах? – усмехается Джанет. – Да, Мэттью?

– О, ну не знаю. Я всегда питал слабость к пышнотелым барышням. – И Мэттью отрывает взгляд от телефона, чтобы многозначительно взглянуть на Джанет.

За столом повисает тишина. Вивьен поджимает губы, Стелла давится стейком. Джанет машинально отвечает Мэттью улыбкой, но тут же понимает страшное: он говорит о ней. Джанет в курсе, что она не Хайди Клум, но и девушкой с формами ее точно не назовешь, на что бы там ни намекал Билл.

Шесть пар глаз устремлены на Джанет в ожидании ее реакции.

Мелвин

Мелвин едва не выплюнул вино, когда комментарий Мэттью о «пышнотелых» разнесся по залу. По румянцу, заливающему шею Джанет, он видит, что она никогда не относила себя к этой категории женщин. Она, конечно, красавица, тут не поспоришь. Ее легко отнести к категории непризнанных королев: например, в ресторан она вошла с таким видом, словно это ее владения и здесь собрались ее подданные. Эти желто-зеленые глаза с оценивающим выражением в них пленили всех мужчин за столом, включая Мэттью, Гордона, а затем и Мелвина. А вот молодой Тристан в запачканных очках и старой футболке не удостоился и капли ее внимания, ну что за бедолага. Однако ее платье с глубоким вырезом; ее вульгарные разговоры о сексе; ее легкомысленное отношение к собственному браку – все это совершенно не привлекает Мелвина. Он думает о Мэри. Несмотря на все, что ей пришлось пережить – уколы, боль, потеря волос, – она сохранила достоинство. Мэри – настоящая леди, в отличие от такой сочной Джанет. И все же меньше всего ему хочется, чтобы она расстроилась: было видно, что ей нравится этот вечер. Мелвин затаил дыхание, гадая, как она справится с непредумышленным оскорблением. Может, ему стоит вмешаться?

– А впрочем, весь мир только и говорит о заднице Ким Кардашьян, – наконец бормочет она, рассеянно вращая на пальце обручальное кольцо, роняющее блики на стол.

«Молодец, перехватила мяч», – ободряюще улыбается Мелвин. Но серьезно, в ее возрасте следует дважды подумать, прежде чем бегать за таким молодым человеком. Видно же, что она старше Мэттью лет на двадцать. Джанет машет проходящему официанту, требуя еще вина, а Мелвин размышляет о ее муже: где он сегодня вечером? Понимает ли он, что она проводит вечер, откровенно флиртуя с другим мужчиной? Затем он вспоминает звонок в полицейскую службу 999: звонивший сообщил о домашнем конфликте в тихом благополучном районе Белгравия. Мелвина послали разобраться, и он уже представлял по пути, что обнаружит в доме подвыпившую состоятельную пару, поспорившую, в какой из люксовых оттенков красить гостиную. Но когда он позвонил в дверь, ему открыл мужчина с окровавленным лицом.

«Это я совершил. Простите», – признался он, пока Мелвин протискивался мимо него. Его бедняжка-жена лежала на кухне окровавленной кучей плоти. В руке она все еще сжимала кулинарную лопатку. Мелвин коснулся ее шеи, но кожа уже была ледяной. «Я просто больше не мог», – сказал Мелвину ее муж, которого уводили к патрульной машине. По дороге в участок он без умолку твердил о бытовых ссорах, криках из-за невынесенного мусора и забытых годовщинах. Слова мужчины были полны печали, но также и облегчения. И хуже всего было то, что Мелвин понимал его. Он понимал, как брак, даже самый прекрасный, может стать невыносимым и насколько одна из сторон – или обе бывают близки к тому, чтобы сорваться.

Обычно он рассказывал Мэри о расследованиях в участке. От этой истории она пришла бы в ужас, но в этот раз Мелвин слова не проронил. Его переполняло чувство стыда, ведь он проникся сочувствием к человеку, который убил свою жену.

Мелвин переводит взгляд с Джанет на Мэттью. Его поражает, насколько молодежь сейчас другая. Когда самому Мелвину было двадцать с небольшим и он жил в маленькой деревушке близ Кардиффа, парень считался «ухоженным», если он регулярно стригся и приходил на свидание в чистой обуви. А сейчас молодые люди делают маникюр, депилируют грудь воском, без конца тренируются в спортзале… Он даже слышал, что некоторые пользуются косметикой! Хотя Мэттью выглядит довольно хорошо. Его темно-карие глаза и высокие скулы напоминают Мелвину о Кристиане, новом коллеге; тут же Мелвин задумывается о том, чем Кристиан может быть сейчас занят…

Так, стоп!

За свои пятьдесят восемь лет Мелвин не раз ловил себя на мыслях о мужчинах. Но это вполне нормально, убеждал он себя. Юность он провел на поле для регби – потом зачастил в общественные бани – затем поступил на службу в полицию, где преимущественно мужской контингент, а в выходные он любил ходить в паб, выпивать с друзьями мужского пола за просмотром спортивных игр. Но с появлением Кристиана мысли стали более навязчивыми. Теперь он часами утопал в эпических мечтах, смотря вместе с Мэри ее любимые реалити-шоу; а ночами его стали посещать мучительные кошмары, от которых он вскакивал весь в поту и снедаемый тоской. Стоит ему проснуться поутру – и до самого вечера в голове будет фоновое воспоминание о серьезных карих глазах Кристиана.

– О, вкуснятина! – прерывает его грезы голос Джанет.

Мелвин вновь видит официантов, сервирующих стол неким шоколадным десертом, от чего Джанет явно в восторге.

– Не уверен, что в меня влезет, – говорит Мелвин, но все равно

Из надрезанного бисквита сочится темный, блестящий шоколадный соус, смешиваясь с ванильным мороженым, будто образуя символ инь-ян. Много лет назад Мэри рассказала ему, что означает инь-ян: в каждом хорошем человеке есть капля зла, а в каждом плохом – немного добра. Мелвин чувствует себя ужасно, потому что его мечты о Кристиане балансируют на грани реальности. Да, в это невозможно поверить, но Мелвину стало казаться, что у Кристиана тоже могут быть к нему чувства. То, как он задерживал взгляд на секунду дольше, чем нужно, или небрежно прикасался к его колену, сидя рядом в патрульной машине… или то, как воздух между ними словно нагревался…

И вот, каждое доброе дело, которое Мэри когда-либо делала для него, теперь пропитано чувством вины, а его дом больше не кажется тем надежным пристанищем, каким был раньше. Мелвин будто замер на краю обрыва, охваченный парализующим страхом. Страшась и чувства вины, и искушения, каждый день после работы он прятался в пабе «Пес и куропатка». Пять пинт пива – возвращение домой к уже спящей Мэри – борьба с похмельем в шесть утра – на работе в семь.

На прошлой неделе, когда на его рабочем столе появился черный конверт, Мелвин бросил его поверх постоянно растущей стопки бумаг, которые он так и не успел просмотреть. И только днем, едва не клюя носом, он наконец вскрыл конверт и принял решение. Откинувшись в удобном офисном кресле, Мелвин представлял себе Кристиана, восторженно показывающего ему рестораны во время совместного патруля, Кристиана, расспрашивающего Мелвина о его любимых блюдах. Выпав из грез в реальность, Мелвин улыбнулся про себя. Что, если этот званый ужин – попытка Кристиана устроить тайное свидание?

Теперь-то он понимает, насколько нелепой была эта мысль; и вообще, ему стоило сегодня пойти в паб. По крайней мере, в компании самого себя ему было бы лучше, чем в этом пестром обществе. Помимо красавчика Мэттью и помешанной на сексе Джанет, присутствовала Вивьен – его ровесница, которая, похоже, избрала себя старостой группы и обижалась по любому поводу. Без глупых замечаний о цвете кожи Мелвина тоже не могло обойтись, и тут уж чопорный доктор Гордон его не разочаровал. Если бы взглядом можно было убить, шотландский доктор упал бы замертво, сраженный юной Стеллой, а вот Мелвин просто отшучивается. Все это он уже слышал в Кардиффе, на матчах по регби, и он давно понял, что смех – лучшая реакция. Хотя молодое поколение явно считает иначе, если судить по выражению лица Стеллы.

Думая о ней, Мелвин понимает, что уже видел ее однажды. Летом ему поступил вызов на квартиру в Кенсингтоне по заявлению о краже со взломом. Внутри он обнаружил разодетого, велеречивого парня в костюме-тройке, который представился адвокатом (что окончательно разверзло пропасть между ним и Мелвином) и объявил, что из квартиры его дочери были похищены «необычайно дорогие драгоценности». Когда Мелвин начал записывать подробности, стало ясно, что Стелла слишком пьяна, чтобы давать показания. Она просто заявила отцу: «Да ты мне еще побрякушек купишь». Затем Мелвину пришлось взять на себя роль арбитра, пока отец и дочь кричали друг на друга из-за бриллиантового ожерелья. Вскоре Мелвин чувствовал почти непреодолимое желание схватить их за шеи и выжать из них все соки. Как же ему надоели эти богачи, попусту тратящие время полиции. Сегодня Стелла, по крайней мере, более сдержанна. Более того, на ней точно такое бриллиантовое ожерелье, как описывал ее отец. Хорошо, что Мелвин так и не стал подавать рапорт.

Разобравшись с десертом, Мелвин берет стакан и осушает его до дна. Он заставляет себя снова сосредоточиться на разговоре, который становится похож на теннисный матч, ведь слегка разомлевшие от еды и выпивки гости начали перебрасываться колкими репликами.

– Да ладно, что может быть лучше, чем поцелуи с потным незнакомцем на танцполе! – хохочет Джанет.

– Не самый эффективный метод съема, – отвечает Мэттью, чей галстук теперь слегка съехал набок.

Мелвин также отмечает резкость в его гласных, которой раньше не было, но разве может безупречный Мэттью быть северянином?

– А у вас, Мэттью, должно быть, целый гарем, и вы ведете счет в блокноте, – говорит Вивьен.

Мелвин замечает, что Мэттью вздрагивает при упоминании о гареме. Неужто подвыпившая Вивьен попала в яблочко?

– Я не настолько непочтителен, Вивьен. Я же джентльмен! – восклицает он.

– Соглашусь с дамами, – вмешивается Мелвин. – Со своей женой Мэри я познакомился на чужой свадьбе, и наш первый поцелуй случился уже в полночь, под песню «Dancing Queen». В итоге мы женаты больше тридцати лет.

Джанет и Вивьен ухмыляются, а Мэттью пожимает плечами, признавая поражение. За столом наступает затишье. Вивьен поворачивается к Тристану, желая спросить его о работе в информационных технологиях, а Мэттью беседует с юной Стеллой через голову Джанет.

– Что это? – вдруг восклицает Джанет.

У нее в руках – новый черный конверт, уменьшенная копия тех, в которых приходили приглашения на званый ужин. Мелвин оглядывает стол и видит, что у всех возле бокалов появились одинаковые конверты. Откуда они взялись?

Гости, прервав разговор, смотрят, как Джанет открывает конверт. Явно наслаждаясь всеобщим вниманием, она открывает его медленно, достает маленькую черную карточку кончиками алых ногтей и читает. Вмиг ее улыбка потухает.

– Это какая-то шутка? – бормочет она, и ее рука с карточкой дрожит.

– Да что там? – резко спрашивает Вивьен, явно забыв о недавнем альянсе с Джанет.

– Нас кто-то снимает?! – кричит Джанет, лихорадочно озираясь.

– О чем это вы? – переспрашивает Гордон. – Что там написано?

– Уберите это от меня! – кричит она и отшвыривает карточку в центр стола.

– Не волнуйтесь, Джанет, дорогая, – говорит Мелвин.

Вивьен подбирает карточку, достает из сумочки очки и, прищурившись в тусклом свете, читает:

– Там написано: «Ты умрешь в сорок четыре»… – Ахнув, Вивьен роняет карточку, словно та обожгла ее ладонь.

Гости переглядываются. В одно мгновение атмосфера в комнате из теплой и сдобренной вином превращается в удушающую; все полны растерянности.

Мэттью касается руки Джанет:

– Не обращайте внимания. Наверное, просто глупая пиар-шутка.

– Не глупая, а в высшей степени жестокая! – с криком вскакивает Вивьен. – Я намерена обсудить это с тем, кто тут главный.

– Подождите, Вивьен… – начинает Мелвин.

Она уже направляется к двери, за которой скрылись официанты; гости наблюдают, как она тщетно толкает руками массивную древесную створку, преградившую путь.

– Закрыто! – Она стучится в дверь, но ответа нет.

Ей приходится вернуться на место. В зале слышны лишь тихие всхлипывания Джанет.

– Завтра я первым же делом узнаю, какая пиар-компания организовала этот званый ужин… – бормочет Вивьен, хоть уже и не столь уверенно.

– Ну-ка, взглянем, – говорит Гордон и быстро вскрывает свой конверт. – У меня

– Не стоило вам смотреть, – ворчит Вивьен. – Я свой точно не открою.

– Я тоже, – бурчит Тристан, отталкивая конверт.

– Меня сейчас вырвет, – всхлипывает Джанет, и Мелвин замечает то, как она побледнела. – Я догадывалась, что с этим званым ужином что-то не так!

– Успокойтесь все, – говорит Мелвин и берет со стола конверт Джанет. – Вот что: завтра я отнесу это в участок и посмотрю, можно ли что-нибудь выяснить.

– Неудивительно, что хозяин не появился, если он и впрямь планировал такое, – качает головой Вивьен.

– Уверен, беспокоиться не о чем, – отвечает Мэттью и делает глоток вина.

– Все обернулось бы весьма любопытно, если бы эти послания не лгали, – бормочет Гордон, переворачивая карточку в поисках подсказок.

– Любопытно?! – резко говорит Джанет. – Да ведь мне уже сорок четыре – мой день рождения был в июле! В этом конверте – мой смертный приговор!

Тут Стелла разражается смехом. Все переглядываются, пока та не начинает кашлять.

– Тебя что-то насмешило?! – рычит Джанет.

– Извините… Вино пошло не в то горло, – хрипит Стелла.

Мэттью убирает руку с руки Джанет и тянется через стол, чтобы передать Стелле свою салфетку.

– Мы все немного перебрали, – произносит он. – Утром будем смеяться над этим.

– Сомневаюсь. – Джанет промокает глаза салфеткой и тоскливо глядит на Мэттью.

– Пора нам всем закругляться, – говорит Мелвин. – Сообщите мне свои контактные данные. Я разберусь с этим и напишу вам о том, что узнаю.

Все обмениваются с ним визитками, кроме Стеллы: та пишет адрес электронной почты на салфетке. Мелвин замечает, как Вивьен засовывает в сумку свой черный конверт. Она резко прощается со всеми и неуверенным шагом выходит из зала. Через несколько минут за ней следует Тристан, сунув свой конверт в задний карман. Мэттью и Стелла идут к камину о чем-то пошептаться. Гордон остается сидеть за столом, хмуро глядя в свой мобильный телефон.

Размазанный макияж Джанет напоминает Мелвину грим уставшего клоуна. Надевая пальто, она мрачно косится на Мэттью и Стеллу. Мелвин засовывает визитки и салфетку в карман, потом замечает два нераспечатанных конверта на столе, но оставляет их там. Он не понимает, как его имя оказалось в списке гостей на этом странном званом ужине – может, кто-то из коллег его разыграл? Признаться, ему все равно. И вдобавок ему неинтересно разоблачать хозяина званого ужина. Но как полицейский, он должен был бы сделать вид, что приложит все усилия и попробует разрешить неприятный инцидент. Завтра он сделает несколько звонков, только чтобы успокоить дам. На его часах всего около одиннадцати, еще рановато идти домой: возможно, Мэри еще не спит, а он просто хочет как можно сильнее напиться и не возвращаться к своим проблемам еще пару часов.

– Выпьем на посошок, чтобы успокоить нервы? – спрашивает он Джанет, и та кивает.

Винный бар

Декабрь 2015 года

Две недели спустя

Вивьен

Одинокая слеза катится по пылающей щеке Кэт на листок бумаги перед ней и оставляет грязное пятно туши. Тихо вздыхая, Вивьен размышляет, когда же Кэт наконец поймет, что фонтаны слез на нее не действуют. Это для главного редактора слезы Кэт – словно жидкий криптонит, с помощью которого она вьет из него веревки. Однажды главред бессильно смотрел на то, как Кэт рыдает из-за правки: ей указали на то, что она неверно написала имя одной знаменитости. В итоге он сорвался в кофейню через дорогу за изысканным латте, чтобы галантно подать его Кэт, приложив к напитку крошечный шоколадный брауни. Вивьен проработала с этим старым мерзавцем пятнадцать лет и ни разу не слышала от него добрых слов, а уж заоблачно дорогих сладостей не видела и подавно. Для Вивьен слезы Кэт – это отчаянная попытка выпутаться из трудного положения. Жалкое проявление слабости, напоминающее ее коллегам-мужчинам, что она не годится для этой работы. Зато она красива и неплохо варит кофе.

Когда Вивьен пришла работать в редакцию, единственной женщиной в офисе была секретарша на высоких каблуках и в обтягивающей юбке. Тогдашний редактор ясно дал понять: Вивьен страшно повезло, что ей дали возможность писать. Сведя к переносице кустистые брови, он предупредил, что ей придется работать «усерднее, чем здешним парням». И она работала. Появлялась за столом на час раньше коллег и набрасывала длинные списки идей для новых материалов. На интервью заполняла блокнот сетью стенографических значков, а потом выписывала текст с тщанием художника, создающего нетленку. И все же ей постоянно перемывали кости, а то и просто игнорировали. Каждую пятницу в обед редактор собирал журналистов (мужчин) на «междусобойчик» в пабе «Золотой орел» на углу. Пару часов спустя они возвращались в офис, посмеиваясь над какой-нибудь шуткой для своих и восторженно обсуждая идею, которая, по мнению Вивьен, была неоригинальна и, конечно, полна ненависти к женщинам.

Всхлипывания Кэт мешают ей думать.

– Возьми! – рявкает Вивьен, протягивая ей салфетку.

Кэт берет ее, но не поднимает глаз: все ее внимание устремлено на текст, испещренный красными линиями и гневными восклицательными знаками. Кэт должна радоваться, что ее начальник именно Вивьен, а не этот грубиян Питер Паттен с его бровями-гусеницами. Честно говоря, именно в этой самой комнате он стал свидетелем того единственного случая, когда Вивьен позволила на работе эмоциям взять верх. С самого утра она ждала возможности представить редакции свои идеи для статей. Редактор и прочие ее коллеги в тот день особенно долго наслаждались жидкой «подпиткой», и встреча быстро приобрела неформальный характер. Каждую идею Вивьен встречали молчанием, едва скрываемыми смешками, а один раз – громким зевком. К концу Вивьен почувствовала, как ее щеки горят и по одной из них катится слеза.

– Она плачет! – выпалил один из заместителей редактора.

– Нет, не плачет, – резко ответил Паттен и быстро завершил обсуждение.

Когда остальные вышли, он опустил руку на плечо Вивьен, а другой рукой прикрыл дверь.

– Не заставляй меня жалеть о том, что я нанял тебя, – пробормотал он сквозь зубы. – К завтрашнему утру жду от тебя десять перспективных идей, и чтобы я больше не видел, как ты плачешь. Ты на работе.

Ту встречу Вивьен покидала с новым знанием: эмоции – это слабость, и их следует избегать любой ценой. Больше она никогда не плакала на работе. Она позволяла слезам разочарования, грусти, одиночества, а иногда и радости литься дома, в ванне. В такие моменты они свободно и обильно катились по ее лицу, падая в мыльную воду, но только не на работе.

И вот перед ней сидит эта молодая женщина, примерно того же возраста, что была

– Ты проработала здесь два года, Кэт, – разочарованно вздыхает Вивьен. – Я ожидала большего.

– Простите, Вивьен… – бормочет Кэт. – На прошлой неделе я устроилась в бар: пришлось убираться там до двух часов ночи…

Вивьен вынуждена признать, что всегда фарфоровая кожа Кэт сегодня нездорового, землистого оттенка, а одежду девушка как будто подбирала в темноте. Но мало кто может похвастаться сладкой жизнью или высокой зарплатой, особенно когда речь идет о работе в СМИ. Черт возьми, сама Вивьен уже двадцать лет живет в одном и том же убогом коттедже в Теддингтоне.

– Внимательно перечитай мои заметки. К завтрашнему утру жду переписанный материал. Если он не станет лучше, мне придется отдать колонку путешествий Лорен, – жестко сообщает Вивьен и встает.

От ужаса на лице Кэт Вивьен пронзает злорадство. Лорен – всего лишь стажер, но ясно дала понять, что намерена стать настоящим журналистом, и главред уже от нее без ума.

– Да, конечно! Сегодня вечером я снова работаю, но я найду время.

– Помни: в этой индустрии на место вроде твоего быстро отыщется замена. Мгновенно выстроится очередь из людей помоложе, с бо́льшим энтузиазмом и меньшими ожиданиями.

С этим мрачным предостережением Вивьен возвращается к своему столу. Она прекрасно помнит, что срок сдачи материала истекает лишь через неделю – Вивьен просто хочет преподать Кэт ценный урок и дать ей почувствовать то давление, которое сама постоянно испытывает. С такой опытной наставницей Кэт очень повезло.

За столом Вивьен просматривает электронную почту: спам, письма от пиарщиков, продвигающих свой бессмысленный продукт, новостные агентства… И тут одно письмо привлекает ее внимание. Она хмурится, увидев имя отправителя: «Мелвин». Письмо пришло с адреса электронной почты лондонской полиции. Имя кажется смутно знакомым. Затем она вспоминает: Мелвин! Полицейский с того странного ужина, на котором она побывала две недели назад.

Она колеблется, но все же открывает письмо.

От: Мелвин Уильямс

Кому: Группа «Серендипити»

Тема: Печальные новости

Всем добрый день!

После ужина 26 ноября 2015 года я порылся в земельном кадастре и обнаружил, что у ресторана «Серендипити» нет регистрации. Ни на Сальвейшн-роуд, ни где-либо еще в Лондоне. Остается только принять как данность, что ужин в том ресторане-однодневке проходил в рамках пиар-акции или розыгрыша, и забыть о том вечере.

Отдельно отмечу: вчера поздно вечером в участок поступило сообщение о гибели молодой женщины, которая случайно упала под поезд лондонского метро. С прискорбием сообщаю, что этой женщиной была Стелла Кук, которую мы все имели удовольствие видеть на том ужине.

Ниже прикрепляю ссылку на заметку о происшествии на случай, если вам интересно.

С уважением,

Мелвин

Вивьен тут же переходит по ссылке на новостной сайт.

Ютуб-феномен StellaStylez скончалась в возрасте 23 лет

Популярная фэшн-блогер Стелла Кук трагически погибла, упав под поезд лондонского метро в пятницу вечером.

23-летняя Стелла посетила презентацию модного бренда, на которой присутствовали знаменитости, и опубликовала серию видео и фотографий. Презентацию она покинула около 22:00 и вскоре упала под поезд на станции «Слоун-сквер».

Молодая модница, которая была известна под ником StellaStylez, прославилась ютуб-гайдами для подростков по поиску доступных альтернатив дизайнерской одежды и аксессуаров. Соцсети завалены комментариями скорбящих.

Так, в сообщении от JBFan98 говорится: «Покойся с миром, StellaStylez! Я всегда буду любить тебя и в память о тебе никогда не сниму розовые ковбойские сапоги».

Отец Стеллы – скандальный адвокат, лорд Артур Кук, известный тем, что помогал знаменитостям уклоняться от штрафов за превышение скорости. Он пока не прокомментировал смерть дочери.

Ранее Стелла не раз говорила о своем «бесчеловечном опыте» обучения в школе-интернате в Сассексе, место в которой стоит 30 000 фунтов стерлингов в год. Она клялась, что никогда не отправит своих детей в подобные заведения.

Похороны Стеллы состоятся в церкви Пресвятой Богородицы в Кенсингтоне в субботу. Вместо цветов ее семья просит сделать пожертвования в Ламбетский приют для бездомных.

Вивьен нажимает «Ответить» и печатает.

От: Вивьен Холмс

Кому: Группа «Серендипити»

Re: Печальные новости

Добрый день, Мелвин!

Очень трагичные новости о Стелле. Она была такой красивой и, по-видимому, успешной молодой женщиной. Мне кажется странным, что она упала под поезд метро: она наверняка часто пользовалась этим видом транспорта и, судя по тому, что мы видели на ужине, не была большой любительницей спиртного. Удалось ли найти свидетелей?

Спасибо, что навели справки о «Серендипити» в земельном кадастре. Кстати, кто указан владельцем этого здания?

С наилучшими пожеланиями,

Вивьен

Через несколько секунд приходит электронное письмо от Джанет Тилсбери. Это та управляющая компанией по производству белья в слишком обтягивающем красном платье, вспоминает Вивьен.

От: Джанет Тилсбери

Кому: Группа «Серендипити»

Re: Печальные новости

Боже мой! Какое число было в конверте Стеллы? 23? После того жуткого ужина я мучаюсь кошмарами. Почти не сплю! Никто не хочет скинуться на частного детектива? Нужно разобраться в этом, пока еще не поздно!

Затем – письмо от доктора Гордона с университетского адреса.

От: Доктор Гордон Макмиллан

Кому: Группа «Серендипити»

Re: Печальные новости

Дорогой Мелвин!

Благодарю вас за то, что сообщили подробности смерти Стеллы Кук.

Вынужден уведомить группу, что я располагаю информацией, которая приобретает большое значение в свете гибели мисс Кук.

Предлагаю собраться на похоронах, упомянутых в заметке, для обсуждения этого вопроса.

С уважением, доктор Гордон Макмиллан, автор книг «Чистое питание» и «Ты – то, что ты ешь», изданных издательством «Блю скай букс» и доступных во всех магазинах.

От письма Гордона Вивьен закатывает глаза. Затем, вернувшись к заметке, она увеличивает фото Стеллы, чтобы еще раз взглянуть на ее короткие кудри и красивое лицо. Мысли Вивьен возвращаются к их первой и последней встрече.

Как только утихла шумиха вокруг конверта Джанет, Вивьен поспешила покинуть ресторан. В комнате стало невыносимо жарко и душно; ей не хватало свежего воздуха и пространства для размышлений. Отходя от стола, она зацепилась каблуком за угол огромного викторианского ковра и споткнулась. А выйдя на улицу, с удивлением обнаружила, что все тело словно оцепенело. Всегда острый разум теперь был точно заполнен сахарной ватой. Стоило обнаружить, что разрядился телефон, как

Ее сны в ту ночь кружились вокруг золотых букв, официантов во фраках и смутного чувства тревоги. Когда она проснулась, слова на открытке Джанет были первым, что всплыло в ее голове. Покидая «Серендипити», Вивьен планировала оставить этот вечер позади, но тайна просто не отпускала ее – она кралась за ней, как призрак, всю следующую неделю. Вивьен все не вынимала маленький черный конверт из своей сумочки, хотя постоянно держала ее при себе. Часто она думала о конверте, гадала о том, какое внутри может быть число. Однако инстинкт Вивьен, проявившийся в «Серендипити», подсказывал ей оставить конверт запечатанным, а воспоминание об испуганном лице Джанет и удушающей атмосфере той комнаты преследовало ее, заставляя поддаться суеверию.

А в прошлую пятницу случилось нечто. Она шла домой с работы, спускалась по ступенькам станции метро «Оксфорд-Сёркус». В следующий миг она обнаружила себя… в пригородном поезде, мчащем в сторону аэропорта Хитроу. Она взглянула на часы: почти одиннадцать вечера. Из жизни исчезло пять часов. Ноги и спина болели, голова пульсировала. К счастью, сумочка все еще была на плече, а кошелек и телефон – внутри. На станции Хаунслоу Вивьен удалось поймать такси, которое благополучно доставило ее домой, где она с облегчением бросилась в постель. Но на следующее утро она проснулась, чувствуя себя потрясенной и измотанной. К счастью, была суббота, поэтому Вивьен осталась в постели и позволила себе поразмышлять о том, когда в последний раз испытывала состояние фуги[182]. Ей было всего восемнадцать, и она переживала самые тяжелые дни всей жизни. Неудивительно, что мозг дал сбой. Вивьен перевернулась на бок, обняла свой обвисший живот и дала волю слезам. Ни с кем и никогда она не обсуждала то время, даже с матерью, которая была свидетельницей всего этого. Ее мама умерла двадцать лет назад, так что теперь воспоминания хранила только Вивьен. Пока она пыталась успокоиться, лежа на старой двуспальной кровати, ее снедали вопросы: почему, черт возьми, фуга снова настигла после стольких лет? Может, что-то в «Серендипити» спровоцировало это? Тут Вивьен распахнула глаза. Откинула одеяло и на дрожащих ногах подошла к куче одежды, которую сбросила с себя на пол прошлой ночью. Она подняла свою верную старую сумочку и вытрясла на кровать телефон, кошелек, салфетки, блокнот и ручки. Руки добрались до подкладки. Опустившись на постель возле вещей, Вивьен осознала: конверта нет.

Теперь, глядя на безупречную улыбку Стеллы, застывшую во времени, Вивьен вспоминает, как та стояла у камина в «Серендипити», как сверкали ее глаза от внимания Мэттью. Несмотря на духоту в редакции, Вивьен пробирает дрожь. Она не ожидала снова вспомнить о гостях с того званого ужина, и все же что-то непреодолимое так и тянет ее. Невзирая на мрачное предчувствие, Вивьен решает пойти на похороны Стеллы в следующую субботу.

Мэттью

Очутившись на тротуаре, Мэттью ругается: его лакированные туфли только что забрызгало водой из-под колес черного лимузина, что ехал к церкви. Тут же Мэттью толкает пара девочек-подростков, но они принимаются хихикать, стоит ему взглянуть на них. Он хватает зонтик и вытирает пот со лба. Такого он совсем не ожидал. Люди – в основном те самые девочки-подростки – толпятся по обе стороны дороги. Кто с плюшевым мишкой в руках, кто с одной красной розой. Многие пришли в ковбойских сапогах. Свора фотографов установила свои огромные камеры полукругом у входа в церковь. Прибытие лимузина вызывает ажиотаж в толпе, все стараются подойти ближе и увидеть, кто выйдет из салона. Первым выходит элегантно одетый водитель, чтобы обойти машину и открыть дверь. Наружу выступает одна длинная загорелая нога в туфле на шпильке, за ней другая, и наконец появляется высокая женщина с коротко стриженными светлыми волосами. Она одета в ультракороткое платье с едва заметными бретельками, слегка пошатывается.

– Мэттью, ты приехал! – Внезапно перед ним появляется Джанет и практически падает ему в объятия.

– Ты-то откуда здесь? – спрашивает он и неохотно отвечает на объятие; цветочный аромат Джанет заполняет ноздри, и у него кружится голова.

– Ты вообще можешь поверить, что это случилось? – вздыхает Джанет, отступая назад и чуть не сбивая с ног фотографа – тот спешит к прибывшей в лимузине диве, уже вооружившись камерой.

Мэттью рисует на лице свое самое траурное выражение. Но на это ему требуется немало усилий.

– Какая трагедия! Бедная Стелла.

– Ей было двадцать три? Что, если это было ее число? Ты видел, открывала ли она конверт? Я помню, что вы ушли вместе, – лепечет Джанет, опуская свой зонт и вставая под зонтик Мэттью.

Вдруг Мэттью становится трудно дышать. Легкие словно переполнились резким ароматом духов Джанет, и воздуха не хватает. Он поворачивает голову, заставляя себя сделать глубокий вдох, чтобы замедлить бешено колотящееся сердце. К счастью, Джанет не заметила приступа паники.

– Нет, я не видел, чтобы она его открывала, – еле выговаривает он. – Ты что, не читала новость? Это был несчастный случай. И конверты тут ни при чем.

– Ты правда так думаешь? – Джанет смотрит на него с мольбой.

Мэттью кивает, вспоминая тот вечер. Он думал, никто из гостей не слышал, как он приглашал Стеллу к себе «на кофе». Похоже, он действовал не настолько тонко, как ему хотелось. И вообще, если подумать, все прошло не так, как он надеялся. Стелла казалась вполне довольной приглашением, но она притихла, когда они поднимались по лестнице в его пентхаус; пришла в растерянность, когда он открыл одну из своих самых дорогих бутылок вина; и точно умирала от скуки, когда он рассказывал о последней миллионной сделке на работе. Мэттью попытался расспросить о ее прошлом, и та добрых десять минут рассказывала о пэрстве своего знатного отца, о школе-интернате, где ученики мерились усыпанными бриллиантами подарками от родных, и о ее собственной квартире площадью две тысячи квадратных футов[183] в Кенсингтоне; где-то в этот момент он понял, что она ему не подходит. В конце концов у них случился секс – удручающе унылый, а еще десять минут спустя Стелла вызвала такси. Перед тем как выйти за дверь, она обернулась, виновато улыбнулась и сказала: «Может, вскоре

Мэттью молчит, наблюдая за прибытием второго лимузина. Изнутри выбрались ведущие «Утреннего шоу» и торжественно направились к церкви, переполошив всех фотографов. Мэттью удается смутно вспомнить, как Джанет и Гордон говорили об одном из этих ведущих на званом ужине. Боже, кажется, что с того вечера пролетели месяцы, а не какие-то две недели.

– А как у вас с Мелвином? – спрашивает он, желая сменить тему. – Я видел, как вы уходили вместе под руку.

– Он играет не за мою команду! – Джанет хихикает настолько громко, что на нее оборачиваются скорбящие.

– У тебя помада на зубах, – говорит он ей и старается не вздрогнуть от скрипа, с которым она трет зубы пальцем.

– Кто бы мог подумать, что этот полицейский мачо интересуется не своей чудесной женушкой, а парнями, – усмехается она и кладет руку на сгиб локтя Мэттью.

– О, смотри, вон там Вивьен и… как его… Тревор? – Мэттью с облегчением прерывает их удушающее уединение под зонтом.

Джанет пожимает плечами, но идет им навстречу.

– Какая трагедия, – произносит Вивьен и касается поцелуем щеки Джанет.

– Бедная Стелла, – кивает Джанет.

– А гостей-то сколько, – вступает Мэттью, прежде чем поцеловать Вивьен в сухую щеку и кивнуть рябому.

Ах да, Тристан, вот как его зовут!

– Похоже, у нее было много фанатов, – замечает Тристан.

Он что, правда в футболке с надписью «Stairway to Heaven»?[184]

– Где Гордон? – спрашивает Джанет. – Интересно, что такого важного он нарыл…

Тут по дороге стремительно проносится блестящий черный «лендровер», вынудив зазевавшегося фотографа отскочить с проезжей части. С визгом тормозов машина останавливается перед церковью.

– Как ты смеешь?! – кричит женщина, выскакивая из авто.

У нее такое же лицо сердечком, как у Стеллы. На ней приталенное черное платье с глубоким вырезом спереди, огромные солнцезащитные очки, а на голове – черный платок. Мать Стеллы. Скорее всего.

– Наоми! – зовет высокий мужчина в ладно скроенном угольно-сером костюме.

Предположительно отец Стеллы, лорд Кук, выбирается из машины с другой стороны и направляется вслед за женщиной.

– Постой, – умоляет он голосом, явно непривычным к мольбам, – ты все неверно поняла. Ты же знаешь, я тоже любил ее!

– О да, ты осыпа́л ее подарками и отправил в тот дурацкий интернат; но ты ни разу не проявил свою любовь должным образом, ни разу не сказал, что гордишься ею! Она жила ради твоего одобрения, а ты лишь критиковал! – резко отвечает мать Стеллы, отступая на несколько шагов.

– Ты мне никогда не рассказывала об этом! Почему ты не рассказывала?! – кричит он ей в спину с отчетливой скорбью и разгорающимся гневом.

Когда они оба исчезают в церкви, Мэттью вспоминает: в тот вечер Стелла говорила об отце со странной смесью сарказма и гордости.

– Наверное, наше присутствие в церкви будет неуместным? – тихо спрашивает Вивьен. – Тут за углом есть хороший винный бар…

– Да, мне необходимо выпить, – энергично кивает Джанет.

– Кто-то сказал «выпить»? – спрашивает внезапно появившийся рядом Мелвин; позади него нарисовался и доктор Гордон.

Поприветствовав их, Вивьен направляет всех к бару:

– Нам сюда.

По пути Мэттью замечает, что дождь наконец-то стих, поэтому он убирает зонтик и слегка его встряхивает. Хорошо бы выпить виски, чтобы успокоить нервы. Эта неделя выдалась для него не лучшей.

На следующий день после званого ужина он поехал в город на свидание с Робин. Они встречались уже несколько месяцев, и она еще ни разу не отказала ему ни в одной просьбе. Для того вечера он задумал кое-что особенно развратное. После трех мохито Робин уже хихикала, пока его рука медленно скользила по ее длинной ноге, и вдруг… Он услышал его. Прозвище, которое, как он надеялся, давно кануло в Лету.

– Харчок Мэтти? – повторил голос. – Это правда ты?

«Думай, думай, как отговориться…» Но мозг Мэттью уже завис.

– Вы обознались, – только и смог выдавить он, отвернувшись от парня с зализанными волосами и знакомой белозубой улыбкой.

– Это же я, Гарет Аткинсон! Мы вместе учились в школе Святой Марии, – настаивал парень. – Ты выглядишь совсем иначе. Уже не харкаешь и очки куда-то дел – те, толщиной с аквариум. Дружище, как же ужасно мы обращались с тобой в школе…

Это и вовсе лишило Мэттью дара речи, он мог лишь тупо глазеть то на Гарета, то на Робин. То на байкерскую куртку Гарета из искусственной кожи, то на винтажные «лабутены» Робин. Столкновения этих двух миров он и представить себе не мог. Гарет наконец-то понял намек и откланялся, но исправить ничего уже было нельзя.

– Харчок Мэтти? – усмехнулась Робин.

– Э-э… Я страдал ужасной аллергией в детстве…

– Я думала, это ты всех задирал в школе, а не тебя! – воскликнула Робин, от удивления широко раскрыв глаза. – И я не знала, что ты с севера. У тебя раньше тоже был акцент, как у этого парня?

И вот так вся власть Мэттью над ней испарилась. Больше не имело значения, что он – инвестиционный банкир с квартирой за два миллиона фунтов; что благодаря лазерной хирургии его зрение было идеальным, тело – скульптурным шедевром, а акцент – таким же гладким, как и грудь. Теперь каждый раз, глядя на него, Робин видела того самого обиженного школьника, сопливого и близорукого. Планировалось, что к окончанию вечера Мэттью нагнет Робин над журнальным столиком и от души отшлепает ее. Вместо этого она сослалась на какую-то важную встречу на следующее утро, и они разъехались.

В ту ночь во сне Мэттью преследовали призраки детства, которых он считал давно забытыми, и переживания, которые он надеялся похоронить. Прыщавые хулиганы, скандирующие «Харчок Мэтти!» всякий раз, когда он поднимал руку на уроке. Пробуждение в поту, скрип открывающейся двери в спальню, неестественно сладкий голос матери: «Мэттью, дорогой, с тобой хочет познакомиться дядюшка Найджел…»

Каждые выходные она представляла ему нового «дядюшку» – один был хуже другого.

В шестнадцать он сбежал от матери в крошечную студию и поступил в местный колледж на курсы бухгалтерского учета. Терапевт помог ему вылечить носовые пазухи, Мэттью обзавелся контактными линзами – и увидел возможность круто изменить жизнь. Так Харчок Мэтти распрощался с прошлым и преобразился в элегантного, утонченного Мэттью. Его новая жизнь оказалась идеальной – как он и задумывал. И вот теперь этот… этот… привет из прошлого!

На следующее утро Мэттью чувствовал себя ужасно и поэтому взял больничный. Обычно его выходные были забиты свиданиями, которые шли одно за другим, но Робин ожидаемо исчезла с радаров, а на запланированное свидание с новой девушкой

В понедельник утром он заставил себя приползти в офис.

– Выглядишь ужасно, – усмехнулся его босс, подмигивая. – Выходные были активными?

– Можно и так сказать. – Мэттью попытался изобразить привычную улыбку кота, наевшегося сливок, но испугался, что стал похож на гиену с грыжей.

Пока компьютер загружался, он взял мобильный и открыл «Фейсбук». Там он обычно переписывался со своими дамами до того, как удостоить их обменом телефонными номерами. Снова это имя вверху списка новых сообщений: «Гарет Аткинсон». Он сглотнул и прочел:

Жаль, что нам не удалось нормально поговорить в тот вечер. Давай встретимся, выпьем и обсудим былые времена. Не отказывайся, Мэтти. У меня сохранилась старая фотография класса, и твоим коллегам явно не стоит ее видеть…

А ниже два смеющихся эмодзи.

Мэттью глубоко вздохнул. Что он имел в виду? Это угроза? В растерянности он набрал ответ:

Звучит неплохо, как насчет следующей среды?

Встречаться с Гаретом было последним, чего ему хотелось, но он не мог рисковать и игнорировать одноклассника.

Мэттью сунул мобильный обратно в карман и зашел в рабочую почту. Именно тогда он и увидел сообщение Мелвина о Стелле.

Прекрасная молодая Стелла. Умерла.

Он вспомнил последний раз, когда видел ее: стоя перед дверью его квартиры, она произнесла: «Может, вскоре увидимся, если только мое число уже все не предсказало». Объяснение могло быть только одно. Стелла видела свое число. И это было число двадцать три. Внезапно пот потек по лицу, по спине, пропитывая белоснежную рубашку. Он зажмурился, но перед мысленным взором застыла Стелла, лежащая на рельсах метро с разбитой окровавленной головой. Он проковылял через свой кабинет к лифту, слепо нажимал на кнопки, пока не оказался на верхнем этаже. Добрался до дальнего правого угла крыши, где его не было видно. Прислонился к перилам и заставил себя смотреть на силуэты лондонских зданий, пытаясь успокоиться. Взгляд проследил извивающуюся через весь город линию Темзы. Вид этот всегда приносил ему утешение: вода всегда была в движении, и лондонцы веками любовались ее бегом; Темза одновременно застыла во времени и обгоняла его. Но сейчас даже вид реки его не радовал. Ведь он мог думать только о своем числе. О приближающейся смерти.

Каким-то образом Мэттью пережил остаток недели, на автопилоте перенося телефонные звонки и встречи. Несколько раз он перечитал письмо Мелвина и принял решение не идти на похороны Стеллы. И все же в тот субботний день обнаружил себя на залитой дождем Кенсингтон-Хай-стрит, влекомый силой, которую не понимал.

Мэттью идет, уставившись на вьющиеся волосы Вивьен, пробираясь за ней сквозь толпу покупателей на главной улице, и наконец вся компания заходит в винный бар. Вивьен выбирает большой круглый стол у окна. Остальные занимают места вокруг нее.

Тристан

Тристан терпеливо ждет, пока красавица-официантка обходит стол, чтобы принять заказ. Разумеется, первым она обслуживает Мэттью (двойной виски), затем внимание переключается на Джанет (белое вино), Гордона (газированная минералка), Мелвина (разливное пиво), Вивьен (тоже белое вино; «Может, просто возьмем бутылочку, Джанет?» – «Конечно!») и, наконец, самого Тристана. Он заказывает «Гиннесс» и думает: «Посмотрим, принесет ли она то, что нужно».

Оглядев компанию, Тристан осознает, что собравшиеся невольно сели в том же порядке, что и на званом ужине. Между Джанет и Гордоном даже осталось пустое место – для Стеллы. Он переводит взгляд с Мэттью на Джанет и вспоминает, как сводило зубы от их флирта две недели назад. Тогда Мэттью небрежно положил руку на спинку стула Джанет, а та, наклонившись к нему, наслаждалась вниманием. Сегодня, однако, Мэттью скрестил руки на груди и мрачно смотрит на стол, почти отвернувшись от Джанет, которая то и дело украдкой поглядывает на него, нервно потирая зубы указательным пальцем.

– Да уж, хотел бы я, чтобы мы встретились при лучших обстоятельствах, – произносит Мелвин, чьи большие руки тяжело опираются на стол, словно он председательствует в совете директоров.

– Бедная Стелла. Какая трагическая случайность! А были свидетели? Может, другие люди на платформе? – Порывшись в сумочке, Вивьен наконец вытаскивает блокнот с серебряными колибри на обложке, а затем и ручку.

– Типичная журналистка! – хохочет Джанет – но до странного неуверенно, – и ее взгляд в нетерпении устремляется на Мелвина.

– Похоже, в том конце платформы больше никого не было, – отвечает Мелвин.

Вивьен делает пометку в блокноте.

– Может, кому-нибудь случилось пообщаться со Стеллой после того званого ужина? – спрашивает она, глядя на остальных с приподнятой бровью – и впрямь, типичная журналистка.

Джанет откашливается и многозначительно смотрит на Мэттью.

– Э-э… да. Мы с ней пропустили еще по стаканчику, но потом разошлись, – говорит он, потупившись, и покручивает безель своих серебряных часов.

Тристан замечает у Мэттью темные круги под глазами, щетину на подбородке и невольно вспоминает званый ужин, где блистательный холостяк обхаживал то Джанет, то Стеллу, то даже Вивьен, добиваясь их внимания и восхищения. Сегодняшний Мэттью – словно жалкая имитация, сам у себя на разогреве.

– Слышали ведь, что Стелла была интернет-троллем? – бросает Джанет. – Может, она разозлила не того человека и поплатилась.

– Она явно была не в ладах с собой, – кивает Вивьен. – Мы видели, каковы ее родители. Она имела все, кроме любви.

– «При этом сказал им: жизнь человека не зависит от изобилия его имения»[185], – бормочет Тристан.

После смерти Стеллы социальные сети взорвались историей о ее тайной жизни интернет-тролля. Она бомбардировала соперниц-блогерш омерзительными, полными ненависти сообщениями. Ошеломляющее открытие затмило трагедию ее смерти и вызвало волну критики. Ее осуждали все – от членов парламента и звезд реалити-шоу до других, самых заурядных троллей. Отец Стеллы даже появился на женском ток-шоу, желая защитить доброе имя дочери.

За столом воцаряется тишина. Официантка возвращается с подносом напитков, разнося их по кругу, Тристану – последнему. Она ставит перед ним пинту сидра, и он, закрыв глаза, болезненно сжимает челюсти. Заставляет себя посчитать от одного до пятидесяти, затем только нечетные, затем четные, затем простые числа… Вот теперь он наконец-то может взять напиток.

Вивьен продолжает строчить в блокноте.

– Ведете собственное расследование, мисс Марпл? – спрашивает Мелвин, вроде бы с улыбкой, но в голосе сквозит раздражение.

– Похоже, сами вы не справляетесь, дорогуша! – вмешивается Джанет, похлопывая Мелвина по растопыренным пальцам.

Улыбка Мелвина становится шире, а грудь приподнимается в глубоком вдохе.

– Вы хоть немного приблизились к разгадке того, кто организовал этот званый ужин? – спрашивает Вивьен.

– Действительно, та еще головоломка, – качает головой Мелвин. – Ресторан открылся в этом здании много лет назад. Похоже, теперь владелец сдает его под мероприятия. Я звонил на стационарный телефон,

– Я поискала в Сети и обзвонила несколько пиар-агентств, с которыми сотрудничает мое издание. Никто даже не слышал о «Серендипити» и званом ужине. – Вивьен делает еще одну заметку в блокноте.

– Я за второй порцией, – поясняет Мелвин, тут же вскакивая на ноги и направляясь к бару.

В его походке есть упругость, которой не было в «Серендипити».

– Пожалуйста, Мелвин, закажите мне воду! – кричит ему вслед Гордон.

Наблюдая за Мелвином, Тристан вспоминает, как они с Джанет шептались в конце званого ужина. Интересно, о чем они говорили? Возможно, спорили – сегодня они явно не расположены друг к другу. Тогда вечер уже выдохся, Вивьен только что ушла, а Тристана внезапно охватила усталость, и вскоре он тоже направился к выходу. На улице он увидел, что Вивьен стоит над рассыпанным содержимым своей сумочки. Она, явно растерянная, невидящим взглядом смотрела на телефон.

– Кажется, мобильный разрядился, – проговорила она. – А мне нужно вызвать такси.

– Тут недалеко метро, – успокоил он женщину.

Тристан помог ей собрать рассыпанные мелочи, и дальше они вместе шли до метро целых двадцать минут. Они немного обсудили других гостей званого ужина, а затем Вивьен пожаловалась на плохие продажи своего журнала, неопытного начальника, безнадежных коллег. Он выслушал, задал несколько вопросов, а затем, уже у входа на станцию, она с румянцем на щеках поблагодарила его за помощь, прежде чем направиться к эскалаторам.

Глядя на ярко освещенную станцию, Тристан решил, что на сегодня хватит с него людей и шума, поэтому развернулся и пошел домой пешком. Он шагал по Лондону, и мысли о гостях званого ужина не давали ему покоя. Красные губы Джанет, невероятные черные глаза Мэттью, басовитый голос Мелвина. А затем – перепуганное лицо Джанет, когда та открыла конверт…

За всеми этими размышлениями Тристан не заметил, как оказался дома. Внутри все было в точности так, как он оставил: кухонька в чистоте и порядке, закрытый ноутбук на столе, двуспальная кровать заправлена без единой складочки. Все было как прежде, но сам Тристан теперь чувствовал себя иным. Он словно преисполнился сил после того, как годами сидел на разряженной батарее. Пальцы рук и ног покалывало от волнения. Он опустился на диван, но тело не находило покоя. Так что он расхаживал взад-вперед по маленькой квартире, нарезая круги вокруг кухонного столика.

Наконец он сел за письменный стол, открыл ноутбук и зашел на «Фейсбук». Сразу же заглянул на страницу Элли и заметил два изменения. Во-первых, синяя кнопка с надписью «Друзья» теперь сменилась на «Добавить в друзья». Она удалила его из друзей.

– Что?! – вскричал он в ее улыбающееся лицо на аватарке.

Элли наверняка понимала, что Тристан заглядывает на ее страницу и, значит, быстро узнает об удалении из друзей. Он знал, что вскоре после него она начала с кем-то встречаться. Тристан едва не сломался, когда увидел, что Элли отметила мужчину на серии фотографий из шикарных ресторанов. Кто-то заснял две руки (одна из них – явно мужская, с массивными серебряными часами на запястье), сжимающие коктейли с шампанским. Были и другие снимки: театральные билеты, свидание на колесе обозрения. Потом новые фотографии перестали появляться и даже старые исчезли. На комментарий друга с вопросом «А что случилось?» Элли ответила эмодзи с разбитым сердцем.

Но все это произошло несколько месяцев назад, и с тех пор о таинственном мужчине не было ни слуху ни духу. С чего бы ей сейчас удалить Тристана из друзей? Они сто лет не общались… Он мог объяснить это только тем, что она начала новые отношения, причем действительно серьезные. Всматриваясь в пиксели, составляющие слово «друзья», Тристан заставил себя обратиться к счету. Только числа – такие прекрасные, такие надежные – и не давали ему швырнуть ноутбук об стену.

– Это должно помочь справиться с потрясением, – говорит Мелвин, гордо приближаясь с серебряным подносом, уставленным шестью полными стопками.

Передавая стопки собеседникам, Мелвин улыбается, словно шафер на первом мальчишнике. Тристан вдруг понимает: после того званого ужина Мэттью кажется печальнее, а вот Мелвин – счастливее. Мэттью хватает стопку и опрокидывает ее. Он закрывает глаза, заливая в себя алкоголь и явно наслаждаясь ощущениями. К удивлению Тристана, Вивьен тут же следует его примеру.

– Пей до дна! – Мелвин поднимает стопку и чокается с Тристаном.

– За Стеллу, – говорит Тристан, прежде чем поднести стопку к губам.

Он с трудом переносит резкий вкус аниса. Чтобы не выплюнуть напиток, Тристан призывает на помощь всю силу воли. Зажмурившись, заставляет себя проглотить жгучую жидкость и ждет, когда желудок вернет ее назад. Но нет, все улеглось. Тристана охватывает тепло, и он медленно открывает глаза.

Гордон

Гордон стискивает крохотную стопку. Прозрачная жидкость в ней выглядит вполне невинно, но он знает, что внутри – около сорока процентов спирта и ни капли антиоксидантов, приличествующих хорошему бокалу мальбека. Разумеется, Джанет осушила свою стопку в мгновение ока. Гордон ожидал, что Вивьен или Тристан воздержатся от распития, но, к его изумлению, оба опрокинули порции отвратительного напитка. Гордон подносит стопку ко рту, делает крошечный глоток, а затем прячет ее за пустым бокалом на столе. К счастью, никто этого не замечает, и он сдержанно вздыхает. После того, к чему привел званый ужин две недели назад, он больше не собирается злоупотреблять спиртным.

– Вы можете поверить, что мы ужинали со Стеллой всего две недели назад, а теперь ее нет? – Вивьен обеими руками сжимает сумочку на коленях, словно капризного младенца, который норовит вывернуться и упасть на пол. – Никому не ведомо, когда придет его час.

Рука Гордона тянется к карману пиджака. Пора.

– Так вам не интересно, что я узнал? – спрашивает он, и пять пар глаз обращаются к нему.

– О да, Гордон! Вы говорили, что раскопали что-то о смерти Стеллы, – говорит Джанет.

– Прежде чем мы перейдем к этому, я хотел бы знать: кто-нибудь из вас после смерти Стеллы думал о своем числе? – снова спрашивает он.

– Гордон, я правда не думаю, что уместно обсуждать это в день ее похорон, – качает головой Мелвин.

– А мне кажется, сейчас самое подходящее время, – продолжает Гордон.

– Я не могу выкинуть из головы свое число, если хотите знать, – плачет Джанет, ее голос дрожит.

– Пожалуйста, Гордон, – произносит Мелвин самым успокаивающим тоном доброго полицейского. – Разве мы не договорились, что не будем воспринимать эти конверты всерьез? Смерть Стеллы была трагической случайностью; никто не мог знать, что так произойдет.

– Я видела, как она оставила свой конверт на столе, – говорит Вивьен. – А значит, мы никогда

– Не узнаем? – переспрашивает Гордон, а затем достает из кармана маленький черный конверт и бросает его в центр стола, словно фокусник.

Джанет мелодраматически ахает. Все взгляды обращаются от Гордона к конверту, на котором четко написано имя Стеллы.

После званого ужина Гордон наблюдал, как расходятся остальные гости. Надевая пиджак, он заметил конверты Стеллы и Мелвина, все еще лежащие рядом с их столовыми приборами. Инстинктивно он сунул их в боковой кармашек своего портфеля. На улице он последовал за Джанет и Мелвином, которые вместе неспешно прогуливались по тротуару. Когда они забрели в бар местного отеля, он остановился снаружи, в тени, глядя, как они садятся у окна. Джанет хваталась за руки Мелвина через стол, ее нелепая грудь колыхалась перед его лицом. Гордон обнаружил, что не может оторвать от нее взгляда: это странное сочетание отвращения и интереса снова шевельнулось в нем. Позже он поймал черное такси и, должно быть, в пути задремал: показалось, что такси резко остановилось у зеленых ворот на их тихой улице в Уондсворте всего лишь через пару минут. Он быстро расплатился с водителем, на цыпочках прошел в дом и поднялся по лестнице в их спальню. Элизабет крепко спала, что всегда вызывало в нем зависть. Его тело ныло от усталости, однако он понимал, что пока не может лечь спать. Ему нужно было что-то сделать со всей поглощенной едой, с вином. Опустившись на кровать, он сбросил с себя одежду и прилег рядом с Элизабет, всего на минуту…

Проснулся он несколько часов спустя: утренний свет проникал сквозь деревянные ставни, а Элизабет нигде не было. Гордон решил, что жена отправилась на утреннюю пробежку. Рот и язык Гордона были словно войлок, голова тяжелая. Он не мог перестать думать о пище, проваливающейся все дальше во внутренности, о своей идеально сбалансированной пищеварительной системе, которая взывала о помощи. Тогда он вскочил с кровати и склонился перед унитазом в ванной. Из-под раковины он быстро выудил запасную зубную щетку и с облегчением наблюдал, как стейк, красное вино и клейкий переваренный картофель плюхнулись в унитаз.

– Гордон, что ты делаешь?

Внезапно возникшая позади него Элизабет переводила взгляд с зубной щетки в его руке на содержимое унитаза.

Когда они впервые встретились в университете в Эдинбурге, он рассказал ей о булимии, которая преследовала его в подростковом возрасте. «Но теперь я с этим покончил», – уверял он ее, а она, держа его за руку, рассказывала совершенно неподходящую случаю историю о том, как она не ела три дня, когда ее бросил первый парень. Когда проблема с булимией возникла снова (во время напряженного рабочего периода), Гордон решил, что это единичный случай, и не стал сообщать Элизабет. Но постепенно, за последние три года, переедание, а затем рвота стали частью его повседневной жизни.

Элизабет была в ярости.

– Почему ты мне не сказал?! – кричала она снова и снова, не слушая его безупречно обоснованных объяснений.

В итоге он пообещал, что этого больше не повторится, а она согласилась не рассказывать о его болезни ни их дочери, ни кому-либо еще.

– Занимаешься этой ерундой после всех лекций о питании и заботе о теле? – спросила почти самодовольно жена.

Этот комментарий задел его, и позже тем же утром Гордон не мог не вспомнить о нем, стоя перед камерами в «Утреннем шоу». Когда его спросили о диете с яблочным уксусом, он запнулся, начал отвечать, но затем замер, усомнившись в себе. В студии повисла тишина – та гнетущая, ужасающая тишина, которая бывает только в прямом эфире на телевидении или радио. Ведущая смотрела на него, в предвкушении приподняв идеальные брови. Секунды тянулись мучительно. Кровь стучала в висках, тревога все нарастала, а потом заполонила его всего. Наконец Гордон пробормотал что-то об отсутствии научных доказательств, и в эфир пустили рекламную паузу. После съемок продюсеры повторяли, что все в порядке, но он видел их разочарованные лица.

Спустя неделю Гордон как раз печатал электронное письмо продюсеру шоу, уведомляя о готовности выступить, когда в почте всплыло сообщение от Мелвина. Та молодая женщина, Стелла, была мертва. Он вспомнил, как невежливо она отворачивалась от него за столом, а в ушах ее сверкали бриллианты. Она получила по заслугам. Вот что он подумал в первую секунду. Он прочел сообщение Мелвина вместе с новостной статьей и именно тогда вспомнил о конвертах в портфеле. На их лицевой стороне значились имена «Стелла» и «Мелвин». На званом ужине Гордон был ошеломлен драматической реакцией Джанет на свой конверт и чрезмерно ревностными расспросами Вивьен официантов. Тогда ему казалось очевидным, что их всех позвали на спланированную пиар-игру, и никаких поводов для беспокойства здесь не могло быть. Но теперь Стелла умерла, а ее конверт оказался у него. Он сунул конверт Мелвина в ящик стола и сосредоточился на конверте Стеллы. Перевернув его, он заметил, что тот уже вскрыт. Он бросил только взгляд внутрь конверта – и сразу же напечатал ответ на письмо Мелвина.

В дни, предшествовавшие похоронам Стеллы, Гордон постоянно возвращался мыслями к тому вечеру в «Серендипити». В то время он считал, что званый ужин – всего лишь пустяк, глупая шутка какой-то медиакомпании, но теперь у него зародилась другая теория. Теория, которая его взволновала, придала ему сил и, возможно, вдохновила на некие изыскания. Он не мог решить, в какие именно детали посвящать других гостей, но хотел побудить их собраться еще раз, намекнув на дополнительную информацию, а именно на конверт. Им следовало испытывать благодарность к нему за то, что он дальновидно прихватил конверт с собой. Но, как ни странно, все выглядели до смерти напуганными. Никто даже не пытался прикоснуться к конверту.

– Вскрыт! – ахнула Джанет.

– Он и был вскрыт, когда я его обнаружил, – поднимает руки Гордон. – Мэттью, ты последним видел Стеллу. Она упоминала, что вскрыла конверт?

Мэттью качает головой.

Гордон берет конверт, не желая позволить Джанет или Мелвину украсть у него этот важный момент.

– Не смейте! – кричит Джанет и шлепает его по руке.

– О чем это вы? – спрашивает Гордон, искренне растерянный. – Если мы откроем конверт и там будет число двадцать три, мы поймем, что предсказания верны.

– Надо было оставить конверт там, где вы его нашли, – говорит Вивьен. – Какой толк оттого, что мы узнаем число?

Гордон может лишь молча смотреть на нее. Неужели ему действительно нужно проговаривать очевидное? Она ведь опытная журналистка, пусть и работает в женском глянце. А он-то считал ее умнее.

– Пожалуй, нам стоит оставить все как есть. Мелвин может забрать конверт в полицейский

Гордон в растерянности. Что не так с этими людьми?

Джанет

Джанет смотрит на черный конверт посреди стола. Имя Стеллы выведено на нем безупречным курсивом. Правую руку Джанет прижимает к груди, чувствуя, как колотится сердце. Закрывая глаза, она видит свой конверт таким, каким он был в тот вечер, на званом ужине, с этими незабываемыми словами: «Ты умрешь в сорок четыре».

Она наслаждалась вечером, изысканной едой и вином, обществом прекрасного молодого человека, увлекательной беседой. И вот спустя мгновение ей уже казалось, что из комнаты выкачали весь воздух, что он исчез из ее легких, потому что сама Смерть явилась и указала прямо на Джанет. После этого она изо всех сил старалась взять себя в руки, убеждая себя, что все это дело рук какой-то мошеннической пиар-компании. Не помогло и то, что Мэттью переключил внимание на худенькую Стеллу, но, к счастью, подоспевший полицейский Мелвин предложил Джанет выпить еще, и она с облегчением покинула это удушающее место, повиснув на его руке. Но едва они устроились в баре отеля и пригубили виски, как правда о Мелвине выплеснулась наружу.

– Я, кажется, влюбляюсь, – признался он, имея в виду своего коллегу-мужчину. – Я не могу перестать думать о нем.

– Ты должен быть честен с собой. И с Мэри, – посоветовала Джанет.

С каждой минутой Мелвин все больше пьянел и впадал в меланхолию, а Джанет все больше нервничала, нуждаясь в большем отвлечении, которое помогло бы ей стереть из памяти то число. Наконец, когда бутылка виски опустела, Джанет уговорила Мелвина взять такси домой и поразмышлять, как рассказать все его бедной, ничего не подозревающей жене. Сама Джанет тоже взяла такси и поехала к Джайлзу. Он был ее любовником последние полгода, но пару недель назад она разорвала отношения, ведь предательская вина подняла внутри уродливую голову. Но в тот момент, в тот вечер, ей снова нужен был Джайлз.

– Ты вроде бы сказала, что нашим маленьким интрижкам пришел конец? – Джайлз, очаровательно растрепанный, лучезарно улыбнулся, стоя в дверях.

– Я скучала по тебе, – сказала она ему.

Он, как всегда, удовлетворил ее, что избавило Джанет от гнетущих мыслей примерно на час; но потом она не могла уснуть, слушая, как он храпит рядом. Подняв с пола кухни красное платье, она вызвала такси и незадолго до двух часов ночи уже была дома. В супружеской постели она, к своему разочарованию, обнаружила Билла – все еще живого и раскинувшего всюду руки-ноги. В конце концов она отправилась в гостевую комнату, где наконец задремала, но сон ее был беспокойным, посвященный званому ужину с животными в смокингах и числами, что были написаны кровью на стенах.

Она проснулась оттого, что Билл стоял над ней. Без очков он так некрасиво щурился.

– У тебя же утреннее совещание, дорогая, – поинтересовался он, почесывая пах, обтянутый пижамой.

– Черт! – вскричала она, осознав, что уже почти восемь утра, а собрание акционеров назначено на полдевятого.

В следующий раз домой Джанет попала уже за полночь. Ей хотелось хорошенько понежиться в ванне, а потом забраться в постель, только и всего, но Билл достал свой ежедневник и крошечный простой карандаш и начал их семейное, ежемесячное «плановое совещание». Наблюдая, как он смотрит сквозь очки, сидящие на кончике носа (растительность в этих ноздрях так и колосится!), она спрашивала себя, откуда рядом с ней взялся этот старикашка. Она познакомилась с Биллом в двадцать пять. В свои сорок тот был харизматичным мужчиной с либидо, как у подростка, привлекательной сединой в черных волосах и мускулистым телосложением завсегдатая фитнес-клубов. А теперь, почти в шестьдесят, превратился в располневшего старика, у которого едва хватало сил подняться по лестнице, не говоря уже о другой физической активности, в то время как Джанет только-только достигла расцвета.

– Пойдешь на крестины? Шестнадцатого мая? – спросил он.

– Пойду, – пробормотала она.

До намеченной даты еще уйма времени, чтобы выдумать какую-нибудь бизнес-встречу и улизнуть в последнюю минуту.

– Август проводим на вилле?

– Да, Билл, как и каждый год. Нам действительно нужно созывать собрание по этому поводу? – резко бросила она.

– А дальше – день рождения, тебе исполнится сорок пять. Довольно важная дата, – продолжал он. – Что хочешь в этом году: спа-выходные с друзьями, выезд на природу, или пусть будет сюрприз?

Билл, несмотря на все его недостатки, всегда очень серьезно относился к дню ее рождения. В первые годы брака он возил жену в Париж, Рим, однажды даже на Бали. Он добродушно улыбался, готовый услышать ее пожелания, но упоминание о дне рождения вызвало у нее мгновенный спазм, и она бросилась в уборную.

– Наверное, за ужином съела что-то не то, – объяснилась она потом. – Давай обсудим мой день рождения в другой раз.

– Хорошо, дорогая, но не тяни с этим долго. Это твой день, важный день, нельзя, чтобы ты провела его плохо.

Джанет поднялась наверх и набрала себе ванну. Слова Билла все еще звучали в ее ушах: «Сорок пять… Довольно важная дата…»

«А что, если я вообще не доживу до дня рождения?!» – хотела бы крикнуть она ему, просто чтобы посмотреть на выражение его нелепого лица. В последнее время она позволяла себе замечтаться, какой сказкой станет ее жизнь, когда умрет Билл; но, возможно, судьба распорядилась иначе, и Билл действительно переживет Джанет. Нежась в теплой воде и лопая пузырьки пальцами ног, Джанет вспомнила слова из конверта: «Ты умрешь в сорок четыре». Остальные гости сочли это глупым перформансом, но, оглядываясь назад, Джанет осознала, насколько настоящим был тот вечер. Она вспомнила, как пламя камина плясало в отражении темных глаз Мэттью. Вспомнила насыщенный вкус еды и вина; аромат горящих, капающих воском свечей в канделябрах. Никакой фальши, никаких уловок. И в число внутри конверта она тоже поверила сразу. Она надеялась, что паника, охватившая ее на званом ужине, пройдет, но надеялась тщетно. Скорее, паника затихла внутри нее, словно грохочущий, медленно подогревающийся вулкан в ожидании идеального момента для извержения. Вытираясь насухо и надевая любимую шелковую пижаму, Джанет мысленно сказала себе: не будь глупой. Нужно просто хорошо выспаться и с головой уйти в подготовку к грандиозному шоу «Шепота Софи» на следующей неделе. Ох и любила же она это время: ее модели появлялись в газетах, онлайн-продажи взлетали, а на ее столе неизменно появлялись корзины с шампанским и дорогим шоколадом. Вот что реально, сказала она себе. А не какое-то случайное число на безвкусном званом ужине.

К сожалению, действо пошло не по плану. Незадолго до

Лицо Джанет только-только вернуло обычный цвет, когда пришло письмо от Мелвина. Она закатила глаза, читая про его безнадежные попытки выяснить что-то о званом ужине, но, дойдя до новости о Стелле, ахнула. Новостной сайт она открывала дрожащими руками. Джанет вспомнила, как в последний раз видела девушку в «Серендипити». Стелла, стоящая так близко к Мэттью, всего на миг встретилась с Джанет глазами. «Я победила», – говорил ее взгляд. И вот она мертва. Джанет захлестнуло сладкое чувство отмщения. Девушка попала под поезд метро на станции рядом с офисом Джанет. Бывает, подумала она.

И тут вулкан внутри нее загрохотал. Числа! Она не помнила, как Стелла открывала конверт на званом ужине, но что, если ее числом было двадцать три? Джанет быстро набрала ответ для Мелвина. Ей нужно было узнать число Стеллы. Потому что если это двадцать три, то числом Джанет могло оказаться сорок четыре. Она пробежала глазами сообщение Гордона, сомневаясь, что он скажет хоть что-то полезное, но на его предложение встретиться снова кивнула про себя. С тех пор она считала дни до похорон. Когда появились новости о троллинге, которым занималась Стелла, они вызвали в Джанет лишь умеренный интерес. Оказывается, в Стелле было нечто большее, чем красивое личико и чувство стиля. Джанет не призналась бы в этом вслух, но вести о троллинге подарили ей даже немного симпатии к Стелле.

Когда Джанет столкнулась с Мэттью у церкви и спросила его о числах, она надеялась услышать от него нечто успокаивающее. Но тот повел себя очень странно. Он не смотрел ей в глаза, успокаивал ее нерешительно, а вдобавок нервничал, стоило ей упомянуть Стеллу. На званом ужине он почти повелся на чары Джанет, но сегодня вдруг отшатнулся, когда она просто взяла его за руку.

В присутствии других гостей Джанет изо всех сил старалась не демонстрировать панику. Но тут этот самодовольный доктор бросил конверт Стеллы на стол. Глядя на буквы ее имени, Джанет чувствует тошноту.

– Все в порядке, Джанет? Вы побледнели, – говорит Вивьен.

– Мне нужна минутка, – хрипло говорит она и выходит из-за стола. – Ради бога, не трогайте этот конверт без меня.

Мелвин

Мелвин выхватывает лишь некоторые слова из разговора, происходящего вокруг него. Мелодраматичные – от вздыхающего Мэттью, нелогичные – от расстроенного Гордона, да еще огорченные бормотания – от тихони Тристана. Внимание Мелвина поглощено сообщением, которое он только что получил:

Не могу дождаться завтрашнего дня. Наше первое свидание! Целую.

Сияя от счастья, Мелвин быстро отвечает, а затем убирает телефон обратно в карман.

– Почему вы так заулыбались? – спрашивает его Вивьен.

– Извините. Получил сообщение от друга, – отвечает он и пытается сделать лицо серьезнее.

«Да ладно тебе, Мелвин. Ради всего святого, сегодня похороны Стеллы, а ты полицейский – ты должен знать, как вести себя перед лицом горя…» А это значит не ухмыляться как идиот. Бедняжке было всего двадцать три, она едва стала взрослой, только-только начала путь в мире. Возможно, ей предстояло замужество, материнство – и все это у нее отняли. А он по сравнению с ней – старик, что одной ногой уже на пенсии, и все же, как это ни странно, готовый начать совершенно новую жизнь. Званый ужин, случившийся две недели назад, стал катализатором этих перемен.

– Ты это сделал? – шепчет ему на ухо Джанет, внезапно оказавшаяся слишком близко к нему.

– Э-э… – бормочет он, буквально чувствуя, как Вивьен постепенно поворачивает голову в их сторону и чуть ли не вострит уши. – Сегодня вечером как раз планирую.

К счастью, она больше ничего не говорит, а вместо этого садится обратно. Когда он предложил Джанет выпить в тот раз, он вовсе не собирался выкладывать ей все свои переживания, но виски развязало ему язык, и он бросил признания к ее ногам. От того, что он ей тогда наговорил, у Мелвина и сейчас потеют ладони. Признаться во всем незнакомке в незнакомом баре было так… безопасно. Он вспоминал то, как львиные глаза Джанет прожигали его, пока та настаивала: «Ты должен рассказать Мэри. Она заслуживает твоей честности. А ты заслуживаешь собственной, счастливой, жизни. Кто знает, сколько времени нам отмерено?»

Стелла прожила меньше двух недель…

С этого разговора и начался путь Мелвина прочь из ада. До этого он считал себя в тупике. Но Джанет сделала все нужные выводы за него: он просто должен быть честным. И вот на прошлой неделе он небрежно предложил Кристиану выпить после работы, а тот радостно кивнул. В баре Мелвин собрал всю смелость в кулак, открыл рот, чтобы выплеснуть свои чувства, но Кристиан сам перебил его. Сначала он извинился на тот случай, если Мелвин сочтет его слова «неуместными» (он выглядел таким очаровательно уязвимым, когда произносил это слово!), а затем признался, что уже несколько месяцев испытывает к Мелвину чувства. Мелвин был в восторге. Ему даже не пришлось поднимать эту неловкую тему! Вместе они спланировали сегодняшний вечер. Мелвин приготовит Мэри свою легендарную лазанью, нальет им обоим по большому бокалу красного и откроет ей правду: их брак изжил себя, потому что он гей. Вчера вечером, когда Мэри уже спала, он позвонил Кристиану, чтобы обсудить последние детали.

– Тогда я приглашаю тебя на свидание в воскресенье! – воскликнул Кристиан голосом, полным слез радости.

Мелвин повесил трубку и откинулся на их старом диване. Все его тело будто взмывало над землей, словно оковы на запястьях и лодыжках начали постепенно ослабевать. Скоро он освободится от прежней жизни. Он сможет быть с Кристианом. Он не чувствовал себя таким счастливым уже много лет. Только жаль, что ему пришлось снова пересечься с Джанет, ведь она явно не умеет хранить чужие тайны.

– Прошу, дамы и господа, – предложила официантка, направляясь к их столу с двумя бутылками шампанского, за ней следовал официант с шестью бокалами.

– Я подумала, что нам нужно попрощаться со Стеллой стильно, – говорит Джанет. – В конце концов, ее стиль был до смерти хорош!

Из-за этого замечания Мелвин переводит взгляд на Вивьен, а Джанет лишь ухмыляется и поднимает бокал, наполняя его до

– Взглянем на факты, – говорит Гордон, переключившись в режим лектора. – Джанет открыла конверт на званом ужине, и внутри прямо говорилось, что она умрет в сорок четыре года. Джанет, сколько вам сейчас?

Она делает новый большой глоток из своего бокала и смотрит сначала на Гордона, затем на Мэттью, а потом и на Мелвина – тот пожимает плечами.

– Как вам уже известно, мне сорок четыре, – произносит она хриплым голосом, откашливается и добавляет: – Мой день рождения был в июле.

– Гордон, я не уверен, что это знание кому-то поможет… – говорит Мелвин, заметив, как дрожит бокал в руке Джанет.

– В моем было число пятьдесят три. – Гордон протягивает ладонь к Мелвину. – Кто-нибудь еще открывал свой?

– Мой конверт исчез, – признается Вивьен. – Он был в моей сумке после званого ужина, но, похоже, я его где-то потеряла.

– А мой, наверное, все еще дома, в кармане джинсов. Я его не открывал, – сообщает Тристан. – Честно говоря, я совсем о нем забыл.

– Понятия не имею, куда делся мой, – пожимает плечами Мелвин.

И все смотрят на Мэттью, который сверлит взглядом свой пустой бокал из-под шампанского.

– Наверное, я оставил его в «Серендипити». Невскрытым. – Он пожимает плечами, затем тянется за второй бутылкой и доливает всем игристого.

При этом Мелвин видит, как Мэттью случайно проливает немного шампанского на стол.

– Простите, день сегодня богат на события, – говорит он, и его щеки заливает румянец. – В любом случае давайте выпьем за прекрасную, стильную, озорную Стеллу.

Компания чокается, после чего почти все уходят в свои мысли. А вот Гордон прокашливается, явно желая вернуть разговор на прежние рельсы:

– Выходит, если в этом конверте число двадцать три, мы будем знать наверняка…

– Знать что? – вмешивается Джанет. – Что именно вы хотите сказать, Гордон? Что некто богоподобный смотрит в будущее и видит, когда мы все умрем?

– Нет, я ученый, – фыркает Гордон. – Я не верю в Бога – или в богоподобных людей, как вы выразились.

– Тогда кто за всем этим стоит? – резко вопрошает Вивьен. – Серийный убийца, предупреждающий нас о том, что он вышел на охоту?

– Так, не будем торопиться, друзья. Я читал полицейский отчет. Девушка упала под поезд метро. Несчастный случай. Ни единого намека на злой умысел, – говорит Мелвин.

– Но там же не было ни свидетелей, ни камер… – возражает Вивьен.

– И даже если в конверте написано «двадцать три», это может оказаться совпадением, – напряженно бормочет Мэттью.

– Он прав, – кивает Тристан.

За столом воцаряется тишина. Шесть пар глаз устремлены на конверт.

– Давайте заглянем внутрь, хорошо? – Гордон хватает конверт и выдергивает карточку.

Джанет ахает и закрывает глаза. Гордон всматривается в карточку и поднимает взгляд на Джанет, медленно моргнув.

– Да ради всего святого! – кричит Мэттью и выхватывает карточку из руки Гордона.

– Что там написано? – спрашивает Вивьен.

– Ты умрешь в двадцать три, – читает Мэттью и бросает карточку на стол.

– Полагаю, одно верное число может быть совпадением, но не два… Нам остается только подождать и посмотреть, не повторится ли инцидент, – говорит Гордон, снимая очки, чтобы протереть их.

– Что повторится? – резко переспрашивает Мэттью Гордона.

– Если еще одно предсказание сбудется, мы поймем, что это не пиар-ход.

– Я сейчас упаду в обморок! – С глухим всхлипом Джанет прячет лицо в ладонях.

– Все в порядке, Джанет! – кричит Мелвин, обходя вокруг стола.

Пока Тристан приносит стакан воды и рюмку текилы из бара, Мэттью обмахивает Джанет винной картой; Мелвин хватает ее за руки и продолжает утешать.

Через двадцать минут на ее щеки возвращается румянец и истеричный плач наконец затихает.

– Я думала о том, что говорила Джанет: Стелла – тролль. – Вивьен листает блокнот. – Возможно, званый ужин запланировал кто-то из жертв троллинга, желая отомстить. Ну а мы – просто массовка.

– Все сходится, – снова кивает Тристан.

– Как я уже сказал, нет никаких доказательств, что это убийство, – повторяет Мелвин, взглянув на часы. – Но я пообщаюсь с коллегами в понедельник, узнаю, смогут ли они заняться блогерами, которых оскорбила Стелла.

– Да, будьте добры, – просит Вивьен.

– У меня есть еще теория… – начинает Гордон.

– Гордон, пожалуйста, – вмешивается Мелвин, уже повышая голос. – Сегодня похороны Стеллы, а все эти глупые теории оскорбляют ее память. Давайте все прямо сейчас договоримся выбросить конверты.

– А что, если Вивьен ошибается и убийца на свободе? – снова плачет Джанет, допив свой напиток и сердито глядя на Гордона.

– Джанет, дорогая, нет никакого убийцы. Просто поверьте. Вы и оглянуться не успеете, как уже будете отмечать сорокапятилетие, – успокаивает ее Мелвин, но она уже встает и идет к выходу, не оглядываясь, бросив лишь «будем надеяться».

– Мне тоже пора. Сегодня идем в театр с Элизабет, – объявляет Гордон собравшимся за столом и стремительно уходит.

– И мне надо бежать, – говорит Вивьен, натягивая пальто. – Мелвин, сообщите, если будут новости.

– Я провожу вас до метро, – предлагает Тристан, и они оба прощаются.

Когда дверь за ними захлопывается, Мелвин смотрит на Мэттью, снова вспоминая званый ужин и то, каким уверенным, харизматичным был этот парень. Джанет тогда казалась пластилином в его руках; и даже Вивьен сияла, когда он соизволил уделить ей немного внимания. А еще Мелвин должен был признать, что не мог оторвать взгляда от темных глаз Мэттью и его широких плеч, обтянутых рубашкой. Но сегодня эти плечи ссутулились, будто все его тело пыталось стать меньше, на лице застыло выражение глубокой скорби. Мэттью весь вечер вертел в руках часы. Вряд ли это из-за смерти Стеллы – он ее едва знал.

– Ты в порядке, приятель? Ты что-то очень тихий сегодня, – замечает Мелвин.

– Все в порядке, спасибо, что спросили. Должен признать, неделя выдалась не очень. На работе завал, – бормочет Мэттью.

– Я просто хотел узнать, – мягко начинает Мелвин, – почему ты солгал про свой конверт? Я видел, как ты открывал его на званом ужине.

Мелвин действительно хорошо это помнит: как Мэттью уверенно отрывает уголок конверта и вытаскивает карточку, затем смотрит на число и, пожав плечами, прячет карточку в карман пиджака.

– Что, если… – начинает Мэттью, но голос его

Он говорит все тише, и к концу предложения Мелвину приходится наклониться к нему вплотную: слово «следующий» Мэттью выдыхает сквозь ровные белые зубы почти беззвучно.

– Мэттью, ты молод. У тебя еще годы впереди… – говорит Мелвин.

Но Мэттью не слушает, уже безнадежно блуждая в лабиринте страха.

– У Стеллы было «двадцать три», и посмотрите, что с ней случилось! – кричит он, и пот ручьем струится по лицу. – Если и мое число верное, то у меня максимум три месяца. Как много времени я потратил впустую! Я думал, еще вся жизнь впереди, чтобы, ну, успеть нагуляться и остепениться…

Теперь Мелвин видит, что под маской самоуверенного героя-любовника со званого ужина таился кто-то другой – очень уязвимый.

– Слушай, мы все немного перебрали. Смерть Стеллы была просто трагической случайностью, и я действительно в это верю. Просто совпадение, что ее числом было двадцать три, – говорит Мелвин отточенным строгим тоном, который одинаково действует и на шебутных подростков, и на перевозбужденных футбольных болельщиков.

По тому, как Мэттью опускает руки, Мелвин видит, что ему удалось достучаться до него.

– Правда? – спрашивает он с видом ребенка, которому нужно подтверждение, что Санта-Клаус существует.

– Правда. А теперь иди домой, ляг пораньше и завтра, быть может, своди какую-нибудь хорошенькую леди на обед.

Они прощаются у входа в винный бар. Уходя, Мелвин достает из кармана телефон, пишет Мэри сообщение: «Уже в пути» – и нажимает «Отправить».

Ресторан

Март 2016 года

Три месяца спустя

Вивьен

– У-у-у!

Мимо Вивьен, пока та осматривает вешалку с блузками, мчит красно-синее пятно.

– Осторожно! – кричит она вслед разогнавшемуся ребенку в костюме Человека-паука, который ловко объезжает вешалки на Бэт-самокате.

Качая головой, она недоумевает, с каких это пор детям разрешили кататься на самокатах по магазину «Маркс и Спенсер», да еще и в костюме супергероя. Вот от нее в детстве требовали чинно ходить рядом с матерью, не шуметь в магазинах и ни в коем случае не пачкать обувь.

– Бам-бам-бам! – кричит маленький забияка, «стреляя» в Вивьен из собственного пальца, а затем заливисто смеется и прячется за стойкой с одеждой.

Серьезно, куда смотрят его родители? Вивьен всего лишь хотела съездить в город и купить что-нибудь для интервью, запланированного на следующую неделю. У нее и так был не лучший месяц; что плохого в том, чтобы хотеть немного тишины! Последнее, что ей нужно, – это стать мишенью супергероя-коротыша, которого, похоже, бросили родители – в надежде, что какая-нибудь добрая старушка заберет его к себе.

– Чарли, ты где? – раздается голос измученной матери.

Знакомый голос! Вивьен застывает на месте, выпучив глаза, словно ее застукали. Она быстро ныряет в укрытие из висящих водолазок.

– Вот ты где, глупыш. Что же ты вечно убегаешь от мамочки?

В голосе Кэт явно слышится облегчение. Она подхватывает светловолосого мальчика и осыпает поцелуями его локоны. У Вивьен от неудобных пряток ноют колени, но сердце так и колотится при виде любви, которой ей не суждено познать.

– Бам-бам-бам! – кричит мальчик.

– О нет, ранил! – смеется Кэт. – Что, Человек-паук, хочешь кусочек шоколадного торта в кафе?

– Ура! – ликует он.

Когда пара уходит (Кэт с трудом тащит Чарли в правой руке, а самокат – в левой), их радостная болтовня затихает. Вивьен хмурится, с трудом разминая скрипящие, ноющие кости. В последнее время каждое движение дается ей с трудом. В молодости она принимала свое гибкое тело как должное. Теперь же, стоит только неудачно повернуться, как она чувствует боль в каждом суставе, в каждой мышце, в каждой стареющей косточке. Боже, как это удручающе неприятно – прощаться с молодостью. Вивьен выходит из магазина, так ничего и не купив, возвращается к станции метро и едет в Теддингтон, а по пути все вспоминает Кэт и Чарли. Нет никаких сомнений, что это ее сын, а не племянник или сын подружки, ведь она назвала себя «мамочкой». А еще у них на щеках – одинаковые ямочки, похожие на скобки. Кэт работала на Вивьен два года и ни разу не упомянула, что у нее есть сын. Чарли выглядит года на три, и, когда Кэт начала работать в журнале, он мог быть еще младенцем. «Почему она не сказала мне?» – теряется в догадках Вивьен. Неужели Кэт думала, что к ней начнут относиться по-другому просто потому, что она мать? А может, Кэт не сказала, потому что бездетная Вивьен якобы не смогла бы ее понять? И внезапно Вивьен начинает связывать ниточки, которые слепо упускала из виду последние два года. Однажды Кэт брала интервью у женщины, чей маленький сын болел лейкемией. Весь разговор Кэт шмыгала носом прямо в трубку. После этого Вивьен устроила ей разнос, прочла лекцию о профессионализме… А все те разы, когда Кэт убегала с работы, держа в руке мобильник и оправдываясь перед Вивьен, что у подруги сложности с парнем? Или когда она появлялась утром с темными кругами под глазами, и Вивьен думала, что Кэт допоздна тусовалась с друзьями?

На прошлой неделе главред объявил, что журналу осталось жить всего лишь месяц, и на изможденном лице Кэт отразилась целая буря эмоций.

«Как же быть? Мне нужна эта работа!» – вскричала Кэт, но Вивьен отмахнулась от ее тревог. Кэт чуть за двадцать, вся карьера впереди. Вот самой Вивьен, в ее возрасте и после долгих лет на одном месте, будет нелегко… Однако теперь Вивьен знает, что у Кэт на иждивении маленький сын, в то время как у самой Вивьен – лишь две кошки, которые и так-то почти не обращают на нее внимания. Да и ипотека за коттедж давно уже выплачена…

Заперев за собой входную дверь, Вивьен видит на полу гостиной груды бумаг. Несмотря на свою педантичность, за долгие годы работы в журнале Вивьен и дома, и в редакции накопила целые горы макулатуры. Устраиваясь на краю старого дивана, она хватает стопку бумаг и ссыпает листы на колени. Пожелтевшая фотография планирует на пол. Наклонившись, чтобы поднять карточку, Вивьен с замиранием сердца смотрит на невозможно юную себя и на загорелую руку Джеймса, небрежно обнимающую эту версию за плечо; рядом стол с тарелками, полными кальмаров и картофеля фри. Закрывая глаза, Вивьен почти чувствует, каким был на вкус тот день: лимоны и соль, морепродукты, надежда на новую жизнь и на то, что она наконец нашла свое место. Затем

* * *

Назавтра Вивьен сидит за столом и смотрит, как коллеги деловито снуют вокруг нее, пакуют в картонные коробки старые журналы для портфолио, бесплатную косметику и письменные принадлежности.

– Не взглянешь на этот «материал»? – спрашивает главный и кладет перед ней лист бумаги, подмигивая с очарованием солиста из бойз-бэнда ранних девяностых.

– Конечно, – с легкой улыбкой отвечает она, переворачивает его резюме и лихо исправляет орфографию и пунктуацию.

Даже в самых диких фантазиях Вивьен не предполагала, что будет помогать Дэмиану с поиском новой работы. Но в один из вечеров на прошлой неделе она застала его в полной панике и неожиданно прониклась к нему сочувствием.

Он объяснил, что это резюме для конкурирующего издания, но из-за недиагностированной дислексии ему трудно писать в официальном стиле. Его «творческий ум» (как он выразился) без проблем справлялся с объявлениями и макетами для журнала, но впал в истерику из-за простого резюме. Вивьен, к своему удивлению, предложила помощь. Она ожидала от себя зависти, яда, ведь сама не получила ни единого отклика на разосланные резюме, но почему-то так и не испытала гневных чувств. Она даже задумалась, не станет ли закрытие журнала поводом попробовать что-то новое в жизни. Да и что плохого в помощи коллеге?

Вернув Дэмиану резюме и получив за старания второе подмигивание, она проходит мимо стола Кэт. Пока остальные члены команды, наспех состряпав последние тексты, собирают вещи на столах и распечатывают сопроводительные письма, Кэт все еще по горло занята работой: ни на секунду не отрываясь от монитора, упорно набивает на клавиатуре строчки.

– Кэт, можно тебя на пару слов? – спрашивает Вивьен.

– Я почти закончила, – отвечает Кэт, по-прежнему глядя в экран. – Помню, что обещала сдать текст сразу с утра, но, может, вас устроит в час дня?

– Устроит. Но дело не в тексте. Сходим в кафе, подышим свежим воздухом? – предлагает Вивьен.

В кафе Вивьен платит за свой чай, кофе для Кэт и щедрые куски шоколадного торта на двоих.

– Все в порядке? – Кэт держит руки на коленях, не прикасаясь ни к кофе, ни к торту.

– В порядке… Ну… настолько хорошо, насколько это возможно, – отвечает Вивьен, берет нож и аккуратно разрезает торт пополам. – Ты много работала на этих выходных?

– Не очень. Вчера по магазинам ходила.

– Вообще-то, я видела тебя… с Чарли, – ровным голосом произносит Вивьен.

– Чарли? – бормочет Кэт, застигнутая врасплох. – Он… он… Уверена, вы все поняли, Вивьен. Он – мой сын.

Ее только что поймали на двухлетней лжи, но Кэт все равно не может сдержать гордой улыбки при слове «сын». И Вивьен – тоже. Кэт есть кем гордиться: у нее идеальный маленький шалопай. Безрассудный укротитель Бэт-самоката и безжалостный метатель паутины.

– Простите, что я не рассказала вам о нем, – говорит Кэт. – Я не ожидала получить эту работу; потом поклялась, что расскажу все в первый же день, но возможности так и не представилось, потому что…

– Потому что я была злобной коровой, – заканчивает Вивьен.

– Я не к этому вела! – ахает Кэт, поднося руку ко рту.

– Но это правда, – вздыхает Вивьен. – Это мне следует извиняться. Я ужасно с тобой обращалась последние два года.

– Не нужно извиняться, – говорит Кэт. – Вы многому меня научили. Я просто надеюсь, что скоро найду другую работу.

На лице Кэт появляется такое беспокойство, что Вивьен невольно тянется к ней и касается ее руки.

– Тебе нужна помощь с Чарли?

Вопрос, кажется, запоздал на два года.

Тут в глазах Кэт появляется влага, и происходит нечто странное: Вивьен не чувствует привычных разочарования и гнева при виде ее слез. Ей просто грустно. Она достает из сумки салфетку и протягивает ее Кэт.

– Моя мама умерла незадолго до рождения Чарли. Его отец в Австралии. Одна моя подруга, которая воспитывает маленькую дочку, забирает Чарли к себе, когда я на работе, но и она уже вскоре переезжает, а я задолжала за аренду…

– Вдохни поглубже, – наставляет Вивьен.

– Простите! Я знаю, вы не любите, когда я плачу на работе, – бормочет Кэт.

– Но мы же не на работе, правда? Да и повод поплакать действительно есть. Не то что там закрытие старого, никому не нужного журнала.

Кэт смотрит на Вивьен и улыбается.

* * *

– Она работала у меня два года и ни разу не упомянула, что она мать, – говорит Вивьен, шагая по тротуару.

– Хм, вот так странность, – бормочет Тристан, шагая рядом с ней.

– Есть что сказать по этому поводу? – Вивьен внезапно останавливается и поворачивается к нему лицом.

– Ну… надо признать… Когда мы впервые встретились, ты показалась мне не самым отзывчивым человеком, хотя теперь я знаю, что это не так, – говорит Тристан, глядя себе под ноги. – Кэт, должно быть, не чувствовала, что может тебе довериться, и я ее понимаю.

После похорон Стеллы Вивьен расспросила Тристана о его навыках и о том, разбирается ли он в создании блогов. Он признался, что разбирается, и она уговорила его встретиться с ней в следующее воскресенье в уютном маленьком кафе недалеко от Ватерлоо. Правда, она всего-то надеялась на консультацию с IT-специалистом, причем бесплатную, но получила даже сверх того.

Когда он в заляпанной футболке, откидывая с лица немытые волосы, ввалился в «Кафе блё», элегантно одетые дамы

Вивьен открывает рот, чтобы возразить, но тут же закрывает его, качает головой и продолжает путь.

– Куда мы идем? – спрашивает Тристан, но она все еще думает о Кэт.

– Я нашла ее старый материал. Я разнесла его, думая, что помогаю ей стать лучше, но, вероятно, она восприняла мои намерения совершенно иначе, – признается она.

– Что ж, еще не поздно загладить вину.

Вивьен переходит дорогу перед высоким зданием, затем поворачивает налево, чтобы обойти его солнечную сторону. Она останавливается перед металлической дверью, оглядывается по сторонам и тянется к ручке.

– Вивьен! – кричит Тристан. – Не думаю, что тебе туда можно.

– Тише… И, кажется, ты имеешь в виду, что нам сюда нельзя. Но мы пойдем.

Тристан явно потрясен, однако он все равно следует за ней. Как она и думала, дверь выходит на аварийную лестницу сбоку здания. Она поднимает голову и насчитывает как минимум двадцать лестничных пролетов. Хорошо, что сегодня она в балетках.

– Мы пойдем на самый верх? – шепчет Тристан.

Вивьен не отвечает, просто ведет его все выше и выше. На пятнадцатом этаже у нее уже отваливаются ноги, а в боку колет.

– Минутку, – говорит она Тристану, прислоняясь к перилам.

Его щеки покраснели, по вискам стекают струйки пота.

– Это же офисное здание, где работал Мэттью? – бормочет он, тяжело дыша.

– Я просто должна была увидеть все своими глазами, – кивает она.

– Было бы легче, если бы сегодня я не носил это, – теребит он воротник новой белой рубашки.

– Я заметила, что ты приоделся, – говорит она, имея в виду его темно-синие брюки и коричневые туфли вместо привычных джинсов и кроссовок.

– Ну, не мог же я не заметить твоих не слишком тонких намеков, – закатывает глаза Тристан.

– Думаю, Мэттью одобрил бы твой внешний вид. Он всегда расхаживал в строгих костюмах, – говорит она и вдруг чувствует, как подступают слезы.

* * *

На прошлой неделе Вивьен дремала за своим рабочим столом, когда пришло письмо. Она только что приняла две таблетки парацетамола от пульсирующей мигрени – боль шла вслед за эпизодом фуги, случившимся вчера. На этот раз все продлилось недолго; она выскочила с работы в обеденный перерыв, чтобы занести посылку на почту, а очнулась уже после шести вечера, в поезде по дороге домой. Пришлось позвонить редактору и сказать, что она заболела. По крайней мере, слабый, дрожащий голос звучал убедительно. Вивьен утешала себя рассуждениями, что на сей раз эпизод был относительно безобидным и отнял у нее всего пару часов. Может, это знак, что она постепенно поправляется? Но письмо от Мелвина лишь усилило головную боль.

От: Мелвин Уильямс

Кому: Группа «Серендипити»

Тема: И снова плохие новости

Всем здравствуйте!

Мне очень жаль снова сообщать плохие вести. Но я чувствую себя обязанным поделиться с вами новостью о Мэттью. Пожалуйста, не придавайте этому слишком большого значения. Беднягу явно доконала стрессовая работа. Его компания проводит поминальную службу в эти выходные. Подробности позже. Надеюсь увидеть вас всех там.

Искренне ваш,

Мелвин

В новостной заметке сообщалось, что двадцатидевятилетний банкир покончил с собой, спрыгнув с тридцать второго этажа в Кэнэри-Уорф. Журналист также приложила список трех других молодых банкиров, погибших таким же образом за последние шесть месяцев.

В оцепенении Вивьен перечитала сначала слова Мелвина, а затем и саму новость. Но сколько бы раз она не пробегала текст глазами, результат не менялся. Мэттью был мертв. Красивый, харизматичный, молодой Мэттью. Мертв.

Через полчаса пришел ответ Гордона.

От: Доктор Гордон Макмиллан

Кому: Группа «Серендипити»

Тема: Re: И снова плохие новости

Дорогой Мелвин!

Итак, эта новость полностью опровергает теорию Вивьен о том, что Стелла была убита в отместку за троллинг. Хотя мы не можем утверждать с уверенностью, но следует предположить, что число Мэттью было 29, а это делает его предсказание вторым сбывшимся. Жду вашу новую теорию, Вивьен.

Увидимся на поминках Мэттью.

С уважением,

доктор Гордон

Вивьен скрипнула зубами от легкомысленного отношения Гордона к смерти Мэттью, но отказалась ввязываться в онлайн-дискуссию и просто ответила, что увидится с четырьмя оставшимися гостями на поминках (Джанет покинула группу после похорон Стеллы).

Следующий час она потратила на распечатку всех заметок и репортажей о смерти Стеллы и Мэттью, а вдобавок дурацкой статьи под названием «Самые горячие холостяки Лондона», где писали о Мэттью, и нескольких историй о Стелле. Все это она сложила в пластиковую папку. Вечером, у себя дома, она отодвинула журнальный столик и кресла к стене своей маленькой гостиной и разложила все статьи на полу. Затем Вивьен, вооружившись маркером, тщательно проштудировала каждую, после чего села на корточки и оглядела свою работу. «Несчастный случай», «самоубийство», настаивал Мелвин, но Вивьен чувствовала, что он что-то упускает. Если бы Мэттью хотел покончить с собой, стал бы он делать это на глазах у коллег, посреди рабочего дня? В статьях сообщалось о «предполагаемом самоубийстве», но ведь его дом – прямо в центре Кэнэри-Уорф – наверняка был усеян камерами видеонаблюдения, в том числе и на крыше. Откуда же у нее возникли сомнения в том, что произошло тем днем? Она решила расследовать это сама.

Записав в блокнот последние подозрения, Вивьен вновь обыскала спальню в поисках конверта. Вытащила все ящики, опустошила дно шкафа – и плюхнулась обратно на кровать, измученная и подавленная. При взгляде на сумочку, висевшую на спинке стула у туалетного столика, ее осенило. Она отыскала маникюрные ножницы и осторожно вспорола подкладку, проделав в ней дырку, чтобы просунуть пальцы и нашарить завалившийся туда конверт. Но ничего не нашла. От злости сумка полетела на пол. Ну чего Вивьен стоило открыть конверт,

* * *

Отдышавшись, Вивьен продолжает подъем по лестнице.

– На какой этаж мы идем? – спрашивает следующий за ней Тристан.

– На самый верхний, тридцать второй, – бросает она через плечо и усмехается, слыша хрип Тристана.

Наконец они добираются до крыши, где их встречает еще одна металлическая дверь. Вивьен всем телом, переполненным адреналином, давит на ручку. Она выходит на крышу, и ветер мгновенно поднимает ее волосы дыбом. Неуверенно Вивьен шагает вперед, любуясь невероятным видом на Лондон – изящными изгибами Темзы, небоскребами вдали – забавным «Огурцом» и футуристичным «Шардом». Она чувствует приступ дежавю, но ощущение исчезает прежде, чем она успевает его ухватить.

– Судя по тому, что я почерпнула из статей, он должен был прыгнуть отсюда.

Она подходит к углу здания, по краю которого тянутся достаточно низкие перила, чтобы легко их перешагнуть. Вивьен достает блокнот и принимается чертить карту места преступления.

– Камеры здесь и здесь, – рисует она крестики. – А ведь здесь камеры нет…

– Вряд ли камеры его засекли. – Тристан все так и топчется в проеме, крепко держа ручку двери.

– Ты в порядке? – спрашивает Вивьен.

– В порядке. Не очень люблю высоту, – бормочет он.

Тут Вивьен замечает что-то под ногами, за перилами рядом с местом, где, по ее мнению, перелезал их Мэттью. Там что-то чернеет.

Она уже готова наклониться, но останавливается, услышав тяжелые шаги за дверью.

– Что вы здесь делаете?!

Сквозь шум ветра прорывается голос, и к ним шагает шкафоподобный дядька с выступающим лбом и одним подбитым глазом.

– Ой, простите-простите! – Прижав руку к груди, Вивьен с ужасом на лице роняет сумочку на пол – изнутри вываливаются очки для чтения и зонтик. – Кажется, мы немного заблудились. Как хорошо, что вы нас нашли!

– Заблудились, значит? – резко произносит он, но уже не таким враждебным тоном.

– Не покажете, где тут метро? – спрашивает она. – Только вещи в сумочку соберу.

– Сюда идите, – хрипло отвечает он.

Когда мужчина отворачивается, Тристан идет за ним, а Вивьен наклоняется и подбирает свои вещи – вместе с таинственным предметом из-под перил. Она запихивает все в сумку и следует за остальными через дверь. Через несколько минут их без всяких расшаркиваний оставляют одних на тротуаре.

– Как раз вовремя, – говорит Вивьен, взглянув на часы.

– Неужели это было так необходимо? – восклицает Тристан, следуя за ней к мемориалу.

– Да, я так думаю, – отвечает она, наслаждаясь его удивлением.

Они идут молча. Наверное, не стоит рассказывать Тристану о том, как накануне Вивьен ездила на станцию «Слоун-сквер» – туда, где погибла Стелла. Ее поиски принесли плоды. Вивьен обнаружила у входа в метро две лестницы, ведущие к двум концам платформы. Стелла упала с левого края, в то время как большинство пассажиров садились с правого. Почему она была там совсем одна – где как раз не было камер видеонаблюдения?

Они уже у ресторана. Тристан придерживает дверь, и Вивьен приятно почувствовать новизну: наконец-то она на светском мероприятии не одна, а в чьей-то компании. Не придется тратить время на мучительный поиск хоть одного знакомого лица.

Их проводят сквозь фойе в главный зал ресторана, где выстроился ряд из пятидесяти стульев. Напротив них повесили большую фотографию потрясающе красивого Мэттью. Первый ряд уже занят женщинами, вокруг также расположилось несколько хорошо одетых мужчин, но в остальном посетителей на удивление мало. Мелвин машет им рукой со своего места в конце зала, и они пробираются к нему.

Тристан

– Плачущие вдовушки, – шепчет Мелвин, указывая на женщин в первом ряду. – Как вы думаете, Мэттью встречался с ними всеми?

Тристан окидывает взглядом восемь красавиц в коротких черных платьях и на высоких каблуках. Женщины аккуратно промокают глаза салфетками, глядя на фотографию Мэттью, хором шмыгают и вздыхают, растерянно перешептываются.

– Я бы не удивился, – бормочет он, сжимая и разжимая правую руку на колене.

– Какая трагедия, – шепчет Вивьен. – У него было все…

«Может ли кто ходить по горящим угольям, чтобы не обжечь ног своих?»[186] – приходит в голову Тристану.

– Значит, его числом было двадцать девять, – объявляет Гордон из заднего ряда, сжимая длинными пальцами спинку стула Тристана.

– Здравствуйте, Гордон. Обсудим это позже? – резко бросает Вивьен, и Гордон откидывается назад, фыркая, как недовольный подросток.

Звук захлопнувшейся двери заставляет Тристана обернуться – в глубине зала он видит Джанет. По крайней мере, он думает, что это Джанет. На женщине приталенное черное платье с высоким воротом и каблуки, широкополая черная шляпа, ниспадающая вуаль. Тристан подталкивает Вивьен и кивает в сторону Джанет.

– Чуть-чуть перебор… – бормочет она, и он еле удерживается от смешка.

Вивьен пробует помахать в сторону Джанет, но та уже нашла себе место в конце зала. Наступает тишина. Невысокий загорелый мужчина с золотым кольцом на мизинце подходит к подиуму и начинает возиться с микрофоном. Заметив на нем безупречно белую рубашку и идеально сидящий костюм, Тристан краснеет. У него самого после утренней прогулки с Вивьен пятна от пота под мышками и еще серое пятно на рубашке спереди (неудачно облокотился на перила лестницы). По сравнению с этим мужчиной Тристан чувствует себя грязным школьником. Он качает головой: зачем только Вивьен вынудила его нарядиться?

– Спасибо всем, что присоединились к нам в этот печальный день, – произносит мужчина. – Как вам всем наверняка известно, меня зовут Кеннет Уайзман. Мэттью работал у меня последние пять лет.

С едва скрываемой завистью он говорит о «непринужденном обаянии» Мэттью в общении как с клиентами, так и с коллегами. Затем – почти с наслаждением – расписывается в своем удивлении от того факта, что Мэттью «скрывал глубокую депрессию».

«Глубокая депрессия, глубокая депрессия, глубокая депрессия». Слова доносятся до ушей Тристана и оседают на языке. Он ловит себя на том, что снова и снова беззвучно произносит звук «д». Это как поэзия, как барабанная дробь. Сложно остановиться. Поэтому он заставляет себя оглядеть зал, оценить «плачущих вдовушек» в первом ряду. Восемь женщин. Пятьдесят процентов из них – блондинки, тридцать семь с половиной процента – брюнетки, двенадцать с половиной процента – рыжие. Математические вычисления возникают в голове без малейших усилий. С Тристаном такое случается, стоит ему оказаться в помещении, полном людей (что происходит нечасто): он машинально высчитывает процент мужчин или женщин, процент людей в очках и так далее. Простота и неопровержимое постоянство цифр всегда успокаивают его беспорядочные мысли.

– Думаю, прекрасная Робин хотела бы сказать несколько слов, – объявляет начальник Мэттью.

Тристану приходит в голову ведущий ток-шоу, представляющий очередную голливудскую старлетку. Одна из полусотни процентов блондинок встает и, покачиваясь, идет к микрофону.

– Привет всем,

При слове «девушка» по первому ряду прокатывается волна недовольства.

– Я просто хочу сказать, что он действительно был внимательным, щедрым, замечательным парнем. Он стал бы фантастическим мужем. – Пауза для преувеличенно скорбного вздоха, а затем – финал: – Мое сердце разбито.

Робин кажется опустошенной, но слова звучат четко, словно отрепетированные. Ее глаза идеально накрашены и не выглядят ни опухшими, ни покрасневшими. Она скромно склоняет голову и возвращается к первому ряду, цокая каблуками. Вот и вся любовь. Начальник Мэттью приглашает угощаться шампанским и канапе, и скорбящие берут свои пальто, покидая ряды стульев. Вся поминальная церемония продлилась не больше десяти минут.

– Ну, значит, шампанское и канапе.

Вивьен встает, и Тристану ничего не остается, кроме как встать и пойти за ней.

Направляясь к барной зоне, они проходят мимо Джанет в заднем ряду. Та сидит, опустив голову и облокотившись на колени. Тристан бросает взгляд на Вивьен: может, поговорить с ней?

– Э-э… Вы в порядке, Джанет? – наклоняется к ней Вивьен, пока мимо, ворча, проходит Гордон.

– Мне нужна минутка, – раздается голос из-под вуали.

– Мы подождем тебя в баре. – Мелвин касается ее плеча и жестом приглашает остальных следовать за ним.

Он выходит за дверь и устремляется к высокому столу, где уже сидит Гордон.

Пока Мелвин занимает один из барных табуретов, Тристан замечает, что тот выглядит иначе. Определенно стройнее; явно моложе; и на нем твидовый костюм-тройка. Тристан, конечно, не эксперт в стиле, но ему кажется, что галстук-бабочка – тоже перебор.

– Надо сказать, выглядите весьма элегантно, – замечает Вивьен, устроившись на табурете.

– Не слишком? – спрашивает Мелвин, положив руку на свой подтянутый живот.

– Очень стильно, – скучающе кивает Гордон.

– Спасибо. Мой коллега, Кристиан, немного меня преобразил.

При упоминании имени Мелвин слегка меняется: грудь выпячивается вперед, а лицо озаряется, словно внутри загорелся свет.

– А как там Мэри? – спрашивает Вивьен.

– О, вообще-то, неважно. Увы, понадобился еще один курс химиотерапии, зато сейчас ей лучше, – бормочет Мелвин, затем извиняется и уходит на поиски уборной.

– Кто-нибудь видит эти канапе? – спрашивает Вивьен.

Тристан наблюдает, как она оглядывает помещение. Сейчас полдень. Она привыкла завтракать в полседьмого утра – миской гранолы с горстью ягод – и конечно, уже нагуляла аппетит (по ее собственному выражению). Вивьен поднимает взгляд и гордо улыбается ему: да, в рубашке и брюках он действительно шикарен. Честно говоря, за последние несколько месяцев Тристан словно обрел вторую маму. Когда Вивьен спросила его о блогах после похорон Стеллы, он был уверен, что ей просто требуется бесплатная консультация. Он уже открыл рот – сослаться на занятость, но тут ее слова «боюсь, я не успеваю за современным миром» заставили его призадуматься. Вивьен была так холодна, когда они впервые встретились на улице. Сплошной лед и острые грани. Но постепенно она на его глазах оттаяла, и он увидел в ней то, что она наверняка усиленно скрывала. Тристан дал ей свою визитку и, не успев опомниться, уже сидел напротив Вивьен в душном маленьком кафе в Ватерлоо. Встреча вызывала в нем мандраж, но, как только они начали общаться, произошло нечто неожиданное. Он получал удовольствие. Вивьен была усердной, внимательной ученицей, она задавала толковые вопросы и схватывала идеи на лету. И она действительно слушала, когда он говорил, слушала с широко распахнутыми голубыми глазами, впитывая каждое слово. С тех пор они видятся каждое воскресенье, и Тристан с нетерпением ждет новых встреч.

– Не против немного помочь? – резко спрашивает Джанет, протягивая Тристану руку в шелковой перчатке.

Он слезает со своего табурета, а она цепляется ногой за перекладину табурета рядом и пытается подтянуться.

– Ну же! – стонет она, крепче сжимая его руку.

На Тристана приходится большая часть ее веса – а ведь за последние три месяца она изрядно пополнела. Он слышит смешок Гордона, когда рука Джанет начинает выскальзывать из перчатки. Поддерживая женщину изо всех сил, Тристан поднимает взгляд и видит в глазах Вивьен форменное озорство.

Тут Джанет медленно заваливается набок. Ее шляпа летит на пол, вуаль, колыхнувшись, опускается сверху.

– Ловлю!

Мелвин вдруг возникает сбоку от Джанет, легко помогает ей взгромоздиться на табурет и даже подбирает нелепую шляпу.

– Спасибо, Мелвин, – говорит Джанет. – Эти чертовы перчатки вечно соскальзывают! Хотела надеть кожаные, но нашла только эти.

Она запихивает провинившиеся перчатки в сумку и достает маленькое зеркальце, чтобы поправить прическу.

Услышав слова Джанет, Вивьен резко вскидывает голову и с потрясением вглядывается в Тристана.

– Что? – беззвучно спрашивает он.

Но тут появляется официант с подносом блинчиков с копченым лососем, а за ним подходит еще один, разнося шампанское.

– Не откажусь, – говорит Джанет, беря себе три блина и сразу два бокала. – И еще обеденное меню, будьте любезны.

Гордон откашливается.

– Итак, теперь у нас больше доказательств, – начинает он, поглядывая на официантов: те, к счастью, уже направляются к столику «плачущих вдовушек».

– Доказательства? Вы имеете в виду трагическое самоубийство Мэттью? – басит Мелвин.

– Точно. Число Стеллы оказалось верным, а теперь подтвердилось и то, что число Мэттью действительно было «двадцать девять»… – говорит Гордон.

– Я думала, Мэттью не открывал конверт, – вмешивается Вивьен.

– Он нам так и сказал в винном баре, но после того, как вы все ушли, он признался мне, что видел число – двадцать девять, – серьезно говорит Мелвин.

– Я так и знала! – плачет Джанет, шатаясь на табурете, как гигантская неваляшка.

– Что он еще сказал? – спрашивает Вивьен.

– Бедный парень был в ужасе, – отвечает Мелвин. – Я пытался его переубедить, но, похоже, он уже страдал от депрессии.

– Должно быть, эта мысль мучила его, – бормочет Тристан, представляя Мэттью на крыше.

Его взгляд скользит к столу с «вдовушками». Восемь! Тристан не уверен, что за всю жизнь хотя бы говорил с восемью красивыми женщинами, не говоря уже о свиданиях. И почему Мэттью не мог быть счастлив хотя бы с одной из них? Тристан был счастливее всех, когда встречался с Элли, – он обожал ее щербатую улыбку, буйные кудри и хриплый смех. Он отдавал ей всего себя. Но ей оказалось мало.

Тристан часами пытался ответить на вопрос матери: «Чем ты ее отпугнул?» Единственный ответ, который он смог найти, заключался в том, что он слишком сильно любил. Когда они только познакомились, он читал ее любимые книги, слушал ее любимые фолк-группы, даже позволял ей выбирать ему одежду, например льняные рубашки и даже футболку-варенку вырвиглазного цвета.

Когда они были вдвоем, в отношениях царила идиллия. А вот когда вмешивались другие люди, все сразу шло наперекосяк. Сестра Элли хронически болела

– Они тебе не по душе? – наконец спросила Элли, когда Тристан сослался на мигрень в день рождения директора.

– Я просто им не доверяю – и думаю, тебе тоже не стоит, – признался он.

– Знаю, ты обо мне заботишься, но иногда это немного угнетает, – сказала она ему. – Ты будто видишь в каждом только худшее.

Тристан пообещал дать ей больше свободы и присмотреться к ее друзьям. Они с Элли поехали в отпуск – последняя попытка спасти отношения. Как ему показалось, отпуск прошел гладко, но через неделю после возвращения Элли порвала с ним.

– Я возьму шарики аранчини для начала – две порции, пожалуйста, – затем бургер с картошкой фри и луковые кольца, – говорит Джанет официанту.

Вивьен и Мелвин заказывают сэндвичи, а Гордон просто нетерпеливо отмахивается.

– Интересно, есть ли здесь кто-нибудь из родных Мэттью? – говорит Вивьен, оглядывая зал.

Тристан ищет глазами какую-нибудь пожилую пару или людей с такими же темными глазами, как у Мэттью, – брата или сестру. Но повсюду только «плачущие вдовушки» да коллеги в строгих костюмах.

– Возможно, они не были близки… – пожимает плечами Гордон.

– Это не оправдание, чтобы не являться на поминки, – резко говорит Вивьен.

Тристан представляет своих родителей на похоронах единственного ребенка. Он так и видит крепкие плечи отца, втиснутые в старый костюм, который уже много лет был ему не впору. Он не может представить, как тот плачет; нет, он, скорее всего, пойдет в бар и попытается залить горе. А мать купила бы новое платье по случаю – вероятно, с ярким цветочным рисунком, и вот она бы точно плакала. Но Тристан вдруг запрещает себе представлять дальше. После того, что он обнаружил дома в коробке, легко думать, что они вообще не так отреагируют. Может, пожмут плечами, да и заживут как прежде.

А что насчет Элли? Тристан гадает, пошла бы бывшая девушка на его похороны. Возможно, такое потрясение наконец заставит ее понять, что она фатально ошиблась. Что Тристан тоже стал бы фантастическим мужем – так ведь Робин сказала о Мэттью. Но уже будет слишком поздно. Внезапно сердце Тристана бешено колотится. Адреналин захлестывает. Ему не усидеть на месте.

– Я на минутку, – бормочет он, чуть не падает с табурета и направляется к двери.

На улице он сворачивает направо, едва не врезаясь в большое растение. Колючая листва, похожая на пальмовые листья, цепляет за плечо, но одновременно скрывает его из виду. Присев, Тристан с закрытыми глазами начинает считать.

– Ты в порядке? – спрашивает голос из темноты, и Тристан чувствует руку на своем плече.

– Прочь! – резко произносит он, с силой сбрасывая чужую ладонь.

– Да ладно тебе, приятель, не напрягайся, – говорит мужчина, по-видимому не испугавшись; Тристан улавливает сильный северно-английский акцент, странную смесь джорди и ланкаширского. – Я просто постою здесь, пока тебе не полегчает.

Тристан делает семь глубоких вдохов, потом неохотно открывает глаза и смотрит на мужчину – тот теперь сидит на корточках перед ним. Он смотрит не на Тристана, а сквозь него, явно погруженный в свои мысли. Мужчина – примерно ровесник Мэттью, одет в костюм (слишком широкий в плечах и пошитый из дешевой, блестящей ткани; Мэттью ужаснулся бы). От того, как его волосы зачесаны назад, все лицо кажется пластмассовым. У Тристана возникает иррациональное желание протянуть руку и потрогать кожу. Брюки мужчины задрались, и Тристан замечает, что один носок на нем черный, другой – темно-синий.

– Спасибо. Я в порядке, правда, – говорит Тристан. – Простите за беспокойство.

– Никакого беспокойства, – отвечает мужчина, сверкнув рядом маленьких, острых зубов. – Гарет Аткинсон.

Он протягивает руку. Тристан пожимает ее, стараясь не отвернуться, когда его обдает резким запахом пива.

– Ты хорошо знал Мэтти? – спрашивает он Тристана.

– Э-э… не слишком, – бормочет Тристан, но Гарет не слушает: он просто ищет повод поговорить о «Мэтти».

– Вообще-то, он ненавидел, когда его так называли, – начинает он, сложив руки, словно в молитве. – Мы вместе учились в школе. Не виделись много лет, но вот несколько месяцев назад случайно столкнулись. Он, конечно, был этому не рад. Еще бы!

– В смысле? – У Тристана начинают болеть колени, и он слегка переминается с ноги на ногу.

– Я не то чтобы был любезен с ним в школе. Но ты бы его видел: эти толстые очки, постоянно мокрый нос… – продолжает Гарет. – Хотя ничто не оправдывает травлю. Теперь я это знаю.

– Нет, не оправдывает, – кивает Тристан, вспоминая собственное детство.

– Детство Мэтти выпало просто ужасное. Его мать была, не побоюсь этого слова, злом во плоти. Бог знает, через что она заставила его пройти за закрытыми дверями. Но ему удалось сбежать от нее, от всех нас. Очень грустно, что все так закончилось.

– Ты в порядке, Тристан? – раздается голос сверху.

Тристан поднимает взгляд и видит Вивьен, стоящую над ними обоими. Быстро кивнув Гарету на прощание, Тристан встает и следует за ней.

Гордон

Гордон видит, как Тристан возвращается к столу с покрасневшими глазами и более бледным, чем обычно, лицом. Элизабет часто обвиняет Гордона в отсутствии эмпатии, поэтому он рад, когда определяет, что Тристан опустошен из-за смерти Мэттью. Однако это само по себе озадачивает. Они, кажется, не были близки, и более того: Гордон не помнит, чтобы эти двое вообще разговаривали друг с другом на званом ужине или в винном баре три месяца назад. Гордон хмурится. Сколько бы он ни наблюдал за людьми, многие остаются для него загадкой. Слава богу, он принадлежит миру науки, где все строится на непреложных фактах. И потом, он здесь не для того, чтобы гадать о социальных навыках Тристана или его ориентации. У него, как говорится, есть дела поважнее.

– Все нормально, приятель? – спрашивает Мелвин, протягивая Тристану и Вивьен по бокалу шампанского.

Каждый из их компании уже выпил по пять бокалов. Гордон все еще не отошел от первого. Шампанское не так калорийно, как красное вино, но его легкая, игристая натура позволяет быстро переборщить с ним; сегодня Гордону лучше быть начеку.

А вот Джанет, очевидно, не волнуется по поводу калорий, судя по тому, как она вливает в

– С ним все в порядке, – отвечает Вивьен Мелвину. – Так что вы говорили?

– Мэттью – четвертый банкир, ушедший вот так за последние полгода. Эти ребята испытывают невероятное давление. Я не должен этого говорить, но мы разузнали, что он принимал антидепрессанты и каждую неделю ходил к психологу, – серьезно говорит Мелвин. – В прошлый раз, когда я с ним общался, он упоминал о проблемах на работе. Просто ужасно.

– Да-да, это очень печально, – кивает Гордон, – но, думаю, главное все же то, что число Мэттью – уже второе сбывшееся. Теперь можно с уверенностью предполагать, что и остальные числа верны.

– Но как кто-то мог знать, что Мэттью умрет именно таким образом? – спрашивает Тристан.

– А может, он не спрыгнул. Может, его столкнули, – говорит Вивьен, доставая из сумки свой дурацкий блокнот.

– Ты же не думаешь, что Стеллу и Мэттью убили? – спрашивает Мелвин.

– Я размышляла об этом, и да, это может быть одним из объяснений, – отвечает Вивьен и откашливается, по-видимому готовясь пуститься в монолог.

– Кого вообще волнует, как это происходит! – вмешивается Джанет, не отрываясь от бургера. – Это просто происходит. Нам нужно смириться.

– Ну вот я, например, не сдамся без боя, – говорит Гордон.

– Другая теория может заключаться в том, что числа не предупреждали об убийствах, а фактически подталкивали людей к смерти, – предполагает Тристан.

– Имеете в виду самоисполняющееся пророчество? – спрашивает Гордон, наклоняясь ближе к Вивьен, чтобы увидеть рисунки в ее блокноте (что-то вроде карты со множеством крестиков).

Она тут же закрывает рисунок рукой и кивает:

– Интересная мысль, Тристан. Я вполне могу это представить. Учитывая, что Мэттью страдал от депрессии. Узнав, что жить ему осталось совсем недолго, он просто потерял рассудок.

– Взял дело в свои руки, можно сказать, – бормочет Гордон, больше для себя, чем для остальных.

– А как же Стелла? – спрашивает Мелвин. – Нет ни одной улики, доказывающей, что она сама прыгнула под поезд метро.

– Разве нет? У нее явно были психические проблемы… – говорит Тристан.

Гордон вздыхает и нетерпеливо качает головой. Его постоянно поражает интеллектуальная несостоятельность всей этой группы. Но, вероятно, именно на это и рассчитывал таинственный организатор званого ужина.

– Одна из теорий, над которой я работаю, заключается в том, что хозяин званого ужина затеял социальный эксперимент, – произносит он.

– Социальный эксперимент? – переспрашивает Джанет.

– Вы слыхали о Стэнфордском тюремном эксперименте? – Он говорит медленно и четко, чтобы группа поспевала за ним. – В тысяча девятьсот семьдесят первом году была создана имитация тюрьмы. Участникам эксперимента назначили роли надзирателей и заключенных. В итоге все они слишком серьезно отнеслись к своим обязанностям: надзиратели проявляли жестокость и агрессию, заключенные впали в депрессию, и эксперимент пришлось прервать.

– Какое, черт возьми, отношение это имеет к нам?! – резко бросает Джанет.

– Организаторы эксперимента ставили перед собой вопрос: как определенная ситуация влияет на поведение людей? Возможно, в эксперименте «Серендипити» вопрос звучит иначе: как влияет на людей знание даты их кончины? – предполагает Гордон, но затем закусывает губу: он не планировал рассказывать так много.

– А потом нас всех убивают, одного за другим?! – кричит Вивьен. – Это же неэтично! Никто не одобрит такой эксперимент, Гордон.

– Просто смешно, – поддерживает Джанет.

Гордон делает глубокий вдох. Нет смысла объяснять им дальше свою теорию. Они просто не способны понять. Но Вивьен права насчет этики, такой эксперимент не одобрили бы в научном сообществе. Однако Гордон считает, что он проводится вне их юрисдикции.

– Возможно, с нами поработал экстрасенс, – внезапно произносит Джанет, уже прикончив бургер с картошкой фри.

– Не смешите, – увещевает Гордон.

– Я серьезно! В подростковом возрасте я ходила к экстрасенсу. Она так много знала! Я ей и слова не сказала, а она уже знала, что у меня есть младшая сестра, что моя тетя Маргарет недавно скончалась. Она предсказала, что я выйду замуж за мужчину старше меня, чье имя начинается на Б, и стану успешной бизнесвумен…

– Наверное, она всем это говорила, – хмыкает Вивьен. – Мы писали репортаж об экстрасенсах-мошенниках. Это настолько крупный бизнес, что ради подсказок они готовы на все: роются в ваших записях, ищут информацию в соцсетях, расспрашивают друзей.

– Ну, как я уже сказала, вряд ли это теперь имеет значение, – пыхтит Джанет. – Пошел мой обратный отсчет, и я собираюсь извлечь из остатка жизни максимум пользы.

Все на мгновение замолкают. Но тут Вивьен вздрагивает.

– Мне снятся тревожные сны о званом ужине. Этот стол с виноградными лозами над ним, молчаливые официанты и странные картины на стене… – вспоминает она, розовея щеками, вероятно от шампанского, и затем перелистывает несколько страниц блокнота, к виденным Гордоном наброскам. – Я пыталась вспомнить, что именно изображалось на том необычном рисунке. Там было множество животных, одетых как люди, и они располагались так, как рассадили нас. Моему месту соответствовал орел, а месту Тристана, помню, две дерущиеся собаки, – говорит она, переворачивая блокнот и показывая им рисунки орла с весами и собаки, замахнувшейся кулаком.

– Я совсем забыл об этом, – качает головой Мелвин. – Кажется, на моем месте был кот, курящий трубку.

– А у меня – поросенок. Чертовски очаровательно! – фыркает Джанет и делает большой глоток шампанского.

Вивьен что-то строчит в блокноте, а затем выжидающе смотрит на Гордона.

– Кажется, на моем был изображен павлин в цилиндре, но я уверен, что это не имеет никакого значения… – говорит он.

Но Мелвин уже обсуждает с Джанет стейк, а Вивьен перебирает какие-то бумаги, положив их себе на колени. Гордон никому об этом не болтал, но званый ужин изменил его жизнь. После того как Элизабет узнала маленький секрет мужа, она взяла с него обещание обратиться к психологу. Гордона передергивало от этой мысли. Какой-то зазнайка с дурацким дипломом психолога не мог быть ничем ему полезен. Но Элизабет не сдавалась, поэтому он сказал, что записался на еженедельный сеанс, назвал имя психолога. Каждое субботнее утро он прощался с женой и проводил восхитительный час на тренировке в спортзале в Ричмонде. Только это ему и нужно было для самосовершенствования. Все шло идеально, пока Элизабет не провела собственное расследование и не обнаружила, что доктор Леонард Маккой на самом деле персонаж «Звездного пути», а не психолог, специализирующийся на расстройствах пищевого поведения. Последние три месяца он спал в гостевой комнате, и его игнорировали как жена, так и дочь; последняя не знала о ссоре, но неизменно считала Гордона виноватым.

Этот остракизм возымел эффект, обратный тому, на который могла бы надеяться Элизабет. Гордон наслаждался свободным временем для размышлений и невмешательством семьи в его привычный распорядок дня. Он всегда стремился к тому самому совершенству, как физическому, так и моральному, и вот теперь начал задумываться, не сдерживают ли его определенные жизненные обстоятельства…

Единственным негативным моментом стало то, что больше его не звали на телевидение. Похоже, его недавнее маленькое фиаско подорвало доверие продюсеров, и звонки прекратились. Он даже сам позвонил им, чтобы предложить свою версию «ватной диеты», которую в последнее время так усердно использовали некоторые недалекие модели. Ему обещали перезвонить, а уже на следующее утро Гордон с ужасом увидел по телевизору самодовольное лицо доктора Беверли Букер – та объясняла, почему «ватная диета» опасна и неэффективна. Когда его возмущение улеглось, Гордон пришел к выводу, что телешоу, вероятнее всего, лишь добавляло ему стресса и что он мог бы тратить время более разумно.

На прошлой неделе, когда Мелвин прислал электронное письмо с новостями о Мэттью, Гордон сидел на кровати в гостевой комнате с ноутбуком на коленях. Он знал, где расположен офис Мэттью; сам недавно был в этом районе на семинаре «Мультивитамины: величайшая афера в мире». В тот день он проходил мимо многоквартирного дома и вспомнил, как Мэттью на званом ужине с гордостью произнес название своего банка. Губы Гордона расплылись в улыбке, пока он читал письмо; улыбку вызвало воспоминание о том, как самодовольная Вивьен строила нелепые теории о смерти Стеллы. Она была так горда собой! Но оказалась досадно далека от истины. После этого Гордон еще добрых полчаса просидел на кровати, в размышлениях, пока не принял решение. Он согласился прийти на панихиду по Мэттью под предлогом того, чтобы почтить его память, но на самом деле это была просто вылазка за информацией. Ему требовались все факты, прежде чем приступить к реализации планов. Гордон был убежден, что званый ужин устроило тайное научное общество. О нем шептались все вокруг еще в университетские времена. Присоединиться к нему можно, только решив интеллектуальную задачку, не похожую ни на одну другую. «Серендипити», числа, конверты – все это и есть вызов, брошенный Гордону. И он его примет. На самом деле он сделает даже больше, чем требуется. Ему просто нужно следить за этой группой, узнать числа участников, оценить их реакцию и собрать всю возможную информацию. А затем он сделает свой ход.

Гордон собирается спросить Вивьен о ее числе, но громкие голоса из-за соседнего стола мешают разговору. Этот стол принадлежал гарему Мэттью – так Гордон теперь называет женщин.

– Что ты там вякнула?! – кричит Робин, назвавшаяся девушкой Мэттью.

– Тебе нет до него дела. Ты просто ищешь жалости к себе – и еще одного богатого банкира, – отвечает другая, шатенка, стирая крупную слезу с прыщавого лица.

– И кого же он тогда любил? Думаешь, тебя? – шипит Робин сквозь зубы.

– Да, – хрипло говорит женщина и заливается новым потоком слез.

– А мне он говорил, что любит меня, – печально говорит третья – с кудряшками, – похлопывая Робин по спине.

– Да брось, Наталия, ты вообще познакомилась с ним в «Тиндере». Ты разве не подозревала, что он встречается с другими девушками? – спрашивает Робин, ее слова преисполнены возмущения.

– Ой, заткнись! Ты понятия не имеешь, что было у нас с Мэттью. Мы делали вместе то, чего я никому, кроме него, не позволяла! – резко бросает Наталия, а потом так же резко краснеет и бежит в дамскую комнату.

– Не волнуйся, дорогая! Мы все знаем, какие у него были вкусы! – кричит ей в спину Робин.

Гордон и остальные возвращаются к своей беседе лишь тогда, когда босс Мэттью подходит «утешить» Робин – ее глаза при этом абсолютно сухие.

– Мне кажется, изображения животных могут быть подсказкой, – говорит Вивьен, просматривая записи в блокноте. – Я почти уверена, что картина была просто приклеена к обоям, а еще такие же животные были на наших сервировочных карточках…

Гордон тяжело вздыхает. Лучше вернуть разговор в нужное русло.

– Итак… Вам интересно, кто следующий? – спрашивает он, оглядывая стол.

– «Кто следующий»? Что вы имеете в виду?! – огрызается Тристан; в его голубых глазах неожиданная угроза.

– Ну, мы знаем, что мое число – пятьдесят три. Мне отмерен минимум год, максимум два. У Джанет – четыре месяца.

Где-то в глубине души Гордон слышит предостерегающий тон Элизабет, но его больше не волнует, что о нем подумают; пора подойти к делу как ученый, взвесив все факты.

– Гордон… – стонет Мелвин, глядя на Джанет. – Я уверен, что Джанет…

– О дорогуша, не стоит меня защищать. И так ясно, что я следующая, и я уже решила использовать оставшееся у меня время с толком, – невнятно произносит Джанет, затем встает, хватает недопитую бутылку шампанского и идет к столику молодых банкиров.

Что за нелепая женщина!

– А что по остальным? – Гордон переводит взгляд с Тристана на Вивьен.

– Я открыл свой конверт, – вставляет Тристан. – Мое число – сорок пять, если хотите знать. Сейчас мне тридцать восемь. – Он даже не поднимает взгляд на Гордона.

– Сорок пять? О, да у вас куча времени… – говорит Гордон.

– Ты мне этого не говорил, – восклицает Вивьен. – Я думала, ты тоже потерял…

– Я не хотел тебя волновать, – отвечает Тристан. – У меня впереди еще много лет – почти вдвое больше, чем было у Стеллы, – хотя я все равно не верю в этот фарс.

Вивьен хватает Тристана за руку:

– В сорок пять все равно рано умирать!

– Вы нашли свой конверт, Вивьен? – вмешивается Гордон.

– К сожалению, нет. – Она не сводит глаз с Тристана. – Я снова обыскала дом, но, по всей видимости, придется смириться с тем, что он пропал.

Гордон делает глубокий вдох, сдерживая раздражение.

– Может, тебе лучше не знать. У меня тоже нет конверта, – говорит Мелвин. – Должно быть, оставил в ресторане.

Гордон наблюдает за ним, его рука тянется к нагрудному карману пиджака, к конверту с именем Мелвина. Стоит ли его доставать?

– Лично я предпочитаю руководствоваться всеми фактами, – говорит он, наблюдая за реакцией Мелвина, но тот выглядит таким же безразличным, словно смотрит какое-то реалити-шоу, лишь слегка забавное.

Затем Мелвин лезет за телефоном, глупо улыбается и начинает что-то набирать. Ну что ж, решение принято. Гордон пока что не станет показывать ему конверт.

– Пожалуй, я пойду. Меня ждут насыщенные выходные.

Гордон пожимает руку Тристану и Вивьен и машет Мелвину, который все еще погружен в переписку.

Потом слезает с табурета и идет к дверям.

У него впереди много работы.

Джанет

Памятуя о конфузе с барным табуретом, Джанет не пытается

– Не возражаете, если я спрячусь здесь на минутку? – спрашивает она, наклонив голову набок, когда мужчина поворачивается к ней. – Сегодня мне попалась весьма унылая компания.

– Конечно же, мы не против, – отвечает мужчина и поправляет очки, словно чтобы лучше ее разглядеть. – Я Джонатан.

Он представляет остальных троих мужчин за столом. Один – невысок, другой – волосат, третий – начальник Мэттью. Она даже не пробует запоминать их имена. Да и зачем? Ее цель – Джонатан. Ей редко нравятся мужчины ниже шести футов, а в нем, по ее прикидкам, как раз добрых шесть футов и два дюйма[188]. Очки и рябая кожа – это, конечно, минус, но все же…

– Я так понимаю, вы работали с этим красавчиком Мэттью? – спрашивает она мужчин, которые с радостью разливают по бокалам принесенное шампанское.

– Верно, – отвечает ей невысокий. – Он был в своем деле хорош и знал это. А на фондовом рынке и вовсе не ведал пощады.

– Правда? – мурлычет она. – Расскажите-ка подробнее! Фондовый рынок всегда меня завораживал. – Она изо всех сил пытается кокетничать, но кажется неискренней даже себе самой.

– Давайте лучше не будем говорить о делах, – милостиво вмешивается Джонатан. – И как же вы познакомились с нашим Мэттью? Полагаю, вы не одна из его жертв?

Джанет открывает рот, чтобы ответить, но тут остальные мужчины разражаются смехом. Она стискивает зубы и изо всех сил старается тоже хихикнуть.

– Честно говоря, вы не в его вкусе, – грубо замечает волосатый и косится на стол подружек Мэттью.

– Даже не заглядывайся туда, друг мой. Они тебе не по зубам, – говорит Джонатан.

– Но они так расстроены! Уверен, им нужна жилетка, чтобы поплакать. – С этими словами и бодрым смехом волосатый берет бутылку Джанет и идет к «вдовушкам».

– Будет забавно взглянуть, как они его отошьют, – хихикает босс Мэттью.

У Джанет нет времени на все эти глупости. Так что она решает быть напористее.

– Вы, банкиры, все такие же шалунишки, как Мэттью? – шепчет она Джонатану, положив руку ему на плечо.

– Вы шутите? Только не Джонни, – вмешивается невысокий. – Этот умеет говорить лишь о своей жене и детях. Он среди нас самый воспитанный.

Джанет старается дышать размеренно. Как всегда, выбрала не того… И шампанского лишилась… Оглядываясь, она видит, как банкир наливает Робин игристое и сочувственно кивает в ответ на ее болтовню.

– А вот мои малыши, – говорит Джонатан, показывая ей на телефоне фотографию троих рыжеволосых детей.

– О, они прелесть, – кивает она. – Вы, должно быть, очень ими гордитесь.

– Горжусь! – Он восторженно смотрит на фотографию, видимо не слыша ее дежурного ответа.

– Закажем еще шампанского? – предлагает Джанет, но Джонатан уже листает фотоальбом, показывая новые снимки отпрысков, напоминающих братьев Уизли.

– А у вас есть дети? – спрашивает он.

Вопрос, который Джанет обдумывает уже больше двадцати лет… Какой ответ ей сегодня дать? Легкомысленный, шутливый, серьезный, честный? Может, просто пофлиртовать и сменить тему?

– Нет, – коротко и ясно отвечает она.

– Семья – это лучшее, что может быть у человека, – говорит Джонатан. – Какие ваши годы! Сейчас женщины и в пятьдесят рожают.

Джанет пытается не огрызнуться в ответ на явное оскорбление.

– Моя жена подумывает о четвертом… – говорит начальник Мэттью, и банкиры пускаются обсуждать преимущества четного количества детей.

«У Джанет – четыре месяца…» – проносятся в ее голове слова Гордона. Этого времени не хватит, чтобы родить ребенка. Даже если бы она могла забеременеть. Когда она вышла замуж за Билла, друзья и родственники начали ее донимать – вероятно, из самых лучших побуждений. Они расспрашивали, когда Джанет с мужем планируют беременность; вскидывали брови, когда она просила стакан воды в винном баре… Сначала она отшучивалась: ей ведь чуть-чуть за двадцать, надо сначала наработаться… У Билла были подросшие дети от первого брака, поэтому на новых он не настаивал. Когда ей исполнилось тридцать пять, стойкого желания иметь детей так и не появилось, просто она поняла: сейчас или никогда. К тридцати шести она забеременела и не слишком обращала внимание на растущий живот – пока на двадцатой неделе не почувствовала, как малышка шевелится. Но всего через несколько дней случилось немыслимое: у нее начались ранние роды, матка разорвалась, все вокруг потемнело… Потом она очнулась. «Джейни, слава богу, ты жива!» – прорыдал Билл, уткнувшись ей в шею. А потом акушерка объяснила, что опасность была столь велика, что Биллу пришлось выбирать между ней и ребенком. «Он выбрал неправильно», – сказала Джанет. Та женщина печально покачала головой, а затем нанесла ей последний удар: чтобы остановить кровотечение, сказала она, хирургу пришлось провести экстренную гистерэктомию. У Джанет больше никогда не будет детей. Следующие три дня она провела между бодрствованием и сном, в поисках той реальности, где выжил ее ребенок. И вот, медленно просыпаясь, она услышала разговор Билла с врачом:

– Так даже лучше, – сказал он. – Ребенка хотела только она, и вообще, жить вдвоем намного проще.

Джанет вспыхнула от ярости после этих слов. С тех пор ее переполняла ненависть, и не только к Биллу, но и ко всему миру и всем, кто в нем живет. Со временем это чувство только росло.

– Был рад знакомству, Джанет, но мне пора домой, – говорит Джонатан, протягивая ей руку.

– А я, пожалуй, посмотрю, не нужна ли моему коллеге помощь там, – говорит невысокий, снова переводя взгляд на красавиц за соседним столиком.

– Полагаю, мне надо вернуться к друзьям, – отвечает Джанет, но мужчины уже оставили ее одну.

Она оборачивается и смотрит на Мелвина, Вивьен и Тристана: все трое склонились друг к другу, лица – самые серьезные. Лучше отправиться сразу домой, минуя их. Или хотя бы прямиком к Джайлзу. В последнее время их роман действительно набрал обороты. Они видятся теперь три-четыре вечера в неделю. Он называет ее «ненасытной», и именно так она себя сейчас чувствует. Забавно, что Билл на днях использовал то же самое слово, просматривая счета по кредитным картам: «Ты ненасытна, когда дело касается шопинга», – сказал он, хотя даже не видел эшелонов одежных и обувных коробок в их гостевой комнате (все неношеное и с бирками). Секс, еда, вино, одежда – ей всего было мало. Постоянно помня о своем числе, Джанет больше не видит смысла сдерживаться. В конце концов, время почти истекло. Если уж уходить на тот свет, то с блеском.

Возвращаясь к компании со званого ужина, Джанет замечает, что разговор резко обрывается и все трое виновато смотрят на нее.

– Позволь мне! – Мелвин встает, чтобы помочь ей взобраться на табурет.

– Откуда она здесь? – спрашивает Джанет.

Да, судя по мягкой коже и дорогой этикетке, перчатка действительно ее.

Они обмениваются неловкими взглядами, и наконец Вивьен откашливается:

– Я нашла ее у Мэттью на работе.

За столом стоит гулкая тишина, пока слова Вивьен доходят до слушателей. Наконец, транс прерывается взрывом смеха со стороны «плачущих вдовушек» и сияющих банкиров.

– Мне нечего скрывать, – пожимает плечами Джанет. – У меня была встреча в Кэнэри-Уорф. Я не знала, что он там работает, пока случайно не наткнулась на его кабинет.

Совсем маленькая ложь. Не то чтобы у нее была там встреча, хотя именно так она сказала и своим коллегам. Джанет просто подумала о Мэттью, загуглила адрес компании, а позже зашла к нему в обеденный перерыв в надежде на встречу. У них ведь осталось незаконченное дельце.

– Он спорил с мужчиной в бейсболке. Мэттью выглядел таким расстроенным, все время качал головой… Потом они зашли внутрь, – рассказывает она. – Должно быть, там, у его кабинета, я и уронила перчатку.

– Когда это было? – спрашивает Вивьен уже деловым, журналистским тоном, делая записи в блокноте.

– В прошлый четверг, в день его смерти. – И голос ее обрывается, выдавая эмоции.

– Джанет, я нашла это на крыше, – произносит Вивьен. – На той крыше, с которой, как говорят, спрыгнул Мэттью.

– Ну, такое точно невозможно! – отвечает Джанет, изо всех сил стараясь сохранить беспечный вид. – Говорю, я осталась снаружи. Он меня даже не видел!

Все трое смотрят на нее и чего-то ждут. Но она твердо решила не сдаваться. Она достает из сумочки помаду и обновляет цвет: это всегда возвращает ей уверенность.

– Хотите что-то сказать? – адресует она вопрос Вивьен.

– У вас есть мотив, – говорит Вивьен. – Той ночью вы, Джанет, ясно дали понять, что вас интересует Мэттью, но он в итоге уехал со Стеллой. Я видела, как вы на нее смотрели. Если бы взглядом можно было убить… А ведь она как раз и умерла, всего через две недели.

– Хватит, Вивьен! – гремит Мелвин.

– Как будто я могу быть убийцей! – смеется Джанет.

– Потом, когда Стелла ушла, вы направились на работу к Мэттью, чтобы еще раз попытаться соблазнить его. Он вам отказал, вы разозлились и столкнули его, – продолжает Вивьен.

– Это просто смешно! – говорит Джанет, все еще посмеиваясь. – И как же вы тогда объясните числа? Неужели я все это спланировала, чтобы соблазнить Мэттью? Я никогда раньше его не встречала. И теперь даже жалею, что встретила.

– Вы наверняка увидели его в той статье про «горячих холостяков» и нацелились на него, – продолжает Вивьен. – Вот и спланировали всю пиар-акцию. Ваша компания не чурается гнусных трюков. Это объяснило бы, почему вы первая заметили конверт и вскрыли его.

Мелвин стонет, прикрыв глаза, а шокированный Тристан просто прикрывает рот рукой.

– Я не собираюсь торчать здесь, чтобы слушать этот… этот бред. – Джанет спускается с табурета и поворачивается к Вивьен: – Считаешь себя самой умной со своим жалким блокнотиком? Но кто докажет, что ты не убийца? Как удачно ты потеряла собственный конверт!

– Вы серьезно? – ахает Вивьен.

– Так же серьезно, как и ты! – резко огрызается Джанет. – Я бы дважды подумала, прежде чем бросаться обвинениями. Потому что твое число тоже когда-нибудь наступит!

Она берет со стола шляпу и перчатку раздора, засовывает их в сумку и гордо уходит. Какая наглость! Проходя мимо официанта с подносом напитков, она берет два бокала, осушает оба разом и направляется к двери.

Джанет вышла из группы рассылки «Серендипити» сразу после похорон Стеллы, поэтому не видела сообщения Мелвина о Мэттью. Она узнала о его смерти, пока ехала в такси от Джайлза. Она загуглила его имя, и на экране высветилась серия газетных статей: «Уважаемый банкир погиб в результате трагического самоубийства».

Тогда-то Джанет и вспомнила, что его числом было двадцать девять. И что она должна стать следующей. Именно в тот момент она решила жить на всю катушку.

– Джанет, позволь мне проводить тебя. – Мелвин внезапно обнимает ее плечи тяжелой рукой.

– Все в порядке. Я просто поймаю такси.

Они выходят на улицу, и Мелвин останавливается, сунув руки в карманы, с явным желанием что-то сказать.

– То, что ты там говорила… Не сдавайся. Мы не можем знать наверняка… – бормочет он, глядя на свои слишком модные башмаки.

– Нет, Мелвин, я вовсе не сдалась. Я пробую наслаждаться каждой секундой. Вообще-то, я думаю, что такой подход стоит перенять многим людям. Особенно тебе, учитывая то, что ты сказал после ужина… – говорит Джанет, многозначительно приподнимая бровь.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду, Джанет, – резко поднимает он взгляд.

Джанет останавливает проезжающее такси. Открыв дверь, она внезапно чувствует боль в локте и ахает.

Мелвин, схватив ее за руку, усаживает Джанет в машину. Он уже собирается закрыть дверцу, как она перехватывает его ладонь и усмехается:

– Значит, все еще шифруемся?

Мелвин быстро выворачивает ей руку, крепко сжимая запястье. Он притягивает Джанет ближе. Хрупкие кости под кожей ноют в его могучей хватке.

– Не твое дело, – шепчет он ей на ухо. – Тебе же лучше, если будешь держать рот на замке.

Наконец он отпускает ее. Она откидывается на спинку сиденья и смотрит на красный отпечаток на своей руке.

Сглотнув, Джанет все же поворачивается к нему. Теперь она ничего не боится. Ничего.

– О, я ничего никому не скажу, дорогой. У меня было столько интрижек, что я за километр их чую. Наслаждайся. Добром это все равно не кончится… – произносит она с улыбкой, а потом, закрыв дверь, отмахивается от него рукой, усеянной драгоценными кольцами. – Встретимся в аду, – улыбается она.

Мелвин

Мелвин не спеша возвращается к столу. Он смотрит на свои руки, ошеломленный тем, что они только что сделали. Что это с ним? Несмотря на свои габариты, он никогда не был драчуном. Напротив, разнимал драки, останавливал споры. И вот так схватить женщину, угрожать ей? О чем он думал? В своем возрасте он уже должен хорошо изучить собственный характер, но в последнее время Мелвин с удивлением обнаруживает, что делает то, чего никогда не мог даже представить. Его руки – хороший пример. Маникюр сделал их совсем незнакомыми. Когда Кристиан заметил, что у него «руки работяги», Мелвин лишь посмеялся. Ведь руки, они предназначены для работы: водят машину, готовят еду, чинят вещи и так далее. Мэри всегда восхищалась тем, как он мастерски владеет руками. Он никогда не считал, что руки обязаны выглядеть красиво. Но Кристиан продолжал намекать на ухоженность и в конце концов записал Мелвина в модный салон,

Он не солгал Вивьен, но не сказал ей всей правды. Да, Кристиан был его коллегой и помог ему выбрать стрижку. Да, состояние Мэри снова ухудшилось. Но это была еще не вся история. После похорон Стеллы Мелвин твердо намеревался рассказать Мэри правду. Он быстро приготовил свою фирменную лазанью, в состав которой, как ни странно, входили вареные яйца и бекон, и запасся приличным красным вином (аргентинским, благодаря комментарию Джанет на ужине). Пирог баноффи охлаждался в холодильнике. Едва только они его доедят, он как можно мягче признается Мэри в своих новых отношениях. Так он планировал. Но Мэри смогла съесть всего половину порции и отодвинула тарелку, настаивая, что сыта. Впервые за долгое время Мелвин внимательно посмотрел на жену – и заметил фиолетовые круги под глазами и сильную бледность.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросил он, ощущая, как его охватывает страх.

– Не совсем, Мелвин, – призналась она. – Я уже давно не чувствую себя хорошо, поэтому на прошлой неделе пошла к доктору Кершоу. Она сделала несколько анализов. Похоже, рак вернулся.

– Почему ты мне не сказала? Я ведь всегда ходил с тобой на прием! – воскликнул он, протягивая руку через стол, чтобы взять ее маленькую ладонь.

– Не хотела тебя беспокоить: а вдруг это оказалась бы легкая простуда? – вздохнула она, откинув со лба недавно отросшие волосы.

– Что говорит доктор Кершоу?

Пока Мэри рассказывала ему о предстоящей химиотерапии, а затем – о лучевой терапии, мысли Мелвина вернулись к Кристиану. Кристиан ждал звонка о том, что Мелвин все рассказал Мэри и готов назначить первое свидание. Затем Мелвин посмотрел на Мэри, услышал ее ясный голос, рассказывающий о лечении, которое принесет еще больше боли, еще больше тревоги, еще больше неопределенности. Он знал, что не может так поступить с женой. Не может бросить ее, когда она так нуждалась в нем.

– Я знал, что ты не отважишься, – резко бросил Кристиан, когда Мелвин позвонил ему поздно ночью (Мэри уже спала).

– Прости, Кристиан! Как только она поправится, я поговорю с ней. Обещаю, – пробормотал Мелвин, но Кристиан, слишком злой, чтобы слушать, назвал его трусом и повесил трубку.

На этом, казалось, все было кончено. Назавтра Мелвин решил поговорить с начальством на своем участке и попросить о переводе в другой отдел, чтобы полностью сосредоточиться на заботе о больной жене. Но все вышло иначе. У входа в участок его дожидался Кристиан. Он хотел поговорить. После работы они пошли в «Пса и куропатку» – не запрещено ведь быстро пропустить по пинте пива с коллегой? Но одна быстрая пинта превратилась в несколько, а потом Мелвин оказался в Брикстоне, в современно обставленной квартире Кристиана. У них случился первый поцелуй, а затем – лучший секс в жизни Мелвина. Так Мелвин с головой окунулся в роман с Кристианом, в то время как его жена уже второй раз боролась с раком.

Телефон Мелвина звонит. Он видит в этом знак свыше, поэтому вскакивает с табурета и отходит от стола.

– Ты в пути? Я тебя жду уже целый час, – ворчит Кристиан.

– Все еще на поминальной службе, – признается Мелвин.

Он смотрит на часы, и радость перерастает в ужас. Он планировал встретиться с Кристианом за чашкой чая в городе, а потом вернуться домой, чтобы отвезти Мэри в больницу на занятие с терапевтической группой. Вот уже третий раз он забывает о договоренности с Кристианом.

– Там все очень плохо? – спрашивает Кристиан.

Прежде они обсуждали самоубийство Мэттью и многих молодых людей вроде него, а также делали ставки, насколько печальным будет этот день.

– Вообще-то, здесь скорее празднуют, чем скорбят! – перекрикивает Мелвин хохот совсем развеселившихся «вдовушек» Мэттью.

– Ладно. Надеюсь, сегодня встреча с Мэри пройдет хорошо. Позвони мне вечером, – просит Кристиан.

Мелвин заверяет, что позвонит, чувствуя знакомую волну вины. Сразу же, как его первоначальный гнев утих, Кристиан проявил такое внимание к Мэри, постоянно говоря Мелвину, как он гордится, видя его заботу о жене. Но Мелвин не может не задаться вопросом, как долго Кристиан будет его ждать. Этих счастливых украденных часов, которые они проводят вместе, Мелвину вполне хватает, но когда Кристиана перестанет это устраивать?

Мелвин заходит в мужской туалет. Моет руки и с изумлением смотрит на свое отражение в зеркале. Он безоговорочно следовал советам Кристиана по стилю (Мэри была слишком больна, чтобы это заметить), и теперь Мелвин иногда задумывается, не выглядит ли полицейский под шестьдесят, с бровями, уложенными воском, как у Криштиану Роналду, – смешным? Не говоря уже о костюмчике мистера Тоуда[189]. В его голову внезапно закрадывается мысль: что бы подумал отец? Конечно, в его возрасте пора бы уже перестать беспокоиться о мнении отца, который умер сорок лет назад, но отчего-то с годами Мелвин думает о нем все чаще. Он помнит отца крупным, но тихим и добродушным мужчиной, чья врожденная способность к починке сделала его настоящим героем сталелитейного завода. Мелвин никогда не видел отца более счастливым, чем в тот день, когда его сын закончил обучение и был принят в службу столичной полиции: это был шанс для всей семьи начать новую жизнь в Лондоне. Всего год спустя Мелвин-старший внезапно скончался от сердечного приступа. Ему было всего пятьдесят четыре. Меньше, чем Мелвину сейчас.

Хмуро глядя в зеркало, Мелвин спрашивает себя, как бы его гордый и верный отец воспринял жизнь, которой сейчас живет единственный сын. Что бы он сказал о лжи, обмане, тайных свиданиях за спиной у больной жены? Он с отвращением смотрит в свои карие глаза и качает головой. Мелвин знает: отец возненавидел бы его. Не о таком сыне он мечтал. Не желая больше возвращаться к столу, Мелвин снова моет руки, пряча их под краном, и гадает, на что еще они способны. Неужто на большее, чем просто изменять? Прошлой ночью, когда он поправлял подушки под головой спящей Мэри, в голову закралась коварная мысль. Если она не переживет очередной рецидив, Мелвин наконец сможет любить Кристиана открыто, без чувства вины. Глядя на умиротворенное лицо жены, он опустил взгляд и понял, что держит подушку в ладонях, впиваясь пальцами в ее мягкое нутро. Он мог бы покончить с этим – ради Мэри. Прямо сейчас положить конец ее страданиям раз и навсегда… И распрощаться с собственным чувством вины

Он бросает последний взгляд в зеркало, развязывает галстук-бабочку, засовывает его в карман и снимает пиджак. Вернувшись к столу, оглядывается и видит: вон там начальник Мэттью оживленно беседует с Робин, которая, похоже, довольно быстро оправилась от горя. Она опрокидывает бокал шампанского и кладет руку на его плечо в полосатом пиджаке. Плечо на самом деле ниже ее собственного, отчего все это напоминает сцену, где взрослый хвалит милое дитя. Он лучезарно смотрит на нее. Ни дать ни взять гордый сын с пятичасовой щетиной. Мелвин качает головой и снова гадает, как Мэттью мог так поступить. По крайней мере, отец Мелвина к своим пятидесяти четырем прожил неплохую жизнь, но вряд ли то же самое можно сказать о том, кто умер в двадцать девять. И тут его мысли неизбежно переходят к Мэри – та изо всех сил борется за жизнь.

Мелвин застает Вивьен и Тристана за оживленным разговором. Их светлые головы почти соприкасаются, локти на столе – словно зеркальное отражение.

– Ну, Вивьен, довольна собой? – спрашивает Мелвин. – Джанет была очень расстроена, когда я сажал ее в такси. – Он наливает себе еще бокал шампанского. – Выпью еще один на дорожку.

– На еду денег не жалели, – бормочет Вивьен, когда из кухни появляются еще два официанта с подносами, полными блинов с копченым лососем и нежных волованов.

– Все лучшее для Мэттью, – говорит Тристан, накладывая себе слоеную закуску.

В молчании все трое уходят в собственные мысли.

– Знаешь, до всего этого я никогда не верила в судьбу или всякие там знаки. Я всегда считала, что человек сам управляет своей жизнью, – говорит Вивьен.

– Ох, не знаю, Вивьен, – вздыхает Мелвин, только теперь замечая шум вокруг него. – Иногда мне кажется, что моя жизнь настроена идти по заранее заданному пути, что бы я ни делал.

– Не могу выбросить из головы мой конверт. Я так зла, что потеряла его! Иногда мне кажется, что день моей смерти наступит уже вот-вот, а иногда – что он будет через пять или даже десять лет, – продолжает Вивьен. – Раньше я не задумывалась о возрасте, но в последнее время думаю только о нем.

– Уверен, конверт найдется, и тогда тебе придется решить, стоит ли вообще его открывать, – говорит Мелвин. – Держу пари, Мэттью пожалел, что открыл.

Вдруг его телефон писком оповещает о новом сообщении. Мэри.

Ты уже в пути? Встреча в шесть. Целую.

– Мне пора. – Мелвин натягивает куртку.

Его галстук-бабочка выпадает из кармана на пол, но он просто переступает через него, направляясь к двери.

Паб

Август 2016 года

Шесть месяцев спустя

Вивьен

Вивьен отпирает входную дверь своего коттеджа, и все органы чувств немедленно подвергаются атаке. В ноздри ударяет смесь жареного лука и чеснока с щепоткой угля. Кэт снова «готовит»… Из кухни гремит музыка в сопровождении фальшивых голосов бэк-вокалисток. В гостиной Вивьен ждет настоящий хаос: детали лего разбросаны, словно конфетти, несколько причудливых неоновых костюмов валяются тут и там, а миниатюрные машинки всех цветов и размеров раскиданы по всем поверхностям. Несмотря на беспорядок, она улыбается про себя и размышляет о том, как изменилась ее жизнь за последние несколько месяцев. С тех пор, как Кэт и Чарли переехали к ней.

На той же неделе, когда редакция журнала навсегда закрыла свои двери, арендодатель Кэт повысил арендную плату. Годами Вивьен помышляла о том, чтобы сдать свой переоборудованный лофт с большой спальней и ванной. Она даже мечтала о том, как там поселится молодой студент из Италии или Испании, а она будет учить его английскому, станет его гидом по Лондону… В конечном счете исполнение этой мечты оказалось слишком трудоемким, да и жертвовать уединением не хотелось. И вот внезапно Вивьен предлагает лофт Кэт, коллеге, которую она только сейчас узнала по-настоящему. После поминок Мэттью, обсуждения чисел, а также после слов Джанет: «Твое число тоже когда-нибудь наступит», – Вивьен вдруг осознала, что стала смотреть на жизнь иначе. Что, если ее число – шестьдесят? Тогда у нее три месяца. Шестьдесят один – это пятнадцать месяцев. Каким бы ни было число, время все равно утекало, секунда за секундой. Целые годы она провела одна, тихо, за чтением книг и просмотром детективов. Настало время для нового этапа в жизни. Кэт немедленно ответила: «Нет, спасибо, мы что-нибудь сами найдем…» Но Вивьен настояла, чтобы она хотя бы зашла глянуть на лофт. Как только Кэт поднялась по ступенькам в просторную мансарду и осмотрела жилье, стало ясно, что она покорена. Особенно, когда Вивьен показала, где можно будет поставить кроватку Чарли.

– Вави! – раздается крик.

Из кухни вырывается ярко-оранжевый дракон, бросается на нее, легко перепрыгивая через препятствия, и врезается Вивьен в живот.

Она плюхается обратно на диван, уступая бурным объятиям. Резкая боль пронзает позвоночник и распространяется по плечам, а за ней следует чувство страха. В последнее время спина и бедра болят все чаще. Может, это знак, что ее число приближается? Она кусает губу и ждет, пока боль не пройдет сама.

– Ну, привет, Чарльз, – наконец говорит она. – Я тоже рада тебя видеть.

Чарли прижимается ухом к груди Вивьен. Недавно ему стало интересно, как работает человеческий организм, вот он и «проверяет сердечко».

– Твое сердечко сегодня быстрое-быстрое, Вави, – шепчет он, а его длинные светлые ресницы трепещут над глазами, такими же блестящими, карими, как конский каштан.

Имя Вивьен оказалось слишком сложным для трехлетнего Чарли, поэтому он с первой встречи называл ее Вави, что ей очень понравилось. Вивьен зарывается носом в его мягкие волосы и вдыхает сочетание детского шампуня, чеснока и яблочно-ирискового аромата. Чувствуя крепкую хватку маленьких ручек, Вивьен снова удивляется, как она могла так долго обходиться без прикосновений. Были редкие рукопожатия на встречах, короткие объятия при встрече со старыми друзьями, но она уже много лет ни с кем не обнималась. Спустя всего пару минут после знакомства Чарли забрался к ней на колени и протянул потрепанную книжку «Это не мой лев». Внезапная близость на мгновение сбила с толку, но беззаботность мальчика помогла собраться, и, когда

Живя с Чарли, Вивьен словно проходила ускоренный курс по воспитанию ребенка. Много лет она мечтала о детях, пока они не превратились в раздражающий фон в магазинах, ресторанах, на свадьбах и вечеринках. А тут вдруг воплотились в настоящего, живого, кричащего, все разбрасывающего малыша. Чарли был нетерпеливым учителем: требовал от Вивьен понимать бессвязный лепет, обниматься, когда ему вздумается, и развлекать его чем угодно, что привлекло непостоянное внимание. Все это одновременно истощало и оживляло. Он раскидывал руки и просил «гладить» его по любому пустяку, например, когда она говорила «нет» («нет, нельзя так много печенья»), или когда он видел страшный момент в мультике. Или просто потому, что ему хотелось. Она восхищалась способностью малыша выражать эмоции и доносить до нее буквально все.

– Что готовит мама? – спрашивает она Чарли, трогая его веснушчатый нос.

– Мама сожгла еду, – отвечает он, широко раскрыв глаза от ужаса и веселья. – Пахнет фу-жасно.

Затем он спрыгивает с ее колен, хватает маленькую красную машинку и мчится обратно на кухню, чтобы официально объявить о прибытии Вивьен. Та усмехается про себя, снимая пальто и бросая его на диван, тем самым добавляя хаоса. Кэт всегда старается помочь по дому – готовит ужин, стирает, убирается в ванной, – но, надо признать, не так уж она в этом и хороша.

– Может, поедим пиццу? – появляется из кухни довольно смущенная Кэт, а Чарли идет за ней.

– Я сварю зеленые спагетти, – успокаивает ее Вивьен. – Это быстро.

– Вкуснотища! – ликует Чарли и тут же хватает пульт от телевизора.

Двадцать минут спустя они втроем сидят за кухонным столом, уплетая пасту с песто. Чарли с набитым ртом рассказывает об отрывке из «Свинтусов» Роальда Даля, где «мистер Свин ест червей, а не спагетти!» Не в силах закончить фразу, мальчик запрокидывает голову и широко открывает рот, обнажая наполовину пережеванные спагетти и полный рот крошечных, идеально белых зубов.

– Сегодня тебе лучше? – спрашивает Кэт, когда смех Чарли стихает достаточно, чтобы они смогли поговорить.

– Намного, благодарю, – кивает Вивьен. – Нужно просто меньше пить вина.

Помимо болей в спине и бедрах, она перенесла еще одно состояние фуги. В субботу она встретилась со старым другом в Вест-Энде. Они пошли на спектакль, затем – выпить по бокалу вина. Около половины двенадцатого Вивьен поймала такси. В два часа ночи бедная Кэт пережила настоящее потрясение, услышав стук во входную дверь и обнаружив на пороге растерянную Вивьен. Вивьен не хотела наводить переполох и объясняться, поэтому списала все на слишком большое количество спиртного. Но в глубине души она очень обеспокоилась из-за внезапного возвращения фуги. Кажется, все началось с «Серендипити». Снова эти числа. Как семь маленьких бомб замедленного действия, готовящихся взорвать семь разных жизней. Хотя Вивьен отвлекли новые соседи, званый ужин все еще не давал ей покоя. Целых две юных жизни оборвались. Многие ночи она просиживала в постели, листая блокнот и стопки распечаток. Была ли она права насчет Джанет? Если да, то смерти наверняка прекратятся. На поминках Мэттью Мелвин пообещал расследовать ее теорию, но с тех пор от него не было ни слова. В группе «Серендипити» тоже никто давно ничего не писал. Поэтому она отправила письмо Мелвину напрямую: не выяснил ли он чего-нибудь? Но ответа не получила. Она мысленно сделала себе заметку снова с ним связаться.

– Как Тристан? – спрашивает Кэт, вытирая зеленый подбородок Чарли.

– Кажется, ему лучше, – кивает Вивьен. – Вижу, что психолог ему помогает, и теперь он даже раз в неделю встречается с университетскими друзьями.

После поминок Мэттью Тристан расклеился. Он отменил их воскресную встречу с Вивьен, пробовал отменить и вторую, но Вивьен была непреклонна. «У меня собеседование на должность онлайн-редактора. Мне нужна твоя помощь!» – написала она ему. Вивьен ненавидела восклицательные знаки почти так же сильно, как и мольбы о встрече, но чувствовала, что ситуация чрезвычайная. Она вспомнила его измученное лицо на панихиде. Тристан не стал рассказывать, что произошло, но Вивьен узнала признаки самой настоящей панической атаки. Он не был другом Мэттью, однако его самоубийство, похоже, сильно повлияло на Тристана. Когда он появился в «Кафе блё», то выглядел ужасно. Даже в лучшие времена он не походил на человека с крепким здоровьем, но теперь его кожа приобрела восковой оттенок, и от него исходил едва уловимый запах немытых волос. Возможно, Тристан, как и она, тоже не мог забыть о своем числе.

– Итак, когда у тебя собеседование? – спросил он, садясь за их обычный столик и щурясь, точно вампир, которого вытащили на солнце.

– Нет никакого собеседования, – прямо сказала ему Вивьен. – Мне нужно было тебя поймать. Что происходит? Ты можешь довериться мне. У тебя была паническая атака?

Тристан глубоко вздохнул, его плечи опустились, а голова склонилась к столу. На ее глазах человек сдулся, как надувной за́мок после шумного дня рождения. Когда он поднял взгляд, его лицо было землистого цвета, отчего шрам на щеке казался ярко-красным, как ожог от кочерги. Затем он заговорил. Слова лились из него потоком, разливаясь по их маленькому круглому столику, заполняя душное кафе. Да, признался Тристан, он еще со школы страдает от панических атак. Эти ужасающие, невыносимые моменты тревоги его мать называла «забавными выходками», поэтому он перестал ей о них рассказывать, – но они не исчезли, лишь участились с возрастом. Два травмирующих события, пережитых им за последний год, усилили его тревогу: речь была о расставании с девушкой Элли прошлым летом и об ужасном нападении хулиганов в ночном автобусе, в результате чего он получил тяжелые травмы, а полицейский – свидетель – не оказал ему никакой помощи. Он даже разыскать тех негодяев не пытался. А на панихиде приступ спровоцировала мысль о Мэттью, стоящем на крыше того здания.

– Каждый раз, когда у меня паническая атака, мне страшно даже выходить из дома. Прости, что расстроил, – произнес он.

Вивьен немного помолчала, вникая в его слова и делая собственные выводы.

– Ты меня совсем не расстроил. Послушай, Тристан, ты не один, – наконец сказала она и взяла его за руку. – Тебе нужно довериться другим людям, они должны тебе помочь.

Он кивнул и позволил ей составить план действий. Тристан пообещал приходить на их воскресные встречи, несмотря ни на что. В понедельник он собирался пойти к врачу и рассказать о панических атаках, а затем позвонить Вивьен и сообщить о результатах. Врач предложил успокоительные – от них Тристан отказался, и психолога –

Несмотря на все, через что он проходил, Тристан продолжал помогать Вивьен с ее блогом, который стал неожиданно успешным и привел к созданию веб-сайта. Там она делилась собственными размышлениями, новостями, ее интересовавшими, и реальными историями о невероятных женщинах за сорок, а также книгами и фильмами, которые ей нравились. Число ее подписчиков резко возросло благодаря регулярным письмам от «женщин в возрасте», вдруг ощутивших, что их поняли. Удивительно, но к Вивьен даже обратились рекламодатели, и она начала понемногу зарабатывать. Впервые за много лет Вивьен видела для себя цель, а ее телефон и электронная почта постоянно разрывались. Она даже заказала стильные визитки основательницы веб-сайта, чтобы раздавать их на сетевых мероприятиях. Каждое воскресенье она не забывала благодарить Тристана за то, что он ее спас. Она также обязательно обнимала его на прощание, понимая, что человеческое общение – это то, в чем он сейчас нуждается как никогда.

* * *

Позже Кэт удается уложить Чарли спать, и Вивьен наливает два бокала вина – красное себе и розовое Кэт. Она все еще не оправилась от очередного приступа фуги и не отказалась бы лечь спать пораньше, но чувствует, что Кэт хочет поговорить о своей новой работе.

– Присоединишься? – спрашивает она, спустившись к ней.

– Спасибо, – отвечает Кэт, берет вино и занимает диван.

– Ну что, сегодня карга была в настроении? – спрашивает Вивьен, устраиваясь в потрепанном кожаном кресле напротив.

Когда Кэт и Чарли только переехали, Кэт обычно укладывала Чарли спать, а потом пряталась в арендованном лофте, боясь вторгнуться в личное пространство Вивьен. Поэтому в последнее время Вивьен всячески поощряет ее к разговорам. Она обнаружила, что хочет знать больше о Кэт и о ее новой работе в интернет-журнале, рассчитанном на «умных и бездетных женщин лет тридцати» (Вивьен невольно закатила глаза, впервые это услышав). Главным редактором оказалась давняя оппонентка Вивьен, Салли Дженсон-Белл – ленивая, высокомерная, склонная заводить любимчиков. Можно сказать, Кэт в их число не попала.

– Вроде того, – вздыхает Кэт, печально глядя в свой бокал.

– Я рассказывала тебе, как издатель прислал в редакцию ящик шампанского, чтобы поздравить команду с отличными продажами?

Кэт качает головой.

– Знаешь, что тогда сделала Салли? Она попросила одного из сотрудников отнести коробку к такси и просто заграбастала все себе.

Вивьен решила не говорить Кэт о своей мести Салли. Все прошло немного не так, как планировалось, и ей до сих пор стыдно.

Тут раздается дверной звонок. Вивьен смотрит на часы: чуть больше девяти вечера, поздновато для гостей.

– Пойду проверю Чарли, – говорит Кэт, подхватывая на ходу костюм Человека-паука и горсть кубиков.

Вивьен открывает входную дверь и радуется при виде стоящего на пороге Тристана, пока не замечая выражение его лица.

– Ты уже слышала? – спрашивает он, войдя в дом и держа мобильный перед собой.

– «Внезапно скончалась владелица бренда нижнего белья», – читает Вивьен вслух и падает на диван, едва до нее доходит смысл.

– Похоже, Джанет больше не подозреваемая, – говорит Тристан.

– О Господи! – кричит Вивьен, закрывая лицо руками. – Что случилось?

– Ее сбило такси в Ноттинг-Хилле, – сообщает Тристан. – Всего за три дня до ее сорокапятилетия.

Вивьен смотрит на Тристана и пробует сосредоточиться на дыхании. Но перед глазами – только конверт Джанет: «Ты умрешь в сорок четыре».

* * *

Вскоре после этого Вивьен лежит в постели, не в силах уснуть. Невольно она вспоминает все, что наговорила бедной Джанет на поминках Мэттью: «Он вам отказал, вы разозлились и столкнули его». Джанет тогда отшутилась и, казалось, не восприняла эти слова всерьез, но Вивьен наверняка ранила ее этим. А теперь Джанет мертва, в то время как Вивьен ни на шаг не приблизилась к поимке убийцы. Ведь теперь, что бы ни говорил Мелвин, она уверена: устроитель званого ужина – серийный убийца, и он не остановится, пока они все не умрут. Тут ее осеняет: та странная черно-белая картина на стене в «Серендипити», а еще их сервировка… Она хватает блокнот с прикроватной тумбочки, кладет ноутбук на колени и ищет в интернете кота, курящего трубку. Ей приходится пересмотреть сотни кадров из мультфильмов, несколько модных постеров и дизайнов фартуков; наконец она ахает, когда находит то самое изображение. Вновь на нее смотрит это дьявольское лицо, с семью антропоморфными животными вокруг него. А вот и краткое описание.

«Семь смертных грехов», – читает Вивьен.

Она смотрит на изображение свиньи; Джанет же сказала: «А у меня – поросенок. Чертовски очаровательно!» Рядом с картинкой свиньи написано «чревоугодие». Вспоминая, как Джанет набивала рот жирным бургером и осушала один за другим бокалы шампанского, Вивьен понимает, что Джанет была обжорой.

Ухмыляющийся баран, что был перед Мэттью, изображал похоть. Что ж, тоже логично. Кот с трубкой – Мелвин – символизирует лень. У Гордона был павлин – «гордыня». У Тристана – «гнев», а у Вивьен – «зависть». А у Стеллы, значит, «жадность». Итак, если каждый из них воплощает собой «смертный грех», то кто же «дьявол», который все это устроил? Возможно, Вивьен смотрит не туда. Она пыталась искать виновного среди гостей, но пора обратить взгляд вне их круга.

«Кто такой дьявол?» – записывает она в блокноте.

* * *

Неделю спустя Тристан и Вивьен появляются в пабе «Королевский дуб» на Хай-Холборн. Вивьен морщится, чувствуя, как ее каблуки прилипают к ковру.

– Да уж, не такое я ожидала увидеть на поминках по Джанет, – говорит она о плакатах на стене: «По субботам – два напитка по цене одного!»

В пабе темно. Чуть тянет прокисшим пивом и старыми носками. Два столика заняты людьми разного возраста, включая пожилую женщину в инвалидной коляске и измотанную мать с ребенком на руках. Предположительно, семья Джанет. Еще несколько столиков, разбросанных вокруг, заняты в основном мужчинами среднего возраста, одинаково краснолицыми и полноватыми, в костюмах. Коллеги Джанет, предполагает Вивьен.

– Я тоже не ожидал. Не думаю, что Джанет бы здесь понравилось, – говорит Тристан.

Они подходят к бару, где сидит, тяжело опираясь на локти, пожилой мужчина. Конец его галстука утопает в лужице пролитого напитка, но он этого явно не замечает.

– Вы пришли на поминки Джанет? – бормочет

– Да, примите наши… – начинает Вивьен, но мужчина перебивает ее:

– Работал с ней много лет. Слегка настырная, но баба что надо, – невнятно говорит он, сует Вивьен в руку какую-то бумажку и, пошатываясь, идет в сторону мужского туалета.

Они оба смотрят на сложенный листок формата А4 с размытой фотографией Джанет и надписью: «Покойся с миром, Джанет Тилсбери, 1971–2016».

Вивьен без энтузиазма просматривает краткую биографию покойной и затасканное стихотворение.

– «Похоронный блюз»?[190] Какая банальность! – говорит она, вздыхая и бросая брошюрку на стойку. – Неужели можно вот так прожить сорок четыре года и не заслужить ничего лучше?

Из-за бара раздается громкий хохот; Вивьен видит, как грузный мужчина в жилете ослепительно улыбается рыжеволосому бармену. Его большой нос неестественно покраснел, а по лицу змеится пот.

– Это Билл? – беззвучно говорит она Тристану, а тот пожимает плечами.

Они заказывают напитки и садятся за столик у окна.

Тристан

Тристан отпивает из бокала «Гиннесс», обозревая паб. Здесь до странного тихо, музыка не играет, все только шепчутся. Затем плачет ребенок, и его мать качает на руках свой «священный сверток». Тристан смотрит на Вивьен, ожидая услышать ее обычную жалобу на детей в местах, предназначенных для взрослых, но она смотрит на ребенка с благожелательной улыбкой.

– Бедная женщина, она так вымотана, – бормочет она, затем роется в сумочке, достает блокнот и кладет его на стол между ними.

– Интересно, не родственница ли она Джанет. Вроде бы немного похожа на нее, – замечает Тристан, глядя, как женщина возвращает теперь затихшего ребенка в коляску.

– Они, должно быть, раздавлены, – говорит Вивьен. – Джанет была молода – и так страстно любила жизнь.

Тристан сдерживает смешок. Ну да, можно и так сказать. За три встречи Тристан и Джанет вряд ли сказали друг другу и пару слов. Ее взгляд так легко скользил по Тристану, словно он был пустым местом. Джанет едва ли замечала его. Он ведь не был ни привлекательным, ни властным; не был для нее конкурентом, добычей или потенциальным коллегой. Для нее он был никем. А теперь Джанет превратилась в ничто. Буквально в ничто. Ее больше нет на этой земле. Прах к праху, и все такое.

– Ну, привет, – раздается глубокий голос, прерывая мысли Тристана.

Сияющий Мелвин целует Вивьен в щеку, а Тристана хлопает по плечу и садится рядом.

– Как дела, Мелвин? – спрашивает Вивьен.

На рукаве рубашки Мелвина с узором пейсли Тристан замечает пятно от красного вина; глаза у него самого налиты кровью и словно остекленели. Мелвин явился на панихиду с какой-то вечеринки?

– Хорошо… Нет, я, конечно, опечален новостью, – говорит Мелвин, но может стереть улыбку не более чем на секунду. – Пойду налью нам еще.

– Да мы только что… – начинает Вивьен, но Мелвин уже мчится к бару, поэтому она пожимает плечами.

– Он выглядит радостным, – замечает Тристан, наблюдая, как Мелвин хихикает о чем-то с барменшей.

– Наверное, пора звонить в полицию, – тихо говорит Вивьен.

– Нет уж, мы договорились подождать и послушать, что узнал Мелвин, – напоминает ей Тристан.

Мелвин возвращается с подносом, на котором расставлены шесть ярких коктейлей с маленькими зонтиками и розовыми трубочками.

– Два по цене одного! Не смог устоять, – ставит он поднос на середину стола – и прямо на блокнот Вивьен.

– Ну, Джанет, может, и не одобрила бы это место, но эти коктейли ей бы точно понравились, – говорит Вивьен и берет один.

– Когда в участок поступило сообщение и я понял, о ком оно… Честно говоря, я ошалел. – Мелвин делает большой глоток ярко-розового коктейля. – Такая красивая, яркая женщина…

Внезапно по пабу разносится громкий смех, и все оглядываются на Билла у барной стойки.

– Кажется, это муж Джанет, – сообщает Вивьен. – Не сказать, чтобы он был убит горем.

Наблюдая за ним, Тристан думает: а вот догадывался ли Билл о том, как его жена вела себя с другими мужчинами? Возможно, он был даже не против. Может, у них была какая-то взаимная договоренность. Порой в чужих отношениях трудно разобраться.

Тристан о своих-то отношениях знает лишь то, что Элли – его главная любовь. Чем больше времени проходит после их расставания, тем яснее для него этот факт. Им суждено быть вместе. Но они не вместе – отчасти из-за его собственного поведения, но еще из-за ее мстительных друзей, которые, он уверен, подтолкнули ее к разрыву. Он берет ярко-голубой коктейль и делает глоток. Фу! Сладко, приторно, сахар скрипит на зубах. Тристан отталкивает коктейль и снова тянется к «Гиннессу», думая о неотразимой улыбке Элли с щербатыми зубами и ее буйных кудрях. Но вдруг образ сменяется другим: волосы, собранные в жесткий пучок, широкие брюки и мешковатая рубашка, скрывающие пышные формы. И еще хмурый взгляд.

После похорон Мэттью Тристана мучили сны об Элли, одетой в черное на его похоронах. Так же, как и сны о нем самом, стоящим, как и Мэттью, на вершине той офисной башни, с развевающимися на ветру волосами. С рассветом он не мог больше спать ни секунды, поэтому вставал с постели и без конца проверял соцсети Элли; либо надевал пальто и бродил по улицам Лондона. И вот однажды ночью он наконец увидел… то самое. На странице Элли в «Фейсбуке», где раньше было написано «Без пары», ее статус изменился на «В отношениях». Хоть он и понимал, что так будет, его охватила ярость, и он с ревом метался в темноте по своей маленькой квартире.

Три дня спустя Тристан стоял, прислонившись к автобусной остановке, на тихой улице в Бермондси, натянув кепку на глаза и пряча лицо за газетой «Метро». Автобус притормозил. Тристан махнул ему, давая знак проехать.

– Ради бога, Дейл, шевелись! – знакомый голос, но звучал резче, чем раньше.

Хотя глаза сосредоточенно уставились в газету, все остальные органы чувств Тристана были устремлены на соседний дом.

– Орешь, как торговка рыбой! – рявкнул мужской голос, а затем кто-то с силой захлопнул входную дверь.

– Мы опоздаем на встречу. После мне нужно на работу, и сегодня еще родительский вечер, – ответила Элли, на этот раз мягче и тише – от усталости.

– Знаешь, не только у тебя много работы, – сказал мужчина по имени Дейл.

Внезапно они появились в конце подъездной дорожки, быстро направляясь к автобусной остановке. Тристан склонил голову за газетой и затаил дыхание. Он бросил быстрый взгляд на Дейла, на его коренастую фигуру и уверенную походку, – тот не оглядывался, зная, что Элли идет вслед за ним.

– Но у меня еще и лишний вес, – услышал он вздох Элли, быстро выглянул из-за газеты и

– Ну так ты ведь этого хотела! – рявкнул Дейл, не останавливаясь и даже не замедляя шага.

Тристан, наверное, вздохнул достаточно громко, чтобы они услышали, но препирающаяся пара продолжила свой неровный марш.

Встречаясь с Тристаном, Элли всегда подчеркивала, что мечтает о детях. Всякий раз, когда она заводила этот разговор, Тристан менял тему; он едва мог прокормить самого себя, не говоря уже о капризном ребенке. Теперь он качал головой, думая о том, каким пренебрежительным был, каким незрелым. Было видно, что Элли, похоже, не так уж радовалась предстоящему материнству, как он думал. Она выглядела совершенно несчастной, и ее парень – тоже. Но они зачали, и этого уже не исправить. Их на всю жизнь соединила связь гораздо более крепкая, чем любой брачный обет. Тристан хотел сам убедиться, действительно ли Элли забыла о нем и двигалась дальше, действительно ли он упустил свой шанс. То, что он увидел, подтвердило: все кончено. Весь путь домой он проделал в ярости и сожалении. На оживленной дороге всего в миле от своей квартиры он с размаху пнул боковое зеркало чудовищно большого «лендровера», и оно разлетелось на куски. Ему стало легче. Он ударил еще, затем еще. К тому времени, как он добрался домой, нога его болела, а лицо оказалось расцарапано отскочившими осколками зеркала. И все же он испытал чудесное чувство освобождения. Но на следующее утро, едва проснувшись, Тристан был снова полон жгучей ярости. Следующие несколько дней он провел в своей квартире; но Вивьен вырвала его из спячки, втянула в разговор.

– Ты не один, – сказала она ему.

А затем открыла новую страницу в блокноте и начала составлять план действий. Тристан следовал указаниям в точности – ну, почти. Он сходил к терапевту, рассказал о панических атаках и вышел с горстью листовок – от аптечных рецептов до направлений к психологу. Листовки отправились прямиком в мусорную корзину. Вторым требованием Вивьен было восстановить связь со старыми университетскими товарищами. От этой мысли у Тристана сжималось сердце. В восемнадцать лет он сблизился с Дэйвом, Эдди и Фергусом – на фоне общих разочарований в противоположном поле и ночных споров о преимуществах «Сеги» перед «Нинтендо». Дэйв и Фергус после выпуска отправились путешествовать, Эдди устроился на работу в IT-отдел компании из «большой четверки», а Тристан подписал контракт с агентством по временному трудоустройству. Раз в несколько месяцев они писали друг другу, рассказывая о нынешней работе, или сплетничали о бывших одноклассниках. Дэйв теперь преподает; Эдди – директор бухгалтерской фирмы; а Фергус занимается чем-то неопределенным, связанным с «управлением проектами». Тристан решил отдалиться от них, придумывая оправдания, чтобы не ходить на встречи. Поэтому, когда он в кратком сообщении Дэйву извинился за то, что пропал, и предложил выпить по пинте, он был поражен: ответ появился через несколько минут!

Пятница, 8 вечера, как обычно?

Но когда неделю спустя Тристан направился к пабу «Альберт» в Элефант-энд-Касл, чувство страха поднялось в нем волной, от пяток до макушки. Он уже приблизился к двери паба, но ноги понесли его в другую сторону. Тристан быстро взглянул в окно и увидел Дэйва, сидящего за их обычным столиком, с двумя пинтами пива перед ним. Руки у него были скрещены, длинные ноги расставлены врозь (эх, в наши дни его уже никто не назовет «долговязым»), а еще он наконец-то отрастил бороду. Но Тристан узнал бы его где угодно. Позже, когда Дэйв написал ему: «Ты куда пропал? Я ждал целый час», Тристан просто удалил сообщение. В следующее воскресенье Вивьен спросила, как все прошло, и он заверил ее: мол, они отлично провели вечер и планируют увидеться с остальными двумя друзьями уже на следующей неделе.

– Таксист сказал, что Джанет сама вышла на дорогу прямо перед его машиной. Он не превышал скорость и не лихачил. Больше он там никого не видел, – говорит Мелвин.

– Были ли камеры поблизости? – спрашивает Вивьен.

– Не на этой дороге, – с легким раздражением отвечает Мелвин. – В Лондоне камеры понатыканы вовсе не на каждый улице, как все думают.

– То есть ты утверждаешь, что это снова случайность? Но разве мы можем быть в этом уверены? – спрашивает Вивьен.

Но Мелвин не слушает, а занимается коктейлями. Допив первый, он не торопясь выбирает второй. Наконец берет ярко-голубой напиток с желтым зонтиком, делает глоток из изогнутой трубочки, кривится и кашляет:

– Слишком сладкий!

– Мелвин? – резко произносит Вивьен. – Ты же говорил, что изучишь прошлое Джанет после похорон Мэттью. И про камеры наблюдения узнаешь.

– Сейчас в этом уже нет смысла. Разве не так? Джанет все равно мертва, – говорит Мелвин. – Теперь на нее уже не свалишь.

– Мне правда стыдно, что я ее обвиняла, – признается Вивьен. – Она казалась наиболее вероятным кандидатом, но, возможно, я поторопилась, выискивая виновного среди гостей. Наверное, эти числа на меня так действуют.

– Понимаю. – Мелвин берет ее за руку. – Я тоже много думаю о них.

Вдруг мобильный Мелвина издает звук. Он отпускает руку Вивьен, и сочувствие на его лице мгновенно сменяется разочарованием. Он вытаскивает телефон из кармана, быстро читает сообщение и небрежно бросает гаджет на стол.

Вивьен встречается взглядом с Тристаном, затем обращает внимание на окно за его спиной. Ее лицо внезапно застывает, глаза широко распахиваются от шока, и она ахает, указывая на окно.

Мелвин и Тристан оглядываются, но ничего не видят. На улице – обычные воскресные покупатели, спешат себе мимо.

– Что это было? – спрашивает Тристан.

– Там было лицо! Без рта и лба… Только эти страшные глаза, и они смотрели прямо на меня! – объясняет Вивьен, делая большой глоток коктейля.

– Я так и думал, что вы трое будете здесь.

Внезапно над ними возникает мужчина в белом спортивном костюме с надвинутым на лоб капюшоном и шарфом, натянутым до самого носа.

– Это же вы! – вскрикивает Вивьен.

– Гордон? – спрашивает Тристан, узнав эдинбургский акцент.

– Да, это я, – отвечает Гордон, не снимая капюшона, но слегка спуская шарф вниз; становятся заметны красные, потрескавшиеся губы и пугающе острые скулы. – Уже три верных предсказания. Как вы это объясните, Мелвин? А вы, Вивьен?

Прежде чем кто-то из них успевает ответить, к столу подходит Билл.

– Полагаю, вы друзья моей Джейни? – спрашивает он.

И тут Тристан понимает, что его прежняя беззаботность было мнимой. Вблизи Билл весь окутан печалью, она его тяготит. Пожимая им руки, он едва может управлять своим телом. Явно скорбит.

– Мы совсем недавно познакомились с Джанет… – начинает объяснять Вивьен, приглаживая волосы, но Билл не желает слушать – он желает говорить.

– Семнадцать лет женаты… Почти без единого грубого слова, –

– Значит, в ночь аварии она была на корпоративе? – спрашивает Гордон.

Вивьен громко вздыхает, а Мелвин бросает на него сердитый взгляд, но Гордон явно ничего не замечает.

– Вообще, я так не думаю, – бормочет Билл; внутри него словно сдувается воздушный шар. – Ее коллеги не знали о вечеринке. Она была в Ноттинг-Хилле, но почему, никто точно сказать не может. Наверное, в гостях у новой подруги. У нее их было так много, я со счета сбился!

Когда Гордон оглядывается на остальных, Тристан замечает, как меняется его лицо. Правда становится очевидна; крошечный серебряный шарик падает в лунку на автомате для пинбола. Вот как… В ночь своей смерти Джанет была с другим мужчиной.

– Мы очень соболезнуем вашей утрате, мистер Тилсбери. – Мелвин встает, чтобы пожать руку Биллу. – Она была прекрасной женщиной.

Билл хватает предложенную руку и смотрит на Мелвина. Открывает рот, чтобы ответить на соболезнование, но почему-то молчит.

– Не знаю, как я буду без нее, – наконец тихо произносит он.

– Билл, извини, что прерываю, – говорит женщина, держа на руках только что проснувшегося ребенка, – но тетя Морин вдруг засобиралась, и…

Когда она с извиняющимся видом оглядывает собравшихся, Тристан узнает ее глаза. Янтарные, точно такого же оттенка, как у Джанет. Да и вся она такая же, как Джанет, только помятая и иссохшая. Темные корни светлых прядей отросли уже на пару дюймов, а на черном платье с длинными рукавами красуется пятно от молока.

Билл с видимым усилием берет себя в руки и представляет:

– Это Кэролайн, сестра Джанет. И малышка Табита, наша племянница, с которой Джанет, к сожалению, так и не познакомилась.

– Привет всем, – говорит Кэролайн.

Она рассеянно покачивает ворчащую девочку с розовыми щечками и такой же розовой соской, которая ритмично подергивается от яростного сосания.

Тристан слышит тихое цоканье Гордона.

– Девочка прекрасна, – вздыхает Вивьен.

– Спасибо, – улыбается Кэролайн, хотя в ее глазах ни намека на радость. – У нее режутся зубки, и она сегодня не слишком довольна. Пустышка – единственное, что ее успокаивает.

– Дорогая, тете Морин нужно в туалет, – говорит мужчина, кладя руку на плечо Кэролайн.

Та быстро сбрасывает его ладонь и резко отвечает:

– Иду, Джайлз. Познакомьтесь, мой муж.

Гости смотрят, как удаляется эта троица: Билл идет в нескольких шагах впереди, Кэролайн поглощена дочерью (та разражается слезами), а Джайлз спешит следом за женой.

– Ну, как дела, Гордон? – спрашивает Вивьен, многозначительно оглядывая его с ног до головы.

– Я в отличном здравии, Вивьен. – Он засовывает руки в карманы и переминается с ноги на ногу. – Похоже, жизнь с чистого листа идет мне на пользу.

– Вы сюда выпить зашли? – хмурится Мелвин, поскольку Гордон чрезмерно загадочен.

– Не сегодня. Я просто хотел связаться с вами после известия о смерти Джанет. Все словно игнорируют электронную почту! Вивьен, нашли вы наконец свой конверт?

Гордон

Вместо ответа на его вопрос Вивьен поворачивается к остальным и закатывает глаза, а затем делает большой глоток своего отвратительного на вид напитка – несомненно, с сиропом и искусственным красителем. Гордон видит, насколько всех раздражает его присутствие, но ему сейчас не до того. Его внимание отвлекает стопка монет на столе перед Мелвином. Согласно исследованиям, на монетах скапливаются микробы, такие как кишечная палочка и сальмонелла. Из тех предметов, к которым люди прикасаются ежедневно (включая мобильные телефоны, губки для мытья посуды и пульты дистанционного управления), монеты – одни из самых страшных рассадников инфекции. Он почти может видеть, как маленькие бактерии огуречной формы ползут по монетам, словно сороконожки, и пытаются добраться до него, Гордона. С тяжелым вздохом он поднимает взгляд на Вивьен – та листает свой блокнот.

– Так вы нашли свой конверт? – снова спрашивает он, специально дыша носом и тем самым защищая себя от любых вирусов, которые его спутники могли невольно ему передать.

Вивьен медленно ставит стакан обратно на грязный стол и громко вздыхает. Почему она не может ответить на его вопрос прямо: «да» или «нет»?

– К сожалению, нет, Гордон, – наконец произносит она.

– С вашей стороны было очень неосмотрительно потерять такую важную улику, – замечает Гордон.

– Не разговаривай с ней так! – резко бросает Тристан и обращает на Гордона холодный взгляд голубых глаз.

– Все в порядке, Тристан, – касается его локтя Вивьен. – Я действительно сплоховала.

– Она не студентка, чтобы ее учить, знаете ли, – бормочет Тристан и хватает зеленый коктейль, чтобы шумно отпить через трубочку.

Гордон наблюдает за Тристаном. Вроде возраст уже не такой молодой, и интеллект при нем, а ведет себя, словно дочь-подросток у Гордона дома. Другими словами, он постоянно находится на грани истерики.

Затем он переводит взгляд на полицейского Мелвина, который весело потягивает светящийся напиток; затем на Вивьен – та хмуро листает блокнот. Вздохнув, он думает об Элизабет: она могла бы объяснить ему, как вести себя с этими людьми. Но Гордон не разговаривал с женой целых три недели и не видел ее уже несколько месяцев.

После похорон Мэттью, сидя в поезде, следующем до его дома, Гордон начал продумывать план действий. Он вошел на кухню, где Элизабет и Луиза сидели за кухонным столом друг напротив друга с большими кружками горячего шоколада, в котором плавали бело-розовые маршмеллоу. Они оба виновато посмотрели на него. Между ними лежали еще улики: баллончик крем-брюле и маленькая пластиковая баночка с шоколадным порошком. Он вздрогнул. Всего этого точно не было в кухонных шкафах, когда он утром проводил ревизию. Жена и дочь, должно быть, прятали от него сладости… Ладно, лучше обсудить дела поважнее. Отправив Луизу в ее комнату (она все еще сжимала кружку так, словно та приросла к ее руке), Гордон сказал Элизабет, что им нужно поговорить, и изложил свои планы просто и лаконично. К сожалению, он не нашел в ней понимания. Жена разрыдалась, прежде чем он успел договорить.

– Так ты меня бросаешь? – пробормотала Элизабет, промокая щеки салфеткой, которую дал ей Гордон.

– Ну… да. Но, думаю, это пойдет на пользу всем нам.

Он пытался успокоить ее, приводил статистику, но Элизабет была не в настроении слушать.

– У тебя другая женщина?

– Конечно нет! – воскликнул он, искренне испуганный этой идеей – добавить в свою жизнь еще один источник бесконечных стрессов.

– Будь со мной честен, Гордон: ты хочешь развода? – спросила Элизабет, когда поток

– О нет, нам стоит остаться в браке.

И он обнял жену за плечи, зная, что это утешит ее и вселит уверенность. Его исследования говорили, что разведенные мужчины, как правило, живут меньше.

Итак, на глазах у Элизабет (а глаза ее были в пятнах потекшей туши), он собрал маленький дорожный чемоданчик и покинул дом, который делил с семьей больше десяти лет. Он оглянулся и увидел, как из-под занавесок в спальне выглядывает рыжевато-русая челка Луизы. На секунду он вспомнил дочь пятилетней. Она каждый день махала ему рукой из этого окна, когда он уходил на работу. Но подросшая Луиза лишь бросила сердитый взгляд и исчезла. Уйти из дома Гордону было нелегко, но он намеревался неукоснительно следовать своему плану и чувствовал, что в конечном итоге переезд повысит его шанс на долголетие. Прожив несколько ночей в отеле (с самым высоким рейтингом гигиены, какой только смог найти), Гордон снял меблированную квартиру в пешей доступности от университета. Она находилась в новом доме, построенном всего два года назад. Хозяин заверил, что вся мебель только что куплена. Гордон прибыл в квартиру, вооружившись изобилием чистящих средств, а также новыми белыми простынями, полотенцами и некоторыми необходимыми расходными материалами. Он даже купил одну из тех ультрафиолетовых ламп, чтобы проверять пятна на матрасе и коврах – к счастью, везде было чисто. Из-за Элизабет их дом был полон ковров, подушек и всяких ярких безделушек. Особенно она любила красные, оранжевые и фиолетовые оттенки – которые, как любил шутить Гордон, напоминали ему о родовспоможении. Сам Гордон всегда любил белый цвет, или, если точнее, конкретный оттенок белого. Белый – это чисто и практично, и всегда хорошо видно, где что испачкалось. Поэтому он окружил себя всем белым и даже стал носить дома белый комбинезон, а также белый спортивный костюм – в тех редких случаях, когда выходил из квартиры. К сожалению, на работе его моду не поняли, ведь дресс-кодом для преподавателей всегда был костюм. Однако после университета он неизменно раздевался в дверях своей квартиры и надевал комбинезон.

Затем Гордон подготовил квартиру к работе, установив две новенькие белые доски и два набора маркеров для белых досок: один полностью черный, другой полностью красный. Черным маркером он вверху одной доски написал «Эксперимент „Серендипити“», а красным вверху другой доски – «Эксперимент 54». На первой доске он нарисовал круг, повторяющий форму обеденного стола, вокруг него написал имена семи участников и их числами рядом с каждым. Не хватало только числа Вивьен. Рядом с именем и числом Стеллы он написал: «непримечательна». Рядом с Мэттью: «самостоятельный». А рядом с Джанет: «избалована». Затем он аккуратно перечеркнул каждое из этих имен.

На второй доске он написал вверху 53, а ниже – три свои заповеди:

«Я буду серьезно относиться к своему числу».

«Я буду бороться со своим числом».

«Я не буду излишествовать».

Вдохновленный результатами эксперимента «Серендипити», Гордон планировал написать собственную работу, используя себя в качестве отправной точки исследования и стремясь превзойти число пятьдесят три. Что значит: дожить до пятидесяти четырех или дольше. Он пришел к выводу, что секретная научная группа выбрала его для своего эксперимента – она-то и задала ему цель. И он не только примет вызов, но и воспользуется их результатами для написания столь выдающейся научной работы, что та сделает его звездой в научном мире. Тогда уже они будут умолять его присоединиться к их группе.

С первой заповедью Гордон уже справился и теперь приступил ко второй: он не должен был проиграть своему числу. Начав с азов, он продвинулся в своем исследовании, прочитав, что женщины, как правило, живут на пять-десять лет дольше мужчин, при этом восемьдесят пять процентов людей, доживающих до ста, – это женщины. Отчасти это было связано с XX-хромосомой, которая позволяла женщинам реже страдать от заболеваний, связанных с генетическими мутациями (такими, например, как гемофилия), а также с более низким уровнем тестостерона, вызывающего агрессивное поведение у мужчин, что ведет к ДТП, дракам и тому подобному. Эти факторы были вне его контроля. Зато другие факторы он мог контролировать: риск развития сердечно-сосудистых заболеваний он снизит, питаясь полноценно, регулярно занимаясь спортом и сокращая потребление алкоголя. Все это плавно вело его к третьей заповеди. В отличие от жадной Джанет, он ни за что не поддастся перееданию. Гордон сделает ровно наоборот.

Еще в 1935 году некий ученый обнаружил, что крысам с жестко ограниченной диетой удавалось прожить на тридцать три процента дольше, чем считалось ранее. Аналогичные эксперименты на других животных, проведенные позднее, лишь подтвердили эту теорию. Снижая потребление калорий примерно наполовину, можно добиться увеличения продолжительности жизни втрое – поскольку снижались скорость метаболизма и повреждение органов свободными радикалами. Другими словами, организм становится здоровее, если переваривает меньше пищи. По этическим соображениям, эта теория еще не проверялась на людях, но у Гордона предостаточно научной базы и самоконтроля, чтобы стать идеальным подопытным. Его первым шагом было сокращение потребления калорий на пятьдесят процентов, что, как он надеялся, обеспечит ему ряд преимуществ, включая уменьшение риска раковых заболеваний, диабета и проблем с сердцем. Проще говоря, он будет съедать одни и те же блюда три раза в день, что даст ему в сумме тысячу триста калорий. На завтрак – вареное яйцо и один ломтик тоста; на обед – сыр, ржаные крекеры и нарезанное яблоко; а на ужин у него будет стейк из лосося с брокколи на пару́ и киви.

Его исследования также показали неоспоримую пользу силовых тренировок, поэтому Гордон вложился в несколько гантелей и тренажеров для использования в собственной квартире (он пришел к выводу, что потенциальный риск несчастного случая перевешивается физической пользой). Проживая с Элизабет, он каждый день ездил в университет на велосипеде. Теперь мысль о таком опасном путешествии привела его в содрогание. А ведь можно получить все те же преимущества, просто водрузив велосипед на подставку и не покидая квартиру. Чтобы освободить место для своего нового оборудования, он попросил арендодателя вынести обеденный стол.

Теперь Гордон ест, стоя у кухонной стойки. Каждый день после завтрака и после работы приступает к часовой фитнес-программе, чередуя езду на велосипеде и силовые тренировки. После десятиминутного отдыха он три минуты тридцать секунд выполняет идеальную стойку на голове, которая, как известно, снимает стресс, активизирует гипофиз и стимулирует лимфатическую систему.

И пока что все это творит чудеса, уверен он. Его кожа и волосы сияют, вздутий не наблюдается, и он чувствует себя моложе, чем когда-либо. Правда, он, кажется, немного похудел, но ему нравится собственный подтянутый вид, достигнутый благодаря силовым тренировкам. Он

– Должна признаться, я никогда не испытывала теплых чувств к Джанет, – говорит Вивьен, будто эта информация имеет какое-то значение. – Но меня впечатлило то, что я прочла о ее кампании. Она лично требовала нанимать больше моделей с разными типами фигур.

– Да, похоже, в ней было гораздо больше честности, чем на первый взгляд казалось, – кивает Мелвин.

– Вы так думаете? – фыркает Гордон.

Он вспоминает, как Джанет чуть не падала со стула, как масло от бургера стекало по подбородку и как она выставляла напоказ свои прелести перед Мэттью и Мелвином, что вряд ли говорит о порядочности.

И еще ему представляется, как она рано утром покидает квартиру какого-то мужчины в Ноттинг-Хилле, гордо шагает по улице в юбке, едва прикрывающей зад, и не думает ни о чем, кроме удовлетворения собственных низменных потребностей…

Гордон здесь не для пустых разговоров. Он не хочет слушать о достоинствах Джанет, сплетничать в грязных пабах или выслушивать чудаковатые теории Вивьен. Он здесь, чтобы вести наблюдение за гостями званого ужина, видеть, как они реагируют на свои числа, и фиксировать результаты эксперимента. Гости за ужином выдвигали всевозможные теории – от серийных убийц до экстрасенсов и самоисполняющегося пророчества. Как секретная научная группа организовала все эти смерти, Гордон не знает, но ему это и не важно. Это дело более серьезного масштаба. Во все времена человечество приносило жертвы во имя научного прогресса.

Через три месяца после переезда на новую квартиру в дверь кабинета Гордона постучал его начальник, профессор Лайнус Гудакр.

– Ваши дела идут хорошо, Гордон? – спросил он, без приглашения заняв стул напротив стола.

Гордон вздохнул и отложил статью, которую читал. Профессор Гудакр был ярым сторонником неформального общения и никогда не называл Гордона «доктором», словно тот не проработал пять лет в медицинском институте.

– Неплохо, спасибо, профессор, – кивнул Гордон.

Он-то всегда называл других полным титулом, надеясь, что они последуют его примеру. За последние пять лет это ни разу не сработало, но Гордон не собирался сдаваться.

– Просто Лайнус, пожалуйста. Я давно не видел вас в утренних передачах. Вы больше не снимаетесь? – спросил профессор Гудакр.

– О нет. Мне показалось, что я больше пригожусь в другом месте, – ответил Гордон, ошеломленный тем, что его начальник вообще смотрел «Утреннее шоу».

Профессор Гудакр понимающе кивнул, поправил бордовый галстук, затем наклонился через стол и взял газету из рук Гордона. Заметив чернила на большом пальце профессора, Гордон спросил себя, когда тот в последний раз мыл руки.

– Проект «Долголетие»… Вроде бы не ваша обычная область знаний.

– Нет, но я давно размышлял о том, как потребление калорий и физические упражнения могут влиять на продолжительность жизни, – на ходу выдумал Гордон.

Его начальник кивнул:

– О, интересно. Я мог бы вынести эту идею на рассмотрение совета директоров, посмотрим, сможем ли мы выделить вам грант.

– Это было бы… очень кстати, – ответил Гордон.

Наблюдая за тем, как профессор Гудакр покидает кабинет, Гордон заподозрил в нем члена той самой секретной группы. Профессор никогда не поощрял исследования Гордона и вообще не проявлял к ним никакого интереса. А теперь он здесь, предлагает финансирование и поддержку. И если так подумать, бордовый галстук мог быть знаком, разве нет? В студенческие годы галстук означал принадлежность к элитной группе, куда доступ открывался только по личному приглашению и только для самых влиятельных, умных студентов. Несмотря на отличную успеваемость и высоко оцененные исследования, Гордон ни разу не получил приглашения. Профессор Гудакр, тогда еще просто Лайнус, был на несколько лет моложе него – но внезапно он начал носить бордовый галстук. Имелась ли связь между секретной научной группой и группой студенческой? Гордону оставалось лишь дождаться от них явного уведомления. Он был уверен, что ждать осталось недолго.

Хотя его эксперимент до сих пор протекал без осечек, случались и промахи. Гордон винил в этом Элизабет. Каждую неделю она звонила ему с вопросами: как он себя чувствует, над чем работает, когда планирует в следующий раз увидеть Луизу… Гордон стал обнаруживать, что ее бесконечные вопросы сеют хаос в его чистом и спокойном уме. Как только он вешал трубку, то неизбежно начинал сомневаться в своей новой жизни, даже с нежностью вспоминал теплую двуспальную кровать (с уродливым фиолетовым покрывалом) в их спальне в Уондсворте. Иногда единственное, что помогает стереть из памяти прошлое, – это заказ отвратительной еды навынос в круглосуточной бургерной напротив; или большого фруктового пирога в пекарне, в зависимости от того, сладкого ему хотелось или соленого. Он вставал перед белой кухонной столешницей, упирался ногами в пол и сосредотачивался на том, чтобы съесть все блюдо до крошки. Затем позволял себе десять минут полежать на диване, поглаживая раздувшийся живот и представляя, как блюдо медленно проходит через пищеварительную систему. Затем Гордон шел в туалет, доставал из-под раковины зубную щетку и очищал свое тело от мерзкой грязи. Чувство вины, которое он всегда испытывал сразу после этого, очень мимолетно. Вслед за ним приходит чувство обновления, спокойствия, готовности день за днем продолжать эксперимент.

– Как поживает твоя дочь, Гордон? Луиза, верно? – вдруг спрашивает Мелвин.

На несколько секунд этот вопрос ставит Гордона в тупик. Он не помнит, чтобы называл этому человеку имя дочери…

– С ней все хорошо, спасибо.

На прошлой неделе они с дочерью бок о бок провели особенно неловкий час в кофейне рядом с квартирой Гордона. После почти двенадцати минут молчания Луиза оторвалась от телефона и выдала нечто, удивившее его:

– Так в чем же заключается твой новый проект? Мама говорит, что он нелепый.

– Ну, твоя мама не ученый, – резко бросил он, но затем посмотрел на дочь и заметил, что она ждет ответа.

Возможно, это был первый раз, когда она проявила интерес к его работе. Даже когда он появлялся в «Утреннем шоу», дочь не удосужилась посмотреть ни единого выпуска. Гордон глубоко вздохнул и рассказал ей о своем эксперименте. О снижении калорий, силовых тренировках, медицинских анализах и даже о стойке на голове. После этого у нее над носом появились две морщинки (точно такие же, как у него, понял он). Луиза начала было говорить, но осеклась.

– Ну что? – спросил он.

Признаться, он не планировал посвящать ее в такие подробности. Но Гордон совсем никому об этом не рассказывал, а оказалось, что поделиться было приятно.

– Просто… я подумала: какой смысл жить дольше, когда ты один, вдали от меня и мамы? Для чего ты живешь?

Гордон не

Он лезет в карман за антибактериальным спреем, но рука находит конверт и сложенный листок бумаги.

– Мелвин, я взял это на званом ужине, – говорит Гордон, кладя конверт на стол. – Наверное, мне следовало отдать его раньше, но вы, похоже, не заинтересовались его содержимым. В любом случае вам решать.

– Большое спасибо, Гордон, – бормочет Мелвин, лишь мельком взглянув на конверт.

– Он все это время был у вас! – восклицает Вивьен.

– Вы лезете не в свое дело, – вторит ей Тристан.

– А вот это покажется вам еще интереснее, – говорит Гордон Мелвину, игнорируя возмущение Вивьен и Тристана, и кладет сложенный листок бумаги поверх конверта.

– Что это? – спрашивает Тристан.

– То, над чем я работаю. Теория о том, как уединенное существование в сочетании с малокалорийной диетой и физическими упражнениями помогают обрести долголетие, – отвечает Гордон. – Это действительно творит для меня чудеса. Давно я не чувствовал себя таким здоровым!

Мелвин поднимает листок и хмурится, бегло просматривая информацию, которую Гордон аккуратно записал для него. Затем отбрасывает его и пожимает плечами:

– Ценю заботу, Гордон, но такое не для меня. Если мое число скоро придет, значит так тому и быть.

Гордон смотрит на Мелвина, на мгновение лишившись дара речи. На этом листке – результаты месяцев исследований и тщательных экспериментов. Скоро эта информация окажется на первых полосах всех газет и сделает Гордона известным в своей области. И посмотрите-ка, Мелвин едва ли удосужился взглянуть на нее! Впервые за сегодня он внимательно рассматривает полицейского. Рукав его рубашки испачкан; в кресле он сидит подбоченясь, запрокинув голову назад, словно ему лень ее держать. Белки его глаз начинают желтеть – верный признак заядлого пьяницы. Этот человек не заслуживает того, чтобы пользоваться плодами труда Гордона. Он отвратителен, как и та Джанет. Слабак Мэттью и грубиянка Стелла тоже были ненамного лучше.

– Разве вы не понимаете? Нам нужно сделать выводы! – кричит Гордон. – Я дал вам шанс, а вы его упустили!

Он поворачивается и выходит, не оглядываясь, из паба.

Мелвин

Мелвин видит, как Гордон в его нелепом спортивном костюме выскакивает из паба, сжимая в руке листок бумаги.

– Что это было? – спрашивает он у Вивьен и Тристана.

– Понятия не имею, – отвечает Вивьен. – Только представь себе, что твой конверт все это время был у него!

– Да и ладно, – пожимает плечами Мелвин.

– Тебе совсем неинтересно, что внутри? – спрашивает Вивьен.

– Я все ему уже сказал. Пусть жизнь ведет меня туда, куда ей надо. Я просто плыву по течению.

– Знаешь, как говорят: «Зло существует, покуда хорошие люди бездействуют», – бормочет Тристан, но Мелвин едва различает, что он говорит.

– Ну, это для меня новость.

– Похоже, доктор Гордон пытается бороться со своим числом с помощью науки, – говорит Вивьен. – Полагаю, его нельзя винить. Мы уже потеряли троих из группы, и его число не за горами.

– Возможно, тебе стоило его послушать, – обращается Тристан к Мелвину, устремив на него ледяные голубые глаза. – Вдруг он действительно придумал, как обойти злой рок.

Раньше Мелвин не замечал, какого они цвета, ведь глаза Тристана настолько бледные, что радужка почти сливается с белками.

Мелвин пожимает плечами, берет со стола брошюрку – дань уважения Джанет – и листает ее. Ему попадается чудесное стихотворение из фильма «Четыре свадьбы и одни похороны». Пока взгляд скользит по знакомым словам, Мелвин невольно слышит их с восхитительным шотландским акцентом – так, как читал персонаж Джона Ханны.

Вдруг его телефон пищит. Сообщение. Кристиан.

Мы в бистро. Где ты?

Он смотрит на часы. Уже почти полдень. В десять утра, когда он решил сразу же отправиться в паб, его тело уже гудело от «Егермейстера» и «Ред булла». Но теперь сладкий коктейль ударяет в желудок, и Мелвин думает пообедать, чтобы замаскировать неизбежное похмелье. Однако его вдруг слегка подташнивает. Остается только одно.

– Кто-нибудь хочет выпить чего-нибудь по-настоящему крепкого, в более приятной атмосфере? – спрашивает он Вивьен и Тристана. – Я знаю одно местечко за углом.

– Извини, не могу. У меня дела, – отвечает Тристан, так резко отодвигая стул, что тот сминает ножками ковер.

– До субботы? – тихо спрашивает его Вивьен.

Она и Тристан обмениваются взглядами; интересно, какие у них секреты?

– Ага, в понедельник начинается большой проект. Нужно с ним поторопиться. – Он быстро целует Вивьен в щеку и машет рукой Мелвину, прежде чем выйти за дверь.

– Ну что, Вивьен? Попрощаемся с Джанет как следует? – спрашивает Мелвин.

– Ну, давай, – кивает она и идет вслед за ним.

* * *

Вивьен сидит на скамейке рядом со столиком у двери, пока Мелвин заказывает им напитки. Бармен приветствует его как дорогого друга. Он ко всем так здесь относится или же помнит Мелвина по какому-то вечернему загулу? Мелвин всматривается в лысую голову бармена, его очки в полукруглой красной оправе, алый костюм и ярко-желтый нагрудный платок и пытается найти в воспоминаниях этот довольно эпатажный образ. Ничего не находит, вежливо кивает и просто делает заказ. В кармане вибрирует мобильный. Снова Кристиан. Он быстро сбрасывает звонок, но бармен успевает это заметить.

– Прячемся от кого-то? – усмехается он. – Шалун, значит?

– О, ничего особенного, – бормочет Мелвин, быстро давая мужчине двадцатифунтовую купюру с целью закончить разговор.

Пока бармен отсчитывает сдачу, Мелвин печатает сообщение Кристиану:

Я еще на поминках Джанет. Все очень расстроены! Позвоню, когда всё закончится.

Ответ появляется почти мгновенно:

Бедный мой! Держись. Увидимся позже. Целую.

Мелвин вздыхает, выключает телефон и убирает его обратно в карман. Он несет напитки к столику. Отчего-то Вивьен с любопытством смотрит на него.

– Твой друг? – спрашивает она, кивая на бармена, который протирает барную стойку, не сводя с него глаз.

– Никогда его не встречал. – И Мелвин поднимает бокал: – За великолепную Джанет! Рай только что обрел очень озорного ангела.

Они чокаются, Мелвин пробует пиво и вздыхает. Сколькими бы дорогими и интересными винами ни потчевал его Кристиан, ничто не сравнится со старой доброй пинтой.

– Это просто трагедия. Билл выглядел опустошенным. Он явно понятия не имел, чем она занималась в ту ночь, – говорит Вивьен. – Для меня браки – настоящая загадка.

Они какое-то время молчат; затем Мелвин вспоминает кое-что:

– Вообще-то, я знаю такое о смерти Джанет, что показалось мне странным.

Вивьен отставляет вино и сосредотачивает все внимание на Мелвине.

– И что же?

– Ну, я был очень удивлен, когда узнал, кто первым появился на месте трагедии… – поддразнивает

– Кто?

– Джайлз, – отвечает Мелвин и ждет, пока Вивьен сложит все воедино.

Она откидывается на скамейке, скрещивает руки на груди. И тут ее осеняет. Она снова выпрямляется, восклицает:

– Это же… ее зять? Муж Кэролайн с поминок?

– Он самый, – кивает Мелвин, не сдерживая широкой улыбки.

– Так вот где она все-таки была! О Джанет! Из всех мужчин в Лондоне – этот! – сокрушается Вивьен, затем лезет в объемистую сумку и достает блокнот.

– Он был потрясен, но я бы не сказал, что опустошен, – пытается Мелвин хоть как-то успокоить Вивьен новой крупицей информации.

– Это соответствует теории, над которой я работаю. – Вивьен листает блокнот. – Прозвучит странно, но мне интересно, не служит ли смерть Джанет закономерным следствием ее поведения.

– Все улики и здесь указывают на несчастный случай. Вероятно, она выбежала из его дома после любовной ссоры – и прямо на дорогу.

Вивьен поджимает губы и вздыхает:

– Я все думаю о ее выпивке, еде, флирте… О ее обжорстве.

– Так…

Она открывает блокнот и показывает Мелвину круглый набросок с семью животными, рядом с каждым из которых красным выведены слова.

– Помнишь, мы говорили о черно-белой картине на стене в «Серендипити», с такими же изображениями на столе? Так вот, я узнала, что это очень старое изображение семи смертных грехов.

– Типа, гордыня, похоть, обжорство и все такое?

– Там было семь картинок и семь гостей, – Вивьен указывает на каждый рисунок в своем блокноте. – У Джанет была изображена свинья, набивающая себе рот, и это изображение… Угадай чего?

– Обжорства?

– У Стеллы была ящерица со свитком, символизирующая жадность; у Мэттью – баран, злобно смотрящий на овцу, и это похоть; у Гордона – павлин, символ гордыни; а у Тристана – две дерущиеся собаки, что значит «гнев».

– А у меня? Кот, курящий трубку?

– Вероятно, это лень, Мелвин, – с гримасой отвечает ему Вивьен.

– Ну, я никогда не считал себя ленивым, – качает головой Мелвин.

– Нет, ты совсем не лодырь. Но я сверилась со словарем и узнала, что лень также может означать бездействие. Желание, чтобы все шло своим чередом.

– Ха! Что ж, возможно, хозяин званого ужина знает меня лучше, чем я сам, – говорит Мелвин и трет глаза: он слишком устал для всего этого.

– Не все изображения сходятся, – продолжает Вивьен. – Стелла действительно была жадной или просто гордой? И я бы никогда не назвала Тристана злым.

Мелвин вспоминает многочисленные проблески едва сдерживаемого гнева, которые он видел у Тристана. Сжатые кулаки и челюсть, язвительные комментарии и испепеляющие взгляды. Но Мелвин не хочет поощрять очередную безумную теорию Вивьен. После похорон Мэттью Вивьен засыпала его просьбами помочь с ее «расследованием». Чтобы успокоить ее, Мелвин ответил, что разговаривал с владельцем «Серендипити»; тот утверждал, что не смог найти контактные данные арендатора ресторана под званый ужин. После этого Вивьен писала ему каждые несколько дней. Спрашивала о записях Джанет, о том, как работает видеонаблюдение, даже запрашивала копии полицейских отчетов о смерти Мэттью и Стеллы. Иногда он просто отвечал, что его начальник запретил делиться информацией, иногда говорил, что ничего не нашел, а иногда просто удалял ее сообщение.

– Если тебе от этого станет легче, то моя – зависть. Ее называют «гнилью костей». – Вивьен вздрагивает. – Возможно, меня ждет худшая из смертей.

Мелвин впервые видит страх на ее лице.

– Ты должна забыть о числах, – тихо говорит он. – Это сведет тебя с ума. Лучше просто живи своей жизнью.

– Знаю, но это меня гложет. Моя жизнь сейчас богаче и насыщеннее, чем когда-либо, и от этого я еще больше боюсь, что ее отнимут, когда я меньше всего этого жду, – признается она.

Мелвин кладет большую руку на маленькую руку Вивьен и улыбается ей.

– Другая часть моей теории семи смертных грехов заключается в том, что хозяин ужина – убийца – и есть тот самый дьявол на картинке, – лепечет Вивьен.

– Давай я тебе подыграю, – вздыхает Мелвин. – Так кто же дьявол?

– Кто-то вне группы, кто-то, кто знает каждого из нас по отдельности, кто-то, кто организовал званый ужин, а теперь убивает нас одного за другим, – отвечает Вивьен. – И, держу пари, он был поблизости во время ужина. Вероятно, наблюдал за нами.

– То есть…

– Может, в домах вокруг «Серендипити» установлены камеры видеонаблюдения, и там кто-то прячется? – предполагает Вивьен. – Или злодеем мог быть кто-то из официантов, шеф-повар?

– Ладно-ладно, Вивьен, – медленно кивает Мелвин. – Я еще раз поговорю с владельцем дома. Посмотрим, что смогу выяснить.

– Я вернусь на Сальвейшн-роуд, пойду по квартирам, поговорю с соседями, – говорит Вивьен.

Мелвин откидывается на спинку стула, его внезапно накрывает волна усталости.

– Есть шанс, что ты про это забудешь? – спрашивает он.

– Нет, у меня слишком много незаконченных дел. Но, Мелвин, я должна спросить: что происходит? Ты ужасно выглядишь. Ты правда ночью отдыхал? Мэри с тобой, верно, не было.

– Нет, не было, – устало отвечает Мелвин; даже голова его кивает так, словно шея устала держать ее и всю ту ложь, что он в себе накопил.

– Тебе не обязательно мне рассказывать, – сочувственным тоном уверяет его Вивьен. – Люди переносят болезни по-разному. Мэри снова очень плохо?

Мелвин смотрит на нее, взвешивает варианты и решает сказать правду. Это будет для него новым вызовом.

– Нет, на самом деле у нее все хорошо, – признается он, представляя, как ее щеки снова наливаются румянцем, когда она смеется, что в последнее время случалось часто.

Первые месяцы лечения Мэри кажутся давним сном. Мелвин с ностальгией вспоминает двойную жизнь мужа-утешителя Мэри и неопытного любовника Кристиана. Он чувствовал себя желанным и нужным им обоим. Это было изнурительно и воодушевляюще в равной степени. А потом случилось нечто удивительное: рак Мэри отреагировал на лечение «как по волшебству», как сказал ее терапевт, чем заставил Мелвина здорово понервничать. Лечение удалило все следы рака, ей больше не требовалась лучевая терапия. Эта новость воодушевила Мэри. Из сгорбленной, болезненно худой женщины она расцвела, заново обретя смысл жизни и силы. Она уговорила его заняться танцами в здании муниципалитета и обсуждала с ним возможность трехмесячного кругосветного круиза после выхода Мелвина на пенсию. Мэри постоянно строила планы, затевала ужины, планировала отпуска, заводила новые увлечения, генерировала новые идеи. Все это радикально отучило его от ранних возвращений домой, и поводы он выдумывал самые разные. А выздоровление Мэри привело к тому, что Кристиан постоянно спрашивал: «Когда же ты расскажешь ей?» Кристиан уже делал перестановки в своей квартире, готовясь к переезду Мелвина. Если Мелвин не был вовлечен в бесконечные планы Мэри, то отбивался от бесконечных вопросов Кристиана. Его мозг постоянно находится под атакой. Все, чего он хочет, – тишина, покой,

– Тогда в чем дело? – спрашивает теперь Вивьен.

– Во мне. Я встречался… с другим, и все вышло из-под контроля, но я просто не знаю, как все это распутать.

– С Кристианом, да?

– Как ты поняла?! – Мелвин в шоке.

– По изменившейся внешности, ночным загулам, твоей улыбке, когда ты говоришь о нем…

И Мелвин понимает, как же был глуп, думая, что ведет себя сдержанно, что годы работы в полиции научили его прятать эмоции. Эмоции все равно нашли выход. Мэри тоже уже заметила? Она просто притворяется, что дружит с Кристианом, выжидая момента, чтобы разоблачить их обоих?

– Я собирался рассказать ей после похорон Мэттью, все спланировал заранее, но в тот вечер она сообщила, что рак вернулся, и я не смог с ней так поступить, – объясняет он, внезапно отчаянно желая, чтобы Вивьен поняла, что он не такой уж плохой человек.

– Ну, молодец, Мелвин, – улыбается Вивьен. – Но теперь, когда худшее позади, возможно, пора признаться. Вдруг она воспримет это лучше, чем ты думаешь. В конце концов, вы столько лет женаты, она наверняка знает тебя как облупленного.

– Самое худшее, что за последние несколько месяцев Мэри и Кристиан стали друзьями, – признается он.

Под «мы» в сообщении Кристиана на самом деле подразумевались он сам и Мэри. Мелвин с трудом верит, в какую ситуацию он себя втянул. Будто в сюжет какой-то надуманной американской романтической комедии из тех, что любила Мэри. Его жена и любовник подружились. Они стали по-настоящему хорошими друзьями. На самом деле Мелвин порой гадает, не предпочли ли они друг друга самому Мелвину.

Он ждет потрясенного ответа Вивьен. Но вместо этого чувствует, как скамейка начинает трястись. В недоумении он открывает глаза и видит на щеках Вивьен слезы. Она смеется? Она действительно смеется над его жалкой жизнью.

– Ой, прости, Мелвин! Мне не следует смеяться, – задыхается она. – Дело не в тебе – дело в жизни. У кого-то где-то чертовски хорошее чувство юмора!

И тут отчаяние Мелвина сменяется истерикой, и он тоже смеется. Другие посетители косятся на крупного мужчину и крошечную женщину, покатывающихся от смеха. Их плечи прижаты друг к другу, они поддерживают ослабевшие от смеха тела друг друга, чтобы не упасть. Все это и впрямь до трагичного смешно.

В поисках новых увлечений и в знак возрождения своей социальной жизни Мэри однажды вдруг решила пригласить Кристиана на ужин.

– Хочу познакомиться с коллегой, о котором ты все время говоришь, – сказала она.

Мелвин с тревогой всмотрелся в лицо супруги: она подозревает их? Но увидел лишь милую, невинную улыбку.

Итак, Мэри приготовила лосося с молодым картофелем и яблочный крамбл («Вы, полицейские, те еще едоки»), а Кристиан приехал ровно в половину восьмого, одетый в светлую джинсовую рубашку и овеянный потрясающим ароматом, с бутылкой его любимого красного вина. Мелвин никогда так не потел, как во время этого застолья. Он был удивлен, как ни Мэри, ни Кристиан не заметили, что он каждые несколько минут промокал лоб, прижимая руки к бокам, чтобы скрыть влажные пятна. Но нет – они слишком хорошо проводили время, и им не было дела до мучений Мелвина! Кристиан внимательно следил, чтобы стакан Мэри всегда был полон; Мэри расспрашивала Кристиана о его детских балетных тренировках («Ты не говорил мне, что твой напарник тоже танцор!»). К концу вечера они вдвоем кружились по гостиной под аккомпанемент «Щелкунчика» из старой стереосистемы, а Мелвин мрачно потягивал пиво. После полуночи Мэри поцеловала Кристиана на прощание и чуть не упала в объятия Мелвина, хихикая: «Будь я на двадцать лет моложе, у тебя появился бы повод для волнения!» Хихикая! Мелвин надеялся, что знакомство состоялось и причин встречаться снова тем же составом больше нет; но, на его удивление, Мэри и Кристиан втихомолку обменялись номерами телефонов и договорились вместе сходить на балет.

– О чем ты думал?! – возмущенно спросил он Кристиана, но тот не разделял опасений Мелвина.

– Она прекрасная женщина, Мелвин. И теперь она не будет возражать, когда ты скажешь, что сходишь выпить со мной и так далее. В конце концов, это всего лишь поход на балет.

Но этим походом все не ограничилось. Последовали выставка истории танца в Музее Виктории и Альберта, затем ланч, дегустация вин на Боро-маркете и регулярные воскресные ужины у них дома. Иногда они даже не утруждались сообщить Мелвину о своих планах – как, например, сегодня. Он думал, что увидится вечером с Кристианом, а не с ними обоими. В последнее время он замечал, как они шепчутся друг с другом, а потом резко замолкают при его появлении, а на днях случайно услышал разговор Мэри с Кристианом по мобильному: «Кого пригласим из полиции?» У Мелвина скрутило живот, когда он понял: они, наверное, планируют в следующем месяце вечеринку-сюрприз в честь его шестидесятилетия.

– Сказать правду никогда не поздно, Мелвин, – говорит Вивьен.

Но Мелвин знает, что уже слишком поздно. Он опоздал с этим на годы.

– И где же, по ее мнению, ты проводишь эти вечера? – спрашивает Вивьен.

– Пропадаю на корпоративах или тренировках.

– Если твое число и впрямь приближается и мы не сможем вовремя остановить виновного, ты оставишь после себя много боли. Ты ведь не хочешь этого, правда? Тристан прав: иногда бездействие – хуже всего.

– С ним все в порядке? Я про Тристана. Он сегодня выглядел таким несчастным, – спрашивает Мелвин.

– У него свои проблемы. – Вивьен скрещивает руки на груди. – Вот почему я не рассказала ему о теории семи смертных грехов. Вдобавок он наверняка решит, что я окончательно и бесповоротно спятила.

Мелвин вздыхает:

– Может, мы все спятили.

– Почему бы тебе прямо сейчас не открыть конверт вместе со мной? – внезапно предлагает Вивьен.

Мелвин пристально смотрит на нее, видит эти яркие голубые глаза. Пожимает плечами и достает конверт из кармана.

– Похоже, Гордон заглянул внутрь, прежде чем отдать его мне.

Конверт явно был вскрыт и запечатан заново.

– Не удивлена.

– Сделай это сама, – просит Мелвин.

Вивьен берет у него конверт. Переворачивает его и начинает открывать.

– Готов?

Он кивает.

– «Ты умрешь в шестьдесят один».

– Мне почти шестьдесят, – Мелвин смотрит на число: шестьдесят один.

Хотя, честно говоря, еще два года на этой планете прямо сейчас кажутся каторжным сроком. Мелвин не понимает, как можно продолжать так жить, но и альтернативы не видит.

– Не возражаешь, если я оставлю его себе? – спрашивает Вивьен.

– Думаешь, там подсказка?

– Возможно, – отвечает она и засовывает конверт в сумку.

Затем Вивьен извиняется и уходит «припудрить нос», так что Мелвин пользуется случаем и снова включает телефон. У него еще два пропущенных от

Вчера было весело. Давай повторим как-нибудь? Н.

Мелвин делает быстрый вдох и представляет себе массивные, веснушчатые плечи и очаровательный пивной живот. Н? Натан или, может быть, Ноэль? Чего Мелвин не сказал Вивьен, так это того, что он не был с Кристианом прошлой ночью. Кристиан работал допоздна, а Мэри навещала друзей, поэтому Мелвин отправился тусоваться один. В одном из неприметных гей-баров он поболтал с Натаном-или-Ноэлем о регби (Кристиана не интересовал спорт). От пива они перешли к «Егермейстеру» и «Ред буллу» и очутились в ирландском пабе, чей владелец – знакомый нового друга Мелвина – угостил их кокаином. Не успел Мелвин опомниться, как на следующее утро проснулся в незнакомом доме где-то недалеко от Финчли, и каждая клеточка его тела источала стыд. Бросив мужчину спящим, Мелвин собрал одежду и поймал такси, чтобы укатить прямиком на поминки по Джанет.

Видя, что Вивьен возвращается к столику, он удаляет сообщение. Возможно, пора наконец задуматься о своем числе. Но хаос в личной жизни и так дает предостаточно поводов для беспокойства…

– Еще вина, Вивьен? – спрашивает он.

Лекция

Май 2017 года

Восемь месяцев спустя

Вивьен

Мужчина сморкается в белый платок и разглядывает меню сквозь очки.

– Что же выбрать, что же выбрать… – бормочет он и дважды шмыгает носом.

– Думаю, я возьму морского окуня, – решает Вивьен, заправляя за ухо прядь блестящих волос.

В то утро Кэт настояла на походе в парикмахерскую, где Вивьен выдержала три долгих часа мелирования, стрижки и различных «процедур», которые, по общему признанию, сделали невозможное и усмирили ее вьющиеся волосы. Вивьен не уверена, что после первого мытья волосы сохранят свой вид, но сейчас она все время их трогает. Взглянув на спутника, она пытается игнорировать внутренний голос, твердящий: все твое преображение впустую. Но она обещала Кэт дать ему шанс.

– Недавно я прочитал интересную статью о содержании ртути в сибасе, – бормочет он, обращаясь скорее к себе, чем к Вивьен. – На всякий случай возьму карри с тофу.

«Безвкусный тофу довольно точно тебя описывает», – думает Вивьен, но просто улыбается и заказывает сибаса с большим бокалом вина. Затем она тихонько усмехается, но тут же маскирует смех под кашель, вспоминая, как Тристан догадался о вегетарианских предпочтениях ее спутника («Судя по тому, что ты о нем говорила, он явно закажет тофу»). Его проницательность не знает границ.

– Я так понимаю, вы журналистка? – спрашивает ее спутник и снова шмыгает носом.

– Да, много лет я работала в женском журнале, но в прошлом году благодаря моему другу Тристану запустила собственный сайт. Он весьма популярен, на нем я освещаю очень интересные темы… – говорит Вивьен, всегда готовая рассказать о своем детище.

Она размышляет, стоит ли рассказать ему о последних популярных материалах на ее сайте: «Как заниматься знойным сексом в шестьдесят» и о дневнике бабушки-стриптизерши.

– О, а я избегаю интернета как огня, – перебивает ее спутник (Айан, кажется?). – Наш офис-менеджер все пытается записать меня на курсы, но я предпочитаю старую добрую бумагу, ручку и поход в библиотеку.

– Ну что ж, – пожимает плечами Вивьен, разворачивая и складывая салфетку. – А где вы работаете?

Она пытается слушать, правда пытается, но теряет интерес уже через десять минут беседы о тонкостях бухгалтерского учета в страховой компании. Ее взгляд скользит к соседнему столику – там молодая пара, взявшись за руки, возбужденно перешептывается, на безымянном пальце девушки сверкает бриллиант. От них веет молодостью, любовью, уверенностью. Впереди их ждут свадьба, прекрасные дети, счастливая жизнь, и Вивьен чувствует, как в ее животе вздымается злобная волна. Нет! Она не позволит зависти взять верх. Прочь, зависть, тебе здесь не место! Образ орла с весами часто всплывает в ее памяти. Он заставляет ее задуматься о прошлом. Часто ли она завидовала людям? Ответ напрашивается только один: да, часто. Она завидовала всем этим молодым редакторам-мужчинам, которых продвигали по службе; завидовала Кэт, да и остальным коллегам моложе себя; завидовала друзьям с их семьями и детьми. Вивьен борется с завистью каждый божий день, но надеется, что за два года, прошедшие после «Серендипити», она смогла по большей части избавиться от зависти и изменила жизнь к лучшему. Девушка вдруг смотрит на нее, и Вивьен улыбается ей. Инстинктивно та улыбается в ответ, но затем быстро поворачивается к своему жениху.

«Сосредоточься лучше на собственном ухажере, Вивьен…»

– У вас есть дети? – спрашивает она, когда официант приносит им еду.

Придется пробыть в обществе этого мужчины, пока она не расправится со своим морским окунем.

– Да, у меня дочь. – Улыбка мелькает на его тонких губах. – Она довольно образованная, скоро защищает докторскую по экономике, а еще изучает японский бизнес. Надеется после учебы переехать в Японию.

– О, наверняка вы будете скучать по ней.

– Да, конечно, но она, без сомнения, станет приезжать на Рождество. Мы не очень сходимся во взглядах. Она тяжело перенесла наш развод, так что, пожалуй, видеться с отцом раз в год ей вполне достаточно, – говорит он, сосредоточенно накалывая тофу на вилку.

Вивьен уже собирается рассказать о Кэт и Чарли – своей приемной дочери и внуке, каковыми она их теперь считает, – но чувствует, что для спутника эта тема интересна даже меньше, чем ее сайт. Возможно, ему так же скучно, как и ей самой. Дома она непременно убьет Кэт. С тех пор как та нашла старую фотографию Джеймса и уговорила Вивьен рассказать ей эту историю, она преисполнилась решимости вернуть Вивьен «на сцену свиданий». Хотя Вивьен не уверена, что когда-либо всходила на эту сцену. Выражение Кэт ассоциировалось у нее с пьесой, где все персонажи загримированы и исполняют короткие танцевальные номера – вот в чем весь смысл свиданий, по ее мнению.

Сначала Кэт предложила Вивьен зарегистрироваться на сайте знакомств, но та тут же отклонила предложение. Тогда Кэт начала сама искать ей пару. Этого Айана удалось поймать в автобусе. «Он высокий, симпатичный, немного напоминает Роберта Редфорда», – взволнованно описывала она. Два свидания вслепую окончились провалом. Сидни с накладками на лысине и искусственным загаром все время потчевал Вивьен рассказами о турецком отеле, куда он ездит три раза в год; Винсент флиртовал с молодой официанткой и постоянно проверял телефон, громко смеялся над сообщениями и печатал ответы, пока Вивьен пыталась поддержать светскую беседу. Она поклялась, что нынешнее свидание будет последним. И ее, конечно же, не удивило, что этот мужчина похож на Роберта Редфорда так же сильно,

Когда Вивьен в восемнадцать лет устроилась секретаршей (что было и радостно, и удивительно, ведь она печатала и стенографировала со скоростью черепахи), мать повела ее покупать нарядные блузки и юбки-карандаши для офиса. Мать грозила дочери пальцем в зеркале универмага, наставляя ее «держаться подальше от офисных парней, от них только проблемы». Вивьен закатила глаза: ее мать-француженка жила с мыслью, что английские мужчины лишь немногим лучше пещерных людей. Вивьен предполагала, что этот вывод основывается на ее немногословном отце, который всю жизнь провел в трех позах: стоя у заводского конвейера со свечами зажигания, дома сидя в кресле и лежа в кровати. И за целый день – максимум пара десятков фраз. Но Вивьен хотела лишь подзаработать и накопить опыт, чтобы подать резюме в журнал. Однако она не провела в офисе и четырех дней, как появился Джеймс – его вызвали починить ее заклинившую пишущую машинку. Сильные пальцы за считаные минуты снова завели аппарат.

– Вот так, мисс, – добродушно улыбнулся он, на долю секунды встретившись с ней карими глазами.

У Вивьен вдруг пересохло во рту, и она пожалела, что забыла помыть голову утром.

– Он умелый, но мне жаль его жену. Вот так взял и бросил ее после двух лет брака! – проворчала женщина рядом с Вивьен, когда Джеймс ушел.

Вивьен не обращала внимания на офисные сплетни; она просто была рада, что кто-то спросил, как у нее дела, и выслушал. Женщины в офисе, все гораздо старше ее, обращались к ней только за тем, чтобы указать на ошибки в письмах и снисходительно похвалить за умение заваривать чай. Однажды Джеймс увидел, как она рыдает на задней лестнице, тут же умчался и вернулся с чашкой молочного чая и тарелкой имбирно-орехового печенья. Затем он поцеловал ее. Она была так ошеломлена, что рассмеялась, прежде чем ответить на поцелуй. Ее самый первый поцелуй. Он водил ее в кино, в бар в Сохо, где она пробовала шампанское в изящных бокалах из «ревущих двадцатых», и знакомил со всевозможными экзотическими блюдами. Ее мать ошибалась… пока не оказалась права. Через два месяца после их знакомства Джеймс вошел в офис бледный и потрясенный.

– Она нас подозревает, – прошептал он.

Им удалось улизнуть на прогулку, и он сообщил, что утром уволился с работы, поскольку его жена Сью требовала снова съехаться с ним в Вулвергемптоне. Вивьен не могла во все это поверить. Он говорил ей, что живет отдельно от жены, и она ожидала их скорого развода, но оказалось, что это было лишь временное соглашение. Все было временным, включая ее саму. Вместо того чтобы разрыдаться и устроить сцену, Вивьен словно оцепенела. Она поймала себя на том, что, следуя просьбе Джеймса, машинально идет обратно в офис и садится за новое письмо. Ей не хотелось выставлять себя восемнадцатилетней дурочкой. В глубине души она надеялась, что он передумает, но на следующий день его стул остался пустым. И на следующий день, и на следующий… Вот и все, о чем она рассказала Кэт. Вивьен все еще не была готова делиться травмирующим, душераздирающим, перевернувшим ее жизнь финалом этой истории.

– Какой гад! – воскликнула Кэт. – Женатый мужчина – и так приударить за невинной девочкой-подростком!

– Знаю, все выглядит именно так, но на самом деле нет. Он был всего на несколько лет старше, и мы провели вместе много радостных дней. Более того, я чувствовала… что он меня берег. – Вивьен пожала плечами, не в силах описать по-другому это ощущение.

– И с тех пор ты ни с кем не встречалась? Все эти годы? – поинтересовалась Кэт.

Вивьен тихо возгордилась: хороший журналист всегда знает, что нужно продолжать копать, пока не обнажится истина.

– Ну, я, конечно, не была монахиней…

Она покраснела, вспомнив те затерянные выходные на Корфу, блестящую загорелую спину и сколотый передний зуб; затем – строителя из Истборна с удивительно нежными руками.

– Но никого похожего на Джеймса я так и не встретила, – добавила Вивьен. – А я искала, поверь. Годами искала, но в конце концов решила, что у каждого в жизни бывает всего одна настоящая любовь, и ею был Джеймс. Тристан, кстати, согласен. Он говорит то же самое о своей Элли.

– Тристан просто не хочет, чтобы ты посвящала время кому-то еще, – поддразнила Кэт, а Вивьен закатила глаза.

С тех пор как Вивьен и Тристан просидели весь ее день рождения, склонив головы друг к другу и погрузившись в разговор, Кэт постоянно шутит, что Тристан – ее «мальчик-игрушка». Помимо воскресных встреч они часто виделись и в середине недели – ужинали в Сохо или ходили в кино. У них оказались удивительно схожие вкусы в кино. И в сериалах. И в книгах.

Кажется, Вивьен и Тристану постоянно есть о чем поговорить, и он всегда с нетерпением ждет ее мнения. Вивьен давно не чувствовала себя так. Тристан рассказывал ей и о своей жизни. У него талант превращать даже самый неприятный момент в забавный, например, когда он процитировал друзьям Элли фразу «кто не умеет, тот учит», или когда он волонтерил на модном блогерском мероприятии, а его назвали «IT-троллем». Теперь, когда в ее жизни есть Тристан, Кэт и Чарли, Вивьен больше никто не нужен. Но Кэт не хочет с этим мириться.

– Я не сдамся! – твердит она. – Я найду тебе мужчину. К тому же никто из нас не молодеет.

Вивьен только вздыхает:

– Ладно-ладно, вряд ли это сильно повредит.

* * *

Вивьен вся отдавалась новой светской жизни, но она не могла полностью изгнать страх перед своим числом. Более того, постепенно это число начало отдаваться звоном в ушах. Вот почему два месяца назад она договорилась с Тристаном о встрече в кафе недалеко от «Серендипити».

«Мне нужна твоя помощь кое с чем», – написала она ему.

Он приехал с ноутбуком, очевидно полагая, что она имела в виду помощь с сайтом.

Когда они заказали чай и торт на двоих, Вивьен достала свой блокнот.

– Что это? – спросил Тристан, указывая на список имен внизу страницы.

– Дьяволы, – покраснела она.

– Что ты имеешь в виду?

– Я все думала о возможных подозреваемых, связанных с гостями на званом ужине, – сказала она.

– «Сэр Кук, Гарет, Билл, Джайлз…» – прочитал Тристан. – «Отец Стеллы, хулиган, задиравший Мэттью, муж Джанет… и ее любовник?»

– Это пока только предположения. Я не смогла связать ни одного из них с другими

Поначалу Вивьен осторожничала, заговаривая с Тристаном о «Серендипити», но в последнее время эта тема все чаще проскальзывала в их разговорах. Тристан верил в свою самую первую теорию о самоисполняющемся пророчестве; якобы Джанет выскочила перед такси, зациклившись на своем числе. Но Вивьен не была так уверена.

– Поэтому я надеялась, что ты поможешь мне сегодня с расследованием.

Тристан был ошеломлен, когда она рассказала ему о своем плане.

– Ты собираешься постучать во все двери на Сальвейшн-роуд?! – воскликнул он.

– Нет,мысобираемся постучать во все двери, – поправила она его. – Я только этим и занималась, когда начинала путь в журналистике.

– Что ты надеешься найти?

– Узнать, видел ли кто-нибудь «дьявола», шныряющего поблизости. Или, может, кто-нибудь снимал здесь в ночь званого ужина?

Вивьен послала Тристана на сторону улицы с четными номерами домов, а сама взяла на себя нечетные, включая здание, где располагался «Серендипити».

– Меня трясет от одного возвращения сюда, – вздрогнул Тристан, прежде чем побрел к дому номер два.

Спустя час никто из них не продвинулся. Большинство дверей захлопывались перед их лицами, часто звучала ненормативная лексика. Те из соседей, кто все же прислушивались, не помнили той зимней ночи двухлетней давности. Что касается камер, то записи с функционирующих обычно хранились всего пару недель.

Наконец Вивьен остался всего один дом. Номер тринадцать.

Постучав в тяжелую деревянную дверь, она представила себя стоящей там с Тристаном два года назад. Всего два года прошло, а как много изменилось. Она вспомнила людей, которые вошли в ее жизнь и изменили ее до неузнаваемости: Кэт, Чарли, Тристан… И людей, которых она встретила в этом доме, а теперь их нет: Стеллу, Мэттью и Джанет.

К ее удивлению, дверь скрипнула.

На нее смотрел невысокий, коренастый мужчина с взъерошенными седыми волосами и в очках с толстыми стеклами, одетый в потертый твидовый блейзер.

– Чего надо?! – рявкнул он.

– Простите за беспокойство, – начала Вивьен. – Кажется, с вами общался полицейский по имени Мелвин Уильямс. Я была здесь на званом ужине два года назад и просто пытаюсь связаться с его организатором, чтобы… поблагодарить его. Вы, случайно, не знаете, о ком речь и как его найти?

– Не было тут никаких полицейских, – ответил мужчина. – Раньше мы сдавали это место в аренду, теперь нет. Всем этим занималась компания, а хозяином был некий Брукбэнкс или Брукхэм, как-то так.

С этими словами он захлопнул дверь. Внезапно рядом с ней появился Тристан:

– Что он сказал?

– Здесь не было полиции, хотя Мелвин сказал, что разговаривал с ним, – ответила Вивьен, направляясь к станции метро. – Он назвал мне фамилию Брукбэнкс или Брукхэм.

Они шли молча, оба погруженные в свои мысли.

– Зачем Мелвину говорить, что он общался с владельцем здешних квартир, если на самом деле этого не было? – вслух спросил Тристан.

– Не знаю. Честно говоря, Мелвин меня разочаровал. Он совсем не помог мне в расследовании. На самом деле он даже препятствовал ему… – сказала Вивьен.

– Он, конечно… странно себя ведет, – подтвердил Тристан. – Знаешь что, я сам поищу эту фамилию. Посмотрим, что найду.

* * *

Спустя месяц после поездки на Сальвейшн-роуд Вивьен внезапно очнулась, сидя на низкой ограде возле своего дома. Правая рука пульсировала. Посмотрев вниз, она увидела кровь, льющуюся из глубокой раны на ладони. Последнее, что она помнила, – то как утром выходила из дома, чтобы забрать бумаги. Сейчас на ее часах было четыре часа дня. Она потянулась за сумочкой, где всегда лежала свежая пачка салфеток, но сумки не было. Еще одно состояние фуги. На этот раз оно заняло шесть часов, и ее сумку украли, а сама она истекает кровью. Она попыталась встать, но голова так сильно кружилась, что пришлось снова опуститься на изгородь и попытаться остановить кровь рукавом. Наконец она, шатаясь, добралась до входной двери, нашла запасной ключ под растением в горшке на подоконнике и, спотыкаясь, добралась до дивана, на который и рухнула. К счастью, Кэт в этот день повела Чарли в зоопарк, и Вивьен могла выспаться, а не отвечать на нелегкие вопросы.

Но на следующее утро Кэт заметила рану на руке Вивьен и настояла на том, чтобы поехать в больницу и наложить швы. Вивьен выдумала историю о разбитом стакане и неловких руках. Кэт хлопотала над ней еще несколько дней, постоянно угождая то чаем с молоком, то печеньем и болтовней. Но этот инцидент на несколько дней погрузил душу Вивьен во мрак и заставил ее задуматься, не предвещают ли участившиеся эпизоды фуги, что ее число приближается. Эта мысль придала ей еще больше решимости разгадать тайну «Серендипити», пока не стало слишком поздно.

* * *

Кэт пялится на Вивьен у школьных ворот и, даже не поздоровавшись, кричит:

– Что ты здесь делаешь? Я же сказала, что сама заберу Чарли сегодня, чтобы ты могла расслабиться и насладиться свиданием!

– Роберт Редфорд? Тебе стоит проверить зрение, – огрызается Вивьен, и они обе разражаются смехом.

Лицо Чарли расплывается в широкой улыбке, когда он видит Вивьен, и ее решение завершить свидание пораньше кажется еще более оправданным.

– Знаешь, Кэт, тебе лучше перестать обо мне беспокоиться и самой зарегистрироваться на сайте знакомств, – замечает Вивьен по дороге домой.

– Я же тебе говорила, Чарли – мой единственный мужчина на данный момент. Может быть, когда он подрастет, я подумаю об этом. – Кэт не отрывает взгляда от дороги.

Дома все идет своим чередом. Вивьен готовит ужин, Кэт разбирает белье.

– Это на завтра? – спрашивает она, вытаскивая из корзины для белья бледно-голубую блузку.

– Да, пожалуй. Я раньше не бывала на университетских лекциях, но с блузкой и элегантными брюками не прогадаешь.

– Да уж, не прогадаешь, – кивает Кэт, поправляя утюг, чтобы нежная блузка Вивьен не сгорела.

Пускай она плохо готовит и неаккуратна в быту, но к глажке Кэт просто не придраться.

– Жена и дочь Гордона, должно быть, рады, что люди чтят его труды, учитывая все, что случилось потом, – говорит Вивьен, бросая пенне в кастрюлю с кипящей водой.

– Да, до сих пор помню те отвратительные заметки в газетах, – вздыхает Кэт.

Спустя два дня после поминок по Джанет Вивьен заглянула в магазинчик на углу и скупила стопку бульварных газет. Конечно, большинство новостей теперь выходит онлайн, но она так и не избавилась от привычки покупать газеты охапками, наслаждаясь запахом краски и тем, как чернеют пальцы после перелистывания. Раскрыв газету, она увидела фотографию, заставившую ее резко вдохнуть. Это был Гордон! Его голубые глаза смотрели из-под белого капюшона поверх туго обмотанного шарфа. Должно быть, его застали врасплох, поскольку на лице

В статье перечислялись все его достижения в сфере диетологии, его «проницательные» телевыступления, и лишь в одной строке упоминалось его «спорное новое исследование». Как он вообще мог съесть что-то, содержащее семена кунжута? В статье лишь говорилось, что доктор был найден мертвым в своей квартире и, по предварительным данным, пал жертвой аллергии.

С тяжелым сердцем Вивьен снова открыла блокнот с колибри. Она просматривала статьи о смерти Гордона, попутно делая заметки. Он съел яблочный пирог с кунжутом, но откуда взялся пирог, оставалось неясно. Поиск в интернете показал, что кунжут – нечастый ингредиент в этом блюде. Итак, Вивьен отправилась на улицу, где жил Гордон, миновав новостройки и встретив по пути множество студентов в мешковатых штанах. Она не была уверена, что именно ищет, пока не заметила одного студента с картонной коробкой с надписью «Пекарня „Счастливый день“». Она проследовала за студентом и обнаружила торговые ряды, где нашлась и пекарня. В статьях о смерти Гордона не упоминалось, где был изготовлен пирог, но Вивьен по наитию зашла в оживленную лавку. Работавшая там женщина быстро и резко отмахнулась: она «уже сообщила полиции», что в ее яблочных пирогах нет кунжута, и «Бог его знает, почему он оказался в одной из моих картонок».

По пути домой Вивьен все размышляла над словами женщины. Теория Тристана о самоисполняющемся пророчестве в данном случае не работала. Гордон наверняка не знал, что в пироге был кунжут, ведь если бы знал, то попросту не стал бы его есть. Кто-то, знавший об аллергии Гордона, испек пирог нарочно, чтобы убить доктора, и подложил угощение в коробку с выпечкой. Она набрала сообщение Мелвину: правда ли то, что сказала хозяйка пекарни? И уже хотела нажать «Отправить», но остановилась. От Мелвина не было вестей с поминок по Джанет.

Затем Вивьен пролистала свои записи от начала до конца. Ее каракули, перемежаемые рисунками, складывались в единую историю. После смерти Стеллы она была уверена, что во всем виновата жертва троллинга. После смерти Мэттью – винила Джанет. Затем она переключилась на поиски восьмого персонажа, этого всеведущего дьявола, который каким-то образом связан со всеми гостями. Даже ее почерк был показательным: сперва аккуратный, с правильными предложениями и пунктуацией, почерк постепенно становился все неряшливее, появлялось все больше зачеркиваний и случайных слов. По нему легко читалось отчаяние Вивьен. Ее отчаянное желание жить. И вот она впервые заметила что-то. Цепочку улик, указывающих на убийцу. На одного конкретного человека.

* * *

У черных чугунных ворот университета Вивьен замечает сгорбленную фигуру Тристана. Она сделала несколько телефонных звонков и узнала, что в университете проходит памятная лекция в честь доктора Гордона.

– Всегда было интересно, сложилась бы моя жизнь иначе, если бы я поступила в университет, – говорит она Тристану, проходя мимо студентов в огромных наушниках и еще больших кроссовках.

– Там все вовсе не так, как принято считать, – бормочет Тристан, настороженно оглядывая студентов, словно те могли в любой момент наброситься на него и потребовать кошелек.

– Тебе не нравилась учеба? Зато ты встретил хороших друзей.

Тристан лишь пожимает плечами. Вивьен он сказал, что вот уже почти год раз в месяц видится со старыми университетскими друзьями. Они даже поговаривают о совместной поездке по Европе на поезде, совсем как в юности. Рассказывая ей все это, Тристан лучезарно улыбался, но сегодня он был в мрачном настроении.

– Уверен, тебя не удивит, что я был не самым популярным парнем в кампусе, – говорит он, засовывая руки в карманы и шагая впереди нее.

Его пришлось уговаривать сюда пойти.

– Он держал нас за сущих идиотов, – резко бросил Тристан, когда Вивьен предложила ему посетить памятную лекцию.

– Знаю, – ответила она, – у него был трудный период, и, похоже, он успел узнать что-то важное. Мы пойдем.

У Вивьен была еще одна причина прийти на лекцию, но она решила не посвящать в нее Тристана.

В конце концов он согласился сопроводить ее. Вивьен гадала, не звенит ли число в его голове. Скоро ему исполнится сорок. У него останется всего пять лет.

На широкой мраморной лестнице у входа в здание Вивьен видит Мелвина. Тот, откинувшись на ступеньках, курит сигарету, по-видимому не обращая внимания на взгляды студентов, вынужденных обходить его внушительное тело.

– Не знала, что ты куришь, Мелвин, – качает головой Вивьен.

– Новая привычка. – Он встает и тушит сигарету под ботинком. – Похоже, формула великого доктора ему совсем не помогла.

– По крайней мере, он пытался, – бурчит Тристан, обходя Мелвина и поднимаясь по лестнице.

Вивьен пожимает плечами, и они с Мелвином следуют за Тристаном внутрь.

Тристан

«Ты сможешь, ты сможешь…» Тристан глядит на свои старые, потертые кроссовки и заставляет ноги шагать дальше, одну за другой, и так до самой аудитории. Он опустил голову, стараясь не смотреть на знакомую изогнутую лестницу, облупившиеся шкафы для бумаг и пыльные портреты давно умерших преподавателей. Но запаха этого места – смеси подростковых гормонов, карандашной стружки и лимонной полироли – не избежать. Последние несколько недель и так были ужасными, чтобы еще возвращаться сюда, однако он снова поддался на уговоры Вивьен. Он идет вдоль бумажных объявлений о памятной лекции в честь доктора Гордона. За спиной Тристан слышит дружелюбную болтовню Вивьен и Мелвина. Он подходит к аудитории – там молодой студент протягивает ему листок бумаги с указанием: «Занимайте свободные места». Он выбирает место в конце третьего ряда, шаркающей походкой идет туда, затем снимает джинсовую куртку, кладет ее на колени и, наклонив голову, читает листок. Не поднимая глаз, видит, как Вивьен и Мелвин усаживаются рядом с ним.

Он перенял этот жест у нее или наоборот? Тристан не помнит этого и пытается не обращать внимания на нарастающее раздражение.

– Просто не люблю опаздывать, – шепчет он, делая вид, что полностью погружен в листовку.

Когда Вивьен поворачивается к Мелвину, чтобы спросить о его предстоящем уходе на пенсию, Тристан смотрит в низ аудитории, где на доску проецируется изображение доктора Гордона. Доктор улыбается в камеру с покровительственным выражением самодовольного лица.

– Мы вовремя подошли. Глядите, как заполнен зал, – говорит Вивьен, и Тристан наконец поднимает взгляд.

Она права: все места в аудитории уже заняты, и даже в конце ее выстроилась очередь студентов. Люди идут и идут. Тристан быстро оглядывает аудиторию и прикидывает: пятьсот студентов, около семидесяти трех процентов – мужчины, сорок три процента – в очках, средний возраст – двадцать один год.

– Кто бы думал, что он был так популярен? – спрашивает Мелвин, выдыхая пары виски в сторону Тристана, который морщит нос и отворачивается.

– Может, он обрел эту «славу» незадолго до смерти, – говорит Вивьен, показывая двумя пальцами кавычки.

Тристан невольно вспоминает песенку, которую пела ему мать: «Палец второй – указчик старательный, не зря называют его Указательный…»

В зале наступает тишина. За кафедру выходит крупный мужчина со светлой челкой. Его тело словно плывет, с грацией, непривычной для человека его комплекции. Он кладет на кафедру небольшой красный блокнот, застегивает полосатый пиджак поверх жилета и оглядывает стоящих перед ним людей. Тристан готов поспорить, что никогда еще не видел этот зал, заполненным до отказа, и все же профессор совершенно невозмутим.

– Доброе утро. Я профессор Лайнус Гудакр. Спасибо всем за то, что пришли сегодня, – медленно и отчетливо произносит он.

Тристан закрывает глаза – и вдруг переносится на двадцать лет раньше, на то же место, где сейчас стоит профессор. Готовясь выступить перед однокурсниками, он поднимает взгляд от вспомогательных карточек и видит лицо Дэйва, показывающего ему два больших пальца. Тристан всегда был лучшим в группе. Он усердно работал над выпускным проектом, зная, что однокурсникам с ним не потягаться. И конечно же, как только Тристан начинает говорить, в аудитории все замолкают – либо под впечатлением от смелости его проекта, либо от растерянности. Проект он назвал «Моралия», и название ему подарили они сами, даже не подозревая об этом. Он был уверен, что проект способен преобразить рынок рабочих мест, предоставив работодателям уникальную информацию о соискателях. Более того, к Тристану уже обратились несколько IT-компаний, ведь вдохновившийся идей преподаватель разослал всюду образцы его работы. Его ждала блестящая карьера, даже всемирная слава… Как вдруг он слышит это. Смех с заднего ряда. Презрительный смех. Тристан мгновенно понимает, кому он принадлежит: Малкольму Харди, его ближайшему сопернику. Он никогда не получал таких же высоких баллов, как Тристан, но компенсировал это уверенным поведением на занятиях и популярностью среди однокурсников. Высокий, широкоплечий регбист с густыми золотистыми локонами, словно у поэта, он воплощал собой все то, чего не было у Тристана. При любой возможности он старался схватить Тристана за язык, унизить его, заставить усомниться в себе.

Сделав глубокий вдох, Тристан начал считать: два, три, пять семь, – пытаясь сдержать жар, разгорающийся внутри него. Одиннадцать, тринадцать, семнадцать, девятнадцать. Он продолжает выступать, но слышит новый смех. И на этот раз Тристан не в силах сдержать захлестнувшую его раскаленную ярость. Он бездумно мчит вверх по лестнице и вдоль заднего ряда, хватает Малкольма за воротник рубашки и… Хоть и будучи намного ниже ростом, Тристан пользуется эффектом неожиданности и сбрасывает однокурсника с лестницы. Тот катится вниз. Лодыжка Малкольма вывернута под неестественным углом, кровь льется из рассеченной брови. Гнев рассеивается, и Тристан уже готов извиняться. Но Малкольм больше никогда не сможет играть в регби. Этот инцидент знаменует собой конец университетской жизни Тристана всего за пару месяцев до его выпуска. Но, что еще важнее, это еще и конец его не начавшейся карьеры.

Внезапно его резко толкают в бок, и он с трудом открывает глаза. Тристан почти удивлен, снова увидев профессора, который вовсю разглагольствует перед тихой, внимательной аудиторией.

– Я думала, ты уснул, – шепчет Вивьен. – Тут все интереснее и интереснее.

– Вчера работал допоздна, – бормочет Тристан и пытается снова вслушаться в слова профессора.

– Доктор Макмиллан в свои последние дни много обращался к теме долголетия. Сейчас наукой принято считать, что за одну четвертую продолжительности жизни человека отвечает генетика. Если ваши родители доживут до восьмидесяти – хорошая новость: вероятно, вам тоже это удастся, – говорит он.

По аудитории гуляют шепотки. Для этих студентов с молодыми лицами смерть – это все еще что-то далекое, что случается лишь с очень старыми людьми. Даже их родителям, вероятно, нет и пятидесяти. Обоим родителям Тристана за шестьдесят, и, если не считать побежденного рака простаты у отца, они чувствуют себя хорошо. И все же этот факт никак не влияет на долголетие самого Тристана, ведь на самом деле они не его родители. Мысли Тристана возвращаются в тот день. После расставания с Элли он решил покинуть их общую квартиру и приехал в дом своего детства со старым чемоданом и двумя черными мусорными мешками. Ему открыла мать. Она обнимала его, слезы катились по ее щекам, как будто это с ней жизнь обошлась немилосердно (впрочем, есть старая поговорка: «Мать счастлива лишь настолько, насколько счастлив самый несчастный из ее детей»; у бедной мамы Тристана не было шансов). В ту ночь, лежа в своей старой односпальной кровати и глядя на выцветший постер с ежиком Соником, он все думал: «И вот я снова здесь». Он быстро вернулся к подростковому образу жизни: спал почти до полудня, пока мама не раздвигала шторы; съедал тарелку яичницы с беконом, а потом возвращался к себе и работал допоздна. Так, довольно легко, протекали его будни, а вот выходные оказывались очень тоскливыми. По субботам он засиживался в постели до вечера, пока это позволяла мама, потом неторопливо обедал (в три часа дня это уже не считалось бранчем), долго лежал в ванне. Мама все уговаривала выбраться с ней в город, но он отказывался и проводил вечера на диване, смотря одно из тех глупых телешоу, которым засоряли себе мозги его родители. Каждое воскресенье, независимо от погоды, мама влезала в колготки и каблуки; отец брился и душился запахом из детства Тристана; и затем родители шли в церковь. Тристан, оставаясь один, потихоньку исследовал все уголки и щели, так манившие его в детстве.

Однажды он залез под кровать родителей

Тристан стиснул зубы и повторил свою мантру.

«Ты сможешь, ты сможешь».

– Второй фактор, влияющий на продолжительность жизни, – это среда, в которой живет человек. Под этим я подразумеваю доступ к чистой воде и достаточному количеству пищи, хорошее здравоохранение, хорошие условия. Мне хотелось бы думать, что в две тысячи семнадцатом году мы все увидим изменения к лучшему в нашей среде. – И профессор Гудакр дружелюбно кивает сотням восторженных лиц, улыбающихся ему в ответ. – Доктор Макмиллан обратил внимание на этот фактор окружающей среды. В частности – на питание и физические упражнения…

Затем Тристан заметил среди фотографий рукописное письмо. Оно было адресовано отцу, написанное уверенным, четким почерком. Местами слова были размыты и смазаны, но Тристан смог разобрать большую часть. Некая женщина писала его отцу, что беременна от него. Это было в феврале 1974 года, через два года после свадьбы его родителей. В этом же году родился Тристан.

– Доктор Макмиллан представил мне результаты своего исследования. Некоторые выводы я, приверженец традиций, нашел довольно радикальными, но он, безусловно, поднял ряд интересных вопросов. Какую роль в долголетии играют калории, физические упражнения и социальные контакты? Уверен, мой опытный коллега непременно опубликовал бы свои выводы. К несчастью, его исследование прервала сама жизнь…

Из первого ряда слышны рыдания. Тристан видит там двух женщин, сидящих рядом и держащихся за руки. Невольно он вспоминает «плачущих вдовушек» с поминальной службы по Мэттью. Однако в горе этих женщин нет фальши, это ясно хотя бы по их затылкам. У одной женщины каштановые волосы с проседью, плечи узкие и хрупкие, ее фигурка прижимается к женщине помоложе. Более высокая и плотная дочь доктора Гордона высоко держит рыжевато-русую голову, слушая профессора Гудакра и не отпуская левую руку матери. Тристан бросает взгляд на Вивьен: та с видом почуявшего дичь терьера тоже изучает этих женщин, а затем печально смотрит на него. Он усердно сохраняет бесстрастное выражение лица. Ему приходится уставиться в листовку, ведь он не в силах представить себе печаль, которой сам не испытывает.

– Повезло ей, – слышит Тристан бормотание Мелвина, далее следует тихий смешок Вивьен, а затем шиканье.

Тристан заставляет себя сосредоточиться на каждом слове в листовке: «У доктора Макмиллана остались жена Элизабет и дочь Луиза». Тристана поражает, насколько странным выглядит это выражение – «остались». Как будто они втроем цеплялись за перевернутую лодку, Гордон тонул, а Элизабет и Луиза сумели добраться до берега без него. В мысли Тристана вмешались слова профессора:

– Оставлю вам поразмышлять над этим. В результате самого продолжительного исследования стадий развития человека, которые проводили мои коллеги из Гарвардского университета, мы узнали следующее: на продолжительность и качество жизни влияет лишь один фактор, при этом не связанный с физическими упражнениями, диетой или набором хромосом… – Он замедляется, делает большие паузы между словами; в аудитории полная тишина, все ждут откровения. – Это общение, – наконец произносит он.

По аудитории прокатывается волна приторного «ах!».

Все это совсем как те невыносимые шоу талантов, которые так любит его мама. Те, где на сцену выходят маленькие дети с душераздирающими историями, призванными растрогать публику. Тристан закатывает глаза, увидев самодовольное выражение лица профессора. У Гудакра с Гордоном больше общего, чем он, вероятно, осознает.

– Если трагическая кончина доктора Макмиллана нас чему-то и учит, так это тому, что мы должны держаться за близких. В них – истинный секрет долгой и счастливой жизни. – Он смотрит на жену и дочь доктора Гордона с выражением, от которого Тристану не по себе, но обе женщины дружно кивают.

Очевидно, доктор Гордон не был согласен с этим утверждением, раз он покинул семью.

На белом экране появляются обложки книг Гордона, а затем и его фото. Губы сжаты, словно рот полон меда. Профессор подходит к Элизабет и Луизе, на лице – идеальная смесь сочувствия и печали, будто говорящая: «Я на тридцать процентов опечален своей потерей и на семьдесят процентов – вашей». Тристан замечает, что профессор держит руку Элизабет примерно на три секунды дольше, чем нужно. Ее бледное лицо заливает румянец, на губах появляется искренняя улыбка. Мужчина что-то говорит ей. Тристан встает так быстро, что не успевает схватиться за куртку, и та падает на пол.

– Закуски в холле, – сообщает Мелвин Вивьен, а Тристан наклоняется, чтобы достать джинсовую куртку из-под стула.

Он успешно добирается до лестницы, но между ним и Вивьен уже протискивается несколько студентов. Ее кудрявая голова исчезает в море одинаковых стрижек с выбритыми висками. Ноги кажутся неподъемными, взбираясь по ступенькам в просторное фойе. Куда пропала Вивьен? Остановившись, Тристан встает на цыпочки и пробует выглянуть из-за толпы, но тут кто-то толкает его сзади и смеется прямо в ухо. Сердце колотится в груди, словно кулак долбит по грудной клетке. Еще шаг – и его ослепляет солнечный свет, что струится в фойе из больших окон, образуя идеальный тупоугольный треугольник. Он спотыкается и еще через несколько шагов случайно наступает на задник чьих-то шлепанцев.

– Осторожнее! – рявкает мужчина, едва не упав, но Тристан уже прячется от солнечного света.

Он несколько раз моргает и вдруг видит ее. Ее. Светлые волосы, густая челка над кошачьими глазами, запрокинутая голова. Красные губы приоткрыты, исторгая тот самый характерный смех. Не может быть. Джанет? Теперь в грудь колотят два кулака. Он не может отвести глаз от женщины за барной стойкой, пока та смакует бокал красного

– Что ты здесь делаешь, Тристан? – спрашивает голос, и в поле зрения вдруг возникает Дэйв.

Он переводит взгляд с блондинки на старого друга и борется с желанием бежать. Бежать прочь, никогда больше не встречаться с Дэйвом, Вивьен и Мелвином.

– О, привет, Дэйв. Как дела? – Он протягивает руку, и длинная ладонь недоумевающего Дэйва жмет ее.

Только тут Тристан вспоминает, что Дэйв – преподаватель. В их короткой переписке он ни разу не спросил, где тот преподает. Вполне логично, что он нашел работу в их старом университете.

– Все в порядке, спасибо. Просто не ожидал увидеть тебя здесь. Ты знал доктора Макмиллана?

– Не очень хорошо, но я хотел… э-э… выразить почтение, – бормочет Тристан и снова бросает взгляд на барную стойку: женщина исчезла.

Он оглядывает фойе. Нигде ни следа той светлой укладки.

– Трагично, правда? – хмурится Дэйв, проводя пальцами по своим коротким волосам, – привычка, которую Тристан помнит еще с юности, когда Дэйв носил волосы до плеч.

– Да, – кивает Тристан и замечает макушку Вивьен, которая пытается его найти.

Он отворачивается, слегка сутулится, надеясь, что она его не заметит. Пот начинает капать по лбу. В фойе вдруг становится невыносимо душно: современный дизайн и яркий солнечный свет невольно создают парниковый эффект.

– Так что с тобой тогда случилось? Я час прождал тебя в «Альберте», – спрашивает Дэйв.

Прежде чем Тристан успевает ответить, рядом появляется улыбающаяся Вивьен.

– Я Вивьен. – Она протягивает руку. – Вы друг Тристана?

– Приятно познакомиться, – отвечает Дэйв. – Я Дэйв. Мы вместе учились в университете.

– О! Я слышала о вас и о ваших планах поехать в…

– Дэйв как раз уходит, – перебивает ее Тристан. – Дэйв, давай я провожу тебя.

Он ведет Дэйва сквозь уже рассеивающуюся толпу, бормоча что-то про «запутавшуюся старушенцию» и про то, как она «любит выпить бокал-другой».

– Так почему ты не пришел на встречу, Тристан?

Дэйв останавливается перед большими стеклянными дверями. Тристан замечает морщинки вокруг его глаз, небольшое брюшко, хотя Дэйв все равно не сильно изменился. В нем все та же подростковая неловкость.

– Прости. На работе кое-что случилось, – говорит он. – Давай назначим еще одну встречу, и я обязательно приду. Выпивка за мой счет.

Наблюдая, как Дэйв вприпрыжку пересекает кампус, Тристан размышляет, что делать дальше. Он оглядывается через фойе. Вивьен и Мелвин заняли стулья у барной стойки. Вивьен сжимает ладонь Мелвина обеими руками, кивает, поддерживая разговор. Тристан знает, что они будут обсуждать числа. Собственное загадочное число все больше и больше занимает мысли Вивьен, ведь, кажется, ее здоровье ухудшается (правда, она не признавалась ему в этом). С тех пор как он сказал ей, что его число – сорок пять, она постоянно бросает на него слезливые взгляды и повторяет: «В сорок пять еще рано умирать». Он не может больше видеть и слышать это. Убедившись, что Дэйв скрылся из виду, Тристан толкает дверь и убегает.

Мелвин

Сухие руки Вивьен в его руках – непривычные. Ее пальцы длиннее, чем у Мэри, и ногти не накрашены, как у той, а просто аккуратно подстрижены. Руки практичной деловой женщины.

– Относись к этому серьезно, Мелвин. – Ее голубые глаза бледнее, чем когда-либо, смотрят пристально, взгляд не отвести. – Ты сказал, что тебе все равно, но мы потеряли уже четверых из нас, и твое число следующее.

– Насколько нам известно, следующей можешь быть ты.

Вивьен вырывает руки. Когда она тянется за блокнотом в сумке, он видит, как они дрожат.

– Вот как? – огрызается она.

– Если только ты не нашла свой конверт с тех пор, как мы виделись в последний раз… – говорит Мелвин, сбитый с толку ее внезапной враждебностью.

– Позволь мне спросить тебя, Мелвин. – Она заглядывает в блокнот. – Правда ли, что пирог, убивший Гордона, изготовили не в той пекарне, откуда была коробка?

– Как ты узнала? – спрашивает он.

– Продолжаю играть в мисс Марпл, – отвечает Вивьен. – Значит, это правда?

– Да, как я слышал, – пожимает плечами он. – А какая разница?

– Какая разница?! Ты же полицейский, Мелвин. Какая разница между убийством и смертью по неосторожности?

– Не говори мне, что ты все еще веришь в какого-то там убийцу!

– А чем еще это объяснить? – резко произносит она. – Четыре смерти, разные способы, но все замаскированы под несчастные случаи. И все предсказаны два года назад!

– Успокойся, Вивьен, – вздыхает Мелвин. – Ты права. Я не могу это объяснить.

– Так почему ты не хочешь помочь мне в расследовании? Попытаться остановить это?! – кричит она. – Сперва я думала: ты искренне считаешь, что все эти смерти произошли по случайности; потом я думала, что тебе все равно. Но теперь я начинаю сомневаться. А вдруг…

– Вдруг что? – внезапно осеняет Мелвина. – Вдруг я убийца? Ты об этом?

– А что, нет?! – кричит она. – Может, раскрытие серии убийств – идеальный способ завершить полицейскую карьеру!

Мелвин не может сдержать смеха. Что за нелепая мысль…

– Нет, Вивьен, – наконец говорит он. – И я не могу поверить, что ты так думаешь. Я думал, мы друзья… К тому же в ту неделю, когда погиб Гордон, я был в Барселоне, с Кристианом. У меня даже есть фотографии на телефоне – смотри.

Он протягивает ей телефон, и та быстро пролистывает галерею: ухмыляющийся Мелвин позирует возле Саграда Фамилия, Кристиан в футболке с видом Барселоны ест на пляже гигантских креветок… Вивьен вздыхает.

– Прости, Мелвин. Эта загадка явно сводит меня с ума.

– Ничего. Признаюсь, комментарий Джанет о том, что ты единственная, кто не знает свое число, в какой-то момент заставил меня задуматься…

– Ты думал на меня?! – ахает Вивьен, но замечает, как Мелвин снова смеется.

– Если честно, я не смог этого представить.

– Когда я нашла перчатку Джанет на крыше, то была уверена, что это она. Позже я начала искать убийцу за пределами группы, но у нас просто нет общих знакомых. А теперь нас осталось трое… – объясняет она. – Я не верю в экстрасенсов, про которых говорила Джанет, но каждое число сбывалось, и каждая смерть была разной. Все это кажется таким… неизбежным.

– Может, тебе стоит относиться к этому, как я? Я прожил хорошую жизнь, скоро ухожу на пенсию… Мне не на что жаловаться.

Вивьен качает головой:

– А мне есть что терять. Я еще не готова уйти.

Они слышат всхлипывания из дальнего конца бара и смотрят на тихо беседующих жену и дочь Гордона.

– Хотя я все же гадаю, не были ли числа предостережением. Может, еще есть время отсрочить смерть – если мы исправим свои ошибки, – говорит Вивьен уже тише. – Помнишь, Гордон сказал, что нам следует извлечь из них уроки? Возможно, он говорил именно об этом.

– Мне хотелось бы думать, что нам все еще подвластны наши решения, вся наша жизнь, что бы ни сулили нам числа.

Вдруг Мелвин чувствует вибрацию телефона в кармане узких брюк (Кристиан назвал их «джинсы скинни»; Мелвин в жизни не думал, что подобными словами можно будет описать его одежду). Радуясь поводу прекратить напряженный разговор, Мелвин встает с табурета и достает телефон. Вдруг это Мэри с напоминанием об ужине? Прямо сейчас он бы все отдал за порцию ее жареного ягненка. Высветившееся имя заставляет его вздохнуть.

– Мелвин! Где тебя носит? – спрашивает Кристиан, не дав ему поздороваться.

Эти три слова ясно говорят: Кристиан сердится; он немного пьян; и он в компании людей, которых отчаянно хочет впечатлить. Ничего нового.

– Я все еще на лекции.

Мелвин направляется к стеклянным дверям и может поклясться, что видит худую спину уносящегося вдаль Тристана. Странно…

– Просто общаюсь с Вивьен. Она очень расстроена из-за смерти доктора, – продолжает Мелвин, бросая взгляд на Вивьен, которая улыбается ему в ответ.

– Правда? Я уж думал, она терпеть не может этого зануду, – резко говорит Кристиан.

Мелвин не может вспомнить, что именно знает Кристиан: в последнее время они так много пьют, что он мог рассказать про числа и званый ужин, а потом забыть.

– Хм, вряд ли, – бормочет Мелвин, уставившись на свои ярко-красные слипоны «Томс» – подарок Кристиана.

Кто вообще решил, что парусина – хороший материал для обуви? Бред.

– Я с Горацио и Бобом в «Буго». Мы ждем тебя уже битый час, – Кристиан явно силится сбавить тон.

А, так он в Ричмонде со старыми добрыми Горацио и Бобом. Их имена так же плохо сочетаются, как и они сами.

– Прости, не уследил за временем, – отвечает Мелвин, взглянув на часы. – Сидите, ребята, угощайтесь. Я к вам позже присоединюсь.

Его накрывает новая волна вины, ведь он понимает, что просит прощения неискренне, и совсем не хочет распивать чересчур дорогое вино в «Буго» с самой претенциозной парой Лондона.

– О Мел, я так соскучился. В последнее время мы словно корабли в ночи… – шепчет Кристиан.

Мелвин знает: Кристиану ненавистна сама мысль о том, что Горацио и Боб посчитают их отношения чем-то далеким от идеала. «Мы с Мелвином – как картошка с мясной подливкой», – любит говорить Кристиан, хотя вряд ли он когда-нибудь пробовал этот хит дешевых закусочных. Но он прав, последние несколько недель Мелвин каждый раз сбегал, стоило Кристиану пригласить его в компанию.

– У нас впереди все выходные вместе, – успокаивает его Мелвин, пытаясь не обращать внимания на спазм в желудке при мысли об очередных выходных с Кристианом в его квартире.

Ведь квартира правда Кристиана и всегда будет квартирой Кристиана. Но проблема не в этом. Если бы проблема заключалась только в этом…

Пообещав Кристиану завтра же пообедать с ним «каком-нибудь чудесном» (в смысле дорогом) заведении, Мелвин вешает трубку и возвращается к Вивьен. Несмотря на ее напористость, с ней легко общаться, ей легко довериться. Она смотрит на него с приподнятой бровью, явно ждет новостей о драме, которая кроется в жизни Мелвина.

– Это был Кристиан, – говорит он, чувствуя, как джинсы сдавливают бедра (и все остальное в этой области), едва он садится на стул. – Мы теперь живем вместе. В конце концов все выплыло наружу. Мэри знает.

Если Вивьен и потрясена, то виду не подает. Она медленно кивает, приглашая Мелвина продолжить рассказ. Перед этим он делает глубокий вдох: в этой истории он представлен не с лучшей стороны.

– Помнишь, я говорил, что Мэри и Кристиан подружились? В итоге в прошлом сентябре они устроили вечеринку-сюрприз на мое шестидесятилетие. Я не любитель шумных гулянок, так что они переборщили. Арендовали верхний этаж бара в Баттерси, заполнили его воздушными шарами и выставили кучу праздничных угощений. Пригласили половину Лондона; там были почти все мои коллеги, семья Мэри, друзья по регби, которых я не видел много лет…

Мелвин помнит, как Кристиан вел его вверх по лестнице бара, с обещанием тихо выпить в честь праздника, – и тут их встретил оглушительный рев и жуткие ухмылки, в том числе на лице Мэри. Голова закружилась, и он едва устоял на ногах, взгляд метался с одного старого друга на другого. Содержимое желудка подкатило к горлу, и все, на что его хватило, – это обреченная улыбка и повторяющиеся восклицания: «Я понятия не имел!» Вечер стал испытанием, но Мелвин вроде бы хорошо держался почти до самого конца. Большинство гостей разошлись, почти вся еда была съедена; отставной полицейский со слезящимися глазами рассказывал Мелвину о давно погибших коллегах, и вдруг донеслись два очень знакомых голоса – люди явно спорили. Он поспешно извинился и бросился к банкетному столу. Мэри и Кристиан орали друг на друга, у каждого в руках была тарелка недоеденного сыра.

– Они оба были в стельку пьяны, и ты не поверишь, о чем они спорили, – говорит Мелвин Вивьен.

– О чем? – Ее глаза распахнуты так широко, словно она смотрит специальную рождественскую серию любимой мыльной оперы.

– Ну, Мэри свято верила, что я всегда ем только нежный чеддер и даже не притрагиваюсь ни к чему с более насыщенным вкусом. А Кристиан был так же убежден, что мое правило «чем сильнее пахнет, тем лучше» и мой номер один – камамбер…

– Так кто же был прав? Ты предпочитаешь нежный чеддер или пахучий камамбер? – интересуется Вивьен с настолько серьезным видом, будто задает острый вопрос министру в прямом эфире.

– Самое забавное, Вив, что оба были правы. Я всегда ел чеддер с Мэри, а камамбер – с Кристианом, поэтому я даже не знал, как их разнять, – говорит Мелвин, вспоминая выражение лица Кристиана, когда он замялся с ответом; выражение, словно его предали.

– Что случилось потом?

– Ну, разумеется, Кристиан не удержался от саркастического замечания, мол, мои вкусы изменились с его появлением, а потом Мэри расплакалась. Оказалось, она подозревала что-то еще с тех пор, как я впервые заговорил о Кристиане и подсел на «нелепую восковую эпиляцию», но не знала, как поговорить со мной об этом.

Мелвин натягивает кожу на висках, вспоминая тот вечер: к счастью, гостей на вечеринке почти не осталось и вопиющая сцена разыгралась без свидетелей.

– О бедная Мэри… – вздыхает Вивьен, и в ее голосе, к счастью, нет ни капли осуждения.

– Знаю. Мы все обсудили и в конце концов решили, что мне пора съезжать. Какое-то время я жил в мрачной мини-гостинице. А теперь – у Кристиана. – Руки Мелвина касаются серебряного феникса на шее – еще одного подарка Кристиана («Ты восстал из пепла своего брака; теперь мы будем летать вместе»).

Мелвин вздыхает. Конечно, он видел статьи в газетах, фотографии счастливых однополых пар, да и Кристиан не переставал об этом говорить. Но Мелвин не был готов к бракоразводному процессу, не говоря уже о втором браке. С кем угодно.

– Не буду врать, Вив, я еще об этом не думал, – говорит Мелвин и молится про себя, чтобы его число настало прямо сейчас и не пришлось продолжать этот разговор.

Он заказывает еще два бокала красного вина. Бар – студенческий, напитки не самые лучшие, но Мелвин не привередлив. Это одна из (многих) претензий к нему Кристиана.

Пока Мелвин ждет, когда ему нальют напитки, он снова поражается тому, как всем людям хочется видеть в каждой истории счастливый конец, будто бы затянуть на ней аккуратный бантик. Он с трудом, но представлял свою жизнь почти как сказку с невозможно счастливым концом. Где Мэри подозревала все с первых дней. Да, она расстроена, но спокойно продолжает жить дальше, а Кристиан с Мелвином живут долго и счастливо в их квартире в Брикстоне. Конец. Но фантазия, конечно же, далека от истины. На реальную жизнь не нацепишь глянцевый бантик. Глядя на бледную полоску на пальце, где раньше было обручальное кольцо, Мелвин вспоминает ту ночь, ужасную ночь. Думать об этом сейчас – все равно что прикасаться к свежей ране, настолько свежей, что она все еще ноет и зудит, пока кожа привыкает к швам, скрепляющим ее.

Люди часто говорят, что в самые важные моменты время словно останавливается. Например, когда совершается преступление, когда происходит несчастный случай, когда рождается ребенок. Что ж, в ту ночь время не просто остановилось – оно словно исчезло; они застряли в вакууме, где, кроме них, существовали только их воспоминания. Словно в темном кинотеатре прокручивали отрывки из их жизни, и за пультом сидела именно Мэри. Показывала один «клип», замедляла его, перематывала взад-вперед, выискивая на фоне некие знаки.

– А наша свадьба? Вы с шафером вышли покурить, вас не было больше часа… А эти поездки на Кубок шести наций. С друзьями? Ты всегда возвращался таким виноватым… А когда мы жили в спа-отеле на Крите, ты постоянно болтал с тем парнем у бассейна, как его звали… У вас с ним что-то было?

Мэри бросала в него обвинения, словно отравленные дротики. Сидя за их старым, запятнанным обеденным столом и подперев крошечными локтями лунообразное лицо, она заливалась слезами и даже не пыталась их смахнуть. Она хотела, чтобы Мелвин увидел эти слезы, принял на себя ответственность за них.

– Конечно нет. Я любил тебя! Я все еще люблю тебя. Я был так счастлив стать твоим мужем…

Сколько бы раз он ни повторял, что у него не было других мужчин и других измен, ее гнев и боль только росли.

– Ты остался со мной только из-за рака? – спросила она его около пяти утра, глядя, как свет восходящего солнца пробивается сквозь щель в шторах.

Мелвин встал, подошел к окну, задернул шторы и ничего не сказал.

– Ты собирался рассказать мне все той ночью, да?! – закричала она в такой ярости, что Мелвин был потрясен. – Приготовил лазанью, купил хорошее вино, словно пытался меня задобрить! Я думала, ты заботился обо мне, а ты собирался рассказать о Кристиане, так ведь? Что ж, прости, что мой рак помешал тебе и дальше веселиться!

Горькие слова звучали из уст Мэри так странно.

Наконец, в семь утра усталость взяла верх, и Мэри поплелась спать, словно лунатик. Мелвин закрыл глаза, сидя на диване. Очнувшись, он взглянул на часы: одиннадцать утра. На столе стояла кружка горячего кофе. Он поднял глаза и увидел стоящую у окна Мэри в старом пушистом и фиолетовом халате.

– Тебе стоит съехать, – холодно произнесла она. – Уверена, у Кристиана найдется для тебя место. У него всего одна спальня, но это ведь не проблема.

– Мэри, пожалуйста… – вырвалось у Мелвина.

Он даже не знал, о чем умолял, что хотел услышать, но точно не хотел слышать этого: холодности и отстраненности.

* * *

– Держите! – Студент предлагает ему сдачу, но Мелвин качает головой и протягивает Вивьен ее бокал.

– Ну как там Мэри? – спрашивает Вивьен, принимая вино.

– Без меня ей живется просто прекрасно, – признается он. – Она все еще танцует, планирует отпуск с подружками на Ибице, а еще она сделала потрясающую новую стрижку.

Несмотря на все, что случилось, Мелвин гордится тем, что им с Мэри удалось наладить непрочную дружбу. Они созваниваются раз в неделю и примерно раз в месяц встречаются на воскресном пикнике, иногда даже ужинают в их старом доме.

– Может, новая стрижка для нового мужчины? – спрашивает Вивьен.

Мелвин вздрагивает. Да, конечно, дело именно в этом! У Мэри новый мужчина. А он-то все никак не мог сообразить, что изменилось. Ее искра вернулась.

– Что ж, поздравляю, – поднимает бокал Вивьен.

– С чем?

– Ты сделал это. Ты открыл правду и нашел мужчину мечты, – улыбается она. – Если кому из нас и удалось изменить свою судьбу, так это тебе.

Мелвин тоже улыбается и делает большой глоток из бокала. Когда он был с Мэри и боролся с страстью к Кристиану, он представлял себе совсем другую жизнь. В ней Мелвин был нако-нец-то свободен от оков гетеросексуального брака и жизни в пригороде. Он парил в небесах рядом с Кристианом, и каждый их день был полон новых впечатлений, пока они исследовали мир, которого он и представить себе не мог. Но на деле он будто бы променял один брак на другой. Их с Мэри двухквартирный дом тридцатых годов – на классную квартиру Кристиана в Брикстоне, на верхнем этаже таунхауса. Ростбиф за семейным столом – на воскресные суши с конвейерной ленты. «Чисто английские убийства» – на иностранные ленты в «Эвримене». И при этом, всего три дня назад, когда они с Кристианом были в клубе и тот вышел покурить, Мелвин вдруг бросился заниматься сексом с незнакомцем в туалетной кабинке. Причем без презерватива. Позже, все еще чувствуя на коже цветочный аромат мужского лосьона после бритья, он терзался виной и спрашивал себя: ну зачем? Затем, что незнакомец предложил себя, а Мелвину нужно было почувствовать огонь страсти и биение сердца? Или он просто не смог сказать «нет»? И это был не единственный случай. Все чаще и чаще он предавал Кристиана.

– Знаешь, я точно видел, как Тристан только что сбежал из кампуса, – говорит Мелвин, стремясь перевести разговор с себя и со своего «долго и счастливо».

– Сбежал? Нет, он просто провожает друга и наверняка вернется через минуту. Мы хотели пойти поужинать. – Вивьен хмурится

– Странно, – вздыхает Мелвин.

Отвлекшись, Вивьен достает телефон из сумки и начинает набирать сообщение. Мелвин допивает напиток и уже собирается откланяться, но его вынуждают обернуться чьи-то крики из бара.

– Мама, нет! – кричит девушка, а женщина рядом лихорадочно пытается ее утихомирить.

Вивьен отрывается от телефона, оглядывается и встречается взглядом с Мелвином. Там жена и дочь доктора Гордона! Заплаканное лицо матери раскраснелось, голова трясется, руки дрожат.

– Луиза, прошу. Ты не можешь так говорить об отце! – рыдает она тихим, но отчаянным голосом.

– Но это правда! Он был эгоистичным занудой, лицемером, он позорил нас, в конце концов! Теперь его нет – и хорошо, – кипит она.

Гневный голос разносится по бару, и все разговоры затихают – слышно каждое слово.

– Это несправедливо, Луиза! Он был твоим отцом, и он любил тебя. Он просто сбился с пути, к тому же имел проблемы со здоровьем…

– Это он виноват, что я так отношусь к своему телу! Без конца твердил о вреде калорий и целлюлите! А стоило ему съехать, как он вообще слетел с катушек. Будто получил официальное разрешение стать полным идиотом!

– Луиза, я правда думаю, что нам лучше поговорить об этом дома, – слабо бормочет Элизабет.

– Не волнуйся, я все равно уже ухожу, – говорит Луиза.

Она спрыгивает с барного стула и уходит от матери, не оглядываясь. Около десяти человек, собравшихся у бара, смотрят, как Луиза проталкивается сквозь стеклянные двери и идет в том же направлении, куда сбежал Тристан. Стройная фигура Элизабет горбится еще сильнее, ее плечи вздрагивают в такт безмолвным рыданиям.

– О дорогая моя, не берите это в голову. – Мелвин подходит к ней и касается ее худого плеча. – У девочки только что умер отец, и ей больно. Уверен, она одумается!

– Спасибо вам, – шмыгает носом Элизабет, поднимая голову; по щекам бегут черные от туши дорожки слез. – Но нет, я не думаю. Они никогда не ладили. Луиза винит отца в том, что не принимает свое тело. Гордон считал своим священным долгом поучать нас, и дома не всегда была тишь да гладь…

– Да, он был тем еще проповедником, – бормочет Вивьен, и Мелвин бросает на нее хмурый взгляд.

– Но он боролся с собственными демонами! – говорит Элизабет, инстинктивно защищая мужа. – У него было расстройство пищевого поведения, понимаете? Булимия. Именно из-за нее мы расстались. Он отказывался от помощи. Будто бы даже считал, что все в норме.

– Никто не идеален, – мягко говорит Мелвин, заметив три пустых бокала перед этой исхудавшей женщиной.

– Миссис Макмиллан, – окликает уверенный голос, и они видят профессора Гудакра, летящего к ним как на крыльях. – Позвольте мне проводить вас в университетский бар. Перекусим?

Мужчина кивает Мелвину и Вивьен, а затем уводит Элизабет, которая промокает лицо салфеткой и смотрит на профессора так, будто тот только что спас ей жизнь. Возможно, так и есть, размышляет Мелвин, глядя, как они уходят. Идут с идеальной синхронностью, точно в гонке на трех ногах[191].

– Доктор Гордон страдал булимией? – шепчет Вивьен.

– Помнишь, как он схватился за фуа-гра в «Серендипити»? – спрашивает Мелвин, вспоминая, что доктор не поделился с Джанет своей порцией.

– Ты прав. А заодно это объясняет, как он съел целый пирог за один присест.

Мелвин вздыхает. Ему надоели теории Вивьен, ее настойчивые просьбы и обвинения, ее отчаянное желание узнать правду. Он так устал от всего этого.

– Я, наверное, пойду. И так опаздываю на встречу с Кристианом, – говорит Мелвин, прежде чем допить красное вино, встать и театрально поклониться Вивьен.

– Эх, быть бы и мне молодой и влюбленной, – смеется Вивьен, соскальзывая с табурета; на ее лице мимолетно мелькает гримаса боли. – Думаю, я останусь и посмотрю, не появится ли Тристан. Только пообещай подумать над моими словами. Нас осталось всего трое, и мы должны заботиться друг о друге.

Мелвин кивает и уходит от Вивьен. Ее слова о молодости и любви эхом отдаются в его голове. Он лезет в карман и достает мобильный, чтобы проверить, когда идет следующий поезд в город. Затем выключает телефон. Интересно, что принесет ему сегодняшний день?

Мост

Ноябрь 2018 года

Восемнадцать месяцев спустя

Вивьен

Вивьен слышится звон колоколов из далекого далека. Воскресное утро, она идет в церковь. Мать сжимает ее руку, идет слишком быстро. Она злится, что Вивьен слишком долго застегивала крошечные золотые пряжки на своих «воскресных туфлях». Под нетерпеливым взглядом матери пухлые пальчики стали еще более неуклюжими. Вивьен пытается не отставать от мамы и одновременно не наступать в лужи…

Она моргает, оглядывается. Нет, она больше не ребенок и не бежит рядом с матерью в церковь. Колокола звучат рядом – они доносятся из церкви, у которой она сидит. Вивьен вдруг становится холодно, она дрожит. Смотрит на часы. Половина шестого утра. Где она? Как она сюда попала? Похлопав себя по рукам, животу и бедрам, она не находит никаких травм. Сумка все еще висит на плече – уже облегчение. Порывшись в ней в поисках подсказок, нащупывает мобильный. Пальцы онемели. Вивьен снимает экран с блокировки, открывает сообщения. Последнее пришло в 23:02 прошлым вечером, от подруги, с которой они вместе ужинали ровно в восемь.

Спасибо за прекрасный вечер, Вивьен, возвращайся домой целой и невредимой! Обнимаю.

Она снова роется в сумке. Расческа, помада, старый кошелек, салфетки. Скомканный листок бумаги. Это чек из бара «Юнит», пробит в 02:32. Чек на 12,62 фунта стерлингов. Дороговато за один коктейль. С кем она была? Других подсказок в сумке нет.

Убедившись, что ноги ее выдержат, Вивьен бредет к табличке на церковном дворе. С каждым шагом ноги словно тяжелеют. Надпись гласит: «Церковь Успения Пресвятой Богородицы и Святого Григория». Знакомая церковь. Она недалеко от Риджент-стрит. Ее бывшая редакция в двух шагах отсюда. Раньше Вивьен иногда приходила сюда, прогуливалась вдоль трассы, любовалась зданием. Она неуверенным шагом направляется к ближайшей станции метро.

* * *

Взяв ноутбук на колени, Вивьен вводит в строку поиска «состояние фуги». Делает глубокий вдох и представляет, как внутри ее старой рабочей машины крутятся и жужжат шестеренки, собирая нужную информацию. Тристан однажды пытался объяснить, как работают поисковые системы, но она потеряда нить, когда он перешел на термины вроде «унифицированный локатор ресурсов». Наконец на экране вспыхивают определения. Вивьен переходит по одной из ссылок: «Редкое явление, характеризующееся временной амнезией в сочетании с неконтролируемыми перемещениями». Вивьен нажимает на заголовок «Причины». «Может быть вызвано физической травмой, заболеванием или деменцией». Затем

Вздыхающая Вивьен откладывает ноутбук в сторону. Ее беспокоят не только состояния фуги. Стреляющие боли в спине и бедрах заметно усилились в последние месяцы и уже не давали ей спать по ночам. Неужели конец? Неужели ее время пришло? Ее час недалек? А она так и не приблизилась к разгадке.

После памятной лекции в память Гордона и разговора с Мелвином Вивьен зашла в тупик. Несмотря на все ее мольбы о помощи, Мелвин последние полтора года, говоря молодежным языком, «сливался с общения». Возможно, она оскорбила его своими подозрениями, хотя в тот самый момент он, как всегда, казался невозмутимым. Вивьен снова и снова перечитывала свои записи, даже возвращалась на Сальвейшн-роуд, снова стучалась в двери «Серендипити», но на этот раз никто ей не открыл. Тристан тоже ничего не нашел ни о каком мистере Брукбэнксе или Брукхэме… Затем, спустя месяцы без плохих новостей, она наконец-то выбросила из головы мысль о пропавшем конверте и принялась искать счастья в настоящем моменте, наслаждаясь отведенным ей временем.

– Вави, смотри! – кричит Чарли, запрыгнув рядом на диван и протягивая ей сложное на вид транспортное средство с крыльями, большими колесами и бивнями, собранное им из лего.

– Ого, это просто нечто! – говорит она, и Чарли радостно улыбается ей.

Вивьен слышит скрип ключей во входной двери и тут же закрывает ноутбук.

– Мамочка! – вскакивая, восклицает Чарли.

К счастью, когда Вивьен прокралась в дом этим утром, Кэт и Чарли еще спали. За завтраком Кэт попросила присмотреть за Чарли, пока та съездит по делам. Вивьен все еще была измотана после ночного приключения, но никогда не отказалась бы от утра с Чарли и его любимым конструктором.

– Привет! – кричит Кэт поверх кучи коробок, шатающихся у нее на руках и возвышающихся над головой.

– Давай я помогу. – Вивьен откладывает в сторону ноутбук и встает так быстро, как только может, чтобы взять у Кэт две пустые коробки и поставить их на пол в гостиной.

– Спасибо! – Кэт без раздумий швыряет остальные коробки на ковер и мчится прямиком в туалет на первом этаже.

Через несколько минут она возвращается с раскрасневшимися щеками и облегчением на лице.

– Ребенок все еще танцует чечетку на мочевом пузыре? – улыбается Вивьен. – В твоем положении правда не стоит таскать тяжести.

– О, всего лишь пара пустых коробок! Мне нужно успеть все распаковать на новом месте, иначе ребенка из роддома придется везти сюда.

– Я же говорила, что не стану возражать, – отвечает Вивьен.

Она идет на кухню ставить чайник, а Кэт усаживается в кресле по-турецки, колени приподнимаются, и живот словно оказывается в гнезде.

– Посмотрим, как ты заговоришь, когда она будет просыпаться каждый час и кричать на весь дом, – замечает Кэт. – Что ты там строишь, Чарли?

Вивьен ждет, пока закипит чайник, и вполуха слушает разговор Кэт и Чарли. Не пора ли ей признаться в своих проблемах со здоровьем? Она уже рассказала Кэт о «Серендипити», о числах и смертных грехах. Видит бог, Кэт много раз обыскивала с ней дом в поисках пропавшего конверта. Кэт окончательно отринула идею найти для Вивьен нового мужчину («Ты слишком привередлива, вот в чем твоя беда!»), чему Вивьен несказанно рада. С тех пор как Кэт встретила Зигги, выступавшего у станции метро рядом с ее работой, она стала заложницей собственного счастья. Такого поворота она уж точно не ожидала, когда каждую пятницу бросала фунт в открытый гитарный футляр перед мужчиной с всклокоченными волосами и большими карими глазами – он напоминал дружелюбного шоколадного лабрадора. Однажды Кэт немного задержалась на работе, а он как раз собирал вещи, когда она проходила мимо. «Сыграть для вас что-нибудь особенное? – спросил он. – На этот раз бесплатно!»

– Я подумала: «Какая слащавая фраза!», поэтому решила бросить ему вызов и попросила «К Элизе» Бетховена. А он, представляешь, не сбился с ритма и исполнил все идеально! Играл добрых десять минут. К концу мои щеки, должно быть, пылали; я была под таким впечатлением, – сказала Кэт Вивьен тем вечером.

Музыкант уговорил ее выпить с ним на следующий день, а три месяца спустя она забеременела.

– Знаю, я клялась, что не буду торопиться, но… – покраснев, сказала она Вивьен, которая смогла лишь улыбнуться и крепко обнять Кэт.

Вивьен сомневалась – как и любая приемная мать, – но когда она встретила Зигги и взглянула на то, как легко они общаются – тот трусил за Кэт, словно преданный щенок, – она поняла, что Кэт все-таки исполнила свою мечту. Нашла того, кто искал именно ее.

Переводя взгляд с открытой кухонной двери на Кэт в старом кресле, к груди которой прижимался ухом Чарли, Вивьен улыбается про себя. Беременность протекала своим чередом, Кэт сходила с ума от того, как быстро это дало о себе знать и как скоро ей пришлось отказаться от старых узких джинсов и перелезть в «родильные палатки» (по ее словам). Но сама Вивьен наслаждалась, наблюдая, как меняется тело Кэт; улыбалась до боли в щеках, когда клала ладонь на ее живот в ожидании, когда ребенок шевельнется. Эта чудесная искорка жизни, надежно убаюканная в теле матери, не имела ни малейшего представления о той любви, которая ее ждет. Вивьен, словно гордая бабушка, летала по магазинам, скупала маленькие комбинезоны и непрактичные деревянные игрушки, отмахиваясь от жалоб Кэт из-за «самого избалованного из еще нерожденных детей в мире».

Однажды вечером, пока Кэт с восторгом рассматривала плюшевого осьминога из шикарного сувенирного магазинчика в Ричмонде, история Вивьен вдруг вырвалась наружу. Она не планировала рассказывать Кэт, даже не думала о нем в тот момент, но просто открыла рот – и…

– Мне было восемнадцать. Я забеременела от Джеймса. Я не понимала, что происходит, пока не подошел примерно шестой месяц. В ужасе мама отвезла меня в больницу для незамужних матерей…

– О Вивьен! – выдохнула Кэт, прижимая осьминога к животу. – И что же случилось?

– Роды начались раньше срока. Родился мальчик, но он не выжил, – сказала Вивьен, вспоминая, как ей удалось в первый и последний раз обнять сына, прежде чем мать сообщила ужасную новость и все погрузилось в темноту.

Слезы текли по щекам, ведь в этот раз Вивьен не стала сдерживаться.

– Бедная, – заплакала в ответ Кэт. – Пройти через такое, когда сама еще совсем ребенок…

Было приятно выпустить эти слова в мир, дать волю печали, которую она копила столько лет. После этого они пили горячий шоколад и смотрели «Уж кто бы говорил» на «Нетфликсе», и Кэт просто выла, когда Джон

В ту ночь, лежа в постели, Вивьен представляла, как держит на руках малыша Кэт. Представляла то первое сжатие крошечных пальчиков, первую улыбку, первое слово. Ей хотелось увидеть столько всего. Она скрестила пальцы: «Пожалуйста, пусть мое число не наступит раньше, чем я дождусь этой малышки…» Молча Вивьен дала себе обещание, что после рождения ребенка запишется к врачу по поводу своих болей, даже расскажет терапевту о фуге, а потом, если у нее не найдут ничего серьезного, она, конечно же, расскажет обо всем Кэт. Но до тех пор она не видела причин омрачать счастье Кэт – или собственное. Врач, несомненно, сочтет ее симптомы обычными старческими болями. Вивьен задремала, но так и не избавилась от нарастающего страха, что ее число уже близко.

Появление Зигги в жизни Кэт означало неизбежную потерю для Вивьен. На шестом месяце беременности Кэт мягко сообщила ей, что они с Чарли переезжают к нему в Блэкхит (оказалось, у Зигги очень успешный логистический бизнес, а уличные выступления всего лишь хобби, весь доход от которого идет на благотворительность). Несколько недель Кэт постепенно вывозила вещи из коттеджа Вивьен. Красочные коробки с игрушками Чарли и бесконечные запасы обуви, косметика и различные аксессуары с анималистичным принтом Кэт были собраны по всему дому Вивьен и выставлены за дверь. Сегодня последние вещи Кэт и Чарли лягут в коробки, и они попрощаются. Не навсегда, конечно. Они уже договорились сводить Чарли в кино на следующих выходных и запланировали поездку в оздоровительный спа-центр через месяц. Но все-таки… Вивьен никогда больше не проснется от того, как Чарли забирается к ней в постель, прижимается к ней спиной и рассказывает свои сны о волках, темных лесах и Свинке Пеппе. Или от запаха кофе из ее кружки, которую проворная Кэт вечно ставит на тумбочку, несмотря на заверения Вивьен, что ей не так уж и хочется пить. Она больше не проснется в два часа ночи на диване, лицом к лицу с Кэт, после того как они задремали, выпив «точно последнюю». Но отказать Кэт в неожиданном, заработанном таким трудом счастье, что вдруг постучалось в ее дверь? Никогда. И потом, Вивьен больше не та одинокая леди, какой была до их переезда к ней, и не собирается возвращаться к тем временам. Теперь у нее есть семья, пусть и на другом конце Лондона. И у нее есть Тристан.

Разливая молоко по кружкам, Вивьен чувствует укол печали прямо в сердце при мысли о ее друге. После побега с лекции, посвященной Гордону, Тристан неделю не отвечал на телефон. Наконец ей удалось вернуть его к жизни, и он рассказал о трудностях на работе и о полосе профессиональных неудач. Начальство отказывалось платить ему, а стартап, куда он вложил все, был продан вопреки его желанию. Затем она вывела его на разговор о студенчестве, – и тут его глаза засияли, ведь он вспомнил какую-то программу, которую разрабатывал в то время. Программа носила замысловатое название «Моралия», и она помогала работодателям вести профили сотрудников. Вивьен убедила его вернуться к разработке. А потом «Моралией» заинтересовалась одна из компаний Кремниевой долины, что они с Тристаном скромно отпраздновали за коктейлями с шампанским в Ковент-Гардене. Но в последние несколько месяцев он снова редко выходил на связь. Например, на прошлой неделе проигнорировал обед в честь дня рождения Вивьен. Кэт была в ярости. Вивьен – в панике.

– Знаешь, я волнуюсь за Тристана, – говорит она, осторожно передавая Кэт чай. – Этот его софт делал его по-настоящему счастливым. Когда компания из Кремниевой долины в конце концов отказалась от контракта, он вроде бы воспринял это спокойно, а теперь снова замолчал. Я не вижу его неделями. И он не ответил ни на три последних звонка, ни на бесчисленные электронные письма.

– Наверное, он просто зализывает раны, – пожимает плечами Кэт. – Ты же знаешь, какой он, когда не в духе.

Вивьен медленно опускается обратно на диван и размышляет о том, что Кэт никогда по-настоящему не нравился Тристан. Его тихую задумчивость она воспринимала как капризность, а его на редкость смелую прямоту – как «чертовски хамскую манеру». Она просто его не понимает, а Вивьен больше и не пытается их сдружить. В ее представлении они стали ее вечно ссорящимися детьми.

– Ну, я все равно не сдамся. Без советов Тристана у меня не было бы ни тебя, ни Чарли, ни моего сайта! Мы должны отпраздновать его сорокалетие, – настаивает Вивьен, и голос ее звучит увереннее, чем ей самой казалось.

– Тристану повезло с тобой, как и всем нам. – Кэт улыбается, и Вивьен вдруг чувствует, как на глаза наворачиваются слезы.

– Так ты все еще ждешь ответа от кейтеринговой компании? – спрашивает она.

Ах да, Кэт же помолвлена. Через полгода после рождения ребенка они с Зигги свяжут себя узами брака в Ричмонд-парке. Кэт открывает рот, чтобы ответить, но неожиданно звонит мобильный Вивьен.

– Кто бы это мог быть? – вопрошает Вивьен, заметив на экране неизвестный номер.

– Вивьен?

– Да, слушаю.

Голос незнакомый.

– Мне очень жаль звонить по такому поводу! Это Мэри, жена Мелвина… Бывшая. Я нашла вашу визитку и вспомнила, что Мелвин часто говорил о вас. Не знаю, кому еще позвонить…

– Мэри, здравствуйте! Так приятно вас слышать. Мелвин тоже много рассказывал о вас.

– Мелвин… – начинает та, но останавливается и вздыхает: – Он в больнице. Говорят, он принял какие-то лекарства, во что я с трудом верю. Он подключен к аппарату искусственного дыхания.

Ноги Вивьен подкашиваются, и она падает на диван. Знакомые пальцы смерти снова сжимают ее нутро. Вот и число Мелвина настало. Как она и предполагала.

– О Мэри! Сочувствую, – наконец выдавливает она из себя, пока Кэт наблюдает за ней с чашкой, застывшей на полпути ко рту.

– Мелвин? – беззвучно произносит она, и Вивьен кивает.

– Вчера ему исполнилось шестьдесят один, и я привезла ему подарок, – объясняет Мэри. – Он был так воодушевлен… Собирался отпраздновать с Кристианом и всей компанией. – Вивьен слышит, как она выплевывает это имя, словно оно имеет привкус гнили.

– В какой вы больнице? – спрашивает Вивьен.

– В больнице Святого Георгия, – отвечает Мэри. – Но вам не нужно…

– Буду через тридцать минут. – Вивьен вешает трубку.

* * *

Спустя двадцать восемь минут Вивьен проходит сквозь вращающиеся двери больницы Святого Георгия. Она спешно распрощалась с Кэт и Чарли (и это было совсем не то душераздирающее и затянутое прощание, которое она себе представляла), понимая, что ей срочно нужно быть в больнице.

– Ты с ней даже не знакома, – пробормотала Кэт, но Вивьен лишь покачала головой, словно утка, стряхивающая с

– Увидимся на выходных. Передай привет Зигги! – крикнула она, быстро направляясь к вокзалу.

Кэт предложила вызвать такси, но Вивьен знала, что поезд метро – самый быстрый и удобный транспорт в субботу вечером. Ей нужно было быть на месте как можно скорее. Прежде чем спуститься в метро, она набрала сообщение Тристану:

Мэри звонила. Мелвин в больнице Святого Георгия. Еду туда.

Поднявшись по эскалатору на «Тутинг-Бродвей», Вивьен достала телефон из сумки, чтобы проверить, ответил ли он. Телефон обнаружил сеть. Ответа не было. Вивьен не удивилась: с тех пор как она рассказала Тристану о романе Мелвина с Кристианом и о реакции Мэри, он сильно охладел к Мелвину, особенно когда она упоминала о нем, бормоча что-то вроде «ложь ведет к всеобщему упадку».

Вивьен заходит в вестибюль больницы и останавливается перед большим указателем с перечнем отделений. Рядом она замечает миниатюрную женщину со стрижкой пикси и самыми тонкими запястьями, которые она когда-либо видела. Розовые балетки открывают узкие щиколотки. «Какая изящная», – сказала бы ее мать, или, скорее, выразилась бы по-французски: gracieuse. И как Вивьен еще помнит все эти французские словечки спустя столько лет после смерти матери? А вообще, с возрастом она все чаще думает о маме. Даже тоскует по ней.

– Мэри, – произносит Вивьен, и женщина оборачивается к ней.

Вивьен, сама низенькая, не привыкла смотреть на кого-то свысока, разве что на Чарли. Мэри же на фоне мужа ростом шесть футов пять дюймов, должно быть, выглядела крошечной. И все же в ее взгляде таится сила.

– Вам не обязательно было сюда приезжать, но спасибо, – говорит Мэри. – После расставания у нас больше нет общих друзей, а у моих друзей и семьи, боюсь, теперь нет времени на Мелвина.

– Давайте выпьем чаю? – предлагает Вивьен.

Через несколько минут обе женщины сидят друг напротив друга в больничном кафе, помешивая сахар в чашках.

– Что случилось? – спрашивает Вивьен.

– Я знаю немногое. Кристиан почти ничего не рассказал, что неудивительно. Они были в ночном клубе в Челси, потом поехали к нему домой. Там он вскоре обнаружил Мелвина на полу и вызвал «скорую». Бог знает, сколько он там пролежал. Кристиан признал, что они принимали экстази, но клянется, что не представляет, откуда таблетки.

– Наверное, из какой-то сомнительной партии, – говорит Вивьен. – Врачи нашли в них пара-метоксиамфетамин?

Мэри странно на нее смотрит и подтверждает:

– Да, врач сказала что-то такое.

– Иногда ПМА продают под видом экстази, но оно гораздо опаснее. В последнее время в новостях говорили о нескольких случаях смерти из-за ПМА… – Вивьен вдруг понимает, что бормочет себе под нос. – С ним все будет в порядке? – спрашивает она, опасаясь, что уже знает ответ.

– Не думаю. Говорят, его организм не реагирует. Если в ближайшие дни ничего не изменится, наверное, предложат отключить его от аппарата.

Вивьен смотрит на бледное лицо Мэри, и ее осеняет: раз она все еще замужем за Мелвином, именно она должна подписать документы и согласиться позволить мужу умереть. Эта женщина, которая победила рак, приняла измену мужа и нашла в себе силы сохранить с ним дружбу и поддерживать его, несмотря ни на что… И вдруг Вивьен приходит в ярость. В ярости на этого Кристиана за то, что он дал Мелвину смертоносный препарат; в ярости на самого Мелвина за его безразличное отношение к своему числу; в ярости на того, кто – или что – вообще привел их в «Серендипити» и вынес каждому из них смертный приговор.

– Мне так жаль, – только и приходит на ум Вивьен, и это звучит фальшиво.

– Простите, что вытащила вас сюда. – Мэри смотрит прямо в глаза Вивьен. – Но я подумала, что вы сумеете ответить на мой вопрос.

Вивьен не отрывает взгляда от Мэри, стараясь дышать ровно, чтобы ничего не выдать. Но поскольку Мелвин вряд ли выживет, Мэри, безусловно, заслуживает честного ответа – особенно после всего, что она пережила.

– Что-то такое случилось около трех лет назад, что изменило его, – говорит она. – Он пошел на корпоративный ужин, а вернулся другим. Я не могла понять, в чем дело. Сначала перемены почти не ощущались, потом стали очевидны, и в конце концов все развалилось. Внезапно в его жизни – в нашей жизни – появился Кристиан, и Мелвин наконец признался, что он гей. Но даже расставшись со мной и зажив с Кристианом, он, по-моему, все еще не знал, куда себя деть. Хотя я и представить не могла, что Мелвин когда-нибудь даже прикоснется к наркотикам. В его-то возрасте и после стольких лет работы в полиции!

Значит, Мелвин не рассказал Мэри о числах. Насколько честной должна быть с ней Вивьен? Она только что познакомилась с Мэри и не знает, как та отреагирует и поверит ли вообще. Но она права: после званого ужина Вивьен наблюдала, как Мелвин постепенно теряет контроль над своей жизнью. Предательство по отношению к жене, роман с Кристианом, ночные загулы. Каждую встречу с ним Вивьен видела, как его уносит все дальше в море, навстречу бушующим волнам. В последний раз, когда они разговаривали, а было это на лекции в память о Гордоне, Мелвин рассказал ей про свое «долго и счастливо» – и все-таки казался неуверенным. Он пытался делать вид, что число не тревожит его, но Вивьен подозревала, что все было ровно наоборот. Она пыталась предупредить Мелвина, чтобы он успел все исправить, но этого оказалось недостаточно. Он продолжал убегать от своего числа. И прибежал прямо в капкан.

Глубоко вздохнув, Вивьен рассказывает Мэри о числах, грехах и смертях.

– Теперь из тех, кто был на званом ужине, в живых остались только трое, – заканчивает она, поднимает чашку и делает глоток внезапно пересохшим ртом.

Мэри обхватывает свою чашку обеими руками, которые сильно дрожат.

– Значит, число Мелвина – шестьдесят один? – спрашивает она.

– Знаю, это звучит так неправдоподобно… – кивает Вивьен, но обрывает саму себя.

Мэри молча пьет чай и смотрит в окно на оживленную парковку. В субботний вечер она забита машинами пациентов, врачей и посетителей.

– Если бы я не знала наверняка, что это Кристиан виноват в случившемся с Мелвином, я бы искала убийцу среди гостей, – задумчиво говорит Мэри. – Ресторан, что вы описали, он словно со страниц романа Агаты Кристи, который я читала во время химиотерапии.

– Да, здесь все как в моей любимой книге «Десять негритят». У меня мелькала та же мысль.

– Не возражаете, если я спрошу, какое число у вас?

– Ох, я не знаю. Потеряла конверт вскоре после званого ужина, – бормочет Вивьен отчего-то очень нервным тоном.

Мэри вскидывает

– Это… странно.

– Мне не кажется… – начинает Вивьен, толком не понимая, что именно ей не кажется.

Тут звонит мобильный Мэри. Она берет трубку. Ее лицо бледнеет. Ну вот и все.

– Мне нужно идти. – Она резко встает.

– Да, понимаю. Позвоните, если нужно будет еще поговорить, – предлагает Вивьен, но Мэри уже не слышит: ее крошечные, изящные ножки почти беззвучно спешат по коридору к умирающему мужу.

Вивьен знает, к чему все идет. Она выдыхает и продолжает пить чай, обдумывая слова Мэри: убийца среди гостей… Вивьен вспоминает свои расследования, ложные следы, тупики. Перчатку, найденную на крыше офиса Мэттью – и Джанет, красящую губы в тот момент, когда Вивьен обвинила ее в убийстве. Затем – озарение: она нашла связь с семью смертными грехами. Вот ее список дьяволов, вот возвращение на Сальвейшн-роуд с Тристаном, вот пекарня «Счастливый день». Прощальные слова Гордона: «Нам нужно у них поучиться». Теория Тристана о самоисполняющемся пророчестве. Отказ Мелвина помочь и его смех, когда она обвинила его.

И тут звонит ее телефон.

– Ну привет, потеряшка, – говорит она. – Где пропадал?

– Извини, просто был занят по работе, – отвечает Тристан. – Как Мелвин?

– Плохо. Я говорила с Мэри. Он принял какую-то сомнительную таблетку на свидании с Кристианом. Сейчас он на аппарате жизнеобеспечения и организм уже не реагирует.

Она слышит выдох Тристана:

– Бедная Мэри.

– «И вдвоем остались»[192], – говорит Вивьен.

* * *

Вивьен разбирает большую черную сумку, прежде чем пойти с ней в полицейский участок на панихиду по Мелвину. На ее кровать падает черный листок бумаги, и она ахает. На секунду ей кажется, что она наконец нашла свой пропавший конверт. Но затем она видит имя Мелвина на лицевой стороне и вспоминает, как взяла его пустой конверт после лекции в память о Гордоне. Еще тогда она приметила маленький символ на обороте, в уголке. Теперь, наконец, она надевает очки для чтения и внимательно смотрит: символ слегка тисненый и, кажется, представляет собой буквы «ЕМБ» с декоративными завитками. Она берет ноутбук и гуглит эти буквы, но результатов тысячи – от страховых компаний до организации европейских молочников. Поэтому она добавляет в поиск «печать» и «Лондон». Это здорово сужает список. Один из адресов в центре Лондона привлекает ее внимание. Она заходит на сайт – и кровь стынет у нее в жилах.

Двадцать минут спустя Вивьен встает на эскалатор метро и попадает на слишком знакомую улицу. Ее обгоняет девушка, которая явно куда-то спешит, задевая объемной сумкой бок ахнувшей Вивьен. Раньше это Вивьен была из тех, кто спешит и вполголоса ругается на слишком медлительных прохожих. «Когда я успела стать одной из этих черепах?»

Она останавливается у входа в типографию и переводит дыхание, прежде чем войти.

– Вивьен! Так приятно тебя видеть! – приветствуют ее внутри.

* * *

«Да где же он?» Вивьен озирается и снова смотрит на часы. Опаздывать не в его стиле. Обычно он вообще приходит минут на шесть раньше, и его ужасно раздражают чужие опоздания. «С каких это пор весь мир начал опаздывать на десять минут?» – говорил он, после чего пускался в обсуждение их друзей и коллег, которые регулярно появлялись на десять-пятнадцать минут позже – без извинений, без объяснений. Больше семи минут заслуживали извинений. Больше десяти – объяснений. А всякие там «и куда время так спешит», по мнению Вивьен, было крайне нелепой отговоркой, ведь время – одна из немногих констант в их жизни. Каждая минута и каждый час всегда одинаковой длины; слава богу, что время прочно привязано к самому себе. Тристан всегда полностью разделяет мысли Вивьен по этому поводу… Так почему же он теперь сам опаздывает на шесть минут? Он обещал приехать и поддержать Вивьен и Мэри. Недавно Вивьен прочла медицинскую статью о связи панических атак с суицидальными намерениями, и теперь она беспокоится о Тристане всякий раз, когда он не отвечает.

– Тристан скоро приедет, – говорит она Мэри уже в третий раз.

Мэри кивает и продолжает наблюдать за полицейскими, ходящими по рабочему клубу. Каждые несколько минут кто-то выражает соболезнования. Эти мужчины (здесь в основном мужчины) – настоящие профессионалы в общении с убитыми горем. От них не услышишь привычного «Сожалею о вашей утрате». О нет, их слова взвешены, проникновенны – можно сказать, искренни. «Он был фантастическим полицейским, одним из лучших»; «Он научил меня всему, что я знаю»; и, что несколько неожиданно: «Клянусь, я чувствовал его присутствие сегодня утром, когда брился». И все же Вивьен видит, что они держатся отстраненно. В воздухе повисла некая недосказанность. Возможно, дело в неожиданной смерти Мелвина, а может, в чем-то другом. Интересно, Мэри тоже это чувствует?

– Знаете, мои друзья всегда завидовали нашему браку, – вдруг говорит она, опуская взгляд на свои идеально розовые ногти.

– Правда? – произносит Вивьен.

Вивьен уверена, что брак сродни некой загадке, каждый разгадывает ее для себя сам. У нее есть подруги, которые вышли замуж за самых неподходящих мужчин, и их браки постоянно трещали по швам, но все равно не распадались. Однажды Вивьен по глупости сказала подруге, Селии, – та как раз разглагольствовала о своем мерзком муже Гарри, – такую фразу: «Может, пора обратиться к адвокату по разводам?» Селия была так напугана, так оскорблена, что Вивьен провела остаток обеда, извиняясь, а на следующий день послала ей букет из «Интерфлоры». Даже сейчас, годы спустя, она не уверена, что Селия до конца простила ее. Хотя, возможно, это нормально только для ее поколения. Вот Кэт постоянно рассказывает про своих друзей, которые разводятся всего через пару лет после того, как она танцевала на их свадьбе.

– Они говорили: «Мелвин так предан тебе». Он всегда держал меня за руку, всегда помнил все дни рождения и годовщины; он содержал сад в идеальном порядке, был потрясающим поваром, не пил и не устраивал беспорядок, как некоторые мужья.

– Он любил тебя, Мэри.

– Да, пожалуй, по-своему, – кивает она, а затем шепчет: – Я думала о том, что ты говорила о грехах, о лени Мелвина. Наверное, порой он и правда смотрел на жизнь сквозь пальцы. Помню, как-то раз он вернулся с ночного патруля. Он помешал каким-то хулиганам избить человека. Сам отвез беднягу в больницу, чтобы подлатать рану, и пообещал составить рапорт в участке. А когда неделю спустя я вспомнила тот случай, он лишь пожал плечами: забыл про рапорт. Сказал, что тем парням все равно не предъявили бы обвинений.

Вивьен вслушивается в слова Мэри и смотрит в окно на лондонцев, торопливо шагающих по Бишопсгейт. Она еще помнит свой последний разговор с Мелвином.

Тут она видит Тристана, который переходит дорогу и медленно идет к клубу. Голова его опущена, лоб хмурится, правая рука сжимает кожаную сумку на груди, будто защищая сердце. Вивьен дрожит: тяжело видеть друга таким печальным.

– А вот и Тристан, – говорит Вивьен, когда он толкает дверь и идет к их маленькому столику.

Он быстро целует Вивьен в щеку, а затем садится на корточки рядом с Мэри, берет ее за руку и говорит шепотом, так, чтобы Вивьен не слышала.

Вскоре Тристан занимает табурет рядом с ней, а Мэри – она сияет, кивает, слезы катятся по ее лицу… «Жаль, что Кэт не видит Тристана в такие моменты, – думает Вивьен, – когда он точно знает, что сказать и что хочет слышать другой человек». Он настаивает на заказе еще пары бокалов и направляется к бару как раз в тот момент, когда к их столику подходит другой полицейский. Он кажется знакомым.

– Мэри, я так рад, что ты пришла!

Он высокий и стройный, с острыми скулами на фоне безупречной кожи, а его сложение, как у марафонца. Ни грамма жира. Он объективно красив, но сама Вивьен предпочитает мужчин покрупнее, ей претит мысль о том, что она будет чувствовать себя клячей в сравнении со второй половинкой.

– О, и тебе привет, Кристиан! – огрызается Мэри.

Тут Вивьен вспоминает, где видела его раньше – на фотографиях с отдыха, которые Мелвин с гордостью показывал ей полтора года назад.

Температура за столиком внезапно падает градусов на десять. Мэри берет пустой бокал и делает вид, что пьет.

– Я знаю, что мы никогда уже не будем друзьями после всего, что случилось. Но я хочу, чтобы ты знала, что я тоже убит горем. Как я уже говорил коллегам, я понятия не имею, откуда взялась та таблетка, но я беру на себя полную ответственность за… за смерть Мелвина. – Кристиан произносит это, глядя в стол, и наконец с глубоким вздохом поднимает глаза на Мэри.

В его глазах тревога; это единственное слово, которое приходит на ум Вивьен, чтобы описать увиденное. Он говорит правду, его сердце разбито, и, что еще хуже, он считает, что сам во всем виноват. У Вивьен сжимается сердце.

– Спасибо, Кристиан. Уверена, Мелвин был бы тронут, услышав это, – бросает Мэри в ответ.

Ее голос тихий, но Вивьен уверена, что каждое слово – словно пуля в бок Кристиана. Раненный ею, мужчина отшатывается и чуть не сбивает с ног Тристана, который несет им напитки.

– Мэри… – Вивьен протягивает ей руку.

Тристан быстро садится и, приподняв брови, смотрит на Вивьен.

– Какой же он наглый, – бормочет Мэри сквозь зубы. – Он притворялся моим другом, хотя все это время спал с моим мужем… А теперь это. Я не могу… Я не… Я никогда его не прощу.

Когда-то Мелвин рассказывал Вивьен, как прекрасно ладили Кристиан и Мэри до того, как правда всплыла наружу. Как они с удовольствием ходили в театр и на художественные выставки, как без конца говорили об общей страсти к танцам. Все это разбилось вдребезги, стоило Кристиану рассказать ей о своем романе с Мелвином. И вот к чему пришло: Мелвин мертв, Кристиан и Мэри горюют по нему, их сердца разбиты, но им не найти утешения вместе. «Вот так своим бездействием, Мелвин, ты устроил хаос», – думает Вивьен.

– О Мэри, – вздыхает она.

– Знаешь, Мелвин ведь собирался мне все рассказать. Но потом рак вернулся, и у него не осталось выбора, кроме как остаться со мной.

– У него был выбор, – мягко говорит Тристан. – У человека всегда есть выбор. Просто сделать его некоторым сложнее, чем другим.

– Вы правы, и я выбираю уйти прямо сейчас. – Мэри встает, берет сумочку и идет к двери, полная негодования.

Вивьен хочет окликнуть ее, но тут же закрывает рот. Она не может винить Мэри за нежелание здесь находиться. Да и за что угодно, если честно.

– Стоит пойти за ней? – спрашивает она Тристана.

– Я услышал не все, зато видел лицо Кристиана. Кажется, Мэри больше нечего ему сказать и ей явно нужно побыть одной, – отвечает Тристан. – Давай пойдем куда-нибудь.

Вивьен кивает. Они быстро допивают и выходят на улицу. Не советуясь с Тристаном, Вивьен ловит черное такси, и уже через десять минут они сидят в их любимом итальянском ресторане на Стрэнде. Они молчат, пока перед Тристаном не оказывается «Перони», а перед Вивьен – красное вино.

Наконец Вивьен смотрит на друга, пробует вино и говорит:

– Мне кажется, я – убийца.

Тристан

Только когда Тристан делает глоток пива, до него доходит, что только что сказала Вивьен.

– Что?! – кричит он и резко опускает бутылку, отчего по ресторану разносится звон.

Туристы за соседним столиком оглядываются и дергают бровями, вероятно, надеясь на любовную перепалку.

– Я – убийца, мне кажется, – шепчет она, дождавшись, когда все потеряют к ним интерес.

– По-моему, ты совсем запуталась в своем расследовании, – бормочет он. – Почему ты так решила?

– У меня бывают проявления фуги, – объясняет она.

– А что это? – спрашивает Тристан.

– Периоды времени, когда я бодрствую и что-то делаю, но мой мозг как будто отключается. Я теряю часы, а потом прихожу в себя, не имея ни малейшего понятия о том, где я была и что делала, – лепечет она, держась за голову.

– Ты мне об этом не рассказывала, – качает головой Тристан и хочет взять ее за руку.

Вивьен впервые резко отдергивает руку, опустив взгляд. Тристан понимает, что ее гложет стыд.

– Я никому не рассказывала. Я не хотела, чтобы ты или Кэт волновались. Первый эпизод случился много лет назад. Мне было восемнадцать, и я… была беременна. Все это очень больно вспоминать. После родов я впервые впала в состояние фуги. А когда очнулась, моя мама сообщила, что ребенок не выжил.

Тристан внимательно смотрит на нее, впитывая каждое слово.

– У меня не было рецидивов много лет. Но они начались снова – через две недели после «Серендипити», и дальше они происходили перед каждой смертью.

– Это, должно быть, совпадение, – собираясь с мыслями, произносит Тристан. – Просто реакция на стресс.

– Я тоже так думала, но потом поговорила с Мэри в больнице. Она спросила про мое число, и я вдруг почувствовала себя ужасно

– Вивьен, в этом просто нет смысла, – мягко говорит Тристан. – Возьмем, к примеру, Мелвина: ты не могла где-то раздобыть сомнительную таблетку, а потом каким-то образом уговорить его принять ее за пару часов фуги.

Вивьен делает глубокий вдох и выдох:

– Полагаю, ты прав… А в случае с Гордоном мне пришлось бы испечь пирог с кунжутом и подкинуть его ему, не будучи замеченной.

Тристан кивает и передает ей салфетку:

– Кроме того, ты не способна на убийство. Тебе просто не хватило бы духу.

– Ты так думаешь? – Наконец она поднимает на него взгляд.

– Я так думаю.

Вивьен делает еще один большой глоток вина. Тристан замечает, что рука ее все еще дрожит, но, кажется, она немного успокоилась.

– Меня беспокоит еще одно, – говорит Вивьен.

– Что именно?

– Я изучила приглашения на званый ужин. Оказывается, их напечатали в типографии рядом с моей старой редакцией, – сообщает она.

– Так…

– Я довольно часто ходила туда с заказами для журнала. Там меня хорошо знают. Я не была там много лет, но они сразу вспомнили мое лицо, когда я зашла к ним на днях… – объясняет она, снова начиная паниковать.

– Это ничего не значит. Это же центр Лондона! В эту типографию полгорода ходит.

– Ты прав, Тристан, – бормочет Вивьен и допивает бокал. – Извини, что я так расстраиваюсь – особенно в твой день рождения.

– Признаться, я надеялся обойтись без празднования в этот день.

Вивьен достает из сумки салфетку, громко в нее сморкается, а затем снова опускает руку в сумку и достает черный подарочный пакетик.

– С сорокалетием. – Она кладет пакетик на стол между ними.

– Не стоило… – Тристан краснеет.

Родители уже много лет не покупали ему подарки, вместо этого просто отправляя сертификаты по электронной почте, чтобы он мог выбрать то, что хочет. Тристан даже забыл, что у других людей, вообще-то, принято дарить реальные подарки в красивой упаковке.

В пакетике оказывается коричневый кожаный футляр с потертыми уголками. А в футляре – часы с перламутровым циферблатом и двумя тонкими золотыми стрелками, показывающими десять минут девятого.

– О… – бормочет он.

– Это часы моего отца, – тихо говорит Вивьен, глядя на руки Тристана. – Я заметила, ты все носишь эти старые пластиковые, поэтому решила, что они тебе понравятся.

Он открывает маленькую открытку из пакетика и читает: «Моему дорогому другу Тристану. Время на твоей стороне».

– Спасибо, – только и может сказать Тристан.

В ресторане тихо, но в ушах у него отчего-то звенит, словно в черепе разыгрался шторм.

– Не за что. – Вивьен переключает внимание на меню. – Они просто пылились в моем ящике.

Вивьен заказывает себе спагетти карбонара и пиццу пепперони для Тристана, пока он молча смотрит на циферблат. Борясь с желанием закрыть коробку и отодвинуть ее, Тристан медленно достает свои «Касио», кладет их в карман и аккуратно надевает на запястье новые часы. Отец Вивьен явно был крупнее: пряжка минует девственно чистое отверстие на две дырочки выше того, где ремешок станет ему впору. Этот коричневый кожаный ремешок часов выглядит до нелепого большим. Он чувствует себя школьником в гардеробной родителей. Тристан смотрит на часы и вдыхает носом – «два, три, пять…» – выдыхает ртом – «семь, одиннадцать, тринадцать…» Ничего не помогает; он никак не может избавиться от ощущения, будто наручники стягивают запястье. Вивьен начинает говорить, а Тристан заставляет себя слушать:

– Мэри, конечно, не церемонилась. Не могу сказать, что я ее виню. То, как Кристиан подружился с ней, водил ее на балеты и в театр, а сам все время крутил роман с ее мужем…

Слова Вивьен звучат где-то на периферии сознания; Тристан смотрит на часы на запястье. Кожа вокруг отверстия, куда вставлял пряжку отец Вивьен, слегка потрескалась. Интересно, каким он был?..

– До твоего прихода она рассказывала о Мелвине, о том, как в юности на матчах по регби его травили расисты, – лепечет она.

– Правда, что ли? – бормочет Тристан, едва прислушиваясь.

– Она думает, что именно поэтому он был таким беззаботным. Жил тихо, не устраивал шума, не желал привлекать внимание…

Появляется официант с заказами и небрежно ставит их на стол. Тристан испускает долгий, усталый вздох.

– Так что с тобой происходит? Ты молчишь последние несколько недель. Трудности с твоей программой, «Моралией»? – спрашивает Вивьен.

– Дело не в этом, – качает головой Тристан и берется за столовые приборы.

Стоило в самых общих чертах рассказать Вивьен о «Моралии», как она с энтузиазмом ухватилась за эту идею и уговорила его вернуться к доработке программы. Он потратил пару недель на ее написание, затем связался с Реймондом (выпускником с его же курса), который позже устроился в успешную компанию в Калифорнии. Тристан ожидал, что его проигнорируют или быстро откажут ему в общении, – и был поражен, когда Реймонд с энтузиазмом ответил спустя пару часов. В те выходные Вивьен настояла на шампанском и поднятии тоста за его успех, несмотря на протесты Тристана.

– Так что же тебя беспокоит? – спрашивает Вивьен, кладя салфетку на колени, не отрывая от него глаз.

– Я… виделся с Элли в прошлом месяце, – признается он, разрезая пиццу на десять ровных кусков.

– Правда? – Ошарашенная, она не замечает, что спагетти с ее вилки плюхаются обратно в тарелку.

Он рассказал ей об Элли, о том, как она разбила ему сердце, внезапно разорвав их отношения. Вивьен часто предлагала ему связаться с ней, чтобы попытаться «войти в контакт» – ее любимая американская фраза, которая вечно заставляет его вздрагивать.

Тристан откусывает большой кусок пиццы и медленно жует, стараясь не выдать лицом изжоги при одном упоминании того вечера. Тогда они с Вивьен распили две бутылки шампанского, и Тристан, опьяненный игристым – и надеждами – снова заглянул на страницу Элли в «Фейсбуке». В сотый раз открыл сообщения. Но на этот раз – написал:

Привет, Элли, это Тристан. Я все думал о тебе в последнее время и хотел бы узнать, не хочешь ли ты встретиться и поболтать?

Потом он удалил: «Я все

Привет, Тристан! Давай поболтаем! Как насчет следующей среды в городе, часиков в семь?

Тристан невольно усмехнулся. Знакомый стиль Элли: восклицательные знаки, «город» вместо «центр Лондона» и «часики», как она любила говорить. Время для Элли всегда было расплывчатым понятием. Когда они были вместе, Тристана бесила ее детская уверенность: весь мир так и живет, с опозданием на пятнадцать минут. Возможно, она не столь сильно изменилась, как он думал.

Верная себе, в выбранный Тристаном паб она пришла на семнадцать минут позже, запнулась о порог, вся такая очаровательная с кудрявыми каштановыми волосами до плеч, беременным животом, выглядывающим из-под расстегнутого пальто, и темными кругами под глазами. Элли увидела Тристана, и на ее губах появилась знакомая милая улыбка.

– Трис, как дела?

Она обняла Тристана, ее локоны пощекотали его нос, и они столкнулись животами.

Следующие двадцать минут Элли без умолку говорила о муже Дейле, сыне Альфи, которому почти два года, и о том, что скоро у нее будет второй сын. Она даже хвасталась их фото на телефоне, а Тристан кивал и улыбался в нужных моментах. Ко второму стакану лимонада она стала рассказывать о своей работе учителем: о пасхальном спектакле, последней классной выставке и о маленьком мальчике из ее класса по имени Генри, что не отходил от нее ни на шаг.

– Ну же, Тристан, не заставляй меня ждать. Как все прошло? – спрашивает Вивьен.

Он пожимает плечами:

– Было приятно ее увидеть. Она все еще работает учителем, у нее маленький сын, и она беременна вторым. Счастлива замужем.

Вивьен фыркает. Ей всегда было трудно поверить, что кто-то может быть счастлив в браке («Это просто оксюморон», – любит повторять она).

– Ну и молодец же она, – говорит Вивьен, даже не притворяясь, что ест. – Ты рассказал ей, чего достиг?

– А чего я достиг, Вивьен? – Это прозвучало резче, чем он намеревался.

– У тебя свой софт, своя квартира…

Тристан допивает бутылку и машет официанту, чтобы тот принес новую. Когда Элли выдохлась, она спросила Тристана о его жизни – точнее, спросила, познакомился ли он с кем-нибудь. Ему даже показалась (лживая надежда!), что она нервничала в ожидании его ответа и расслабилась, лишь когда он сказал, что холост. Затем наступила тишина. Мир словно куда-то исчез. Возможно, так оно и было. Из глубины паба доносилось тиканье старинных часов, сопровождаемое болтовней двух тихих стариков за барной стойкой. Тристан думал только о том, насколько пустой стала его жизнь, насколько ничтожной. А Элли все еще выжидающе смотрела на него, поэтому он пробормотал что-то о своей работе и квартире в Мэнор-хаусе.

– Похоже, у тебя все хорошо, – сказала она. А потом последовал ее вопрос: – Ты вспоминаешь тот день, когда мы расстались?

И сердце Тристана замерло. Он кивнул, уже готовый сказать, как много он о ней думает, как сильно сожалеет.

– Я просто хотела сказать, что прощаю тебя, – добавила Элли и обняла его.

– Спасибо, – пробормотал он, уткнувшись в ее кудри.

Она наклонилась поднять с пола свою большую сумку, и он заметил, что Элли вся дрожит. Последний взмах руки – и она ушла. В тот же момент Тристан понял, что это была их последнее встреча.

Затем он уставился на едва отпитую пинту пива и вспомнил день их расставания, день, когда у него в сердце появилась незаживающая рана. После решающего отпуска ему казалось, что все вернулось на круги своя. Было воскресное утро. Он приготовил ей завтрак в постель, спросил о планах на день, а Элли просто выпалила: «Тристан, я съезжаю! У нас ничего не выходит». Она дрожала. Все произошло так внезапно, что у него земля ушла из-под ног. А Элли как ни в чем не бывало начала собирать вещи. Да, он вышел из себя при виде ее одежды, книг и украшений, сваленных в коробки у входной двери. Но у кого язык повернется его осуждать?

Вскоре после встречи с Элли рухнули и зарождающиеся надежды Тристана на «Моралию». Реймонд организовал видеоконференцию, и Тристану предложили представить проект на совете директоров компании. Презентация шла хорошо, пока один молодой человек не усомнился в этичности «Моралии». Его слова вызвали волну страха в совете директоров, и вердикт был единогласным: решительное «нет».

«Дайте нам знать, если у вас найдется менее… спорное предложение», – сказал ему Реймонд, и Тристан ответил, что найдется, изо всех сил стараясь сдержать раздражение из-за тысяч часов впустую потраченного времени.

Когда он сообщил Вивьен, что ему отказано, она посоветовала не сдаваться, предложить идею кому-нибудь другому. Но Тристан тихонько снес все папки и удалил файл программы с ноутбука. Он вернулся к фрилансу, вечерами валялся на диване, играя в ГТА, или просто смотрел на пятно сырости в углу спальни. Лежа свернувшись калачиком по восемнадцать часов в день, он шевелился лишь тогда, когда голод становился невыносимым, жадно пожирал чипсы или тосты и снова забирался под еще теплое одеяло. Раз в несколько дней он заставлял себя совершать долгие прогулки по городу, обычно ранним утром, когда было проще избежать надоедливой толпы. В прошлом месяце он трижды подряд отменял встречи с Вивьен, а потом просто не пришел на ее день рождения. Он собирался пойти, принял душ, оделся и стоял у входной двери, но не нашел в себе сил ее открыть. После этого Кэт оставила ему на телефоне кричащее голосовое сообщение. В нем были такие слова, как «эгоист» и «ты снова подвел Вивьен». Поэтому, когда Вивьен написала, что Мелвин в больнице, он позвонил ей и через несколько дней, чувствуя вину, согласился встретиться с ней в рабочем клубе.

– И как ты себя чувствовал после встречи с Элли? – спрашивает Вивьен, наконец возвращаясь к своей, по-видимому, холодной карбонаре.

– Нормально, – отвечает он, пожимая плечами, и Вивьен бросает на него острый взгляд. – Ну, не очень, но… со мной все будет в порядке.

Вивьен кивает на свой ужин и делает нерешительную попытку доесть его. У Тристана внезапно пропадает аппетит, он допивает пиво тремя большими глотками. Они оба знают, что он лжет. После того как Элли вышла из паба, Тристан подождал пятнадцать минут, убедился, что она не вернется, и только затем отправился домой. Глупо было с его стороны связываться с ней; теперь он это понимает. О чем он думал? Будто она признается, что никогда не

Сегодня, по пути на встречу с Вивьен и Мэри, он видел кругом только парочки. Лондон кишел ими: пожилая пара медленно прогуливалась по тротуару, держась за руки, а раздраженные пешеходы хмуро обгоняли их; двое подростков страстно обнимались у магазина «Бутс», их одинаковые «мартинсы» были плотно прижаты друг к другу, руки прятались под кожаными куртками; усталые родители прижимали к себе плачущих малышей, и у обоих было одинаковое выражение – «зачем дергаться?». Все проживают разные этапы своей жизни, но у всех есть что-то общее, а точнее, кто-то, с кем можно разделить все это – безрассудную страсть юности, изнурение от воспитания маленьких детей, боли и недуги старости. Тристан, вероятно, никогда не познает этого.

– Я уже наелась. Пойдем? – спрашивает Вивьен, похлопывая себя по вздутому животу.

Выйдя на улицу, Тристан удивляется, отчего там так светло. Подняв глаза, он понимает: в небе гордо сияет полная луна. Он всегда предпочитал луну солнцу; она часто была его единственным спутником во время утренних прогулок. Вот и теперь она придает ему сил.

– Как насчет прогулки? – предлагает Тристан.

Он видит, как Вивьен колеблется. В последнее время ей трудно преодолевать даже небольшие расстояния, а порой она гримасничает и хватается за бедро. Но она все равно кивает. Тристан ведет их вниз по ступенькам моста Ватерлоо на тротуар вдоль набережной.

– Знаю, он некрасивый, но Хангерфордский – мой любимый мост в Лондоне, – говорит Вивьен, глядя на белые пилоны, похожие на мачты кораблей, на фоне чернильно-черной воды Темзы. – А ты знал, что первый мост на этом месте открылся в тысяча восемьсот сорок пятом году?

– Мост Альберта – лучший в Лондоне, – бормочет Тристан, не отрывая взгляда от реки. – Никаких сомнений.

– Кажется, это первый раз, когда мы с тобой не сошлись во мнениях, – говорит она, беря его под руку, – она начала так делать во время их совместных прогулок.

Иногда Тристану даже нравится это напоминание о давних временах, когда дам «сопровождали под локоток», когда джентльмены инстинктивно шли по обочине тротуара, чтобы на их спутниц не попадали брызги от повозок и лошадиных копыт. Но в этот раз, когда пальцы Вивьен обхватывают плечо Тристана, он призывает на помощь всю силу воли, напрягается всем телом, чтобы не отбросить ее руку. Она, словно свинцовый груз, тянет его вниз. Вивьен будто бы отрастила когти, и теперь они впиваются ему в кожу.

– Извини, рука затекла, – бормочет он, и вскидывает кулак, сжимая и разжимая его.

В блаженном неведении Вивьен идет, уже не держась за него.

Они молча шагают вдоль реки. Странный свет создает иллюзию, что кругом день, но на самом деле стоит ночная гробовая тишина, и их шаги эхом разносятся по земле: цокот каблуков Вивьен рядом со скрипучими кроссовками Тристана. Мимо проплывает ярко освещенная лодка, с нее доносятся радостные голоса, а мужчина машет с палубы руками, в одной из которых бутылка пива. «Я не махал рукой, а тонул»[193], всплывают в голове Тристана старый стишок, который он изучал в школе и который не вспоминал годами. Вивьен слегка машет в ответ, но Тристан смотрит лишь на свои кроссовки. Он купил их после бесконечных нападок Вивьен на его старые высокие «конверсы». В магазине они выглядели такими стильными, но сейчас кажутся нелепыми, сверкая в лунную ночь, – слишком яркими для сорокалетнего программиста.

– Вчера вечером мы с Кэт снова искали мой конверт, – лепечет Вивьен. – Она уже вынесла все вещи из своей комнаты, и мы думали, что есть шанс его найти, но все тщетно. Думаю, мне просто нужно смириться с тем, что я никогда не узнаю свое число.

Последние три года Вивьен часто говорила о потерянном конверте. Тристан знает, чувствует: ей очень нужно узнать число. Вивьен смотрит на него – явно ждет ответ.

– Возможно, тебе лучше не знать, – бормочет он; фраза так привычна, что вырывается совершенно бездумно и голос звучит странно механически.

– Ты прав. Полагаю, у любого человека есть число, просто он его не знает. Но было бы неплохо иметь возможность планировать, учитывая, что у Кэт скоро будет ребенок, а в следующем году она выйдет замуж…

Слова Вивьен затихают, и она качает головой, уже не слушая Тристана, погруженная в собственные переживания.

– Ты просто строй планы, Вивьен.

– Извини, мне не следует продолжать. Я знаю, что твое число – сорок пять, это совсем не срок…

– Не думаю, – резко говорит он, затем смягчает голос. – Ну, мне так не кажется.

– Слушай, Тристан, я сделала все возможное, чтобы раскрыть загадку этих чисел. Я обвиняла Джанет, Мелвина, даже себя. И я все еще понятия не имею, кто за этим стоит. Теперь мне кажется, лучшее, что мы можем сделать, – воспринимать эти числа как предупреждение. Если мы продолжим жить, как прежде, то они могут сбыться. А если мы изменимся, может, числа тоже изменятся.

– Вивьен, просто не…

– После лекции в память о Гордоне я сказала Мелвину, что его грех – лень, и попыталась его предупредить, – говорит она. – Он отшутился, а теперь видишь, что произошло.

– Могу себе представить, – качает головой Тристан.

– Мы до сих пор не знаем, какое число у меня, но, кажется, я стала меньше… завидовать людям, и, может быть, поэтому я все еще здесь, – бормочет Вивьен. – Знаю, звучит неправдоподобно, но, если я права и числа – предостережение, может, и у тебя есть время повлиять на твое. Я не видела, чтобы у тебя были проблемы с гневом, но, возможно, его много внутри тебя самого, ведь ты так критичен к себе.

– Это полная чушь. А как же Стелла? Она умерла через две недели после вечеринки. У нее не было времени измениться к лучшему.

– Да, не было, – тихо произносит Вивьен, пожимая плечами в знак поражения.

Между ними снова тишина.

– Помню, когда мне исполнилось сорок, я плакала до самой ночи из-за мысли, что я упустила свой шанс выйти замуж и родить детей. Только теперь я понимаю, что сорок – это еще молодость. Даже в этом возрасте можно встретить кого-то, родить детей…

– Да кому я нужен? Провести еще пять лет в этом аду? К смерти я уже готов!

С этими словами он бежит прочь от Вивьен, в новых кроссовках по ступенькам моста. К последней ступеньке ноги начинают болеть, и он замедляется до быстрого шага. Он продолжает идти, пока не достигает примерно середины моста. Сделав глубокий вдох, перекидывает одну ногу через перила, замирает,

– Тристан! – Вивьен стоит рядом с ним, задыхаясь от быстрого бега.

– Пожалуйста, оставь меня одного, – вздыхает он и медленно наклоняется вперед так, чтобы руки были вытянуты, а взгляд устремлен на воду внизу.

– Ни за что, – говорит она, почти касаясь его плечом, хотя они находятся по разные стороны перил; она кажется странно спокойной, просто глядя на воду, как и Тристан. – Я не позволю тебе этого сделать. Я не могу, Тристан. Я не могу слышать, как ты все это говоришь. Ты красивый, умный, добрый человек! Ты можешь так много дать этому миру. Ему нужны такие люди, как ты. И мне ты тоже нужен.

Она плачет. Сердце Тристана невольно сжимается, но он заставляет себя отвернуться и снова сосредоточиться на реке. Он должен сосредоточиться на реке.

– Да что с тобой? Я думала, тебе потихоньку становится лучше, Тристан.

Ее рука на его руке, длинные пальцы обхватывают запястье чуть выше отцовских часов. Она на удивление сильная, думает он, но недостаточно сильная.

– Именно в это ты и хотела верить. Правда в том, что лучше никогда не станет. Только не мне.

– Слушай, вернись ко мне, и пойдем куда-нибудь, выпьем кофе. Нам нужно все как следует обсудить, – произносит она со страхом в голосе.

– Прости, – отвечает он, и слезы текут по его щекам.

– Тебе не за что извиняться…

Тут Тристан разворачивается к ней лицом, хватает ее за локти и тянет за собой через ограждение, падая вниз. Он смотрит в ее потрясенные глаза, пока они летят вместе. Он надеется, что они оба потеряют сознание еще до того, как коснутся воды. Его уши полны ужасного крика Вивьен, а затем он чувствует боль, пронизывающую ноги. Холод окутывает их, Темза раскрывает свои ледяные объятия. А теперь кругом – ничто. Блаженное ничто.

Похороны

Май 2019 года

Шесть месяцев спустя

Вивьен

Открыв глаза, Вивьен с прерывистым вздохом смотрит на Тристана, лениво прислонившегося к шкафу в углу ее спальни. Вдох, вдох… Моргнув несколько раз, она берет очки с прикроватной тумбочки, надевает их и снова смотрит туда же. Это не Тристан, это всего лишь ее старый синий кардиган, небрежно висящий на дверце шкафа. Тристана больше нет, напоминает она себе. Его больше нет. И все же она видит его постоянно, чувствует, как он сидит на ее цветочном одеяле; в ее снах всегда только он. Он стоит под дождем, когда они впервые встретились; он рыдает у нее на груди, рассказывая о своих панических атаках; он смотрит ей в глаза, пока они вместе падают в воду.

Сон снова завладевает Вивьен, и она позволяет грезам унести себя вдаль. Вот она гладит свой беременный живот. Вот она плечом к плечу с Мелвином, и они смеются. Вот она чувствует, как руки Тристана хватают ее за локти на мосту…

– Не спишь, Вивьен? – шепчет Кэт, приоткрывая дверь спальни.

– Только чуть-чуть, – хрипит она и улыбается, когда Кэт входит с малышкой Ангарад в одной руке и чашкой чая в другой.

– Выпей это, а потом нам нужно собираться. Зигги приедет за Ангарад в девять, – говорит Кэт, садясь на кровать и передавая малышку Вивьен. – Если ты уверена, что справишься.

– Справлюсь. Только обниму ее – и буду готова ко всему, – отвечает Вивьен с уверенностью, которой сама не чувствует.

– Ты много спала?

– Не очень, – говорит она, подбрасывая малышку на коленях; та радостно хихикает. – Сны все еще мучают, но врач сказал, что это нормально.

Кэт кивает и рассеянно улыбается. Вивьен замечает темные круги у нее под глазами, тревогу, не покидавшую ее лицо последние полгода. Она огорчена тем, что заставила Кэт на последнем месяце беременности пройти через весь этот кошмар. Вивьен почти ничего не помнит из той ночи. Помнит только, как держалась за Тристана на мосту. Но это и все. С тех пор Кэт рассказала ей, что прохожий на набережной видел, как они ушли под воду, и позвонил в береговую охрану Темзы. Вивьен быстро нашли и доставили в больницу Святого Томаса, где ее лечили от гипоксии мозга и пневмонии. Неделя в больнице прошла как в тумане: осознанные сны и короткие моменты бодрствования боролись друг с другом, но сны обычно одерживали верх. Когда Вивьен наконец-то смогла бодрствовать достаточно долго, чтобы поговорить, Кэт сообщила ей: береговая охрана не нашла тело Тристана той ночью, но они видели, что он барахтался, а потом ушел под воду.

– Врач предупреждал о возможной потере памяти, но помнишь ли ты хоть что-нибудь? – спросила Кэт.

– У Тристана случилась паническая атака, и он хотел спрыгнуть с моста… Я пыталась его остановить…

Вивьен отвернулась от Кэт и притворилась спящей. Только после того, как Кэт ушла, она дала волю слезам. Тристана больше не было, ей не удалось его спасти.

Ближе к концу ее пребывания в больнице возле койки Вивьен появилась женщина.

– Ваш врач предположил, что на мосту у вас случилось диссоциативное состояние фуги, – осторожно объяснила она, перебирая пальцами деревянные бусины на шее. – Как будто вы на какое-то время вышли из тела. Не испытывали ли вы подобное раньше в моменты сильного стресса?

Сердце Вивьен колотилось в груди: убийца… убийца… Нет! Возможно, приступ фуги случился у нее после этого, но о том, что случилось с Тристаном той ночью, она помнила прекрасно. Она пыталась его спасти. Поэтому она покачала головой и заверила женщину, что это был единичный случай, не желая посвящать ее в подробности. Как только женщина ушла, мысли Вивьен вернулись к самому первому приступу фуги; ей тогда было восемнадцать, и она только что родила.

Кэт забирает у нее Ангарад, а Вивьен пьет сладкий чай, все еще чувствуя боль в локтях, там, где Тристан вцепился в них много месяцев назад. Если бы только ей хватило сил спасти его… Через шесть месяцев после того, как они упали в воду, было выдано свидетельство о смерти Тристана, и его мать Сьюзен назначила дату похорон.

– Знаешь, тебе не обязательно идти, если ты чувствуешь, что это будет слишком тяжело для тебя, – говорит Кэт уже со слезами на глазах.

Когда Вивьен выписали из больницы, Кэт решила остаться в лофте вплоть до родов. Вивьен никогда не забудет ту ночь, когда Кэт разбудила ее, прервав ужасный кошмар, и сказала, что ей нужно в больницу. Они вызвали такси и позвонили Зигги. Всего через два часа родилась девочка с густой копной каштановых кудрей. Ее назвали Ангарад (валлийское имя, означающее «очень любимая», – его предложила Вивьен из-за мыслей о Мелвине). С самого рождения Кэт и Ангарад регулярно оставались ночевать у нее; Вивьен прикупила в лофт детскую кроватку.

– Я люблю тебя, Кэт, но мне нужно там быть. А вот тебе – нет. Почему бы тебе не остаться дома и не провести тихий день с семьей? – Вивьен трогает подушечкой большого пальца мокрую щеку Кэт, не вытирая слезы, а просто касаясь, позволяя им впитаться в ее кожу: пусть сила Кэт поможет ей пережить этот день.

– Ты моя семья, – говорит Кэт. – Пей свой чай, а я приготовлю завтрак.

* * *

– Не знала, что Тристан был верующим, – шепчет Кэт, когда они с Вивьен медленно идут к церкви.

На Вивьен шерстяное платье с длинными рукавами, черные колготки, сапоги и теплое пальто, так что она уже вспотела. Весна выдалась не по сезону холодной, но сегодня выглянуло солнце, как раз когда Вивьен обрадовалась бы темным облакам и мороси. Может быть, Кэт была права – ей вправду тяжело быть здесь. Но как можно пропустить похороны Тристана?

– Нет, Тристан не был религиозен, а вот его мать – да, – отвечает Вивьен, вспоминая, как он смеялся над родителями, которые каждую неделю наряжаются в «лучшие воскресные наряды»: «Как будто Бога волнует, есть ли у папы щетина, или у мамы – укладка феном».

Деревня кажется странно знакомой, возможно, потому что она похожа на рождественскую открытку. Низкая каменная стена вдоль дороги; скромная церковь с гордым шпилем; древние, покрытые туманом надгробия с одной стороны, словно солдаты, ожидающие битвы. Небольшая группа людей собралась под аркой, где Вивьен подмечает беззаботных молодоженов, позирующих перед камерой. Но они-то здесь не для того, чтобы чествовать любовь.

– Давай подождем минутку, – бормочет Вивьен, оттаскивая Кэт от входа в церковь.

– Тебе нечего стыдиться, – говорит ей Кэт. – Ты имеешь полное право быть здесь.

Но все же она повинуется Вивьен, и вот они вместе стоят у входа на кладбище, пропуская скорбящих и направляясь в церковь.

– Ты ответила на сообщение Айана? – спрашивает Кэт (и правда, разве похороны мешают сватовству?).

– Нет, но я отвечу. Он хочет приготовить мне веганское карри. – Вивьен пытается скрыть улыбку.

– Думаю, тебе стоит позволить ему поухаживать за тобой, – говорит Кэт, встречаясь с ней взглядом.

– Может, и позволю, – пожимает плечами Вивьен. – Пора идти.

Она не может признаться в этом Кэт, но все время думает, не слишком ли быстро отмахнулась от Айана. Он был так добр после случившегося с ней, присылал цветы и регулярно звонил.

– Вивьен, спасибо, что пришли. – Перед ними внезапно возникает мать Тристана, словно замковый страж или вышибала в ночном клубе. Ее песочного цвета волосы образуют идеально уложенный шлем, а темно-фиолетовые тени для век гармонируют с крупными цветами на ее пестром платье с цветочным принтом.

– Сьюзен, – запинается Вивьен – слова так и рвутся наружу, опережая друг друга. – Я… я так соболезную вашей утрате. Такой трагический несчастный случай…

– Да, такой, – кивает Сьюзен, избегая взгляда Вивьен.

Сьюзен регулярно появлялась у больничной койки Вивьен, отчаянно желая ответов. Иногда она приходила в слезах, словно воплощение горя; в другие дни у нее были сухие глаза, и она была на взводе, вооруженная сотней вопросов. Вивьен и ее затуманенный разум старались изо всех сил, но Сьюзен часто уходила, недовольная ее расплывчатыми ответами. Паническая атака, крик о помощи, борьба и падение…

«У него в жизни не было панических атак!» – несколько раз огрызнулась она на Вивьен, и Вивьен подумала: как же грустно, что Сьюзен совсем не знала своего сына.

У входа в церковь Вивьен почувствовала, как ей стало еще жарче. В нос ударил сильный аромат лилий. Белые лилии и пионы, собранные в букеты в конце каждого ряда стульев, вновь заставили Вивьен подумать о свадьбе. Ни Вивьен, ни Тристан никогда не были в браке и не знали этого чувства, когда ты связан с другим человеком перед законом и людьми на всю жизнь. Что ж, это самая естественная вещь в мире. И они, по-своему, были связаны друг с другом. Их объединяло поначалу одиночество, а теперь – тайны, которые Тристан – и Вивьен – унесут с собой в могилу.

Вивьен расстегивает пальто и накидывает его на ноги, стараясь не обращать внимания на влагу под мышками, на пояснице, под коленями.

– Прекрасная церковь, – шепчет Кэт, глядя на возвышающийся мраморный алтарь, который охраняют две композиции из еще большего количества лилий и пионов, уступающие по красоте только распятию на дальней стене.

Взгляд Вивьен приковывает тазовая кость Иисуса, торчащая из-под его кожи. Такая трогательная человеческая деталь.

– Прекрасная, – кивает она, потому что это действительно так.

Эту церковь счел бы красивой любой, независимо от его вероисповедания. Богато украшенная желто-золотая скиния за алтарем, замысловатый витраж… Но еще прекраснее уютная, успокаивающая атмосфера этого места. Здесь грусть приветствуется, и можно горевать вдосталь.

Оглядевшись, Вивьен удивляется, насколько церковь переполнена людьми. В первом ряду она видит троих мужчин возраста Тристана – предположительно, его университетских друзей. Бледная женщина с темными вьющимися волосами, ниспадающими на плечи, входит одна и останавливается в конце зала – она опускает голову и плотно запахивает длинное черное пальто, несмотря на нарастающую жару в церкви. Затем Вивьен наблюдает, как Сьюзен и отец Тристана, Джим, идут по проходу. На Джиме – старый костюм, который, должно быть, был ему когда-то впору, но теперь слишком велик в плечах и узок в талии. Сьюзен держит мужа за локоть. Они выглядят как люди, оказавшиеся в церкви по любому делу, но они здесь, чтобы похоронить своего единственного ребенка.

Начинает тихо стонать орган, и Вивьен берет листок бумаги, который кто-то оставил на ее скамье. На лицевой стороне, под словами «Тристан Джеймс Джонс» и датами 23

– «Узри лик Божий, и будешь жить…»

Вивьен гадает, что – или кого – узрел Тристан, нырнув в холодные воды Темзы. Она надеется, что в эти последние мгновения он видел лицо любимого человека. Возможно, мать или Элли, или добрую бабушку.

– «Будешь ли переходить через воды, – Я с тобою…»[194]

Она думает о том, как не повезло Тристану в жизни. Воспитанный родителями, которые его не понимали, страдающий от панических атак, переживший разрыв отношений, от которого он так и не оправился, изуродованный на всю жизнь внезапным нападением и постоянно эксплуатируемый начальниками, которые, похоже, не считали его достойным заработка. Где бы ни был Тристан сейчас, с кем бы он ни был, Вивьен вопреки всему надеется, что он обрел хоть какой-то покой – в жизни он точно его не знал.

В церкви стоит тишина. Вивьен все еще погружена в свои мысли, а Кэт оборачивается.

– Вот оно, – шепчет она.

Целую секунду Вивьен не понимает, о чем та говорит. Обернувшись, она следует за взглядом Кэт и видит гроб Тристана. Не имея тела сына, мать Тристана решила похоронить внутри какие-то «важные вещи», хотя и не уточняла, какие именно. Вивьен представляет себе детские фотографии, одежду (футболки с его любимой рок-группой?), возможно, книги. Вероятно, Вивьен стоило взять эту задачу на себя – она уж точно знала Тристана лучше, чем его мать. Священник медленно идет по проходу, а за ним в церковь вносят гроб из темного дерева. Вивьен не знает, как вести себя подобающе. Она знает, что нужно смотреть на невесту, идущую по проходу (и снова свадьбы!), но нужно ли смотреть на гроб? Или нужно склонить голову и не смотреть, словно это вампир или Медуза горгона? Кэт встречается с ней взглядом: перед ней, по-видимому, та же дилемма. Быстро оглядев других прихожан, Вивьен поворачивается лицом к алтарю, сжав руки, словно в молитве. Когда гроб выносят вперед, из первого ряда эхом раздается вздох. Вивьен поднимает глаза – там Джим прижимает Сьюзен к своей груди. Его спина поднимается и опускается с большим трудом, когда он что-то шепчет жене на ухо. Она слышит имя Тристана, ведь он шепчет его снова и снова. Как будто они пытаются вернуть сына силой своей любви.

Одним из воспоминаний, неожиданно возникших после той ночи, было чувство – живое, телесное ощущение – материнства. Что-то в этом опыте всколыхнуло его, снова наполнило цветом, как будто это случилось с ней всего неделю, а не десятилетия назад. Когда Джеймс внезапно оборвал их отношения, Вивьен списала ежедневную тошноту на разбитое сердце, а растущую талию – на чрезмерную любовь к сладостям. Наконец странные шевеления в животе заставили ее обратиться к врачу, который скупо подтвердил беременность и был ошеломлен радостной реакцией Вивьен. Вернувшись домой, Вивьен достала из ящика свою специальную писчую бумагу с изображением котят и написала Джеймсу. Она разукрасила новость пышным узором из множества сердечек и поцелуев, ожидая, что он прыгнет в машину и сразу же приедет – ну, может, по дороге завернет за цветами для будущей мамочки. Но ответа от него не последовало, и неделю за неделей живот Вивьен рос вместе с паникой; у нее не осталось другого выбора, кроме как рассказать все матери. Последовали ужасные три месяца слез, боли (в основном сердечной) и криков, которые завершились длительным пребыванием в больнице, сильными седативными препаратами и смертью малыша Вивьен. Про кошмарный финал Вивьен уже после первого приступа фуги рассказала мать. И вот, в больнице, в ее прерывистый сон врывались другие, яркие сны, где падение связывалось со злополучной беременностью. Приходилось заставлять себя просыпаться посреди ночи, чтобы спастись от кошмаров.

Вивьен глубоко вздыхает и позволяет взгляду остановиться на гробе, теперь стоящем перед алтарем. Священник окропляет деревянную крышку святой водой. Капли скатываются по стенкам, оставляют темные круги на ковре. Затем священник осторожно накрывает гроб белой тканью и медленно проводит кончиками пальцев по ее поверхности. Это удивительно мягкий, нежный жест. Хотя она знает, что тело Тристана не в гробу, а на дне Темзы – где-то среди грязи и старых монет, – она все равно представляет его там. Затем она думает о Стелле, Мэттью, Джанет, Гордоне и Мелвине. Все они – пустые оболочки, гниющие в земле или ставшие прахом. И Вивьен снова думает о них семерых, собравшихся за столом в «Серендипити». Губы Джанет, окрашенные вином, и ее хриплый смех; идеальные скулы и иссиня-черные глаза Мэттью; крепкое рукопожатие Мелвина; и Тристан, молчаливый и бдительный, чьих прекрасных качеств поначалу не заметил никто, включая Вивьен.

Вивьен не может отвести взгляд от гроба, особенно от того места, где пальцы священника коснулись ткани. Молитвы священника окутывают ее, хотя она не слышит слов; ритм его речи действует на нее успокаивающе – слова минуют мозг и обращаются напрямую к ее душе. Наступает тишина, а затем Кэт шепчет:

– Вивьен, вставай, – говорит она.

Вивьен отрывает взгляд от гроба и смотрит на священника, который сошел с кафедры и кивает ей.

Кэт сует ей в руки листок бумаги, и Вивьен неуверенно поднимается на ноги. Вивьен была удивлена не меньше других, получив письмо от Сьюзен с просьбой прочесть заупокойную молитву на похоронах Тристана. Особенно учитывая, что в больнице они так и не поладили. Но Сьюзен написала, что сын часто говорил о ней, и она была последней, кто видел его живым. В этом было что-то похожее на обвинение, но Вивьен в своем ответе согласилась с желанием Сьюзен. Теперь ее щеки горят. Она берет трость и тяжело опирается на нее. Горячий, густой запах ладана наполняет ноздри, сбивая Вивьен с толку, поскольку она не помнит, чтобы священник размахивал одной из этих серебряных лампад. Ее колени и бедра ноют, но она медленно выдыхает и сосредотачивается на ритме: палка, нога, нога, палка, нога, нога. За кафедрой она разворачивает листок

– «Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать…»[195]

Сьюзен издает приглушенный всхлип, и Вивьен вскидывает голову. Джим нежно гладит жену по волосам. Вивьен ищет среди прихожан Кэт, которая ободряюще кивает ей.

– «…время насаждать, и время вырывать посаженное; время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить; время плакать, и время смеяться; время сетовать, и время плясать…»[196]

Потом Вивьен возвращается к своей скамье, где Кэт берет ее за руку. Звучат все новые молитвы, но Вивьен не слушает. Она сосредоточена на прохладной руке Кэт в своей руке и на виде грубой ткани поверх гроба Тристана. Затем снова говорит священник; его голос очень фамильярно произносит имя Тристана, что вырывает Вивьен из задумчивости. Он рассказывает о крещении Тристана, первом причастии и конфирмации, а затем переходит к его интересу к Ветхому Завету и другим древним текстам, в частности, к «Моралиям на Иова»[197]. Священник продолжает говорить о том, что древние наставления о человеческой морали актуальны и сегодня.

– Именно в «Моралиях» впервые упоминаются семь смертных грехов, – говорит он, и Вивьен поднимает голову, вслушиваясь. – Мы с Тристаном провели немало счастливых часов, обсуждая эти тексты, – с улыбкой продолжает он, а Сьюзен кивает.

Когда Кэт спросила, религиозен ли Тристан, Вивьен уверенно ответила «нет». Похоже, она ошибалась. Но почему же он никогда не говорил об этом с ней?

Наконец служба заканчивается, священник приглашает прихожан подойти и попрощаться с Тристаном. Вивьен подходит к концу скамьи и чувствует, как ее ноги идут не прямо к гробу, а влево, к выходу из церкви. Уже на улице она делает глубокий вдох, наполняя легкие прохладным деревенским воздухом, и смотрит на кладбище. Из-за надгробия появляется чья-то фигура, но затем исчезает. Разум снова играет с ней злые шутки. Она качает головой и выходит за церковные ворота.

* * *

– Уверена, что не хочешь, чтобы я осталась? – с тревогой спрашивает Кэт.

– Уверена. Возвращайся к Зигги, Чарли и малышке, – говорит ей Вивьен. – Я хочу выразить почтение родителям Тристана. Домой можно легко добраться на поезде.

Вивьен видит, что Кэт недовольна, но ей точно известно: нет смысла переубеждать Вивьен. Поэтому она крепко обнимает ее и садится в машину. Оглядываясь на церковь, Вивьен видит, что скорбящие уже вышли вслед за гробом Тристана и собрались вокруг его могилы. Даже с расстояния в четыреста метров она различает сгорбленную фигуру Сьюзен и крепкую руку Джима, обнимающую ее; этих людей склеили горе и неиссякаемая любовь сыну, который ушел слишком рано.

Вскоре Вивьен медленно идет по тихой проселочной дороге. Впервые она рада, что при ней трость: сегодня ее тело кажется бесполезным, суставы – как желе, мышцы – как каша. К счастью, вывеска «Корабля» попадается почти сразу. В конце концов, это единственный паб в деревне, расположенный между почтой и магазином на углу. В своем письме Сьюзен упоминала, что владелец паба, старый друг семьи, предложил «Корабль» в качестве места для поминок по Тристану. По ирландской поминальной традиции, семья усопшего три дня держит тело дома и остается рядом, чтобы убедиться: человек действительно мертв. Кажется, сам Тристан ей об этом и рассказывал. У него фантастическая память на ненужные факты. Была. Была фантастическая память…

Вивьен толкает тяжелую дверь и видит, что никто еще не пришел. Конечно, скорбящие все еще у могилы. Вивьен гадает, что они думают о ее поспешном уходе. Это ведь плохо – уходить с похорон до того, как гроб опустят в землю, но она просто не могла на это смотреть. Даже зная, что Тристана нет внутри, она не могла смотреть, как гроб опускают в яму, как комья земли бросают на деревянную крышку. Все это поставило бы точку. Дверь со скрипом закрывается, и Вивьен по-прежнему в одиночестве идет к столику в углу, ближайшему к дамской комнате, и опускается на мягкий барный стул. Удобнее, чем кажется. «Корабль» похож на любой другой загородный паб. Ревущий камин? Есть. Потертый красный, узорчатый ковер? Есть. Разливное пиво с игривыми названиями? Есть. («Вздыхающая блондинка» наводит на мысли о Джанет.) На барной стойке она замечает фотографию Тристана в рамке, встает и подходит к ней, чтобы лучше рассмотреть. Снимок был сделан до его знакомства с Вивьен. На фото волосы Тристана гуще на макушке, он без очков, а на лице – ни прыщей, ни большого шрама. Нос усеивают веснушки, и сидит он прямо, а не сгорбившись, как она привыкла его видеть. На нем яркая футболка с завитками красного, оранжевого и синего цветов. Голова запрокинута назад, на лице широкая улыбка, словно он вот-вот начнет хохотать. Вивьен смотрит повнимательнее и видит, что правая рука Тристана лежит на спинке стула рядом с ним. Еще она различает с краю чьи-то вьющиеся волосы. Элли…

– Вы рано, – внезапно раздается голос из-за фотографии.

С другой стороны стойки к Вивьен идет огромный мужчина с густой темно-рыжей бородой.

– Ой, извините, да… – бормочет она. – Я с похорон Тристана. Я… плохо себя чувствовала, поэтому ушла до… э-э… погребения.

– Не могу вас винить, моя дорогая, я даже службу не смог выдержать. Я Билли, хозяин этого заведения. Что вам принести?

Вивьен сначала не понимает, о чем это он, но потом вспоминает, где находится.

– Виски…

Кажется, она не пила виски с тех пор, как подростком попробовала отцовское, но это кажется правильным ответом.

– Сегодня в этом пабе денег ни с кого не берут, – говорит Билли, передавая ей неожиданно полный стакан с толстым дном.

Вивьен благодарит его и возвращается к своему столику. Она пересчитывает шесть пустых стульев и перечисляет имена по порядку: Стелла, Мэттью, Джанет, Гордон, Мелвин и Тристан. Как так вышло, что она последняя? Она теперь одна. Но она ведь старше всех в группе и должна была уйти первой. Все умерли, как и предсказывали числа. Все, кроме Тристана: ему оставалось еще пять лет. Он всегда утверждал: числа должны подталкивать гостей званого ужина к смерти; потому, видимо, взял дело в собственные руки и сам решил свою судьбу. Возможно, теория Вивьен всего лишь теория – она начиталась детективных романов… И тут у нее начинает пульсировать голова. Она хватается за виски. Кажется, будто кто-то схватил ее за уши и хорошенько встряхнул. Все потеряло смысл. Смерть Тристана, числа, званый ужин, с которого все началось. Она помнит остальных гостей в мельчайших подробностях, помнит детали их смертей, но образы хаотично витают в голове. Потерянные нити и ложные следы… Единственное, что Вивьен знает

Вивьен делает глоточек виски и изумляется резкому привкусу торфа, жжению в горле. У нее кружится голова, но одновременно приходит озарение. Будь Тристан здесь, он бы пристально наблюдал за ней своими светло-голубыми глазами; он бы просил ее не терять самообладания, беспокоился бы о ней. И боль от тоски по нему снова пронзает ее; в глубине души она знает, что не встретит больше никого, кто понимал бы ее так, как он.

Внезапно дверь паба распахивается, и внутрь решительно заходит кудрявая женщина с похорон. Замечает фотографию Тристана и, как и Вивьен, на мгновение улыбается, но тень улыбки так же быстро исчезает.

– Вы, должно быть, Элли? – спрашивает Вивьен, и та вздрагивает.

– О да, извините. Мы знакомы? – Она берет у Билли бокал белого и идет к Вивьен.

– Нет. Я Вивьен, приятельница Тристана, он рассказывал о вас. Довольно часто, честно говоря.

– Правда? Я виделась с ним несколько месяцев назад. Мы немного поболтали в пабе, но с тех пор я больше ничего о нем не слышала…

Элли смотрит на свои руки: на ногтях облупился фиолетовый лак. В ее локонах проглядывает седина. Она пыталась макияжем перекрыть темные круги под глазами, но горе не скроешь.

– Посидите со мной? – спрашивает Вивьен.

По-прежнему кутаясь в пальто, Элли кивает, глядя в стол, но не на вино, а мимо него. Ее горе безмерно и удушающе, словно она вошла в паб с огромной тяжестью на плечах.

– Жаль, что я проявила такую нечуткость во время встречи. Я так мало расспрашивала его, все время болтала о детях и работе…

– Уверена, Тристан был не против, – говорит Вивьен, а сама помнит, в каком подавленном состоянии он рассказывал о встрече с Элли.

Та встряхивает кудрями и тяжело вздыхает. Снова взглянув на фотографию, она улыбается и обнажает широкую щель между передними зубами («Бывает от того, что слишком много целовалась с парнями», – говорила мать Вивьен).

– Эта фотография с отпуска на Крите, – кивает Элли на фотографию. – Я попросила официанта сфотографировать нас, а Тристан решил, что я очаровала беднягу…

– Похоже на Тристана, – вторит ее улыбке Вивьен.

– Он обращался со мной как с принцессой! Осыпал подарками и вниманием. У нас было так много общего, мы любили одни и те же книги, одну и ту же музыку…

Вивьен кивает и снова улыбается. Как же здорово говорить о друге с тем, кто тоже его любил!

– Мне всегда казалось, что он знает, что я скажу, еще до того, как я это скажу. Такое было в моей жизни в первый и последний раз. В смысле, мой муж заботится о нас, не поймите неправильно, но с Тристаном все было иначе.

– Да, я понимаю, о чем вы.

– Вы знаете, что случилось в ночь его смерти? – тихо спрашивает Элли, и Вивьен понимает, что Сьюзен, вероятно, не сообщила подробности гибели Тристана.

– Мы шли по Хангерфордскому мосту. У Тристана случилась паническая атака, и он в итоге упал, – говорит Вивьен. – Несчастный случай.

– Паническая атака? Я и не знала, что они у него бывают. Когда мы были вместе, он не казался тревожным. С ним всякие странности случались, но не такие.

– Что вы имеете в виду? – спрашивает Вивьен.

– Иногда он мог… злиться. Большую часть времени он это хорошо скрывал, но порой гнев вырывался наружу, как в тот день, когда мы расстались.

– И что же он делал?

Заметив печальное выражение лица Элли, Вивьен задумывается, а действительно ли она хочет это знать.

– Он… Ну, он уничтожил кое-что очень дорогое мне, – запинаясь, произносит Элли. – Мы были в отпуске и отчаянно пытались спасти наши отношения, но было очевидно, что им конец. Он понял это и стал очень властным, не хотел, чтобы я выходила без него на улицу, настаивал, чтобы мы все делали вместе. Поэтому я сказала ему, что все кончено, и принялась собирать вещи. А он пришел в такую ярость, что разорвал книжку, которую мама подарила мне в детстве, «Паутину Шарлотты». Она и так уже разваливалась, но он ведь знал, как много она для меня значила.

Вивьен смотрит на нее с откровенным изумлением. Тристан, который всегда с восторгом рассказывал о любимых романах? Вот так уничтожил драгоценную книгу?

– Похоже, он изменился после вашего расставания. Это совсем не тот Тристан, которого я знала, – говорит Вивьен, но невольно вспоминает черно-белый рисунок со званого ужина: две собаки дерутся в страшном гневе друг на друга.

– Рада это слышать, – смахивая слезы, кивает Элли. – Вообще, как-то раз я предлагала ему провериться, нет ли у него расстройства идентичности, но он наотрез отказался.

– Да? – бормочет Вивьен. – Он мне этого не говорил…

– Мне нужно пообщаться с его родителями. – Элли встает, натянуто улыбаясь Вивьен.

– Элли… – Вивьен вдруг приходит в голову мысль. – Тристан носил контактные линзы?

– Нет, у него было идеальное зрение. – Она пожимает плечами и машет рукой на прощание.

Когда Элли уходит шаркающей походкой, Вивьен кажется, что та намеренно прервала их разговор – возможно, почувствовала, что сболтнула лишнее незнакомке. Оглядев паб, Вивьен с удивлением видит, что он уже наполовину полон скорбящих. Сьюзен и Джим стоят у барной стойки, серьезно кивая Билли. Элли осторожно приближается к ним. Как только Сьюзен замечает Элли, Вивьен видит, как ее густо накрашенные лиловым глаза сужаются. Бедняжку Элли привечают коротким «спасибо, что пришли», а затем супруги быстро отворачиваются. Элли снова плотно кутается в пальто и выходит из паба.

Внезапно перед Вивьен оказывается Билли:

– Подумал, что вы уже готовы повторить.

Он ловко меняет ее пустой стакан на второй, полный виски, и спешит обратно к стойке.

Вивьен не помнит, как допила первый стакан.

– Не возражаете, если мы посидим здесь?

Она поднимает взгляд и видит трех молодых людей из церкви. Слово «молодость» обрело для нее совершенно новый смысл, понимает она. Все трое уже лысеющие и седеющие, но для Вивьен они едва вышли из подростковой поры.

Тот, что повыше, протягивает руку Вивьен.

– Я Дэйв.

– Вивьен. Кажется, мы недавно встречались в университете, – говорит она и берет его большую мягкую руку. – Вы все – друзья Тристана со студенческих времен?

Дэйв кивает и представляет Фергуса и Эдди. Они аккуратно ставят на стол свои фиолетовые напитки и машут Вивьен.

– Неужели по нам так заметно, что мы айтишники? – спрашивает Фергус с приподнятой бровью; Вивьен лишь пожимает плечами.

– «Снейкбайт энд блэк», – объясняет Эдди, заметив, что Вивьен разглядывает его коктейль. – Любимый напиток Тристана. Он заставил нас всех попробовать это на первой студенческой

Из уст Дэйва вырывается смех – вместе с фиолетовой слюной, – и группа пожилых женщин позади них укоризненно смотрит на него. Он прикрывает рот рукой и опускает голову.

– Помню-помню. Он потом не разговаривал с нами несколько дней. Даже не отпирал дверь своей спальни. Кажется, это было его первое похмелье, и он решил, что это мы ему что-то подсыпали. А на самом деле он просто не умел пить, да так и не научился!

Пока парни болтают о студенческих днях, Вивьен смотрит на Сьюзен и Джима у барной стойки. Сьюзен склонила голову себе на грудь, обтянутую тканью в цветочек; Джим промокает ей лицо салфеткой, ненароком размазывая фиолетовые тени, но она не замечает этого – или не обращает внимания, – кивая и держа его руку.

– Он прознал, что Эмилия обожает Джейн Остин, пешие прогулки и блестящие туфли. Так что на день рождения он подарил ей первое издание «Гордости и предубеждения», членство в Ассоциации любителей пеших походов и розовые блестящие сапожки, – вспоминает Фергус. – Потратил все кредитные деньги на подарки и думал, что она у него в кармане. Но та взбесилась! Обвинила его в шпионаже и бросила.

– Идея хорошая, но Тристан был слишком настойчив! – смеется Эдди.

– Извините, о чем это вы? – спрашивает Вивьен, снова вслушиваясь в их разговор.

– О, Тристан рассказывал вам о своей шпионской программе?

– Я знаю о «Моралии», но то была не шпионская программа, а софт для ведения профилей сотрудников… – Вивьен вдруг вспоминает слова священника о «Моралиях» – старинном религиозном тексте.

– Ну, как бы он ее не называл, он разрабатывал ее еще в универе. В ранних версиях она использовалась для шпионажа за девушками, которые ему нравились. Он предлагал им помощь с ноутбуком, тайно устанавливал «Моралию» и затем – узнавал о них все, что могло ему понадобится. Последние покупки, музыкальные вкусы, запросы в интернете… – объясняет Фергус, и Вивьен внезапно становится не по себе.

– Программа-то работала идеально, а вот флиртовал Тристан так себе, и девушки не велись, – объясняет Эдди.

– Ну, зато вы все сблизились с ним в его последние годы, – говорит Вивьен.

– Кажется, с ним виделся только Дэйв, они обменялись парой сообщений. Лично я не видел Тристана с университета, – сообщает Фергус.

– Я тоже, – пожимает плечами Эдди. – Его выгнали после той драки, так что мы даже на выпускном не смогли пообщаться.

Вивьен переводит взгляд с одного на другого, на третьего и понимает, что они не лгут. Почему же Тристан сказал ей, что они видятся каждый месяц и даже планируют вместе отдохнуть? И почему он не упомянул, что его выгнали из университета за драку? Тристан – и драка?

– Можно вас кое о чем спросить? – говорит Вивьен. – Тристан носил очки в университете?

– Ага, – кивает Дэйв, – без них он ничего не видел.

Осушив свои пинты, трое парней (нет, мужчин) встают и прощаются. У них план, говорят они Вивьен, вернуться на поезде в Лондон и выпить за друга во всех пабах, где они вместе бывали студентами. Глядя им вслед, она улыбается про себя при мысли о том, какое их ждет похмелье, и о том первом – ужасно грустном – похмелье Тристана.

Потянувшись за тростью, Вивьен поднимается – и поражается тому, как трясутся ее собственные колени. Как ее отцу удавалось прикончить бутылку виски за вечер субботы и гордо ходить трезвым? Она заглянет в туалет, а потом поедет сразу домой, решает Вивьен. В дамской комнате, стоя у зеркала, она вытаскивает из сумочки помаду и аккуратно подкрашивает губы. Последний взгляд на свое отражение – и Вивьен ахает при виде Тристана прямо за ее плечом.

– О! – Вивьен оборачивается, но здесь только она одна.

В зеркале она теперь видит только сушилку для рук возле своего плеча. Вивьен сжимает руками раковину, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Врач предупреждал ее, что галлюцинации – побочный эффект гипоксии, со временем они должны пройти. Скорее всего, две большие порции виски, принятые слишком рано, слегка ее взбудоражили.

– Спасибо, что прочли заупокойную, – раздается голос, и Вивьен снова ахает.

Но на сей раз это не галлюцинация. Из кабинки выходит Сьюзен. Тени под одним ее глазом так сильно размазались, что стали похожи на фингал.

– Простите за то, как я себя вела, пока вы лежали в больнице, – глядит она на отражение Вивьен в зеркале.

– Даже не переживайте об этом. У вас был шок, – отмахивается от извинений Вивьен. – Как думаете, что бы Тристан на все это сказал?

Сьюзен даже минуты не раздумывает:

– О, ему бы не понравилась вся эта суета. Он никогда не любил сборища, даже в детстве.

– Правда? Каким он был в детстве?

– Необычным мальчиком, вот уж правда. Мы с Джимом всю жизнь за него тряслись. Мой муж и я не из тех, кто много говорит о чувствах. Каждый из нас привык справляться с переживанием. А вот у Тристана постоянно случались эмоциональные всплески. Он то ненавидел меня, то в меня вцеплялся. Иногда становилось неловко…

Все это Сьюзен говорит отражению Вивьен в зеркале. Кажется, ей проще смотреть туда.

– Представляю, как это было трудно, – произносит Вивьен почти шепотом, чтобы не разрушить странные чары, навеянные алкоголем и зеркалами; только бы дверь не открылась и никто не вошел.

– Понимаете, он ведь нам не родной. Мы с Джимом годами пытались завести ребенка. У меня случался один выкидыш за другим, что чуть не разрушило наш брак. Джим даже съехал от меня на несколько месяцев. В те времена о таком старались не распространяться. Джим клялся, что ему хватает для счастья лишь его и меня, и ребенок вовсе не обязателен… Но мне он был нужен. Мне так хотелось покачать его на руках. Только об этом и могла думать.

– Сочувствую, – шепчет Вивьен.

Она думает о собственном ребенке, который ушел из мира, прежде чем окреп, и о годах невысказанного желания полюбить любое другое дитя.

– Однажды вечером за ужином Джим рассказал мне о своем друге, который работал санитаром в больнице. Он нашел мальчика, брошенного в вестибюле. Мать родила его, а потом сбежала. Представляете? Джим просто рассказал мне интересную, на его взгляд, сплетню, но я уже не могла перестать думать о ребенке, этом оставленном сиротке… – Глаза Сьюзен уже были на мокром месте, грудь вздымалась и опускалась под тяжестью рассказа.

– Что было потом?

Хотя Вивьен догадывалась и сама, ей хотелось услышать это от Сьюзен.

– Я умоляла Джима привезти этого ребенка к нам, говорила, что

Воцаряется тишина: Вивьен, погруженная в историю Сьюзен, практически чувствует, с каким облегчением и радостью та ощутила вес младенца на руках.

– Вы явно очень его любили!

– Да. Надеюсь, он это знал. В младенчестве он сильно страдал коликами, но я не жаловалась, даже когда он плакал всю ночь. Я была так счастлива! Часами качала его на руках, пока ему не удавалось заснуть. Эх, если бы утешать его было так же легко, когда он подрос…

– Он успевал в школе? – спрашивает Вивьен.

– О, он был блестящим учеником, но немного одиночкой. В конце концов он нашел свое место и завел друзей. Более того, он практически каждую неделю оказывался в новой компании. То одевался во все черное, как ребята-металлисты, то доставал мешковатые джинсы и просил купить ему скейтборд, – усмехается она.

Но потом ее улыбка исчезает, когда всплывает другое воспоминание.

– Не знаю, рассказал ли он это вам, но несколько лет назад, приехав как-то домой, он узнал об усыновлении. Худший день в моей жизни. Я никогда не видела его таким злым. Он сразу же собрал вещи и вернулся к себе. В конце концов мы помирились, но я не уверена, что он целиком оправился.

– Мне он ничего не сказал, – признается Вивьен.

– Однажды ночью Тристан позвонил домой (говорил так, будто выпил пару рюмок) и понес чушь: мол, он нашел свою настоящую мать и больше во мне не нуждается. Я впала в отчаяние, а он уже на следующий день все отрицал, пытался отшутиться.

– Я знаю, у него бывали трудные дни, Сьюзен. Не стоит придавать тем словам большого значения. – И Вивьен коснулась плеча Сьюзен.

– Спасибо… О боже, кажется, я выпила слишком много портвейна. Пожалуйста, не болтайте нигде о том, что я сказала. Никто больше не знает. Я знаю, что могу вам доверять: вы ведь заботились о моем мальчике, когда меня не было рядом.

– Конечно. Я ничего не скажу.

Сьюзен поворачивается, чтобы уйти, но останавливается и роется в сумке.

– О, это же для вас! Я нашла это в квартире Тристана. – И она протягивает Вивьен небольшой белый пакет с ее именем на лицевой стороне.

С бешено колотящимся сердцем Вивьен берет его и опускает в сумку. Она смотрит, как Сьюзен исчезает за дверью и снова растворяется в толпе скорбящих. Подождав несколько минут, Вивьен покидает туалет и сразу же выходит из паба.

– Подожди! – раздается голос позади нее, не успевает дверь с шумом захлопнуться.

– Я просто иду на станцию, – бросает она через плечо, но это не мешает мужчине ринуться за ней.

Она проклинает свои старые кости за то, что они мешают ей ретироваться.

– Ты на поезд? – спрашивает мужчина. – Я тебя провожу.

Вивьен косится через левое плечо и видит отца Тристана, Джима. Верхняя пуговица его галстука расстегнута, щеки и большой нос картошкой покрыты румянцем заядлого любителя виски.

– В больнице ты показалась мне знакомой, – говорит он отрывистыми фразами, запыхавшись.

– Правда? – отвечает Вивьен, мечтая исчезнуть до того, как полный благих намерений Джим увидит ее лицо.

– Да, а позже Сьюзен заговорила о подруге Тристана, Вивьен, и меня осенило, – продолжает он. – Ты меня не помнишь? Прошло много лет, но, надеюсь, я не так уж сильно изменился.

Вивьен останавливается и смотрит на Джима. Вернее, на Джеймса. Как она могла не узнать его раньше? Ее Джеймса, любовь всей жизни, мужчину, который разбил ей сердце – бросил, узнав о беременности.

– Это ты… – лепечет она.

Он действительно изменился. Исчезли волнистые темно-русые волосы, которые так мило торчали во все стороны, – вместо них теперь розовеет пятнистая макушка и топорщится серый подшерсток, как у борзой. Его подтянутое, спортивное телосложение сменилось дородным. Но, присмотревшись, Вивьен замечает в нем черты того, кем он был когда-то. И зеленые глаза с карими крапинками, и привычка приподнимать бровь через каждые пару слов, словно он постоянно что-то подозревает…

– Какое совпадение! – усмехается Джим. – После всех этих лет ты подружилась с моим сыном. – Он качает головой, удивленный юмором мироздания.

– Совпадение, – кивает Вивьен.

Ее мозг словно замер, она способна лишь повторять то, что говорит он.

– Сомнительно, что Тристан сам узнал об усыновлении, правда же, – говорит он скорее утвердительно, чем с вопросом.

– Чушь. Извини, мне просто нужно успеть на поезд, – бормочет она, отчаянно желая сбежать от него.

Убедившись, что он больше не преследует ее, а вместо этого идет в паб к своей пышногрудой жене и сочувствующим друзьям, Вивьен снова чувствует себя брошенной восемнадцатилетней девчонкой.

Она разворачивается и со всех ног спешит к станции – прочь, прочь отсюда на первом же поезде.

* * *

Поезд Вивьен мчит обратно в Лондон. Она смотрит в окно, но не видит ни домов, ни полей, ни деревьев, проносящихся мимо. В голове прокручиваются события этого дня. Священник любил часами беседовать с Тристаном, ее другом-атеистом, о религиозных текстах. Бывшая девушка Элли упоминала о вспышках гнева у тревожного, ранимого Тристана. Друзья считают «Моралию» шпионской программой, разработанной для выведывания информации о симпатичных девушках. Мать усыновила Тристана, а он напился и заявил ей, что нашел свою «настоящую мать». И вот теперь Джеймс внезапно вернулся в жизнь Вивьен в роли отца Тристана и что-то там сказал о совпадениях.

Вивьен планировала подождать с этим до дома, но ее переполняет потребность в ответах, в поисках ключевой части головоломки, которая сделает всю картину понятной. Вынув из сумки белый сверток, она вцепляется в него обеими руками. Ее имя написано на обложке мелким, четким почерком Тристана, без соединительных линий меж буквами. Сделав дрожащий вдох, она осторожно отгибает клапан, засовывает руку в пакет и достает листок бумаги, который не видела больше сорока лет. Маленькие черепаховые котята украшают собой писчую бумагу. Восклицательные знаки и сердечки усеивают страницу. Почерк, несомненно, ее собственный.

«У меня прекрасные новости, Джеймси, – я беременна!!! – скользит Вивьен взглядом по словам. – Не знаю, материнская это интуиция или что-то еще, но я уверена, что будет мальчик, как ты мечтал. Мне очень нравится имя Киран, что думаешь?»

Письмо, которое беременная Вивьен написала своему женатому любовнику. Ее передергивает от той наивности, что сочится с этой странички. Слеза катится по ее щеке, стоит Вивьен вспомнить, каким мучением ее

Но как оно оказалось у Тристана?

Голова Вивьен откидывается на спинку сиденья. Она закрывает глаза, вспоминая ужасные недели в больнице, боль при родах, короткий миг, когда она держала на руках сверток, слова матери о том, что малыш не выжил. И как потом на мозг, чтобы защитить его, впервые обрушилась фуга. Вивьен зажмуривается, пытаясь выжать хоть что-то из смутных воспоминаний, ведь прошли десятилетия. Она складывает руки, будто в них младенец, и вспоминает это ощущение: ребенок легкий, но его вес чувствуется, малыш сучит ножками, кричит…

Глаза Вивьен распахиваются: перед ней внезапно предстает истина. Ее ребенок выжил, и его звали Тристан.

* * *

Домой она вваливается, спотыкаясь, и тяжело падает на диван, погружающий ее в привычные объятия потертой твидовой ткани. Адреналин, на силе которого она летела домой, начинает улетучиваться, усталость пульсирует в теле и разуме. Прежде чем закрыть глаза, она снова тянется к белому пакету, переворачивает его и встряхивает. Изнутри на пол выпадает маленький черный конверт. Из последних сил Вивьен наклоняется и поднимает его. Она переворачивает конверт в руках, вглядываясь в свое имя на лицевой стороне. Сколько раз она представляла, как отыщет его? Сколько раз гадала о числе внутри? Дрожащими руками она вскрывает конверт и вытаскивает карточку: «Ты умрешь в шестьдесят три».

С криком она отбрасывает конверт на пол, дрожа всем телом. Шестьдесят три! Именно столько ей сейчас.

Заставив свой измученный мозг собраться с мыслями, Вивьен перебирает в памяти сегодняшние события, ищет подсказки, которые она упустила за четыре года дружбы с Тристаном. И постепенно картинка словно проявляется на пленке.

«Моралия». «Именно в „Моралиях“ впервые упоминаются семь смертных грехов», – сказал священник. Странная фраза Тристана на похоронах Стеллы: «…жизнь человека не зависит от изобилия его имения». После смерти Гордона он сказал Мелвину: «Зло существует, покуда хорошие люди бездействуют». Вивьен считала, что так Тристан демонстрирует свою начитанность, но теперь понимает: все это – отсылки к семи грехам.

Она вспоминает разговор со Сьюзен, представляет Тристана, живущего с родителями, убитого горем после разрыва с Элли… «…он узнал об усыновлении… худший день в моей жизни». Вивьен видит, как он планирует званый ужин, чтобы собрать своих обреченных гостей. Она искала связь между ними – и этой связью все это время был Тристан. Каждый из них, должно быть, каким-то образом обидел его, повинуясь своим грехам. Она предполагает, что он использовал свою хитрую шпионскую программу, названную в честь религиозного текста, чтобы узнать о них все. Именно поэтому он знал любимые книги, сериалы и прочие увлечения Вивьен. И вероятно, через «Моралию» он отслеживал все их передвижения.

Он приходил за ними, одним за другим. Пока не осталась только Вивьен.

Вот как он все спланировал. Все это время она была в центре внимания. Завистливая мать Тристана, которая, как он считал, бросила его при рождении.

Затем она вспоминает момент, когда они вместе упали в Темзу. Момент, когда он утащил ее в воду, чтобы убить.

– О Тристан, нет! – рыдает Вивьен.

Перед званым ужином

Ноябрь 2015 года

Четырьмя годами ранее

Тристан

У Тристана болят плечи, когда он осторожно спускается по деревянной лестнице, прижимая к себе тяжелую коробку. С каждым шагом бутылки весело звенят, ударяясь друг о друга, и он морщится, умоляя их не разбиться. Меньше всего ему сегодня нужны пятна от красного вина на футболке. Внизу он пробует открыть дверь плечом, но та слишком тяжелая, поэтому он осторожно ставит коробку на первую ступеньку. При этом свернутый свиток, зажатый было под мышкой, падает на пол. Он встает слишком резко, и его охватывает головокружение. «Ты сможешь, ты сможешь…» Сделав глубокий вдох, Тристан толкает дверь обеими руками, и она неохотно открывается. Его тут же обдает жаром огня в камине, и по вискам вдруг стекает пот. Он выдыхает, ставит коробку на пол и встает во весь рост, чтобы осмотреть комнату.

– Ух ты, – бормочет он себе под нос.

Люстра, увитая плющом, красивый стол с безупречной льняной скатертью и сверкающим столовым серебром, сервировочные карточки, эффектный камин, окруженный картинами в рамах… Все именно так, как он представлял, обитая в своей старой спальне в родительском доме. Не хватает только остальных шести гостей. Он смотрит на часы. Придут через час. Остались последние приготовления.

В темные дни после разрыва с Элли, а затем откровения – родители лгали ему всю жизнь, – он снова обыскал старую коробку из-под обуви и нашел письмо, которое юная Вивьен написала его отцу. Она сообщала «Джеймсу» о своей беременности всего за несколько месяцев до рождения Тристана. Ему не понадобилось много времени, чтобы разыскать Вивьен и понять, что она за человек. Он даже связался с некоторыми из ее бывших коллег, притворившись, что просит рабочие рекомендации, и каждый раз возникали одни и те же комментарии: «вредная», «противная», «ненавидела меня, потому что я молода/красива/замужем». Каждая история, каждый комментарий изображали завистливую каргу. Даже в ее письме к отцу читалась зависть к его супруге. Тристан решил: такая мать, как Вивьен, никому не нужна.

Вскоре он вновь обнаружил «Моралии на Иова» в своей старой спальне. Это был древний комментарий к Библии, которым он был одержим в подростковом возрасте. В нем перечислялись семь грехов, поражающих человечество. В университете он назвал в честь «Моралий» свою экспериментальную компьютерную программу, представляя ее как софт для работодателей. Этот софт позволял убедиться, что сотрудники действительно те, за кого себя выдают, и находить все их неприглядные секреты, все их грешки. Но спустя годы, снова пролистывая эту книгу, он ощутил озарение, обострившее его ум. В книге нашлась иллюстрация – грехи в виде животных, одетых как люди. Эти образы запечатлелись в его мозгу, проникали в его сны по ночам и проплывали перед глазами днем. Он начал оглядываться назад и выделять моменты – людей, – пустивших его жизнь с многообещающего пути под откос – в депрессию. И каждым из этих людей управлял какой-либо из семи грехов. Начиная с Вивьен.

И вот созрел его план, который, как он сразу понял, станет его величайшим творением, его проклятием миру, вечным наследием. Выбрав семь грешников, Тристан принялся искать идеальную сцену для своего спектакля. Во-первых, ему нужна была неприметная улица в

Он поднимает сверток с пола, осторожно, с большим почтением, разворачивает его и возвращается к камину. Выбрав изображение похожего размера справа и достав из кармана клей для постеров, аккуратно заклеивает картину новой. К счастью, в тусклом свете комнаты она неплохо сочетается с остальными. Он смотрит на семь монохромных изображений и позволяет волнению закипать в животе.

Затем Тристан снова берет коробку, проносит ее через зал и останавливается перед дверью, где обустроена импровизированная кухня. Он слегка просовывает плечо в дверной проем, чтобы дверь приоткрылась на несколько сантиметров. В комнате кипит жизнь: официанты в галстуках-бабочках суетятся, бегают туда-сюда. Если его увидят, он представится курьером из винной лавки, но все же надеется войти и выйти незамеченным. Поэтому он ставит коробку у двери и кладет внутрь большой коричневый конверт. В конверте – список инструкций на вечер: каждому гостю налить хотя бы один бокал красного вина, без каких-либо альтернатив, кроме воды; семь маленьких черных конвертов должны быть розданы незаметно после десерта; минимум взаимодействия гостей с официантами. Он напоминает организатору питания, что планирует роскошную детективную вечеринку, которая станет для всех незабываемой.

Он еще раз смотрит на свое особое вино, прежде чем на цыпочках уйти. В напиток добавлена небольшая доза рогипнола – залог успеха вечера. Ему нужно, чтобы гости расслабились, их чувства слегка затуманились, а ощущения притупились, словно во сне.

Он возвращается через зал, в последний раз придирчиво его осматривая. Затем поднимается наверх, надевает очки и занимает место в дверях заколоченного магазинчика напротив.

Первым приходит Мелвин. Лень. Наблюдая, как его грузное тело движется по тротуару, Тристан вспоминает, как Мелвин оказался в нужном месте в нужное время в ту ночь – или, может, наоборот? В ту ужасную ночь, когда Элли бросила его, Тристан часами шел и шел по почти тихим улицам города. Наконец уставшие ноги повернули домой. Он сел в ночной автобус, надеясь, что тот отвезет его куда-нибудь на север. Он прошел в конец тихого автобуса, надел наушники и прислонился к прохладному окну, наблюдая, как мимо пролетает мир. Его веки опустились; перебарывая сон, он и не заметил, как в автобус вошла группа молодых людей. Он почувствовал, как что-то ударило его в затылок. Не раздумывая, Тристан обернулся и крикнул: «Что за хрень?!» Трое мужчин вскочили и набросились на него прежде, чем он успел ответить. Один прижал его к земле, а другой пнул в бок и голову. Водитель автобуса приказал всем четверым выйти. Глядя, как кровь капает из раны на голове, он не мог не понимать, что на улице его добьют. Тристана снова повалили на землю, а затем самый крупный из группы замахнулся ногой, чтобы пнуть его.

– Полиция, остановитесь! – послышался низкий голос, заставив ребят разбежаться.

Тристан почувствовал, как его подняли сильные руки, и крупный мужчина заглянул ему в глаза.

– Ты в порядке, приятель? – спросил мужчина.

Затем он поймал такси и отвез его в ближайшую больницу.

– Вы действительно полицейский? – спросил Тристан мужчину, представившегося Мелвином.

– Да, но не при исполнении, – ответил тот, прежде чем записать его данные и заверить, что свяжется с ним на следующий день, чтобы взять показания. – Мы не позволим этим трусам уйти от ответственности, – сказал он.

После того как Тристану наложили семь швов на лицо и сделали рентген, который показал сломанную скулу, он отправился домой. В течение следующих дней он наблюдал, как синяки расцветают по всему его ноющему телу, внимательно изучал свое израненное и помятое лицо в зеркале. Элли никогда не примет его обратно – когда он теперь такой. Он неустанно следил за ее социальными сетями, ожидая звонка Мелвина. Но тот так и не позвонил. Поиски в интернете подтвердили подозрения Тристана – этот мужчина был олицетворением лени. Он не отвечал на звонки, откладывал дела в долгий ящик, не уделял времени своей бедной жене. Сейчас, пока Тристан наблюдает, Мелвин быстро находит дверь ресторана и ступает внутрь безо всякого видимого волнения.

Начинается дождь. Тристан надеется, что остальные скоро прибудут. Он не хочет, чтобы его заметили тут, у ресторана. Пускай все поверят, что он всего лишь очередной гость, приглашенный на таинственный ужин. Затем с визгом колес тормозит авто. Вспотевший водитель быстро выскакивает из машины с зонтиком и обходит его, чтобы открыть заднюю дверь. Джанет выбирается наружу и нетерпеливо шагает по тротуару, а водитель изо всех сил старается не отставать и держать зонтик над головой. Тристан наблюдает за ними, разглядывая красные подошвы ее туфель и вспоминая, как ее ненасытность чуть не разорила его. Он был безработным несколько недель, и вот согласился помочь разработать технологию для нового приложения – магазина винтажной одежды, которым владела некая Джанет Тилсбери. Они с Элли тогда как раз планировали купить жилье. Элли унаследовала немного денег после смерти бабушки, поэтому Тристан отчаянно копил на свою часть первого взноса. Вскоре после того, как он начал работать с Джанет, она созвонилась по видео с ним и четырьмя другими сотрудниками-удаленщиками. Улыбка Джанет озарила экран: женщина с восторгом объявила, что у них есть фантастическая возможность. Ее приложением заинтересовалась крупная компания, захотевшая приобрести этот софт до конца финансового года. У каждого из них есть уникальный шанс заработать, вложись они в компанию сейчас, поскольку продажа приложения

Однажды тем летом Элли вернулась домой воодушевленная. Она увидела «идеальную квартиру» в Ист-Финчли. Потребуется небольшой ремонт, но кроме этого – никаких серьезных препятствий, а еще рядом метро и прекрасный парк. Они подали заявку на осень, рассчитывая именно тогда получить деньги от продажи компании. Но в конце августа его письма, адресованные Джанет, все еще оставались без ответа. Его коллеги тоже не смогли с ней связаться. В конце концов через сайт деловых новостей они узнали, что приложение было продано за «рекордные семь миллионов фунтов стерлингов» американской компании с четким планом уволить существующий персонал и нанять своих. Все фрилансеры сотрудничали неофициально, поэтому Джанет даже не рассчиталась с ними за работу, не говоря уже о том, чтобы вернуть инвестиции или выплатить десятикратную прибыль. В новости упоминалось, что изначально затею финансировал ее «муж-миллионер». Но Тристан догадывался, что деньги мужа Джанет спустила на развлечение клиентов, либо на подарки знаменитостям, чтобы те согласились носить ее продукцию, либо на собственный гардероб. Потому она и обратилась к своим сотрудникам за пополнением запасов. Элли была безутешна. Она клялась, что не винит его, но после этого их отношения уже никогда не были прежними. Все из-за ненасытности – обжорства – Джанет.

Джанет и ее водитель трижды прохаживаются взад-вперед по тротуару; она грубо его отчитывает, и он наконец находит вход. Джанет отступает, давая водителю открыть для нее дверь, и гордо шествует внутрь, не говоря ни слова и не оглядываясь.

Дождь усиливается, Тристан съеживается в дверях магазина, не отрывая взгляда от ресторана напротив. Его джинсовая куртка промокла, очки забрызганы каплями дождя. Затем он замечает фигуру, идущую по его стороне дороги. Он отворачивается, чтобы скрыть лицо, и делает вид, что печатает эсэмэску. Кажется, вот-вот Мэттью услышит, как колотится его сердце… Тот уверенно шагает по тротуару, чуть не сбивая Тристана с ног, под огромным черным зонтом с невыносимо броским названием его инвестиционного банка. Тристан пока что отчаянно не хочет, чтобы его заметили, и все же его раздражает, что Мэттью не извиняется за то, что врезался в него.

Грех Мэттью – похоть. Он появился на странице Элли в «Фейсбуке» всего через шесть недель после их расставания. Судя по тому, что Тристан прочел в ее письмах (благодаря «Моралии»), Элли все еще переживала из-за разрыва, возможно, даже подумывала вернуть Тристана. Во всяком случае, она размышляла, не ответить ли ей на звонок или на его многочисленные письма. Но затем Мэттью легко подцепил Элли в ночном клубе, воспользовавшись ее удрученным состоянием. Он обольстил ее шикарными ресторанами и походами в театр, показал, что она способна найти счастье с кем-то другим. А потом, добившись своего, безжалостно разорвал все связи и переключился на следующую девушку.

Оставаясь через дорогу, Тристан видит, как Мэттью на мгновение останавливается у двери «Серендипити», вытаскивает из кармана приглашение, а потом убирает зонтик и входит внутрь.

Он слышит самодовольный голос Гордона, который с прижатым к уху телефоном идет быстро, плотно натянув капюшон плаща на голову. Он продолжает разговор, а сам уже озирается в поисках двери.

Гордыня, как известно, худший из грехов. Тристан так и не простил Гордону того, что тот сделал в его студенческие годы. Да, в том, что Тристан в порыве гнева столкнул своего однокурсника Малкольма с лестницы и навсегда оставил его без регби, не было причин для хвастовства – хотя Малкольм и заслужил этот толчок. Однако Тристан определенно не заслужил того, что с ним случилось дальше. Его дело было передано в университетскую комиссию, в которую также входил доктор Гордон. Поскольку Тристан уже вплотную подходил к окончанию университета, у них была возможность позволить ему доучиться, да только Гордон яростно возражал против этого решения и переубедил других членов совета. В результате Тристана выгнали после почти трех лет учебы, и диплома он так и не получил. Без каких-либо рекомендаций он не мог ни найти нормальную работу, ни поступить в другой университет. Он никогда не бывал на лекциях Гордона, но у них состоялась встреча, которую, он уверен, Гордон помнил. Однажды днем, когда он спешил на лекцию, Тристан понял, что ему срочно нужно в туалет. Единственные туалеты поблизости были учительскими, но ситуация была экстренная, поэтому он юркнул внутрь. Из своей кабинки Тристан слышал, как скрипнула дверь… а затем кого-то вырвало. Когда все стихло, он вышел из кабинки и увидел доктора Гордона, с ужасом уставившегося на него. Тристан пробормотал нечто вроде «поправляйтесь» и убежал. В тот момент его поразило, насколько странным был взгляд, которым Гордон его одарил – взгляд, полный вины, словно тошнота была вызвана вовсе не болезнью желудка. До Тристана доходили слухи, циркулировавшие по кампусу, о странном поведении доктора и его ужасном дыхании. Так ему и стало ясно, что этот инцидент настолько уязвил гордыню доктора, что тот ухватился за возможность убрать Тристана.

– В таком случае буду ждать от тебя письма в ближайшее время, – бросает Гордон в телефон, прерывает звонок и распахивает дверь «Серендипити».

Тристан смотрит на часы. Шесть минут девятого. Двое последних гостей немного опаздывают. Тут подъезжает черное такси, и из него выходит Стелла. Она смотрит на улицу с таким отвращением, что Тристан начинает бояться: вот-вот она прыгнет обратно в такси и уедет. Но, глядя в ее глаза, он вспоминает о ее жадности. После отчисления из университета он основал собственную фриланс-компанию, но, не имея диплома или рекомендаций с предыдущих мест работы, ему было трудно раскрутить этот проект. Примерно в то время он и познакомился с Элли, работавшей в книжном магазине, и был поражен, когда она согласилась выпить с ним кофе. Его слова, что он работает на себя, произвели на нее такое впечатление, что он скрестил пальцы в надежде как можно скорее заполучить клиентов. Несколько дней спустя, на форуме фрилансеров, он увидел пост модного видеоблогера StellaStylez, которая искала IT-сопровождение для создания видео на «Ютубе». Зарплату она предлагала мизерную, но, в отсутствие других вариантов, он отправил ей сообщение. Она сразу же позвонила ему, возмущаясь тем, что у блогеров-конкурентов «триллионы подписчиков» и спонсорские контракты, хотя видео их посредственные (правда, сама она выразилась грубее). Беглого взгляда на страницу Стеллы было достаточно, чтобы Тристан увидел

И так разверзся настоящий ад. Стелла спала большую часть дня, а затем всю ночь осыпала его бесконечными жалобами, ссылками на последние посты конкурентки, и все ее сообщения завершались текущим числом подписчиков рядом с хмурым эмодзи. Она отправляла ему заготовки видео, порой давая считаные минуты на монтаж и публикацию. Любые свидания с Элли заканчивались тем, что он получал шквал сообщений от Стеллы и был вынужден спешить домой, чтобы смонтировать видео. Недели шли, количество просмотров и подписок на StellaStylez благодаря его помощи росло в геометрической прогрессии. Тристан установил «Моралию» на ноутбук Стеллы, чтобы получить доступ к ее электронной почте, и с удовлетворением наблюдал, как ее почтовый ящик заполняется приглашениями на интервью, предложениями бесплатной одежды, ужинов в ресторанах и походов на модные мероприятия. Однако она ни разу не поблагодарила его, не повысила зарплату и даже не выказала радости насчет феноменального успеха ее канала. Тристан же утешал себя мыслью, что сотрудничество с ней поможет ему зарекомендовать себя в мире видеоблогов и принесет новых заказчиков.

Однажды утром Тристан зашел на сайт и увидел, что количество ее подписчиков за одну ночь подскочило со ста двадцати одной тысячи до двухсот пятидесяти двух. Теряясь в догадках, как это могло произойти, он написал Стелле. Несколько часов спустя она сообщила, что его услуги «больше не требуются», и тут же удалила его из списка контактов. Из ее писем он узнал, что отец-адвокат купил дочери дополнительных подписчиков и тем самым принес ей целых два спонсорских контракта. Внимательно прочитав договор, который Стелла заставила его подписать, Тристан обнаружил пункт о неразглашении – он не имел права работать на конкурентов Стеллы и даже упоминать о работе с ней. Все оказалось напрасно. Не имея за душой почти ни гроша, он лишился возможности заработать в сфере, которую знал лучше всего. Элли отнеслась с пониманием и оплатила их следующие несколько свиданий, пока он искал работу, но все, о чем он мог думать, – это о богатом отце-адвокате Стеллы, о ее оплаченной квартире в Кенсингтоне, ее почти что новеньком «порше» на подземной парковке. У Стеллы было все – и она продолжала требовать большего. Жадность. Единственное, на что мог надеяться Тристан, – это доказательство отвратительного троллинга Стеллой ее конкурентов. У него было предчувствие, что однажды это может пригодиться.

Стелла, казалось, еще раздумывала, и Тристан затаил дыхание. Но что-то словно тянуло ее к «Серендипити», так что она, держа над головой большую сумку в качестве импровизированного зонта, вприпрыжку побежала к двери.

Теперь оставалась только Вивьен. Зависть. Седьмой грех – гнев – он приписал себе. В конце концов, Элли как-то предложила ему пойти на курсы управления гневом. Он тогда рассмеялся, но она говорила совершенно серьезно. Теперь он улыбается про себя: что ж, если Элли думает, что у него проблемы с гневом, почему бы это не доказать? Пока он ждет Вивьен, дождь усиливается. Он поднимает взгляд, позволяет каплям намочить лицо и волосы. Именно этот миг он планировал так давно. И поэтому он хочет лично проводить ее внутрь. Он смотрит, как подъезжает ее такси, видит, как она выходит на тротуар. Тристан быстро переходит дорогу и слышит ее ругань, когда такси отъезжает.

– «Серендипити» ищете? – спрашивает он.

Кладбище

Май 2025 года

Киран

Он смотрит на рыдающую женщину, которая бредет по кладбищу. Долговязый подросток с криво повязанным галстуком обнимает ее с одной стороны, а девочка помладше держит ее за другую руку, рассеянно сжимая букет белых цветов. Лепестки незаметно осыпаются на траву за их спинами, будто девочку специально наняли разбрасывать цветы на похоронах. Следом идут двое мужчин: один средних лет с темными вьющимися волосами, тронутыми сединой, другой – постарше, но очень стройный и высокий, с густыми седыми волосами. («Везунчик», – думает он, почесывая лысую голову под кепкой.) Мужчина постарше промокает глаза большим белым платком, а молодой то и дело поглядывает на плачущую женщину. Та теперь у могилы, присела на корточки рядом с девочкой и прижимает к груди потрепанный букет. Вдруг она поднимает хмурый взгляд и смотрит куда-то в его сторону. Инстинктивно он поднимает воротник и склоняет голову. Но волнуется он напрасно: скамейка, на которой он сидит, находится в добрых пятидесяти метрах от нее и скрыта раскидистой магнолией. Это большое кладбище, он мог прийти почтить память любого из сотен усопших. Но нет. Он здесь ради той же персоны, что и эта женщина. Ему просто нужно оставаться незамеченным.

– Не возражаете, если я посижу рядом с вами? – спрашивает голос, и он едва сдерживается, чтобы не вскочить и не убежать.

– Э-э… да, конечно, – бормочет он, сложив руки и опустив глаза.

Если притвориться, что он молится за покойного, женщина не заговорит с ним. Та не понимает намека.

– Вы кого навещаете? – спрашивает она; деревянная скамейка трясется, когда она плюхается рядом с ним.

Он держит голову опущенной, но краем глаза замечает фиолетовое пальто.

– Дедушку. Его похоронили на прошлой неделе, – отвечает он, указывая на ближайшие надгробия.

– О, как жаль это слышать, – говорит она тем же тоном, каким могла бы прокомментировать ненастную погоду или безнадежного премьер-министра.

– Ему было за девяносто, – машинально отвечает он.

– Я Салли. Вон там хоронят мою бывшую коллегу, – говорит она, указывая на группу скорбящих, за которой он наблюдал и к которой постоянно прибывали все новые люди.

– Киран, – бормочет он, по-прежнему не оборачиваясь к ней и не протягивая руки.

– Я не видела ее много лет, но, узнав о ее смерти, решила все-таки прийти. Она была довольно одинокой женщиной – незамужней, бездетной, и в ее жизни было мало событий, – продолжает Салли. – К тому же, я слышала, они арендовали для поминок то шикарное бистро за углом. Там готовят лучший сатай с креветками, какой вы когда-либо пробовали.

Пока она болтает, скорбящие продолжают прибывать; затем появляется большая группа седовласых дам, вызывая хор разговоров и даже смех.

– Они все пришли ради нее? – обращается он скорее к себе, чем к женщине.

– Должно быть, – широко раскрывает глаза она. – А я-то думала, что никто не придет. Похоже, пришло уже больше двадцати человек, и это даже не последние.

Шесть лет назад он наблюдал, как небольшая группа скорбящих собралась на другом кладбище. Конечно, идти туда

Элли приехала вскоре после этого – и без мужа-качка, держащего ее за руку, как он представлял себе после смерти Мэттью. Он был рад видеть, как она вытирает слезы и делает глубокий вдох у входа в церковь. Очевидно, его «кончина» потрясла ее. Может, она наконец пожалела о разрыве их отношений, подумал он. А потом он увидел старых университетских друзей, чья радостная болтовня немедленно стихла, стоило оказаться рядом его скорбящей матери. Он представлял, как они вспоминают старые студенческие времена, все эти истории, в том числе и первое адское похмелье. Пальцы его ног дергались в подержанных ботинках. Он так и не простил им, что они подсыпали ему что-то в напиток.

К сожалению, он не смог войти внутрь, но с удовольствием послушал гимны. Затем встал, чтобы уйти, но был застигнут врасплох Вивьен, ковыляющей прочь из церкви, одинокой и явно взволнованной. Она окинула взглядом церковный двор, и он резко сел, охваченный страхом, что она каким-то образом догадалась о случившемся и сейчас же бросится ему навстречу. Но нет – она отвернулась от церкви и медленно пошла по дороге к деревенскому пабу. После этого момента испуга он решил, что достаточно злоупотребил гостеприимством. Оставив трость на каменной скамье, он перепрыгнул через ограду, подобрал свой старый велосипед и рюкзак на дорожке за церковью. Не оглядываясь, он пустился в дальнюю поездку до ближайшего большого города, где сел на поезд, который должен был увезти его в новую жизнь.

– Наверное, мне стоит пойти к ним, – говорит Салли, наконец вставая. – Боже, надеюсь, на моих похоронах будет столько же людей. А она ведь была такая противная!

Он смотрит, как ее толстые лодыжки и полы пышного пальто «вспахивают» траву по пути к все увеличивающейся толпе. И выдыхает с иронической улыбкой: в этом коротком разговоре эта женщина проявила зависть, гордыню и жадность. Три из семи смертных грехов. Да и если присмотреться, они были повсюду.

Пока он наблюдал, большая группа людей у могилы Вивьен постепенно притихла, и священник в длинном белом одеянии медленно подошел к импровизированному аналою у изголовья могилы, склонил голову и сложил руки. Он не слышал, что говорил священник, но тоже бормотал молитву за Вивьен. Все обернулось не совсем так, как он ожидал – по крайней мере, в конце, когда дело дошло до ее убийства.

Сам званый ужин прошел идеально, гости показали себя достойными своих грехов – и своей смерти. Он нервничал, когда ждал Стеллу на станции метро. В конце концов, она станет его первой. Однако он заранее разузнал, что она будет на пресс-вечеринке и поедет обратно на метро, ведь до ее дома было всего несколько остановок. Он нашел табличку «Вход воспрещен», подождал, пока Стелла пройдет мимо, и поставил табличку перед лестницей, чтобы никто больше не шел этим путем. Он плотно натянул черный капюшон на лицо и ждал в тени, пока не почувствовал теплый воздух приближающегося поезда. Стелла печатала сообщение, в другой руке у нее была охапка подаренных цветов. Она шагнула вперед, услышав приближение поезда. Легкий толчок отправил ее головой вперед; даже падая, она все еще сжимала любимый телефон.

Смертью Мэттью он гордится больше всего. Его бы точно не удалось столкнуть под такси или под поезд. Это потребовало творческого мышления, серьезных инженерных решений, а его исследования тем временем показали, что Мэттью в прошлом страдал от депрессии. Несомненно, это из-за ужасного детства и жестокой матери. Мэттью все еще принимал антидепрессанты. Поэтому он решил напомнить Мэттью, откуда он вылез и кого он скрывает под элегантными костюмами и дорогостоящими винирами. Он воспользовался одним из своих альтер-эго в «Фейсбуке» и присоединился к старой школьной группе Мэттью. Притворился, что учился в одном классе с ним, а вскоре вычислил главного из хулиганов – Гарета Аткинсона, который теперь жил в Лондоне. Связавшись с ним, за разговором о «бедном старине Мэттью» он сказал парню, что поддерживает с ним связь, и предложил всем вместе пойти выпить в то же место, где, насколько он знал, Мэттью должен был встретиться с очередной девушкой. Да, вот это было потрясени для банкира… Затем он создал фальшивый профиль Гарета и отправил несколько угрожающих сообщений. В конце концов, Мэттью согласился встретиться с «Гаретом» на работе – и до чего же было удобно появиться там, притворяясь случайным прохожим, и предложить Мэттью помощь. Они поднялись на крышу подышать свежим воздухом, и – что ж, Мэттью в итоге почти не пришлось уговаривать. После этого он специально подбросил перчатку Джанет на крышу. Он держал ее в кармане с тех пор, как подобрал в «Серендипити», надеясь, что кто-нибудь ее обнаружит. Он с трудом сдержал смех, когда Вивьен вытащила ее на поминках Мэттью и обвинила Джанет в убийстве.

Как только Джанет смирилась с тем, что близится ее число, она позволила греху полностью овладеть ею: пустилась бесконтрольно есть, выпивать, покупать и заниматься сексом. Он несколько раз проследил за ней после работы и так выяснил, что почти каждый вечер она проводила у собственного зятя. Она появлялась дома около двух часов ночи, пьяная и шатающаяся, ведь ее ноги с каждым днем все больше отекали из-за растущего веса. Было так легко – почти до смешного! – столкнуть ее с тротуара прямо под такси. Он позаботился, чтобы это произошло на дороге без камер, и организовал все так, чтобы такси подъехало в самый нужный момент.

Смерть Гордона в конечном итоге оказалась довольно простой – и, возможно, следствием собственной вины доктора, поскольку никто не заставлял его есть пирог полностью. Однако он с трудом разжился яблочным пирогом в пекарне рядом с домом Гордона, выбросил его, а затем испек свой собственный, с достаточным количеством кунжутных семян. Он знал

Он с интересом наблюдал, как рушилась жизнь Мелвина из-за его неспособности принимать решения. В конце концов избавиться от него оказалось так легко. Мелвин сделал большую часть работы сам; его просто нужно было подтолкнуть. Он надел бейсболку, оставил очки дома и следовал за Мелвином и Кристианом, пока те прыгали из бара в бар в тот вечер. Он видел, как они спорили у одного клуба, и опустошенный Кристиан спрашивал Мелвина, спал ли он на самом деле с мужчиной, с которым они только что столкнулись. Мелвин отшутился: «Разве не все геи так делают?» – на что испуганный Кристиан ответил: «Лично я – нет». К тому времени, как они добрались до ночного клуба в Сохо, Мелвин едва мог стоять прямо. Подойти к нему, сунуть ему пакетик с таблетками и прошептать: «Секс под экстази – просто улет», оказалось несложно. Мелвин лишь глупо улыбнулся ему, слишком нализавшийся, чтобы узнать его или даже осознать, что «поставщик» не просил с него денег. На следующий вечер он увидел сообщение от Вивьен о том, что Мелвин в больнице, и сразу понял: отравленные лекарства подействовали.

А потом была сама Вивьен… Все три года после званого ужина она вела себя совсем не так, как он ожидал. С изумлением он наблюдал, как она постепенно менялась, отталкивала от себя зависть. Она пригласила Кэт и Чарли жить к себе, научившись любить их обоих; она освоила технологии и собрала армию онлайн-поклонников благодаря интересному и глубокому контенту. Их дружба возникла из ниоткуда, удивляя его на каждом шагу. И как бы он ни пытался отвязаться от нее, ссылаясь на панические атаки, разбитое сердце, депрессию, как бы грубо ни игнорировал ее сообщения и дни рождения, она цеплялась за их дружбу и возникала рядом снова и снова. Вот почему та ночь на мосту далась ему так тяжело. Он знал, что должен это сделать, и все же где-то в глубине души ненавидел себя. Но даже после того, как он это пережил, она снова его удивила.

Он спланировал все с предельной точностью, неделями наблюдая за приливом. Несколько раз даже репетировал «падение», выбирая наилучшую точку, откуда он сможет выбраться из реки, и изучал, как ведут себя утопающие. Все прошло идеально по плану – за исключением того, что Вивьен не погибла. Она говорила ему, что не плавала с подросткового возраста, когда родители возили ее на Французскую Ривьеру. Там была длинная история о том, как ей пришлось бороться с глубокими водами и как ее спас красивый француз. Ее здоровье в то время уже было слабым, и у нее выдался напряженный день, так что он убедился, что вымотал ее долгой прогулкой, и лишь после этого повел к мосту. Он был убежден, что у нее нет шансов.

Он встает и в последний раз обводит взглядом скорбящих. Их число намного превосходит его ожидания. Все они здесь – словно в дань уважения тому, насколько Вивьен изменила свою жизнь за последние десять лет. Он смотрит на Кэт, Чарли и Ангарад – и видит семью, оплакивающую мать и бабушку. Жених Вивьен, Айан, тоже измучен, он открыто рыдает. На закате жизни она нашла любовь – настоящее чувство, а не подростковое увлечение. После первого неудачного свидания Айан не принял отказа и в конце концов втянул Вивьен в шестилетний роман, включающий круизы и уроки бальных танцев. Сайт Вивьен продолжал процветать, и она заработала преданных подписчиков среди «свободомыслящих женщин». В конце концов она продала его за хорошие деньги, которые потом могла наследовать Кэт.

На своих похоронах он видел, как Вивьен оплакивала его и испытывала ненужное чувство вины из-за то, что единственная выжила после «Серендипити». Или, по крайней мере, так она думала. Именно в это он заставил ее поверить – впрочем, как и всех остальных. В ту ночь он видел, как береговая охрана искала его в Темзе. Удостоверился, что они видели, как он ушел под воду. Шесть месяцев спустя они пришли к выводу, что он умер – хотя тело так и не нашли, – и с тех пор он мог безопасно начать новую жизнь. В роли Кирана, тихого парня, работающего в крошечной деревенской библиотеке посреди Йоркширских долин.

Наблюдая, как гроб Вивьен опускают в землю, он позволяет единственной слезе скатиться по щеке.

А ведь Вивьен хорошо распорядилась подаренным ей остатком лет. Он не знает наверняка, попал ли к ней пакет, который он оставил в своей старой спальне, но предполагает, что Сьюзен могла передать пакет Вивьен на его похоронах. Сразу после ужина в «Серендипити» ему повезло: на тротуар высыпалось все содержимое сумочки Вивьен, включая конверт. Он быстро сунул его в карман, инстинктивно предчувствуя, что неведение обернется для нее еще большим вредом в долгосрочной перспективе. Впервые оказавшись в коттедже Вивьен, под предлогом «генеральной уборки» на ноутбуке, он установил «Моралию», чтобы отслеживать ее переписку и поиск в интернете.

Он не знает, открывала ли Вивьен конверт, но полагает, что она не устояла. Если он прав, то она увидела свое число – шестьдесят три; именно столько ей было на мосту в ту ночь. Значит, она поняла, что «падение» с моста на самом деле было попыткой оборвать ее жизнь. Что ж, ей удалось прожить лишних семь лет, прежде чем смерть все-таки пришла. Возможно, Вивьен так и не открыла конверт и прожила остаток дней, по-прежнему гадая, кто же на самом деле созвал гостей на ужин. Эта женщина всегда удивляла его. И он, похоже, унаследовал ее упорство. Он бы все отдал, чтобы просто быть рядом в тот момент, когда она найдет то старое письмо к Джеймсу. Письмо, доказывающее, что он ее сын – сын, от которого она отказалась много лет назад. Вместе с документами об усыновлении и письмом Вивьен он нашел под кроватью родителей и другие письма – например, переписку между матерью Вивьен и его отцом: от обвинительного тона они перешли к переговорам, потом к согласию и к плану действий. Он всегда думал, что Вивьен знала об их соглашении и полностью поддерживала его, желая построить журналистскую карьеру без сына на горбу. Но затем, в его сороковой день рождения, она рассказала о состояниях фуги, начавшихся с того дня, как он родился. Тогда-то он и понял: мать Вивьен солгала ей. Вивьен всю жизнь думала, что ее ребенок мертв. Эта новость усложнила

Он покидает кладбище. По пути он понимает, что Вивьен была права во многом, но ошибалась в одном: он не горел желанием дать гостям шанс измениться к лучшему. И все же – взгляните, как вся эта история пошла на пользу Вивьен! И все благодаря ему.

* * *

У почтового ящика он выуживает шесть конвертов из сумки, затем опускает их в щель один за другим. Приглашение на шикарный ужин? От такого никто не откажется. С легкой улыбкой он идет дальше по улице. Чуть ли не спешит, ведь пора домой. Впереди много работы…

Сэйси Ёкомидзо

Клан Инугами

Предыстория

Сахэй Инугами, один из крупнейших предпринимателей района Синсю, основатель «Корпорации Инугами», прозванный Королем японского шелка, умер в феврале 194… года на своей приозерной вилле в Насу в почтенном возрасте восьмидесяти одного года. По его смерти Фонд Инугами собрал и опубликовал все, что десятилетиями писали газеты и журналы об этом самородке, — все истории в жанре «из грязи в князи». На данный момент «Биография Сахэя Инугами» — наиболее полное и достоверное описание его жизни.

Согласно этой книге, Сахэй с малолетства остался сиротой, а у озера Насу оказался, когда ему исполнилось семнадцать. Он не знал ни места своего рождения, ни своих родителей, ни даже было ли его необычное имя — «собачье божество» — унаследовано от предков или дано каким-то человеком с буйным воображением.

Большинство людей, добившись богатства или известности, стараются приукрасить свое родословное древо, а вот Сахэй Инугами даже не пытался сделать это.

— Всяк человек рождается гол как сокол, — любил повторять он. — До семнадцати лет я был побирушкой, бродил с места на место, — говорил он, ничуть не смущаясь. — Ну а когда оказался в Насу и господин Нономия приютил меня в своем доме, тут судьба мне наконец-то улыбнулась.

Дайни Нономия был жрецом святилища Насу, синтоистского храма, украшающего берега озера Насу. Сахэй по гроб жизни почитал себя у него в долгу. Щедрость Дайни так впечаталась в его сознание, что обычно дерзкий и надменный Сахэй, чуть только упоминалось имя Нономия, всегда почтительно расправлял плечи. Его неизменная благодарность и преданность семье жреца, безусловно, достойна похвалы. Однако Сахэй так и не смог понять, что все — даже благодарность — имеет пределы, которые не следует преступать, не смог предусмотреть, что эта чрезмерная благодарность к семье Нономия вовлечет его собственную семью в череду кровавых событий после его смерти. Пусть это послужит уроком нам всем: даже к самым благим намерениям следует относиться с величайшей осмотрительностью, иначе и они могут привести к, большой беде.

Когда эти два человека впервые встретились, юный Сахэй был, как сам он позднее рассказывал, нищебродом. Однажды он, совсем обессиленный, забрался под настил Зала Поклонения в святилище Насу. Стояла поздняя осень. В такую пору в этом суровом, холодном озерном крае невозможно прожить без жаровни, а Сахэй, одетый в одно лишь ветхое отрепье, подвязанное веревкой, уже три дня почти ничего не ел. Измученный голодом и стужей, он понимал, что умирает. Так оно и случилось бы, когда бы Дайни обнаружил его чуть позже — Сахэй наверняка бы умер как собака.

Обнаружив под полом Зала Поклонения юного нищего, Дайни удивился и отнес его к себе в дом, чтобы там о нем позаботилась его жена Харуё. Так начались необычные отношения между этими людьми. Согласно «Биографии Сахэя Инугами», Дайни в то время было сорок два года, а Харуё была молодой женщиной двадцати двух лет. Сахэй потом говаривал, что она была добра сердцем, как святая, и хороша собой, как небожительница.

От природы наделенный крепким телосложеньем и окруженный неусыпными заботами этой четы, Сахэй вскоре совершенно оправился. Однако Дайни, узнав о его бедственном положении, не захотел отпустить его и уговорил остаться. Сумел уговорить, потому что Сахэю тоже не хотелось покидать теплое пристанище, в котором он случайно оказался. Так он и жил с жрецом святилища Насу и его женой не то чтобы нахлебником, но и не совсем слугой. Поняв, что Сахэй ни единого дня своей жизни не провел в школе, что он совершенно неграмотен, Дайни взял его под свое крылышко и усердно занялся его образованием. Он воспитывал его, как отец воспитывает сына.

Почему Дайни столько внимания уделял Сахэю? Может быть, он предчувствовал, какую будущность сулит Сахэю острый ум? Что ж, это возможно. Но поговаривают, что была тому иная, более темная, причина, не упомянутая даже в «Биографии»: Сахэй был необычайно красивым молодым человеком. Он был ослепительно красив и сохранил следы былой привлекательности даже в преклонные годы. Блеск юности прельстил жреца. Люди шептались о гомосексуальных отношениях между ними и указывали на то, что Харуё, несмотря на всю ее мягкосердечность и смирение, через год с небольшим после появления Сахэя покинула мужа и вернулась в дом своих родителей. Дайни, судя по слухам, был так опьянен юношей, что совершенно не уделял ей внимания.

Однако после того, как Сахэй нашел себе другое жилье, отчуждение между мужем и женой, видимо, прошло, и Харуё вскоре вернулась. Возможно, супруги сблизились даже больше прежнего, потому что через несколько лет у Харуё родилась дочь Норико. В конце концов Норико вышла замуж и была благословлена дочерью, получившей имя Тамаё, — она-то и станет одним из главных действующих лиц нашей истории.

Когда Сахэй покинул дом жреца, тот помог ему найти работу на маленькой шелковой фабричке. Кто бы мог предположить, что столь скромное начало приведет к созданию «Корпорации Инугами», одной из крупнейших в Японии? Толковый и расторопный, Сахэй за год успел освоить то, на что другим требуются годы и годы. К тому же, даже покинув дом Дайни, он оставался там частым гостем, и жрец продолжал обогащать ум Сахэя, постепенно превращая его в образованного и культурного человека. Даже Харуё, которая некогда оставила мужа из-за Сахэя, очевидно, пришла в согласие со своими чувствами, потому что, говорят, обращалась с ним как с братом, заботясь о его насущных потребностях, когда бы он ни появился.

В 1887 году, когда Сахэй впервые нанялся

Предприятие Сахэя росло не по дням, а по часам. Япония в течение китайско-японской, русско-японской и Первой мировой войны упрочила свои позиции, шелк-сырец стал главным предметом экспорта, а «Шелковая компания Инугами» приобрела прочную репутацию делового партнера высочайшего уровня.

Жрец Дайни Нономия умер в 1911 году шестидесяти восьми лет от роду. Он был первым, кто вложил деньги в предприятие Сахэя, однако упорно отказывался от своей доли в огромных прибылях «Корпорации Инугами». Сколько ни протестовал Сахэй, Дайни согласился принять лишь ту сумму, которую вложил изначально, плюс небольшие проценты. До конца своих дней он жил в благородной бедности. Вскоре после смерти Дайни Сахэй подыскал для Норико достойного мужа — человека, пожелавшего через брак войти в семью Нономия и стать преемником Дайни, жрецом святилища Насу. Долгое время у Норико и ее мужа не было детей, но в 1924 году, через десять с лишком лет после свадьбы, их брак был благословлен дочерью, которой дали имя Тамаё.

Однако Тамаё не исполнилось и двадцати, когда и Норико, и ее муж умерли. А поскольку бабка Тамаё, Харуё, умерла еще до ее рождения, оказалось, что молодая женщина осталась безо всякого попечения. Тогда Сахэй взял ее в семью Инугами и следил за тем, чтобы с осиротевшей внучкой почитаемого им хозяина и наставника обращались так, как должно обращаться с почетным гостем.

Сам Сахэй по какой-то неизвестной причине так и не женился. Он произвел на свет троих детей — трех дочерей — всех от разных женщин, ни одну из которых не сделал своей законной женой. Его три дочери вышли замуж и родили детей, при этом их молодые мужья вступили в клан Инугами, приняли семейное имя, и каждый был назначен управляющим одной из контор компании. Муж старшей дочери, Мацуко, получил должность управляющего центральной конторой Насу, муж второй дочери, Такэко, конторой токийского отделения, и третий, муж младшей дочери, Умэко, конторой отделения Кобе. Однако до самой своей смерти Сахэй отказывался передать полную власть над «Корпорацией Инугами» кому-либо из зятьев.

Восемнадцатого февраля 194… года почти весь клан Инугами собрался у ложа умирающего Сахэя. Мацуко, старшей дочери, было чуть больше пятидесяти, и в это время она была самой одинокой из членов клана. Муж ее умер несколько лет тому назад, а единственный сын Киё еще не вернулся с войны. Он остался в живых, это ей было известно, потому что вскоре после окончания войны от него пришло письмо из Бирмы, но когда ему разрешат вернуться домой — этого она не знала. Из трех внуков Сахэя только Киё отсутствовал в тот день.

Рядом с Мацуко сидела вторая дочь, Такэко, ее муж Тораноскэ и их дети, Такэ и Саёко. Такэ было двадцать восемь, а его сестре Саёко — двадцать два. Позади них расположилась младшая дочь Сахэя, Умэко, ее муж Кокити и их единственный сын Томо, который был на год младше Такэ. Эти девять человек — восемь присутствующих плюс отсутствующий Киё — были родственниками Сахэя и составляли весь клан Инугами.

Однако там присутствовал еще один человек, чья судьба была тесно переплетена с судьбой Сахэя, — человек, который постоянно бодрствовал у его смертного ложа. То была единственная из живущих членов семьи Нономия — Тамаё. Ей было двадцать шесть.

Все сидели молча, прислушиваясь к слабеющему дыханию старика. И вот что странно: теряя близкого человека, они не выказывали ни малейших признаков горя. Вовсе не скорбь — нетерпение, какое-то ужасающее нетерпение отображалось на лицах у всех, кроме Тамаё. Они сидели там, ждали, гадали, и каждый пытался исподтишка выяснить, что на уме у остальных. То один, то другой, оторвав взгляд от быстро угасающего старика, мельком оглядывал лица присутствующих.

Причиной их нетерпения была полная неосведомленность. Кто из них возглавит обширную «Корпорацию Инугами» после смерти старика? Как будет поделено его огромное состояние? Сахэй ни разу не намекнул на это. Был у них ещё один, особый, повод для раздражения и беспокойства: по неведомым причинам старик вовсе не испытывал любви к своим дочерям и — больше того — ни на йоту не верил их мужьям.

Дыхание Сахэя стало еще слабее, и доктор пощупал его пульс. Не в состоянии больше сдерживаться, Мацуко наклонилась вперед.

— Последнее слово, отец? Мы ждем вашего последнего слова.

Сахэй, очевидно, услышал — глаза его чуть приоткрылись.

— Отец, если у вас есть последнее пожелание, просим вас, откройте его нам. Мы все хотим знать, что вы скажете.

Должно быть, старик понял истинное значение слов Мацуко, потому что, слабо улыбнувшись, указал дрожащим пальцем на человека, сидевшего в дальнем конце комнаты. Подчиняясь этому знаку, Кёдзо Фурудатэ, поверенный клана Инугами, тихо кашлянул и проговорил:

— Последняя воля господина Инугами и его завещание хранятся у меня.

Сообщение Фурудатэ бомбой взорвалось в тишине приближающейся смерти. Все, за исключением Тамаё, с потрясенным видом повернулись к адвокату.

— Значит, есть завещание… — Тораноскэ тихо ахнул и, вынув из кармана носовой платок, утер пот со лба, взмокшего, несмотря на февральский холод.

— Когда же будет прочитано завещание? Сразу после смерти хозяина? — Кокити тоже не мог скрыть нетерпения.

— Нет, боюсь, что нет. В соответствии с волей господина Инугами, завещание будет прочитано только тогда, когда вернется господин Киё.

— А когда он еще вернется, господин Киё?.. — недоуменно пробормотал Такэ.

— Очень неприятно это говорить, но что, если Киё не вернется? — сказала Такэко.

Мацуко грозно глянула на свою единокровную сестру.

— Такэко права, — подхватила Умэко. — Положим, сейчас он жив, но путь из Бирмы неблизкий. Кто знает, что может случиться, пока он доберется до Японии? — В ее голосе звучала ярость, ей словно и дела не было до чувств Мацуко.

— Что ж, при таких обстоятельствах, — сказал поверенный, кашлянув, — я уполномочен вскрыть завещание в первую годовщину смерти господина Инугами. До того времени управление делами и всем состоянием Инугами полностью переходит в ведение Фонда Инугами.

Воцарилось неловкое молчание. На всех лицах — на всех, за исключением лица Тамаё, — читалось беспокойство, дурные предчувствия и явная враждебность. Даже Мацуко смотрела на умирающего со смесью надежды, волнения, ожидания и ненависти.

Однако Сахэй молчал, и губы его кривились в слабой улыбке. Широко раскрыв глаза, которые уже застлались туманом, он оглядел по очереди всех членов своего клана, начиная с Мацуко. Наконец его взгляд добрался до Тамаё. И

Таков был конец Сахэя Инугами — конец бурной жизни длиною в восемьдесят один год. Теперь-то, глядя в прошлое, мы знаем, что смерть его привела к веренице кровавых убийств в семье Инугами.

Женщина необычайной красоты

Восемнадцатого октября, спустя восемь месяцев после смерти Сахэя, в гостинице под названием «Трактир Насу», стоявшей на самом берегу озера, появился человек. Выглядел он, мягко говоря, более чем невзрачно: лет тридцати пяти, худощав, с непокорной копной волос, в немодном кимоно из саржи и плиссированных хакама с широкими штанинами — и то и другое было сильно помято и поношенно. А еще он немного заикался. В книгу регистрации он вписал имя — Коскэ Киндаити.

Кто читал о подвигах Киндаити в серии хроник, которые начались с «Убийств в Хондзине», те, без сомнения, уже с ним знакомы. Читателям же, еще не встречавшимся с ним, я коротко его представлю.

Коскэ Киндаити — частный сыщик. Что-то в нем есть такое, непостижимое, — как будто он витает высоко над всеми заботами и страстями мира. Внешне этот заикающийся скромный малый ничем не примечателен, но о его выдающихся логических способностях и умении делать выводы свидетельствуют расследования убийств в Хондзине, на острове Гокумон и в деревне Яцухака. Когда он волнуется, его заикание становится заметней, и он начинает с пугающим остервенением чесать свою взъерошенную голову. Привычка не очень приятная.

Едва служанка ввела его в устланную татами комнату на втором этаже, откуда открывается вид на озеро, Киндаити немедленно схватил телефон и попросил оператора дать внешнюю линию.

— Да, значит, через час. Прекрасно. Буду вас ждать. — Он положил трубку и оглянулся на служанку. — Я жду кое-кого, примерно через час. Когда он придет и спросит меня, пожалуйста, проводите его в эту комнату. Моя фамилия? Киндаити.

Наскоро омывшись в гостиничной ванне, Киндаити вернулся в свой номер. Потом, хмурясь, вынул из портфеля книгу и письмо. Книга эта — «Биография Сахэя Инугами», изданная Фондом Инугами в прошлом месяце, письмо же — от человека по имени Тоёитиро Вакабаяси из «Юридической конторы Фурудатэ» в Насу.

Киндаити вытащил кресло на балкон, выходящий на озеро, и принялся листать уже сильно замусоленные страницы книги. Потом, отложив ее, вынул из конверта и заново перечитал вот такое странное письмо:

Уважаемый господин Киндаити,

с великим сожалением я, не имевший до сих пор удовольствия быть с вами знакомым, беспокою вас столь неожиданным посланием, но есть некие обстоятельства, принуждающие меня обратиться к вам с просьбой. Речь идет, в частности, о ныне живущей семье не кого иного, как Сахэя Инугами, чью биографию беру на себя смелость прислать вам в отдельном конверте. Меня крайне тревожит то, что в ближайшем будущем клан Инугами может оказаться в великой опасности. Под великой опасностью я имею в виду угрозу кровавых инцидентов, которые, как я полагаю, относятся к сфере вашей профессиональной деятельности. Мысль о том, что члены этой семьи один за другим могут стать жертвами, эта мысль не дает мне уснуть по ночам. На самом деле речь идет не о будущем — все уже происходит в настоящий момент. Не представляю себе, какая ужасная катастрофа произойдет, если не обратить на это внимания сейчас. Вот почему, понимая всю дерзость моей просьбы, я пишу, чтобы просить вас приехать в Насу и провести расследование этого дела, дабы предотвратить возможную трагедию. Прочтя это письмо, вы, вероятно, усомнитесь в моем душевном здоровье. Однако разрешите вас заверить, я не сумасшедший. Не безумие, но крайнее беспокойство, страх и ужас понуждают меня умолять вас о помощи.

Если по приезде вы соблаговолите позвонить мне по номеру «Юридической конторы Фурудатэ», указанному на этом конверте, я немедленно встречусь с вами. Коленопреклоненно умоляю не пренебречь моей просьбой.

С наилучшими пожеланиями, Тоёитиро Вакабаяси.

P.S. Прошу вас хранить содержание этого письма в полнейшей тайне.

Письмо было написано неловко, будто человек, привыкший к канцелярскому стилю, очень старался перейти на разговорный. Даже Киндаити — а его мало что могло привести в смятение — даже он был сильно озадачен, прочитав это послание. «Я не сумасшедший», написал автор письма, но все говорило о противоположном. Поначалу Киндаити даже подумалось, не шутка ли все это.

Слова «угроза кровавых инцидентов» и «члены этой семьи один за другим могут стать жертвами» означали, что пишущий предполагает серию убийств. Но если так, откуда ему это известно? Человек, замышляющий убийство, не стал бы разглашать своей тайны, да и убийство, если кто-то и замыслил его, совершить не так-то просто. Полная уверенность автора в том, что предполагаемые преступления обязательно произойдут, придавала его словам оттенок безумия.

Хорошо, допустим, что такой план действительно существует и этот Вакабаяси что-то о нем узнал. Почему бы ему в таком случае не сообщить об этом потенциальным жертвам? Предположим, он не считает возможным заявить в полицию, поскольку преступление еще не совершено, однако предупредить тайком тех несчастных, кого он считает потенциальными жертвами, безусловно, мог бы. Если по какой-то причине он не может переговорить с ними лично, есть ведь и другие способы — например, анонимные письма.

Киндаити хотел было посмеяться над этим посланием. Однако одна фраза чем-то смущала его. «На самом деле речь идет не о будущем — все уже происходит в настоящий момент». Имел ли автор письма в виду, что некое страшное событие уже произошло? Кроме того, Киндаити насторожил тот факт, что Вакабаяси, судя по всему, работает в юридической конторе, а значит, скорее всего, сам является юристом или стажером — то есть действительно имеет возможность открыть семейную тайну и обнаружить замысел убийцы.

Вот почему Киндаити внимательно перечитал письмо, а потом изучил «Биографию», присланную Вакабаяси. Семейные обстоятельства клана Инугами, подробно описанные в книге, сразу же пробудили в нем интерес. Киндаити было известно, что старый Сахэй Инугами умер ранней весной. Но тут ему вспомнилось, что оглашение завещания Сахэя, как он где-то слышал, было отложено до репатриации одного из внуков, и его любопытство разгорелось еще сильнее. Киндаити поспешил завершить дело, которым был занят, и с небольшим чемоданчиком в руке внезапно появился в Насу.

С письмом и книгой на коленях Киндаити рассеянно размышлял над этой ситуацией.

Тут в комнату вошла служанка с чаем, поставила чашку на стол, повернулась и уже направилась к двери, когда Киндаити окликнул ее:

— Эй, барышня, барышня, где находится имение Инугами?

— Его отсюда видно.

Посмотрев в направлении, указанном служанкой,

— Понятно. Действительно, великолепное здание. Кстати, я читал где-то, что один из внуков господина Инугами еще не вернулся с войны. Не случилось ли чего-нибудь с тех пор? Нет ли еще известий?

— На самом деле говорят, что господин Киё на днях прибыл в Хакату. Его мать, конечно, страшно обрадовалась и поехала навстречу. Рассказывают, будто сейчас они остановились в их доме в Токио, а через пару дней прибудут в Насу.

— А, значит, он вернулся в Японию. — От такого нежданного совпадения сердце Киндаити затрепетало.

В этот самый момент водяные ворота имения Инугами бесшумно поднялись, и весельная лодка выскользнула на озеро. В лодке сидела молодая женщина — и больше никого. Какой-то мужчина взбежал на дамбу за воротами, словно хотел сопроводить ее; они обменялись несколькими словами, она помахала на прощание, и мужчина побрел назад. Женщина гребла ровно, умело работая веслами. Это явно доставляло ей удовольствие.

— Эта женщина — одна из Инугами? — спросил Киндаити.

— О, это барышня Тамаё, — ответила служанка. — Нет, она не член семьи, но я слышала, будто она в родстве с человеком, бывшим когда-то хозяином старого господина Инугами. Она просто немыслимо хороша. Все в один голос твердят: в Японии не найти большей красавицы.

— Да ну? Неужели такая красотка? Ладно, давайте хорошенько разглядим ее.

Киндаити позабавила чрезмерная восторженность служанки, он вынул из чемоданчика бинокль и направил его на женщину в лодке. Однако, едва в поле его зрения оказалось хорошенькое личико, приближенное линзами, по спине у него пробежала дрожь. Служанка не преувеличила. Киндаити тоже никогда в жизни не видел такой необыкновенной красоты. Тамаё взмахивала веслами, слегка откинув голову, полностью отдавшись удовольствию, и краса ее казалась почти неземной. Волосы, доходящие до плеч, легко завивались на концах, щеки округлые, пышущие здоровьем, длинные ресницы, хорошо очерченный нос и неотразимые, очаровательные губы. Спортивный костюм плотно облегал гибкое тело, а изящные линии фигуры — их описать словами просто невозможно.

Такое совершенство в женщине порою может испугать, даже ужаснуть. Киндаити смотрел на Тамаё, затаив дыхание. Вдруг выражение ее лица изменилось. Тамаё перестала грести, глянула на днище лодки. Потом почему-то вскрикнула, бросила весла, отчего лодка накренилась и заплясала на воде. Вот женщина вскочила, глаза ее расширились от ужаса, и она отчаянно замахала руками над головой. Лодка под ней быстро погружалась в воду. Киндаити тоже вскочил со своего плетеного кресла.

Гадюка в спальне

Киндаити ни в коем случае не забыл о Вакабаяси, которого ожидал, но, как он полагал, гость появится еще не скоро. Кроме того, разве мог он допустить, чтобы кто-то утонул у него на глазах? Киндаити бросился сломя голову из комнаты и вниз по лестнице. Позже выяснилось, что это был первый случай, помешавший его расследованию дела Инугами. Если бы именно в этот час Тамаё не начала тонуть в воде и если бы Киндаити не бросился спасать ее, он, без сомнения, разобрался бы в этом деле гораздо быстрее.

Киндаити скатился на первый этаж, служанка не отставала от него.

— Сюда, господин!

Она, не обувшись, выбежала во двор и помчалась к задним воротам. Киндаити летел следом. Берег озера был рядом, и к маленькому причалу были привязаны несколько лодок для постояльцев, желающих покататься по озеру.

— Вы умеете грести, господин?

— Да, не волнуйтесь.

Он знал, что он хороший гребец. Киндаити прыгнул в одну из лодок, и служанка быстро развязала причальную веревку.

— Будьте осторожны, господин.

— Ладно.

Взявшись за весла, Киндаити принялся грести изо всех сил. Оглянулся — на середине озера увидел лодку, уже наполовину погрузившуюся в воду, и Тамаё, отчаянно зовущую на помощь.

Глубина озера Насу невелика, но сама эта мелководность делает его еще более коварным. Водоросли, спутанные, как женские волосы, поднимаются со дна почти к самой поверхности, а потому неудивительно, что даже опытный пловец, случайно попавший в них, может утонуть. По той же причине порою требуется немало времени, чтобы поднять тело на поверхность.

Похоже, что и другие услышали крики Тамаё, — вскоре после того, как Киндаити отчалил, несколько лодок отошли от причала на другом берегу озера, где была станция проката лодок. Гостиничный приказчик и другие слуги-мужчины, выскочившие на крики служанки, с шумом били веслами в других лодках. Впереди всех отчаянно греб Киндаити. И вдруг он заметил человека — того самого, которого уже видел, когда тот провожал Тамаё. Человек взбежал от ворот канала на дамбу и, осознав, что происходит на озере, тут же скинул куртку и штаны. С плеском бросившись в воду, он поплыл к тонущей лодке.

Плыл он с удивительной скоростью. Руки его вращались, как колеса водяной мельницы, поднимая фонтаны брызг. Оставляя за собой длинный, подобный серебряной змее, скользящей по поверхности воды, след, он держал курс прямо на лодку.

В итоге именно он первым добрался до Тамаё. К тому времени, когда Киндаити наконец оказался возле лодки, та уже погрузилась по планшир и мужчина поддерживал девушку, которая в изнеможении оседала в воду.

— Забирайтесь скорее ко мне.

— Спасибо, господин. Помогите вот барышне, ладно? Я придержу лодку.

— Хорошо, давайте ее сюда.

Тамаё поблагодарила Киндаити и, ухватившись за его руки, с трудом поднялась в лодку.

— Теперь ваша очередь, — сказал Киндаити мужчине. — Залезайте.

— Ага, спасибо. Ничего не имею против. Только не лучше ли вам сесть на тот борт, а то лодка перевернется.

Он ловко перевалился через борт, в этот момент Киндаити впервые обратил внимание на его лицо, и оно его неприятно поразило: человек был невероятно похож на обезьяну. Низкий лоб, глубоко сидящие глаза, необычайно впалые щеки — все обезьянье, иначе и не скажешь. Лицо неприятное сверх всякой меры, однако каждое движение этого человека свидетельствовало об его искренности.

— Вот видите, барышня, я же вам говорил, — укоризненно обратился он к Тамаё. — Говорил же, говорил, сколько раз толковал — нужно быть осторожней. Ведь это уже в третий раз.

Третий раз? Эти слова громом отдались в ушах Киндаити.

Вид у Тамаё был испуганный, как у ребенка, которому выговаривают за непослушание, и, как ребенок, она в ответ наполовину засмеялась, наполовину захныкала:

— Но, Макака, при чем же тут я? Откуда мне было знать, что лодка дырявая?

— Дырявая? — Киндаити невольно уставился на Тамаё круглыми от удивления глазами.

— Да, мне

В этот момент гостиничный приказчик и толпа клиентов лодочной станции подплыли ближе. Киндаити некоторое время сидел, погруженный в свои мысли, а потом обратился к приказчику:

— Не могли бы вы кое-чем помочь мне? Можно ли как-нибудь поднять эту лодку и вытащить на берег? Мне бы хотелось потом осмотреть ее.

Управляющий согласился, хотя на лице его выразилось некоторое недоумение. Не обратив на это внимания, Киндаити повернулся к Тамаё.

— Ладно, давайте отвезем вас домой. Как только окажетесь дома, советую забраться в горячую ванну и согреться, не то простудитесь.

— Хорошо, — ответила она. — Очень вам благодарна.

Оставив гомонящих, кричащих наперебой приказчика и зевак, Киндаити взялся за весла и медленно двинулся с места. Тамаё и Макака сидели напротив. Положив голову на широкую грудь Макаки, Тамаё, казалось, совершенно успокоилась и была довольна. У Макаки было ужасно неприятное лицо, но тело крепкое, точно скала, и, глядя на то, как он бережно держит в своих толстых, мощных руках Тамаё, Киндаити вспомнил о хрупкой виноградной лозе, припавшей к старой сосне.

Вблизи красота Тамаё оказалась еще более замечательной. Привлекательность ее лица не подлежала сомнению, но слабое, молодое сияние ее мокрой кожи было совершенно ослепительно. Даже Киндаити, который редко поддавался женскому очарованию, почувствовал, как у него забилось сердце.

Некоторое время он сидел и мечтательно смотрел на лицо Тамаё, однако поняв, что она заметила его взгляд и вспыхнула, он огорчился и взял себя в руки. Несколько сконфузившись, он обратился к Макаке.

— Вы только что сказали что-то странное — будто это уже третий раз. Подобное уже случалось и раньше?

В глазах Макаки вспыхнуло подозрение. Пристально вглядываясь в лицо Киндаити, он угрюмо проговорил:

— Ага, много необычайного произошло за последнее время. Вот что меня беспокоит.

— Необычайного?

— Ах, на самом деле ничего особенного, — вмешалась Тамаё. — Макака, ты просто глупый. Ты все еще думаешь об этом? А это просто случайности.

— Случайности? Барышня, вы ведь запросто могли погибнуть. Я думаю, что все это очень странно.

— Что вы имеете в виду? Что именно произошло?

— Один раз в постели у барышни оказалась змея, лежала, свернувшись кольцом. Хорошо хоть барышня ее сразу заметила, потому как если бы змея ее укусила, ну, может, она бы и не померла, но сильно хворала бы. Потом, в другой раз, кто-то испортил тормоза ее машины, и они отказали. Чуть не свалилась под обрыв, вот оно как.

— Нет-нет, все было не так. Все это — чистая случайность. Макака, ты просто слишком много беспокоишься.

— А если это продолжится — кто знает, что может случиться еще? Я думаю об этом, и это меня очень беспокоит.

— Глупый. Что еще может случиться? Мне везет. Я и вправду везучая, поэтому для меня всегда все кончается благополучно. Не беспокойся так, а то ты и меня растревожишь.

Пока Тамаё и Макака препирались таким образом, лодка подошла к водяным воротам поместья Инугами.

Киндаити оставил их на дамбе. Они поблагодарили его, и он погреб обратно к гостинице. По дороге он размышлял о том, что услышал от Макаки. Гадюка в спальне, испорченные тормоза, а теперь — дырка в лодке. Случайное стечение обстоятельств, как настаивает Тамаё? Или работа чьей-то безжалостной воли? А последнее может значить только одно: кто-то покушается на жизнь Тамаё. И нет ли связи между этими так называемыми совпадениями и зловещими предчувствиями Вакабаяси? Да, надо расспросить Вакабаяси, как только тот прибудет в гостиницу. Киндаити налег на весла.

Когда он вернулся в гостиницу, оказалось, что Вакабаяси уже прибыл. Служанка сообщила:

— Ваш гость спрашивал вас, господин, и я провела его в вашу комнату.

Киндаити поспешил на второй этаж, но в его номере Вакабаяси не было. Он явно побывал здесь, потому что в пепельнице лежала еще дымящаяся сигарета и незнакомая шляпа была брошена в углу комнаты, устланной татами. Должно быть, вышел в туалет, решил Киндаити и опустился в плетеное кресло. Он подождал, но посетитель так и не появился. Ждать дольше у Киндаити не хватило терпения, он позвонил и вызвал служанку.

— Что случилось с моим гостем? Он как будто исчез.

— Вот как? Интересно, что случилось? Может быть, он вышел в туалет?

— Это вероятно, но даже если так, он отсутствует слишком долго. Может быть, он по ошибке ждет в какой-то другой комнате? Попробуйте найти его, хорошо?

— Странно. Интересно, куда он мог деться?

Недоумевающая служанка вышла. Прошло совсем немного времени, когда Киндаити услышал ее пронзительные крики. В тревоге выскочив, он побежал на голос и обнаружил ее перед туалетом: она вся съежилась, а в лице ее не осталось будто ни единой кровинки.

— Ч-ч-что случилось?

— Господин, господин, ваш гость…

Киндаити взглянул туда, куда она указывала. Сквозь щель приоткрытой двери туалета виднелись мужские ноги, раскинутые на полу. Резко набрав воздуху, он открыл дверь и вошел. И замер на месте.

Мужчина в темных очках лежал ничком на белом плиточном полу туалета. Должно быть, перед смертью он корчился в страшных муках — воротник его пальто и шарф были смяты, пальцы скрючены, словно он в отчаянье царапал пол. Белые плитки забрызганы кровью, которую он отхаркнул.

Киндаити некоторое время стоял в оцепенении, потом осторожно приблизился к телу и пощупал руку. Пульса, конечно, не было. Он снял с лица человека темные очки, потом обернулся к служанке.

— Вы его узнаете?

Служанка боязливо вгляделась в лицо мертвеца.

— Ах да — это господин Вакабаяси!

Сердце у Киндаити замерло. Он так и застыл, совершенно ошеломленный.

Господин Фурудатэ

Худшего позора Киндаити не мог себе представить. Он всегда считал, что отношения между частным детективом и клиентом похожи на отношения между жрецом и исповедующимся. В точности как грешник на исповеди изливает душу и отдает себя в руки жреца, ожидая от него помощи, так и клиент поверяет детективу тайны, которые никогда не открыл бы никому другому. Для этого клиент должен полностью доверять детективу, а детектив обязан оправдать доверие клиента. Таков был символ веры Киндаити, и он гордился тем, что не бывало такого случая, чтобы он не оправдал доверия. А тут, едва клиент успел обратиться к нему за помощью, как был убит, и именно после того, как зашел в комнату Киндаити. Могло ли быть большее унижение для Киндаити?

Но если посмотреть на случившееся с другой стороны? Совершенно ясно, что человек, убивший Вакабаяси, знал о том,

Поначалу Киндаити отнесся к этому делу довольно скептически, он не верил, что события, которых боялся Вакабаяси, могут произойти на самом деле. Однако теперь все сомнения отброшены прочь. Оказалось, корни этого дела простираются куда глубже, чем можно было судить даже по письму Вакабаяси.

Как бы то ни было, но Киндаити с самого начала попал в довольно неловкое положение. Он, в конце концов, не Шерлок Холмс: его известность не проникла во все уголки земли, включая данный. Поэтому Киндаити было непросто объяснить создавшуюся ситуацию начальнику полиции Насу и следователю, которые примчались в гостиницу, как только узнали о случившемся. Больше того, немедленно обнародовать содержание письма Вакабаяси ему не очень хотелось, а как еще объяснить полиции причину своего появления в Насу, он не знал.

В результате у следователя появились некоторые подозрения на его счет. Он дотошно выспрашивал у Киндаити все подробности его отношений с Вакабаяси. И Киндаити в конце концов уклончиво сообщил, что его пригласили провести некое расследование, но теперь, когда клиент умер, он не может выяснить даже, о чем шла речь. Следователь же, хотя и в очень осторожных выражениях, дал понять, что Киндаити придется на некоторое время задержаться в Насу. Против этого Киндаити не имел возражений, он и сам твердо решил не покидать город, пока не разберется в этом деле.

Вскрытие тела Вакабаяси было произведено в тот же день, и причина смерти была установлена. Его действительно отравили. Странность же заключалась в том, что яд обнаружили не в пищеварительном тракте, а в тканях легких. Короче говоря, Вакабаяси не выпил яд, а вдохнул его.

В связи с этим сигаретный окурок, который погибший оставил в пепельнице, сразу же привлек к себе внимание. Это был заграничный сорт, и пробы показали, что яд был примешан к табаку. Любопытно, что в портсигаре Вакабаяси осталось еще несколько сигарет, но ни одна из них не была отравлена — смертоносной оказалась только та, в пепельнице. Другими словами, убийце не требовалось, чтобы Вакабаяси погиб в какой-то определенный день и час, но было необходимо, чтобы он рано или поздно умер.

Способ убийства не слишком надежный, зато весьма необычный и хитроумный, поскольку отравителю нет необходимости находиться поблизости от жертвы, и тем самым он оберегает себя от подозрений.

Киндаити не мог не подивиться столь дьявольской изобретательности. Человек, бросивший ему такой вызов, был не легким противником.

На следующий день после смерти Вакабаяси к Киндаити в «Трактир Насу» явился посетитель. На карточке, которую принесла служанка, было написано: «Кёдзо Фурудатэ».

Киндаити вздрогнул, узнав это имя, и прищурился. Этот Фурудатэ, должно быть, глава «Юридической конторы Фурудатэ», семейный поверенный клана Инугами, которому было поручено хранить завещание Сахэя Инугами. С нехорошими предчувствиями Киндаити велел служанке немедленно привести его.

Фурудатэ оказался смуглым господином средних лет с несколько суровым лицом. Все время осторожно разглядывая Киндаити своими острыми, проницательными глазами юриста, он тем не менее прибег к самым вежливым выражениям, чтобы представиться и извиниться за неожиданный визит.

Киндаити по привычке энергично почесал в затылке.

— Должен сказать, вчера я был просто потрясен. Но и для вас это, должно быть, сильный удар.

— Да, это так необычно. Все еще не могу поверить, что это правда. Вот и пришел, потому что хочу кое-что узнать в связи с этим.

— Да?

— Мне только что сообщили в полиции, что Вакабаяси намеревался поручить вам расследовать какое-то дело.

— Да, это так. Но его убили прежде, чем он успел рассказать мне, что это за дело, поэтому, к сожалению, я никогда не узнаю, на что он хотел обратить мое внимание.

— У вас, конечно, должны быть какие-то соображения по этому поводу. То есть мне представляется, что он должен был связаться с вами — письмом или каким-либо другим способом.

— Ну да… — Киндаити устремил внимательный взгляд на адвоката. — Господин Фурудатэ, вы ведь поверенный клана Инугами, не так ли?

— Да, это так.

— В таком случае вы заинтересованы в том, чтобы честь этой семьи не пострадала?

— Разумеется.

— По правде говоря, господин Фурудатэ, — Киндаити понизил голос, — я кое-что утаил от полиции, поскольку тоже не желаю повредить репутации этого семейства. Решил, что будет лучше не говорить ничего необязательного. Но — вот письмо, которое я получил от господина Вакабаяси. — Киндаити вынул письмо, передал его Фурудатэ и внимательно вглядывался в его лицо, пока тот читал.

Изумление мелькнуло на лице адвоката. Глубокие морщины прочертили смуглый лоб, и капельки пота выступили на нем. Руки, державшие письмо, задрожали.

— Господин Фурудатэ, вам что-нибудь известно о том, что написано в этом письме?

Оцепеневший от потрясения Фурудатэ вздрогнул, услышав вопрос Киндаити.

— Пожалуй, нет…

— Все это кажется очень странным. То есть, даже если и были какие-то признаки того, что членам семьи Инугами что-то грозит, откуда господин Вакабаяси узнал об этом? Из письма же ясно, что он был в этом совершенно уверен. У вас есть какие-нибудь соображения, почему он был так уверен?

На лице Фурудатэ отразилось чрезвычайное волнение. Он явно что-то знал.

Киндаити подался вперед.

— Господин Фурудатэ, может быть, вы знали, что господин Вакабаяси послал это письмо и попросил меня что-то расследовать?

— Ничего подобного. Хотя теперь я понимаю — в его поведении была какая-то странность. Как будто что-то его беспокоило и он чего-то боялся.

— Боялся?

— Да. Хотя я осознал это только после того, как его убили.

— Чего он мог бояться, как вы думаете?

— Ну, что касается этого… — Фурудатэ, казалось, обсуждал что-то с самим собой. Приняв решение, он продолжил: — На самом деле я пришел затем, чтобы обсудить с вами именно это. Это касается завещания Сахэя Инугами.

— А что с его завещанием?

— Завещание заперто в сейфе в моей конторе. Вчера, после того, что случилось с Вакабаяси, я встревожился и заглянул в сейф. И обнаружил признаки того, что кто-то вскрыл пакет и прочел.

— Кто-то прочел завещание?

Фурудатэ серьезно кивнул. Киндаити спросил, затаив дыхание:

— Значит, если кто-то прочел завещание, это может привести к каким-то проблемам?

— Ну, рано или поздно оно все равно должно быть вскрыто и прочтено. Теперь, когда Киё наконец-то вернулся, оно, разумеется, будет прочитано через несколько дней.

— В завещании есть что-то необычное?

— Необычайное! — с чувством проговорил Фурудатэ. — Оно не просто необычно — оно иррационально. Я сделал все возможное, чтобы переубедить старика, я говорил ему, что завещание заставит членов его семьи возненавидеть друг друга, — но он был очень упрям.

— Вы можете сообщить мне, что в нем сказано?

— О нет. — Фурудатэ поднял руку. — Это было бы против правил. В соответствии с пожеланием усопшего, содержание завещания ни в коем случае не должно быть раскрыто, пока Киё не вернется домой, в Насу.

— Понимаю. В таком случае не буду на этом настаивать. Но единственные люди, кого интересует его содержание, это члены клана Инугами. Значит, если завещание, предположим, было прочитано, стало быть, вскрыл его один из них…

— Это невозможно. Не представляю себе, каким образом кто-то из Инугами смог бы вскрыть этот сейф. Нет, как я понимаю, кто-то, должно быть, подкупил Вакабаяси. Он мог открыть сейф, поэтому кто-то из семьи Инугами попросил его сделать копию завещания. Потом, когда в доме начали твориться странные вещи, Вакабаяси, вероятно, испугался.

— Что вы подразумеваете под странными вещами?

Фурудатэ внимательно посмотрел в лицо Киндаити.

— Думаю, вы уже кое-что заподозрили. Вчера, например, как я слышал, что-то странное случилось на озере.

Киндаити дернулся.

— Лодка…

— Да. Как я слышал, вы осмотрели лодку.

— Осмотрел. Кто-то пробуравил дырку в днище и заткнул ее чем-то вроде замазки. Значит, эта женщина, Тамаё, упомянута в завещании?

— Да. Она в нем центральная фигура. Судьба наследства Инугами полностью в ее руках. Пока она жива, она одна может решить, кто унаследует семейное состояние.

Воспоминания о вчерашней красавице нахлынули на Киндаити. Какую участь Сахэй Инугами уготовил этой женщине редкостной красоты, этому ослепительному божеству? Мысленным взором Киндаити снова увидел лодку, быстро тонущую в свете послеполуденного солнца, в лодке Тамаё, отчаянно машущую руками — и огромную, призрачную темную руку, угрожающе маячащую позади нее.

Возвращение Киё

Первого ноября 194… года. Миновало две недели, как Киндаити прибыл сюда. С самого утра город Насу, приютившийся на берегах озера Насу в округе Синсю, полнился зловещим шепотом. Новость распространилась по всему городу: Киё Инугами, вероятный наследник престола Инугами, который по неизвестным причинам задержался в Токио после репатриации из Юго-Восточной Азии, наконец-то вернулся вчера поздно вечером в Насу со своей матерью Мацуко, которая ездила встречать его.

Благосостояние Насу полностью зависело от судьбы клана Инугами. Если клан процветал, процветал и город. В прошлом убогая приозерная деревня в горной местности, изнуренная плохим климатом и постоянными недородами, Насу стала городом с населением более ста тысяч человек только потому, что клан Инугами с его огромным капиталом когда-то посеял в эту почву свои семена. Семена проросли, всходы потянулись вверх и расцвели, и вся округа тоже расцвела, дав начало теперешнему состоянию Насу.

Среди жителей Насу и его округи не было человека, как непосредственно связанного с деятельностью «Корпорации Инугами», так и не связанного с нею, которому само ее присутствие так или иначе не шло бы на пользу. Тем или иным способом все кормились крохами со стола предприятий клана, так что Инугами воистину были настоящими хозяевами Насу.

И неудивительно, что добрые люди в Насу чрезвычайно интересовались семейством Инугами. Можно сказать без всякого преувеличения, что после ухода старого Сахэя судьба клана стала заботой всех и каждого, живущего в этой местности. Судьба же клана Инугами была в руках единственного сына Мацуко, Киё, чье возвращение — и это было известно всем — наконец позволит обнародовать завещание Сахэя. Поэтому все ждали репатриации Киё с не меньшим — нет, наверное, с еще большим — нетерпением, чем члены семьи Инугами.

Наконец прошел слух, что Киё вернулся в Японию. Весть о том, что он прибыл в Хакату, разнеслась по городу, как электрический ток по проводам. Город ждал того, кто, похоже, станет его господином и хозяином, и все надеялись, что он без промедления появится в Насу.

Однако, вопреки ожиданиям, Киё не спешил домой. Он и его мать Мацуко, которая отправилась встречать его в Хакате, остановились в своем особняке в Токио, и не было никаких признаков того, что они собираются покинуть его. Два дня задержки — это народ Насу еще мог понять, но прошла неделя, потом десять дней, и люди встревожились.

Почему Киё не едет домой? Почему он не примчался сразу и не потребовал, чтобы завещание его деда было вскрыто? Его мать Мацуко лучше всех остальных сознавала, насколько вся ситуация зависит от ее сына.

Может быть, предположил кто-то, Киё был болен и поправляет здоровье в токийском доме? Нет, возражали другие, как это может быть? Сельский воздух Насу для здоровья куда полезней токийского. Кроме того, если у него хватило сил проделать путь из далекой Хакаты до Токио, то проехать еще немного до Насу не составило бы труда. Такие богатеи, как Инугами, если им трудно добраться по железной дороге, всегда могут нанять машину. Что же касается врачей, у семьи хватило бы средств, чтобы пригласить в Насу самых лучших из Токио. Кроме того, Киё никогда, даже в детстве, не нравилось жить в большом городе. Он всем сердцем любил окрестности озера Насу — их природу, климат и людей — и был сильно привязан к приозерной вилле, где родился. Если долгая война и пребывание в плену истощили и разрушили его здоровье, разве есть лучшее место, где он мог бы отдохнуть и восстановиться, чем родной дом у озера Насу? Значит, говорили люди, продолжительное пребывание Киё и Мацуко в Токио трудно объяснить болезнью.

В конце концов никому не удалось найти внятного ответа на вопрос, что задержало мать и сына в Токио. И с какой стати Киё и Мацуко так мучают остальных членов семьи и жителей Насу?

Если таковы были чувства горожан, нетрудно вообразить, какое нетерпение испытывали родственники. Отправившись в Хакату встречать сына, Мацуко телеграфировала двум своим единокровным сестрам через их мужей, чтобы те ждали ее и Киё в Насу. Такэко, Умэко и их семьи бросились в Насу соответственно из Токио и Кобэ и с раздражением день за днем ждали возвращения Мацуко и Киё.

Невозможно было понять, почему Мацуко и Киё, не распаковав вещи в своем токийском особняке, оставались там, вне досягаемости, более двух недель. Когда семья посылала им послания, прося их ускорить возвращение, они отвечали телеграммами, что выезжают сегодня, потом завтра, но на деле не было

Недоумение возросло, когда Такэко и Умэко, будучи больше не в состоянии пребывать в подвешенном состоянии, тайком наняли детектива, поручив ему проследить за передвижениями матери и сына, а тот доложил, что совершенно ничего не может сообщить: Мацуко и Киё живут уединенно в своем городском доме и нигде не показываются. Их сидение в Токио вызывало все большие подозрения и вместе с убийством Вакабаяси бросало мрачную тень на весь город Насу.

Утром 1 ноября Киндаити заспался и только что — а было уже одиннадцать — завершил поздний завтрак. Он вытащил кресло на балкон, выходящий на озеро, и рассеянно ковырял в зубах зубочисткой, когда к нему явился совершенно нежданный гость, поверенный клана Инугами, Кёдзо Фурудатэ.

— Ну-ну, здравствуйте! Вот уж не ждал, что зайдете сегодня, — приветствовал его Киндаити с присущей ему вежливой усмешкой.

Фурудатэ, как всегда, выглядел озабоченным и строгим.

— Что вы имеете в виду?

— Что? Да просто я слышал, что он приехал. Если это так, то, по моему разумению, Инугами должны были бы немедленно организовать оглашение завещания и заставить вас носиться взад-вперед с вытаращенными глазами.

— О, значит, новость уже дошла до вас?

— Конечно. Городок такой маленький. И потом, клан Инугами здесь — единственный господин и хозяин. Вести о том, что происходит в этой семье важного или пустякового, распространяются по городу, как пожар. Служанка пришла сегодня, как только я проснулся, и выкрикнула: «Экстренный выпуск! Последние новости!» — объяснил он и весело рассмеялся. — Ах, где моя вежливость? Прошу вас, садитесь.

Фурудатэ слегка кивнул головой, но остался стоять, глядя с балкона на виллу Инугами. Потом, вздрогнув и подняв плечи, бесшумно уселся напротив Киндаити.

Киндаити заметил, что Фурудатэ одет в утренний костюм и под мышкой у него большой портфель. Осторожно положив портфель на плетеный чайный столик, адвокат некоторое время сидел молча. Киндаити тоже молчал, поглядывая на него. Но в конце концов, усмехнувшись и почесав голову, спросил:

— Что случилось? Вы, кажется, совершенно погружены в собственные мысли. Куда вы так приоделись?

— Ну, — Фурудатэ кашлянул, словно внезапно вернулся к реальности, — говоря по правде, я собираюсь отправиться на виллу Инугами. Но мне вдруг очень захотелось повидаться перед этим с вами.

— Могу вам быть чем-нибудь полезен?

— Нет, мне, собственно, не о чем просить вас, однако… — промямлил Фурудатэ. Но тут же, словно рассердившись на себя, продолжил более уверенно: — Разумеется, нет нужды объяснять вам, с какой целью меня вызвали сегодня на виллу Инугами. Вы сами только что сказали — читать завещание Сахэя. Так что мой единственный долг — пойти прямо туда и прочесть завещание перед собравшейся семьей. На этом моя работа завершится. И у меня не должно быть совершенно никаких сомнений. Откуда же во мне такая неуверенность? Почему я в такой нерешительности? И почему я пришел сюда к вам с такими глупостями? Не понимаю. Я уже и самого себя больше не понимаю.

Киндаити, ошарашенно глядя на адвоката, с шумом перевел дыхание и сказал:

— Господин Фурудатэ, вы устали. Я уверен, все это от усталости. Вам действительно следует поберечь себя. Однако, — тут глаза его проказливо блеснули, — на вопрос, почему вы здесь оказались, я могу ответить. Потому что — сознаете вы это сами или нет — вы потихоньку начинаете доверять мне.

Фурудатэ поднял брови и сердито посмотрел на Киндаити, но вскоре заставил себя криво улыбнуться.

— Знаете, вы, возможно, и правы. Пожалуй, господин Киндаити, я должен перед вами извиниться.

— Извиниться?

— Говоря по правде, я попросил знакомого коллегу-адвоката из Токио навести о вас справки и сообщить мне.

Услышав это, Киндаити удивленно округлил глаза. Некоторое время он сидел, раскрыв рот, а потом разразился громким хохотом.

— Л-ладно, ладно! Известный с-следователь оказывается под следствием! Нет, нет, вам не нужно извиняться, господин Фурудатэ. Право же, вы преподали мне хороший урок. Понимаете, сам за собой я этого как-то не замечал, но, очевидно, во мне много тщеславия — мне казалось, что все в Японии должны знать имя Коскэ Киндаити. Хе! — усмехнулся он. — Нет, нет, я, конечно, шучу. Но все равно, что рассказал вам ваш друг?

— Ну, по правде говоря, — Фурудатэ поерзал в кресле, словно оно стало неудобным, — он дал вам безоговорочно благоприятную характеристику. Он уверил меня, что я могу доверять вам полностью и в профессиональном отношении, и лично. — Говоря это, адвокат все же не смог стереть со своего лица выражение сомнения.

— Благодарю вас. Для меня услышать от вас такие слова — большая честь. — И как всегда, когда что-то восхищало его, Киндаити остервенело взъерошил непокорную копну волос. — Так вот почему вы зашли ко мне перед встречей с семьей, с которой вы не знаете, как управиться.

— Да, можно сказать и так. Я уже говорил вам, мне не нравится это завещание. Мне не следовало бы делать никаких замечаний, положительных или отрицательных, о волеизъявлении клиента, но это завещание просто слишком невероятно. Оно вовлечет членов клана Инугами в водоворот междоусобицы. Какая буря поднимется после его прочтения! Смутное предчувствие беды живет во мне с той поры, как меня впервые попросили подготовить это завещание. Потом убийство Вакабаяси. А теперь, когда дело все еще не улажено, возвращается Киё — что само по себе вовсе не плохо. Обрадует ли возвращение Киё его родственников из клана Инугами или нет, это, конечно, большая удача, что человек, который так долго страдал за морями, наконец вернулся домой. Однако почему Киё вернулся тайком, избегая всех? Почему ему так не хочется, чтобы люди видели его лицо? Вот отчего мне не по себе.

Киндаити внимательно слушал взволнованную речь Фурудатэ, но на этом месте вдруг поднял брови.

— Киё не хочет, чтобы его видели?

— Это так.

— Он не хочет, чтобы видели его лицо?

— Это так, господин Киндаити. Разве вы еще не знаете об этом?

Киндаити, бессмысленно уставясь на собеседника, покачал головой. Тот, подавшись вперед, наклонился над чайным столиком.

— Честно говоря, я сам услышал об этом от одного из слуг Инугами. Мацуко и Киё вернулись в поместье вчера ночью — неожиданно и никого не предупредив. Они, должно быть, приехали из Токио на последнем поезде. Было очень поздно, когда зазвонил звонок, и мальчик-привратник пошел открыть ворота, удивляясь, кто бы это мог явиться в такой час. И еще больше удивился, увидев Мацуко. Следом за ней в ворота вошел какой-то мужчина, подняв воротник пальто, и голова у этого мужчины, сказал мальчик, была полностью покрыта чем-то вроде черного

Глаза Киндаити широко раскрылись. Он слушал рассказ адвоката и чувствовал, как кровь леденеет у него в жилах.

— Капюшона?

— Да. Мальчик застыл, оторопев, а Мацуко сказала только: «Это Киё», и быстро провела сына через вестибюль в свои личные покои. Конечно, остальные члены семьи узнали от привратника, что случилось, и пришли в страшное волнение. Это и понятно, Такэко, Умэко и их семьи просидели на вилле столько дней и с таким нетерпением ждали приезда этой пары. Они немедленно бросились в комнату Мацуко, которая расположена в дальнем флигеле дома, но она не разрешила им видеть Киё, сказав, что и она и Киё устали и поговорят с ними утром. Это было вчера ночью, но лица Киё еще никто не видел. Только один человек, служанка, видела, как кто-то, кого она приняла за Киё, выходит из ванной, но даже тогда на голове у него был черный капюшон. Очевидно, в этом капюшоне есть два отверстия для глаз, и увидев, как они сверкают, служанка так испугалась, что едва не упала в обморок.

Необычайный восторг охватил Киндаити. Что-то происходит: необъяснимая задержка Мацуко и Киё в Токио, Киё, прячущий лицо. Он чуял, что-то здесь не так, что-то ненормально. И чем сильнее становился противоестественный душок, тем больше возбуждался профессиональный аппетит Киндаити.

Киндаити восторженно почесал голову.

— Но, господин Фурудатэ, Киё не может прятать лицо вечно. Рано или поздно ему придется снять свой капюшон и доказать, что он действительно Киё Инугами.

— Конечно. Вот хоть сегодня, к примеру. Я не могу прочесть завещание, пока не удостоверюсь, что человек, прибывший сюда, действительно Киё. Поэтому я собираюсь настоять на том, чтобы он снял свой капюшон. Но когда я воображаю, что мы можем увидеть под ним, меня, знаете ли, начинает подташнивать.

Киндаити некоторое время хмурился, обдумывая ситуацию, потом сказал:

— Однако может оказаться, что беспокоиться вообще-то и незачем. Я хочу сказать, он ведь воевал, и его лицо может быть в шрамах, или что-то вроде этого. — Неожиданно он наклонился над чайным столиком. — Но перейдем к господину Вакабаяси. Вы узнали, кому он выдал содержание завещания?

— Еще нет. Полиция, кажется, тщательно изучила его дневник и тому подобное, однако ничего такого пока не обнаружила.

— Но кто из семьи Инугами был с ним в самых тесных отношениях? Другими словами, кто из них имел наилучшую возможность подкупить его?

— Ни малейшего понятия не имею, — признался Фурудатэ, нахмурив лоб. — Все члены клана оставались в Насу некоторое время после смерти старого Сахэя, и с тех пор они собирались несколько раз на поминальные службы. Так что возможность подкупить Вакабаяси была у всякого, кто этого хотел.

— Но даже господин Вакабаяси не мог продаться кому угодно. Нет ли среди них кого-то особенного, кого-то, ради кого он мог бы свернуть с пути истинного?

Вопрос был непредумышленный, но Фурудатэ словно громом поразило, у него перехватило дыхание. Некоторое время он сидел, вперив взгляд в пространство, но в конце концов вынул носовой платок и принялся нервно вытирать шею, говоря:

— Нет, нет. Этого не может быть. В конце концов, именно ей с тех пор несколько раз грозила опасность.

Пришла очередь удивиться Киндаити. Он уставился на Фурудатэ, затаив дыхание. Потом прошептал хрипло:

— Г-господин Фурудатэ, вы имеете в виду эту женщину, Тамаё?

— Ну да. Из дневника Вакабаяси ясно, что он был тайно влюблен в нее. Я уверен, он сделал бы все, о чем она ни попросила бы.

— Кажется, господин Вакабаяси побывал в доме Инугами как раз перед тем, как прийти сюда на встречу со мной. Он виделся с Тамаё в тот раз?

— Об этом я ничего не знаю, но если даже и так… такая красивая женщина, как она? Дать ему сигарету с ядом? Нет, не могу в это поверить… — Фурудатэ запнулся и вытер вспотевший лоб. — И потом, тогда в доме собрался весь клан Инугами — кроме Мацуко, конечно, которая была в Токио.

— Господин Фурудатэ, кто этот человек, которого зовут Макака? Он, кажется, крайне предан Тамаё.

— А, этот. Это… — Фурудатэ поспешно взглянул на часы и сказал: — Уже столько времени! Господин Киндаити, мне жаль, но я должен идти. Меня ждут на вилле.

— Господин Фурудатэ, — окликнул Киндаити адвоката, побежав за ним, когда тот, прихватив портфель, бросился из комнаты. — Вы сможете сказать мне о содержании завещания после того, как прочтете его на вилле Инугами?

Фурудатэ резко остановился, вздрогнув, и оглянулся на Киндаити.

— Разумеется. С этим не будет никаких проблем. Я зайду на обратном пути и сообщу вам.

С этими прощальными словами Фурудатэ, держа портфель под мышкой, быстро спустился по лестнице, словно от чего-то убегая. В этот момент Киндаити даже не подозревал, что получит возможность узнать о содержании завещания гораздо раньше.

Три фамильные реликвии

Фурудатэ ушел, а Киндаити, внешне невозмутимый, продолжал сидеть на балконе, откинувшись на спинку плетеного кресла. В этом горном районе была уже глубокая осень, и приятный ветерок веял, скользя над лазурно-зеленой поверхностью озера. Был самый полдень, и там, за дорогой, осеннее солнце сверкало на цветных стеклах виллы Инугами в европейском стиле. Мирный пейзаж, мгновение, запечатленное на гравюре. И все же, глядя на огромное здание над озером, Киндаити не мог не почувствовать, как по спине у него пробежал холодок.

В этот самый момент завещание Сахэя — завещание, содержание которого, по словам Фурудатэ, было чревато взрывом — вот-вот будет вскрыто. Что случится внутри этого элегантного дома, когда станет известна последняя воля Сахэя?

Киндаити снова взялся за «Биографию Сахэй Инугами». Он просидел так около часа, наугад листая страницы книги, как вдруг со стороны озера послышался чей-то голос, и Киндаити удивленно поднял голову. Одинокая лодка причалила к гостиничному пирсу, а в ней, маша рукой, стоял человек, которого звали Макакой. Киндаити нахмурился и перегнулся через балкон, потому что Макака, казалось, делал ему какие-то знаки.

— Вы зовете меня?

Макака усиленно закивал головой. Со странным предчувствием дурного Киндаити скатился по гостиничной лестнице к причалу.

— Что такое?

— Господин Фурудатэ велел мне привести вас, — ответил Макака в своей обычной отрывистой манере.

— Господин Фурудатэ? Что-нибудь случилось у Инугами?

— Вот уж не знаю. Он сказал, что сейчас будет читать завещание и желает, чтобы вы пришли, если вам охота.

— Понятно. Одну минуту. Подождите меня здесь, ладно?

Поспешив обратно в свою комнату, Киндаити сменил гостиничную одежду на собственное кимоно и штаны хакама. Как только он вернулся и сел в лодку, Макака ударил веслами.

— Макака, а

— Ага, это было приказание госпожи.

— Госпожи? Вы имеете в виду госпожу Мацуко, которая вернулась вчера ночью?

— Верно.

Фурудатэ, наверное, обратился к Мацуко, сославшись на то, что случилось с Вакабаяси в ее отсутствие, да и на свои собственные тревожные предчувствия, и предложил ей пригласить Киндаити на всякий случай, чтобы предотвратить возможные дурные последствия оглашения завещания.

Сердце у Киндаити забилось. Одному он был рад — неожиданной возможности так скоро познакомиться с кланом Инугами.

— Макака, хорошо ли себя чувствовала барышня Тамаё после происшествия с лодкой?

— Ага, спасибо вам.

— Кстати, о лодке — все Инугами плавают по озеру на этой лодке?

— Не-а, это лодка барышни. Только она пользуется вот этой самой лодкой.

Ответ Макаки встревожил Киндаити. Если этой лодкой пользуется исключительно Тамаё, тогда нет сомнений, что человек, просверливший дырку в ней, посягал на ее, и только ее, жизнь.

— Макака, вы сказали на днях что-то удивительное, будто с барышней Тамаё за последнее время произошло несколько несчастных случаев.

— Ага.

— С какого времени начали происходить эти несчастные случаи?

— С какого? Ну, наверное, где-то с конца весны.

— Сразу же после смерти господина Инугами?

— Ага.

— Кто бы это мог играть с ней такие шутки? У вас есть какие-нибудь предположения, Макака?

— Если бы я знал, — глаза у Макаки сверкнули, — уж я бы постарался, они бы от меня не ушли.

— В каких именно отношениях вы состоите с барышней Тамаё?

— Это моя дорогая, бесценная барышня. Господин Инугами велел мне охранять ее всю мою жизнь, — гордо заявил Макака, обнажив зубы в свирепой усмешке.

При взгляде на могучую, словно каменную, грудь и мощные руки этого противного великана, Киндаити стало не по себе. Без сомнения, Макака охраняет Тамаё, как верный пес, и если кто-то попытается повредить хоть волос на ее голове, он бросится на преступника и сломает ему шею.

— Кстати, Макака, я слышал, вчера ночью вернулся Киё?

— Ага. — Макака снова стал неразговорчив.

— Вы его видели?

— Не-а, его никто не видел.

— А что, Киё… — но задать следующий вопрос Киндаити не успел — лодка миновала ворота канала и скользнула в лодочный сарай поместья Инугами.

Обширный сад, в котором Киндаити оказался, выйдя из лодочного сарая, поразил его изобилием крупноцветных хризантем, растущих в горшках по всему саду. Киндаити не был тонким знатоком садового искусства, однако и он не мог не подивиться этим великолепным растениям в самом их расцвете. В углу сада была целая грядка хризантем, прикрытая от заморозков решетчатым бумажным экраном.

— Какое великолепие! Чья это работа?

— За ними ухаживаю я. Хризантемы — одна из семейных реликвий Инугами.

— Реликвий? — переспросил Киндаити, но Макака, не отвечая, поспешил дальше и провел его в вестибюль особняка.

— Здесь гость! — крикнул Макака, и откуда-то из глубин дома мгновенно появилась служанка.

— Прошу вас, входите. Вас ждут.

Она повела Киндаити по длинному-длинному коридору, который, казалось, никогда не кончится, потом дальше по лабиринту других коридоров с входами в бесчисленные комнаты, устланные татами. Но ни в одной из них не было ни души — дом как будто замер в напряженном ожидании, и было в нем тихо, как на кладбище.

Служанка наконец дошла до комнаты, где собрался клан Инугами.

— Ваш гость прибыл, — сказала она, став на колени и коснувшись руками пола, потом выскользнула за дверь.

Киндаити почувствовал, что все глаза разом устремились на него. Фурудатэ поблагодарил его взглядом и сказал:

— Благодарю вас, что пришли. Пожалуйста, садитесь вот здесь. Надеюсь, вы не возражаете против того, чтобы сидеть в задней части комнаты.

Когда Киндаити слегка поклонился и сел, Фурудатэ продолжал:

— Господа, это господин Коскэ Киндаити, о котором я только что вам рассказывал.

Каждый из Инугами приветствовал Киндаити легким кивком головы. Киндаити подождал, пока взгляды присутствующих вновь не обратились к адвокату, после чего не торопясь оглядел комнату.

Это было обширное помещение, составленное из двух в двенадцать циновок комнат, перегородки между которыми были сняты. На простом деревянном алтаре в главной части комнаты стояла фотография покойного Сахэя Инугами, украшенная крупными хризантемами. Перед алтарем сидели трое молодых мужчин в официальных черных кимоно. При взгляде на одного из них, занимавшего почетное место, сердце Киндаити смятенно забилось, — голова его была покрыта черным капюшоном с двумя прорезями для глаз. Человек этот сидел понурившись и глядя в пол, так что Киндаити ничего не удалось разглядеть за этими отверстиями. Это, должно быть, только что вернувшийся Киё.

Лица двух молодых мужчин, сидевших рядом с Киё — Такэ, сына второй дочери Сахэя, Такэко, и Томо, единственного ребенка третьей дочери, Умэко, — были знакомы Киндаити по фотографиям в «Биографии». Такэ — плотный квадратный мужчина, Томо — стройнее и, кажется, деликатного телосложения. Всем своим непроницаемым надменным видом Такэ демонстрировал презрение к миру, а глаза Томо, хитрые и лживые, бегали туда-сюда. Эти два человека были полной противоположностью друг другу.

Несколько в отдалении от трех этих мужчин сидела изящная хрупкая Тамаё. Спокойствие и сдержанность, казалось, еще больше подчеркивали ее красоту. В отличие от того дня, она была одета в черное, и только у шеи выглядывал белый кусочек нижнего кимоно. Она казалась старше, но теперь ее красота стала более одухотворенной.

Фурудатэ сидел немного в стороне от Тамаё. Лицом к Тамаё сидели по порядку: Мацуко, Такэко и ее муж Тораноскэ; их дочь Саёко; Умэко и ее муж Кокити.

Саёко тоже была весьма привлекательной особой и вполне могла бы сойти за красавицу, если бы в этой же комнате не было Тамаё. Рядом с редкой красотой Тамаё внешность Саёко страшно проигрывала. Сама Саёко, видимо, сознавала это, потому что взгляды, которые она бросала на Тамаё, были исполнены угрожающей враждебности. Ее красота скрывала шипы.

Фурудатэ, слегка кашлянув, взял толстый конверт, лежавший у него на коленях.

— Сейчас я прочту последнюю волю и завещание господина Сахэя Инугами. Но перед этим мне хотелось бы обратиться с просьбой к госпоже Мацуко.

Мацуко молча смотрела на Фурудатэ. Это была женщина пятидесяти лет, которая, казалось, привыкла сама выбирать свой путь.

— Как вам известно, — продолжал Фурудатэ, — я уполномочен открыть и прочесть это завещание только после того, как господин Киё будет репатриирован и все члены семьи соберутся вместе.

— Это мне известно. Вот он, Киё, как видите.

— Но… — проговорил адвокат несколько неуверенно, — я не могу сказать, на самом ли деле это… Конечно, я не сомневаюсь в ваших словах, но если бы я мог увидеть его лицо…

Глаза Мацуко сверкнули яростью.

— Что? Вы полагаете, господин Фурудатэ, что Киё

— Нет-нет. Я не это имел в виду. А как все остальные? Вы будете возражать, если мы так это и оставим?

— Конечно, будем, — мгновенно вмешалась Такэко.

В противоположность своей старшей единокровной сестре Мацуко, обладавшей тонким, но, казалось, крепким, как бамбук, телосложением, Такэко, низкорослая и тяжелая, с двойным подбородком, похожа была на кочку и казалась очень энергичной. При этом в ней не было ни капли добросердечия, которое так характерно для полных женщин. Она полнилась злобой так же, как ее сестра.

— Умэко, а как ты полагаешь? Тебе не кажется, что Киё должен снять капюшон и показать нам лицо?

— Разумеется, — без колебаний ответила Умэко. Из трех сестер она была самой привлекательной, но злобности и в ней хватало.

Муж Такэко Тораноскэ и муж Умэко Кокити выразили свое согласие. Тораноскэ, приземистый человек пятидесяти с чем-то лет с цветущим лицом, выглядел надменным и взгляд имел грозный. Очевидно, что Такэ унаследовал свое тело и манеру держаться от отца. По сравнению с Тораноскэ муж Умэко Кокити был гораздо субтильней и бледней и на вид казался помягче, однако беспокойные глаза, такие же, как у его сына, свидетельствовали о том, что в мыслях его угнездилось зло. Легкая улыбка никогда не покидала его губ.

На мгновение в комнате стало тихо, потом Мацуко внезапно закричала:

— Киё, сними свой капюшон — пусть они видят!

Голова в капюшоне дернулась. Потом, после долгих колебаний, дрожащая правая рука Киё поднялась и стала приподнимать капюшон. Да, это было лицо Киё — Киндаити помнил его по фотографии в «Биографии», — но какое необычное лицо! С застывшими чертами, совершенно неподвижными. Это лицо было — если воспользоваться мрачным сравнением — лицом мертвеца. Лицо безжизненное, лишенное человеческого тепла.

Саёко вскрикнула, и комнату охватило смятение, а истерический голос Мацуко, неистовый от ярости, взвился над шумом:

— Киё получил ужасную рану, поэтому я велела сделать для него эту маску. Вот почему мы оставались в Токио так долго. Я велела сделать маску, которая выглядела бы точно так, как бывшее лицо Киё. Киё, приподними маску — пусть видят!

Киё коснулся подбородка дрожащей рукой и начал стягивать маску вверх с подбородка, словно сдирал с лица кожу. Саёко снова резко вскрикнула. Киндаити не мог унять дрожь в коленях. И желудок словно наполнился свинцом.

Из-под искусно сделанной гуттаперчевой маски появились челюсть и губы, казавшиеся в точности такими же, как на маске. Они выглядели совершенно обычными. Однако, когда Киё поднял маску выше, Саёко вскрикнула в третий раз.

У Киё отсутствовал нос. На месте носа была мягкая красновато-черная масса плоти, которая выглядела так, как огромный лопнувший нарыв.

— Киё, этого достаточно! Надень маску!

Киё вновь натянул маску, и все почувствовали, что видели достаточно. Еще немного, и от созерцания этой отвратительной, бесформенной массы плоти их просто вырвало бы.

— Итак, господин Фурудатэ, вы удовлетворены? Не может быть сомнений, что это Киё. Его лицо, возможно, несколько изменилось, но я его мать и гарантирую: это мой сын Киё. Так что, пожалуйста, поторопитесь и вскройте завещание.

Фурудатэ сидел в полном ошеломлении, у него перехватило дыхание, но слова Мацуко вдруг вернули его к реальности, он огляделся. Никто больше не осмеливался возражать. Потрясенные Такэко, Умэко и их мужья, утратив самообладание, забыли о своей обычной мелочности.

— Что ж… — Фурудатэ дрожащими руками вскрыл заветный конверт. Низким, но звучным голосом он начал читать завещание:

— «Я, Сахэй Инугами, сим объявляю, что это моя последняя воля и завещание.

Статья первая. Я отдаю и завещаю три реликвии клана Инугами — топор, цитру и хризантемы, — которые символизируют право на всю мою собственность и все деловые предприятия, которыми я владею, Тамаё Нономия на условиях, изложенных ниже».

Краска сбежала с прекрасного лица Тамаё. Остальные тоже побледнели, и их полные ненависти взгляды пронзали Тамаё, как зажженные стрелы.

Однако Фурудатэ, не обращая на это внимания, продолжал:

— «Статья вторая. Тамаё Нономия должна выйти замуж за одного из моих внуков, Киё Инугами, Такэ Инугами или Томо Инугами. Выбор принадлежит ей. В случае, если она откажется выйти замуж за кого-либо из них и предпочтет выйти за другого, она утратит свое право унаследовать топор, цитру и хризантемы».

Другими словами, вся собственность и все дело Инугами достанутся тому из трех внуков Инугами — Киё, Такэ или Томо, — кто завоюет любовь Тамаё. Киндаити охватило непонятное волнение, но завещание таило в себе еще более удивительные вещи.

Завещание, чреватое кровью

Дрожащим голосом Фурудатэ продолжал читать:

— «Статья третья. Тамаё Нономия должна избрать в мужья либо Киё Инугами, либо Такэ Инугами, либо Томо Инугами в течение трех месяцев со дня оглашения этого завещания. В случае, если тот, кого она изберет, откажется жениться на ней, он потеряет все права на мое состояние. Стало быть, если Киё, Такэ и Томо все откажутся жениться на Тамаё или все трое умрут раньше нее, Тамаё будет освобождена от условия, изложенного в статье второй, и будет вольна выйти за любого, за кого пожелает».

Атмосфера в комнате все больше накалялась. Тамаё, белая как простыня, низко опустила голову, но дрожащие плечи выдавали ее крайнее напряжение. Взгляды, бросаемые в ее сторону, становились все более откровенными и злобными. Если бы взглядом можно было убить, Тамаё умерла бы на месте.

В этой густой грозной атмосфере дрожащий, но звучный голос Фурудатэ продолжал чтение, точно выводил песнь, вызывающую злых духов из глубин преисподней.

— «Статья четвертая. В случае, если Тамаё Нономия лишится права унаследовать топор, цитру и хризантемы или если она умрет до или в течение трех месяцев после дня оглашения этого завещания, все деловые предприятия, которыми я владею, должны перейти к Киё Инугами. Такэ Инугами и Томо Инугами будут помогать Киё в управлении делами на тех же должностях, которые ныне занимают их отцы. Остальная часть моего состояния должна быть разделена Фондом Инугами поровну на пять частей, с тем чтобы по одной части было отдано Киё, Такэ и Томо, а две оставшиеся части были отданы Сизуме Аонума, сыну Кикуно Аонума. При этом каждый, получивший долю в моем наследстве, должен внести двадцать процентов этой доли в Фонд Инугами».

Сизума Аонума, сын Кикуно Аонума? Киндаити скривился — еще два новых имени. Но его удивление нельзя было сравнить с потрясением, испытанным остальными, для кого новость оказалась сокрушительной. Все побледнели, едва Фурудатэ произнес эти имена. Но сильней всего это ударило

Но через некоторое время они обменялись взглядами, в которых читалась ненависть — ненависть, не уступающая той, что закипела в них, когда они узнали, что все наследует Тамаё.

Кто этот Сизума Аонума? Киндаити многажды и самым внимательным образом прочел «Биографию Сахэя Инугами», но ни разу не встретил этого имени. Сизума, сын Кикуно Аонума, — чем таким он был связан с Сахэем, что удостоился столь баснословной щедрости? И еще, почему Мацуко, Такэко и Умэко загорелись ненавистью, услышав это имя? Просто ли их разъярило, что кто-то посягает на часть богатства их сыновей? Нет, Киндаити был уверен, что этому есть более глубокая причина.

Киндаити сидел и рассматривал лица клана Инугами со смесью сильнейшего интереса и любопытства, а Фурудатэ тем временем откашлялся и продолжил чтение завещания:

— «Статья пятая. Фонд Инугами сделает все возможное, чтобы обнаружить Сизуму Аонума в течение трех месяцев со дня оглашения этого завещания. Если окажется невозможным обнаружить его за это время или если поиски подтвердят его смерть, вся доля моего состояния, которую он должен был бы получить, будет пожертвована Фонду Инугами. Если Сизума Аонума не будет найден живым в пределах Японии, но при этом обнаружится вероятность, что он живет за границей, указанная сумма должна храниться Фондом Инугами в течение трех лет со дня оглашения этого завещания. В случае, если Сизума Аонума вернется в Японию в течение этого времени, его доля будет передана ему; если же он не вернется, его доля перейдет Фонду Инугами».

В комнате все стихло; это была опасная немота. От злобы, которой была напоена эта мертвая тишина, кровь застыла в жилах Киндаити.

После паузы Фурудатэ продолжил:

— «Статья шестая. Если Тамаё Нономия утратит право унаследовать топор, цитру и хризантемы, или если она умрет раньше или в течение трех месяцев с даты оглашения этого завещания, и если Киё, Такэ или Томо также умрут, вся моя собственность и все предприятия, которыми я владею, должны управляться следующим образом.

Первое. Если Киё умрет, все предприятия, которыми я владею, должны перейти к Такэ и Томо на равных правах. Они будут обладать равной властью вести дела и согласовывать усилия для дальнейшего их развития. Доля оставшегося моего состояния, которая должна перейти к Киё, перейдет к Сизуме Аонума.

Второе. Если или Такэ, или Томо умрут, освободившаяся доля также перейдет к Сизуме Аонума. Если же все трое моих внуков умрут, доля, которую должны были получить покойные, перейдет к Сизуме Аонума. Эта доля будет управляться, как обозначено в статье пятой, в зависимости от того, жив или умер Сизума. Однако если Киё, Такэ и Томо все умрут, обе части моего состояния и все предприятия, которыми я владею, перейдут к Сизуме Аонума вместе с тремя реликвиями, то есть топором, цитрой и хризантемами».

Завещание Сахэя в действительности намного длиннее, точно трактат, исследующий все возможные комбинации смерти и выживания пятерых людей, названных в завещании — Тамаё, трех двоюродных братьев — Киё, Такэ и Томо и человека по имени Сизума Аонума. Опущу дальнейшие повторения, потому что это слишком утомительно и отвлекает от сути. Удовлетворимся главным — почти абсолютное преимущество положения Тамаё сразу же поняли все.

Совершенно невероятно, чтобы Тамаё, в расцвете лет и здоровая, могла умереть в течение ближайших трех месяцев. А в результате — только ей предстоит решить, кто именно унаследует все состояние и дела Инугами. Другими словами, судьбы Киё, Такэ и Томо зависели от ее решения.

Кроме власти, данной Тамаё, другая примечательная сторона завещания была связана с именем Сизума Аонума, потому что всякому, внимательно изучившему завещание, стало бы ясно, что он занимает второе место после Тамаё. Киё, Такэ и Томо могут получить часть дедова наследства независимо от Тамаё только при условии, что она утратит свои права или умрет; но если это случится, в игру тут же вступит этот самый Сизума.

Конечно, он не сможет принимать участия в делах Инугами, но при разделе состояния его доля будет в два раза больше, чем доля каждого из троих. Больше того, если Сизума умрет, Киё и оба его кузена ничего не выиграют, зато, если случится противоположное, то есть если либо Киё, Такэ или Томо умрут, доля каждого из умерших перейдет прямиком в карман Сизуме. И того больше — если Тамаё и все три кузена умрут, тогда все — все состояние Инугами и все его предприятия — перейдут к этому таинственному человеку по имени Сизума Аонума.

Короче говоря, в соответствии с условиями завещания, все состояние Сахэя и его предприятия будут сперва под контролем Тамаё, а потом — если до этого дойдет — могут полностью перейти Сизуме. По этой схеме получалось, что ни Киё, ни Такэ, ни Томо не имели ни малейшей возможности получить в единоличное владение собственность и предприятия клана Инугами. Даже если один из них выживет, а все остальные, включая Тамаё и Сизуму, умрут, он все равно не получит все состояние семьи, поскольку доля Сизумы будет отдана Фонду Инугами.

Какое странное завещание! Злое проклятье, а не завещание! Теперь Киндаити понял, почему Фурудатэ боялся, как бы оно не вовлекло членов клана в распрю, в семейную междоусобицу.

В здравом ли уме Сахэй писал это завещание? Если да, то почему он так холоден к своим кровным внукам и при этом так добр к Тамаё, даже если она и потомок почитаемого им благодетеля, да и к этому незнакомцу Сизуме Аонума тоже? Нет, не только к трем внукам Сахэй выказал пренебрежение завещанием: с их матерями и отцами он посчитался еще меньше — по сути, полностью обошел их. Мацуко, Такэко и Умэко — родные дочери Сахэя остались совершенно ни с чем.

Всем известно, что при жизни Сахэй не благоволил к своим дочерям, но чтобы его неблаговоление достигло такой степени… Киндаити, охваченный неописуемым ужасом, сидел и вглядывался в их лица.

Мертвая, противоестественная маска не позволяла Киндаити увидеть лицо Киё, но сила потрясения, которое тот испытал, очевидна: плечи дрожат, руки, лежащие на коленях, дико, как в лихорадке, дергаются и пот начал просачиваться из-под его маски, стекая по подбородку на шею.

Квадратный Такэ уставился в одну точку на полу, широко раскрыв изумленные глаза. Даже этот надменный кичливый человек, похоже, ошеломлен необычным завещанием своего деда. Лицо его тоже мокро от пота.

Саёко, младшая сестра Такэ, сидит, сосредоточив все свое внимание на Томо. Затаив дыхание, вся напружинившись, она следит за хитрыми маневрами своего кузена, посылая ему безмолвные мольбы и призывы. Но вот, не получив отклика и видя, как он вновь и вновь пялится на Тамаё, она закусила губу и грустно опустила глаза.

Мацуко, Такэко и Умэко — воплощенная ярость. Такое впечатление, что они сейчас лопнут от переполнившего их темного чувства — чувства ненависти, без сомнения, к покойному Сахэю. Однако, вспомнив, что объекта их ненависти больше не существует, они перенаправили всю свою злобу на Тамаё. Какие гневные взгляды мечут они на бедную девушку!

На первый взгляд может показаться, что Тораноскэ, муж Такэко, держит себя в руках, но его и без того багровое лицо еще больше побагровело и залоснилось от скрытого бешенства. Вид у него такой, словно его вот-вот хватит удар. Он мечет злобные взгляды, как отравленные копья, во всех, кроме собственной жены и детей.

У Кокити, мужа Умэко, глаза — как у бездомной собаки, которую били и мучили всю жизнь. Явно поджав хвост, он нервно и трусливо заглядывает в лица присутствующих. Ну да, а чуть копни, и под поверхностью обнаружится вероломная сущность, от которой нелегко избавиться. Он ненавидит всех, кроме своего сына Томо. Он даже на жену смотрит с неприязнью.

Наконец, Тамаё. Вот на нее, когда оглашение завещания наконец закончилось, стоило посмотреть. Пока Фурудатэ перебирал статьи одну за другой, она постепенно взяла себя в руки, и к тому времени, когда он кончил, была все еще бледна, но ни в коем случае не испугана и не возбуждена. Тамаё сидела совершенно спокойно, безмолвна и одинока, как прекрасная глиняная статуэтка. Неужели она не замечает взглядов ненависти, которыми клан Инугами осыпает ее, как стрелами? Она сидит, безмолвная и спокойная, но в ее глазах сияет странный свет, словно, погрузившись в транс, она видит сон.

Вдруг кто-то закричал:

— Не верю! Не верю! Подделка!

Киндаити удивился — кто бы это мог быть? Это была старшая дочь Сахэя, Мацуко.

— Нет! Нет! Это не настоящее завещание отца. Кто-то… кто-то… — Она перевела дыхание. — Это чей-то заговор, чтобы украсть состояние Инугами. Это очевидная фальшивка! — Ее резкий голос наполнил комнату.

Брови у Фурудатэ задергались, он закашлялся, одновременно что-то мямля. Но, быстро взяв себя в руки, вынул носовой платок, утер рот и произнес подчеркнуто спокойным, увещевающим тоном:

— Госпожа Мацуко, я тоже не могу не пожелать, чтобы это завещание оказалось фальшивым. А также, если оно и отражает истинные желания господина Инугами, чтобы в нем обнаружились какие-то формальные промахи и ошибки, которые сделали бы его по закону недействительным. Но, госпожа Мацуко, — нет, позвольте мне объяснить это не только госпоже Мацуко, но и всем вам, — это завещание совершенно подлинное и полностью удовлетворяет всем законным требованиям. Если у кого-то из вас имеются какие-либо возражения против этого завещания и он намерен оспорить его через суд, это ваше дело. Но хочу заметить, вы, скорее всего, проиграете дело. Это завещание совершенно обязательно для исполнения. Что бы вы ни говорили, но смыслу этого завещания должно следовать буквально и его указания выполнить полностью.

Фурудатэ втолковывал это медленно, отчетливо выговаривая каждое слово и переводя взгляд с одного члена семьи на другого, начав с маски Киё. Наконец взгляд его добрался до Киндаити. Прочитав в глазах Фурудатэ смущение, тревогу, страх и больше того — безмолвную мольбу, Киндаити слегка кивнул. Потом, еще раз посмотрев на руки адвоката, стиснувшие документ, он почувствовал невыразимый ужас. Ему почудилось, будто сквозь страницы завещания проступает кровь.

Фамильное древо

— Итак?.. — Слово, словно длинная капля, скопившаяся на краю крыши, одинокое и безрадостное, сорвалось с губ Киндаити.

— Итак?.. — повторил чуть погодя Фурудатэ, точно так же беспомощно, мрачно и уныло.

И снова оба молчали, глядя на великолепную виллу Инугами над озером, и быстро надвигающиеся осенние сумерки окрашивали огромное поместье в теплые коричневые тона. Однако Фурудатэ эти горные сумерки скорее всего представлялись черной вуалью зла, которая постепенно окутывает окрестность, — Киндаити заметил, что ноги адвоката мелко дрожат.

Наверное, поднялся ветер, потому что мелкая зыбь пробежала и рассыпалась по поверхности озера. Фурудатэ, как всякий человек, только что переживший кризис, отдался на волю усталости. Казалось, еще немного, и он полностью утратит способность что-либо соображать.

— Итак?.. — повторил он унылым, механическим голосом.

После чтения завещания они, откланявшись, покинули дом Инугами. На душе у них было невыносимо тяжело от той безнадежной, неумолимой враждебности, которую породило завещание, и оба, молча и совершенно не задумываясь, направили свои шаги к «Трактиру Насу». Потом, оказавшись в номере Киндаити, уселись в плетеные кресла на балконе и долго сидели так, не говоря ни слова.

С губ Киндаити свешивалась сигарета, давным-давно погасшая, а он, очевидно, даже не понимал, что ее надо бы раскурить заново. Наконец, швырнув сигарету в пепельницу и скрипнув креслом, он подался вперед.

— Итак, господин Фурудатэ, что вы обо всем этом думаете? Вы огласили завещание, и теперь ваш долг исполнен. Больше нечего скрывать, так что, пожалуйста, расскажите мне о завещании все, чего не могли сказать прежде.

Фурудатэ ответил Киндаити мрачным, почти испуганным взглядом.

— Господин Киндаити, вы совершенно правы. Теперь больше нет нужды что-либо таить. Но с чего мне начать?

— Давайте продолжим с того, на чем мы остановились, — ответил Киндаити тихим, но твердым голосом. — С того, о чем мы говорили в этой комнате прежде, чем вы отправились на виллу Инугами. Господин Фурудатэ, вы подозреваете, что это Тамаё подкупила господина Вакабаяси и тайком прочла завещание, да?

Фурудатэ вздрогнул, словно кто-то коснулся болезненного нерва, но тут же возразил еле слышно:

— Почему вы так говорите? Нет, у меня не было ни малейшего представления о том, кто подкупил Вакабаяси или кто прочел завещание. Я даже не уверен, что это вообще было.

— Послушайте, господин Фурудатэ, теперь уже поздно отказываться от собственных слов. Не думаете же вы, что все эти происшествия с Тамаё в самом деле могут быть случайностью? Разумеется, вы так не думаете…

— Вот именно. — Фурудатэ, по-видимому, удалось собраться с силами. — Именно это я имел в виду. Разве так называемые случайности не доказывают, что не Тамаё

Киндаити многозначительно улыбнулся.

— Предположим, что так. Но тогда почему именно Тамаё столько раз попадала в опасные положения и с ней произошло столько происшествий, каждое из которых вполне могло завершиться ее гибелью?

— Потому что кто-то, прочитавший завещание, пытался убить ее. В конце концов, Тамаё — как колючка в теле клана Инугами. Пока она жива, именно она будет решать, кто унаследует семейное состояние.

— Но если это так, то почему же ни одна из попыток не увенчалась успехом? Гадюка в спальне, испорченные тормоза и третий случай на днях, с лодкой, — все покушения на ее жизнь не удаются. Почему преступник не сделает свое дело получше?

Фурудатэ уставился на Киндаити диким взглядом, расширив ноздри, лоб его взмок от пота. Наконец он прошептал хриплым голосом:

— Господин Киндаити, я вас не понимаю. О чем вы…

Киндаити медленно покачал головой.

— Все вы понимаете, господин Фурудатэ. Вы понимаете, но отрицаете это. Я знаю, что вы тоже должны были прийти к выводу, что человек, который бросил гадюку в спальню, человек, который испортил тормоза, человек, который пробуравил дыру в лодке и заткнул ее замазкой — не кто иной, как сама Тамаё.

— Но для чего? Зачем ей все это?

— Чтобы подготовить почву для будущих событий.

— Будущих событий?

— Тройного убийства Киё, Такэ и Томо.

Фурудатэ вспотел еще сильнее, пот сбегал со лба по щекам многочисленными ручейками. Даже не пытаясь вытереть лицо, он вцепился обеими руками в плетеное кресло, словно чтобы не выпрыгнуть из него.

— Тройное убийство Киё, Такэ и Томо? Кто, по-вашему, собирается убить их? И как все это связано с несчастными случаями с Тамаё?

— Выслушайте меня спокойно, господин Фурудатэ. Тамаё подарили огромное состояние. Ей завещали громадную власть. Но к этому добавлено некое условие: она должна выйти за Киё, Такэ или Томо — то есть если все трое не умрут или не откажутся на ней жениться. Последняя возможность, конечно, совершенно невероятна. Тамаё на редкость красива, и, больше того, тот, кто женится на ней, обретет огромное состояние и власть клана Инугами — нужно быть сумасшедшим или дураком, чтобы отказаться от такого брака. Уже сегодня, в той комнате, где мы все сидели, я собственными глазами видел, как Томо прямо-таки рванулся к Тамаё. Значит…

— Значит? — отозвался Фурудатэ. Он словно бросил вызов Киндаити.

— Значит — что будет, если Тамаё не нравятся все трое? Или если у нее есть другой возлюбленный? Давайте предположим, что Тамаё не хочет выходить ни за кого из этих троих, но, конечно, она не хочет потерять и состояние Инугами. А ведь Тамаё ничего не получит, если эти трое не умрут. Итак, она решает убить их, одного за другим, и подстроила все эти несчастные случаи, чтобы сыграть роль еще одной предполагаемой жертвы, когда убийства действительно произойдут.

— Господин Киндаити… — Фурудатэ дышал часто, словно поперхнулся красной горячей массой. Наконец возмущенно выговорил: — Вы ужасный человек. Как можно держать такие страшные мысли в голове? Неужели все люди вашей профессии столь подозрительны?

Киндаити грустно улыбнулся и покачал головой.

— Это не подозрительность. Я просто рассматриваю вероятность такого сценария. С тем же успехом мы можем рассмотреть вероятность противоположного. Скажем, странные происшествия с Тамаё на самом деле не являются притворством или обманом с ее стороны, но кто-то действительно пытается убить ее. В таком случае, кто является преступником и что он или она задумал?

— Хорошо, — повторил Фурудатэ, — кто же в таком случае является преступником?

— В таком случае все трое мужчин — Киё, Такэ и Томо — попадают под подозрение. Иначе говоря, если один из них не уверен, что сможет заполучить Тамаё, станет ли он сидеть сложа руки и спокойно наблюдать, как Тамаё выбирает мужа из двух остальных? Как только Тамаё станет женой одного, двое полностью лишатся наследства Инугами. Вот и выходит: убить Тамаё значит получить по крайней мере хоть какие-то деньги.

— Вы страшный человек, господин Киндаити. Страшный. Однако все это лишь фантазия. Только в романах человек может быть столь хладнокровен.

— Нет. Этот человек, он или она, уже показал свое хладнокровье. Вспомните, кто-то ведь преспокойно убрал господина Вакабаяси. Кстати, если мы продолжим рассматривать сценарий, о котором я говорю, то не только Киё, Такэ и Томо подпадают под подозрение, но также их родители и даже сестра Такэ. Добившись того, чтобы их сын или брат наверняка получил долю в наследстве, они сами тоже получают долю. И тогда встает вопрос: у кого из них была такая возможность — подбросить гадюку в спальню Тамаё, испортить ее машину и пробуравить лодку? Имеются ли у вас какие-нибудь соображения на этот счет, господин Фурудатэ?

Фурудатэ снова с ужасом и в полном смятении уставился на Киндаити.

— Так, господин Фурудатэ, я вижу, у вас в голове вертится имя. Кто это?

— Нет-нет, не знаю. А у кого была такая возможность? Она была у всех.

— У всех?

— Да, за исключением Киё, который только что вернулся. Господин Киндаити, все члены семьи ежемесячно собирались здесь, в Насу, чтоб совершать поминальный обряд по Сахэю. Разумеется, они приезжали не для того, чтобы почтить старика. Они приезжали сюда раз в месяц потому, что хотели выяснить, что собираются делать другие, и потому, что никто из них не желает потерпеть поражение. А происшествия с Тамаё всегда случались, когда они были здесь. На этот раз тоже…

Киндаити присвистнул и энергично почесал в затылке.

— Это д-действительно очень интересное д-дело, г-господин Фурудатэ. Кто бы ни был этот злоумышленник, загадку он загадал нам непростую.

Киндаити задумался, отчаянно ероша волосы, отчего шевелюра его совсем встала дыбом. Наконец, вспомнив о присутствии Фурудатэ, он повернулся к адвокату, который изумленно взирал на него, и робко улыбнулся.

— Пожалуйста, простите меня, — засмеялся он. — Это у меня такая привычка, когда я волнуюсь. Надеюсь, вы не обиделись. В общем, как я уже сказал, мы рассматриваем две вероятности — вероятность того, что странные происшествия с Тамаё являются инсценировками, и вероятность, что они не являются таковыми. Кстати, если последняя верна, тогда есть еще один серьезный подозреваемый. А вот был ли у него шанс прочесть завещание, это другой вопрос.

— Кто это?

— Сизума Аонума.

Фурудатэ тихонько ахнул.

— Оставим в стороне вопрос, был ли у него такой шанс или нет, но он больше, чем все остальные, может желать смерти Тамаё. Если она не умрет, он вообще исключается из этой схемы наследования. У него нет возможности заставить

Фурудатэ глубоко вздохнул. Вытерев липкий лоб носовым платком, он уныло покивал головой.

— Сизума Аонума был причиной того, что в последние годы на сердце у Сахэя было столько горечи и боли. Неудивительно, что тот отвел Сизуме столь важную роль в завещании. Сизума — это… — Слова словно застряли в горле у Фурудатэ. Потом, откашлявшись, он пробормотал, почти запинаясь: — Сизума — это незаконный сын Сахэя.

Киндаити удивленно выгнул брови.

— Сын?

— Да. Единственный сын.

— Но тогда почему?.. Я имею в виду, что о нем нет ни малейшего упоминания в «Биографии».

— Разумеется. Написать об этом — значило бы выставить напоказ то, что сделали Мацуко, Такэко и Умэко — их жестокий неприглядный поступок. — Фурудатэ начал свой рассказ бесстрастным голосом, словно читая по памяти: — Сахэю было уже за пятьдесят, когда он впервые в жизни полюбил. До того у него было три любовницы, которые родили Мацуко, Такэко и Умэко, но ни к одной из них он не испытывал серьезного чувства. Он просто держал их при себе, чтобы удовлетворять свои телесные потребности. Но потом, когда ему перевалило за пятьдесят, он впервые в жизни глубоко полюбил женщину. Ее звали Кикуно Аонума, и она работала на шелковой фабрике Инугами. Говорят, она была даже моложе Мацуко. Спустя некоторое время Кикуно забеременела, отчего три дочери Сахэя впали в панику. Поскольку они были от разных матерей, они никогда, даже в детстве, не были близки. Наоборот, они постоянно враждовали и воевали друг с другом, как самые заклятые враги. Но в данном случае они объединились и направили все свои силы против Кикуно — слишком их огорчила ее беременность.

— Почему? Какое им дело до ее беременности?

Фурудатэ слегка улыбнулся.

— Разве это не очевидно? Что, если у Кикуно будет мальчик? Сахэй был совершенно опьянен ею, и если бы она подарила ему сына, которого он всегда хотел, он мог вступить с ней в законный брак. И тогда мальчик отобрал бы у них все состояние Инугами.

— Понятно. — Киндаити поборол подступающую дрожь. Он кивнул медленно и серьезно.

— Поэтому три дочери заключили союз и начали травить Кикуно, мучить ее, и делали это со всей яростью и жестокостью самым неподобающим образом. В конце концов Кикуно не выдержала. Она решила, что, если так будет продолжаться, эти трое замучат ее до смерти. И она ушла. Мацуко, Такэко и Умэко возликовали, но потом, после ухода Кикуно, выяснилось, что Сахэй передал ей три реликвии Инугами: топор, цитру и хризантемы.

— Да, я хотел спросить об этом. Что это за топор, цитра и хризантемы?

— С вашего разрешения, об этом чуть позже. В завещании говорится, что эти реликвии Инугами означают право на получение наследства. Сестры узнали, что Сахэй отдал их Кикуно и сказал ей, что, если у нее родится сын, она может вернуться с этими реликвиями и предъявить свои права. Неудивительно, что сестры впали в еще большую панику. Узнав, что Кикуно действительно благополучно родила мальчика, они не смогли совладать со своей яростью и, точно демоны из преисподней, бросились к ней. Кикуно еще не оправилась после родов, а они заставили ее подписать заявление, что Сахэй не был отцом ребенка. Потом, отобрав три реликвии, победоносно вернулись домой. Вот почему в последние годы с Мацуко, Такэко и Умэко Сахэй был холоден как лед.

Киндаити вспомнил злобные лица трех женщин. А представив себе, какими они были в молодости, когда у них было еще больше злобы и сил, он почувствовал, как по спине побежали мурашки.

— Понятно. Что случилось с Кикуно и ребенком?

— Ну, эти ужасные события, конечно же, произвели на Кикуно сильнейшее впечатление. Она подписала это заявление, но кто знает, как еще ей могут навредить? И вот она взяла ребенка, Сизуму, и исчезла бесследно. Даже теперь мы понятия не имеем, где мать и сын. Если Сизума жив, ему должно быть двадцать девять, столько же, сколько Киё.

Фурудатэ кончил свой рассказ и тяжко вздохнул.

Смутная мысль мелькнула в голове Киндаити. А что, если завещание Сахэя с самого начала писалось с ужасающим умыслом? Не нарочно ли старик сотворил такое странное завещание, чтобы вызвать разлад между Мацуко, Такэко и Умэко — кровавую вражду, которая будет длиться годы и годы? Киндаити обдумывал услышанное, подавленный тяжкими мыслями, но в конце концов, вынув ручку и бумагу, начал набрасывать фамильное древо Инугами. Долго он сидел, глядя на эту схему, словно в ней можно было отыскать разгадку.

Итак, вот что стало отправной точкой ряда загадочных убийств, произошедших в клане Инугами. Занавес поднялся, начался первый акт этой кровавой трагедии.

Таинственная обезьяна

Необычное завещание Сахэя быстро стало горячей темой для алчных журналистов. Благодаря усилиям некоего агентства новостей вся страна узнала из газет о содержании завещания и непримиримой вражде, которую оно породило в семье. Разумеется, центральные ежедневники не уделяли большого места столь частному делу, зато страницы всех без исключения второ- и третьеразрядных газетенок были заполнены сенсационными, лживыми и тенденциозными материалами на эту тему. В результате вопрос о наследовании состояния Сахэя Инугами перестал быть местной проблемой, но разросся до масштабов общенациональных. Всякий, кого хоть что-то интересовало, с любопытством следил за развитием событий, и все гадали, кого же эта Тамаё Нономия выберет в мужья. А многие даже бились об заклад и делали ставки на того или другого.

Между тем вилла Инугами, оказавшись в центре всенародного внимания, по-прежнему безмолвная, как будто вымершая, стояла у озера Насу. Такэко и Умэко с их семьями все еще оставались там, но с Мацуко и Киё почти не общались. И все они, когда случалось им встретиться на нейтральной территории, пытались понять, что на уме у других. В доме назревало четыре тайфуна, при этом связанных между собой сложнейшим переплетением интересов — Мацуко с Киё, семья Такэко, семья Умэко и Тамаё. Невозможно представить себе, в каком ужасном положении оказалась Тамаё. Мацуко, Такэко, Умэко с их семьями ненавидели друг друга как заклятые враги и, несмотря на это, были едины в своей ненависти к Тамаё. Но никто

Само собой разумеется, что, науськанные своими родителями, Такэ и Томо ежедневно являлись к Тамаё с изъявлениями своего ей почтения. Такэ — воплощенное чванство — с самого начала демонстрировал полную уверенность в себе и не рассыпался в явно лживых комплиментах, зато хитрец и пролаза Томо вилял, как собака, хвостом — того и гляди, отвалится. Он бегал вокруг Тамаё, засиживался допоздна и вежливо скулил, стараясь снискать ее расположение.

А Тамаё была великолепна. Хотя всем своим существом она чувствовала ненависть семьи, и проклятия, посылаемые на ее голову, ощущались ею, как разряды электрического тока, все же это ее словно бы не касалось. Она оставалась изящной и благородной, и ее отношение к самоуверенному Такэ и к изворотливому Томо после оглашения завещания почти или даже вовсе не изменилось, разве что теперь она никогда не забывала держать Макаку поблизости, когда кто-то из них посещал ее в ее комнатах.

Тамаё не чуралась и Киё с его маской. Поскольку он по собственному почину никогда не приходил навестить ее, она время от времени заходила в его комнату, и встречи эти, по слухам, были необычайно странными. И опять-таки Тамаё в таких случаях сопровождал Макака. Да и Киё, принимая Тамаё, никогда не бывал один, всякий раз рядом с ним оказывалась его мать. Таким образом, встречи Киё и Тамаё всегда проходили в присутствии Мацуко и Макаки. Это, разумеется, не способствовало беседе, и то и дело наступало неловкое молчание.

Киё, очевидно понимая, насколько он отвратителен в своей злобной маске, по большей части отмалчивался. Говорила Тамаё. Но когда в ее словах звучал хотя бы намек на вопрос или они касались прошлого Киё, Мацуко тут же вмешивалась и отвечала за сына, ловко и ненавязчиво переводя разговор на другую тему. И всякий раз Тамаё явно бледнела и порой вздрагивала.

Так она и жила в одном доме с Такэ и Томо, которые жаждали поскорей заручиться ее любовью, и только присутствие Макаки спасало ее от беды. Самым простым и быстрым способом овладеть Тамаё было, если понадобится, насилие — оба этих человека имели достаточно подлости, чтобы решиться и на такое. Не раз они готовы были сделать ей похотливые предложения. Останавливало их только присутствие Макаки. Попытайся кто-нибудь из них совершить что-либо неподобающее, безобразный великан, без сомнения, сломал бы ему шею.

— Вы хотите кое-что узнать о Макаке? — Так Фурудатэ начал рассказ об этом таинственном человеке. — Это, разумеется, не настоящее его имя. Вы сами видели, внешне он совершенная обезьяна, вот его и прозвали так, когда он был еще мальчишкой. Прозвище прилипло к нему и стало его настоящим именем. Я и сам уже не помню, как его зовут по-настоящему. Он осиротел в раннем детстве, и мать Тамаё из жалости взяла его на воспитание. Да, они с Тамаё росли вместе с очень раннего возраста. И когда родители Тамаё умерли, а Сахэй взял ее в дом Инугами, Макака пришел с ней. У него не все в порядке с головой, но он слепо предан Тамаё и служит ей с абсолютной преданностью. Он готов на все, чего бы она ни попросила. Если она прикажет ему убить, он сделает это с радостью.

Последние слова сорвались с губ Фурудатэ, похоже, нечаянно. Он просто хотел подчеркнуть, насколько Макака предан Тамаё. Но едва они были произнесены, как и говоривший и слушающий, словно их нежданно разбудили, подняли глаза и посмотрели друг на друга.

Фурудатэ, явно сожалея о сказанном, неловко кашлянул, а Киндаити, желая его успокоить, переменил тему разговора.

— Кстати, я слышал, что именно Макака ухаживает за хризантемами в поместье Инугами.

— О да, вы их видели? Этот человек, может, и не слишком умен, но что касается выращивания хризантем — тут он замечательно талантлив. Отец Тамаё, жрец в святилище Насу, обучил его этому делу — а хризантемы почитаются реликвией не только в святилище Насу, но и в клане Инугами. Помните: топор, цитра и хризантемы?

— Пожалуйста, расскажите, что за история связана с тремя этими предметами? Имеют ли они отношение к святилищу Насу?

— Да. Топорикёки, которым колют дрова; цитракотоо тринадцати струнах; и хризантемакику. Изначально это были три священных предмета святилища Насу. Понимаете, если произнести эти слова слитно, получается —ёкикотокику— «пришли благие вести». Сколько помню, так звучал семейный девиз Кикугоро, известного актера Театра кабуки. Однако уверен, что реликвии святилища Насу не имеют никакого отношения к Театру кабуки или актерству. Дайни Нономия — благодетель Сахэя и дед Тамаё, как вам известно, — решил, что это словосочетание благоприятно, и заказал кузнецу выковать золотой топор, цитру и хризантему, сделав их священными реликвиями святилища. А уже потом, когда Сахэй открыл свое дело, Дайни подарил их ему, а с ними и сам девиз в знак благопожелания. Так они стали наследными реликвиями клана Инугами.

— И где они теперь?

— Хранятся в Фонде Инугами. В конце концов, когда Тамаё выйдет замуж за Киё, Такэ или Томо, реликвии перейдут к ее мужу. А сами реликвии — это маленькие золотые миниатюрки, размером чуть больше пяди каждая.

Фурудатэ продолжал, хмурясь:

— Так оно и есть — топор, цитра и хризантемы изначально принадлежали Дайни, и мне кажется, я понимаю, почему старик Инугами пожелал, чтобы по его смерти они вернулись к потомку Дайни. Однако все чрезвычайно усложнилось — теперь весь капитал и вся недвижимость Инугами связаны с этими предметами. Поневоле задаешься вопросом, благие ли вести оставил по себе Сахэй? — со вздохом пробормотал Фурудатэ.

Киндаити, раздумывая, проговорил:

— Понятно. Значит, есть звукосочетание топор — цитра — хризантемы —ёкикотокику, — а сами вещицы ничего не значат, лишь символизируют право наследования богатств Инугами.

— Вот именно. Реликвии позолочены, но это всего лишь накладное золото, так что стоят они совсем недорого. Значимость их в том, что они собой олицетворяют, — закивал головой Фурудатэ.

Однако теперь, оглядываясь назад, мы понимаем, что вывод этот был очень далек от истины, потому что топор-цитра-хризантемы —ёкикотокику— сами эти слова впоследствии потрясут их своим ужасающим смыслом.

Ёкикотокику. Этот благоприятный девиз действительно помогал клану Инугами, пока Сахэй был жив. Защищал ли он его по-прежнему своей силой теперь, когда старик умер? Нет, оглядываясь

— Кстати, какова вероятность того, что вы отыщете Сизуму Аонума?

— Не знаю. Еще до оглашения завещания я приказал искать его по всей стране, но пока что никаких следов мы не нашли. Даже если он благополучно вырос, кто же может знать, пережил ли он войну, которая только что закончилась?

Возможно, демоны преисподней были в проказливом настроении, но внезапно Киндаити поразила необыкновенная мысль. Смущенный явной смехотворностью своей идеи, он все же не мог выбросить ее из головы.

— Господин Фурудатэ, вы сказали, что Макака сирота, да? И одного возраста с Сизумой. Хорошо ли известна история семьи Макаки?

Услышав вопрос Киндаити, Фурудатэ выпучил глаза от ужаса. Некоторое время он смотрел на Киндаити, потом воскликнул:

— Что такое вы говорите, господин Киндаити? Вы хотите сказать, что Макака — это Сизума? Вот уж нелепость.

— Без сомнения, вы правы. Эта мысль промелькнула у меня в голове — только и всего. Нет, я с радостью беру назад свой вопрос. Сегодня я никак не могу сосредоточиться. Я просто подумал: а не мог ли Сахэй попросить мать Тамаё воспитать его незаконного ребенка? Но, разумеется, если бы это было так, кто-нибудь об этом давным-давно проведал бы.

— Вот именно. И потом, я не раз уже говорил вам — Сахэй был необычайно хорош собой. Кикуно тоже, хотя я никогда не встречался с ней, должна была быть хорошенькой, если учесть, что Сахэй потерял из-за нее голову. Эти двое никак не могли произвести на свет столь уродливого ребенка, как Макака. Он просто садовник — мастер выращивания хризантем, который не блещет умом. А сейчас он с головой ушел в создание хризантемовых кукол.

— Хризантемовых кукол? — скривился Киндаити.

— Ну, вы же знаете, это такие куклы, у которых кимоно и все прочее делается из хризантем разных цветов. Однажды Макака по приказанию Сахэя сделал целую группу хризантемовых кукол, представляющих сцены из жизни Сахэя. У него в памяти, наверное, это как-то запечатлелось, потому что он все время твердит, что в этом году снова займется куклами, хотя, конечно, не с таким размахом, как в тот раз. Вообще, если Макаку не сердить, он ничего — ни пользы от него, ни вреда. Но знаете, сейчас, размышляя об этом, я вдруг понял, что совершенно ничего не слышал о его семье. Так что я выясню обстоятельства его рождения, чтобы у вас не осталось никаких сомнений.

И лицо у Фурудатэ тоже постепенно стало тревожным.

Молебный отпечаток руки

Пятнадцатое ноября — спустя полмесяца со дня возвращения Киё и почти целый месяц с приезда Киндаити в Насу, — день, когда впервые пролилась кровь Инугами, день, когда дьявол взялся за дело. Однако сначала следует рассказать о событиях, которые, возможно, были прелюдией к смерти, потом уж о самом убийстве.

Вытащив, как обычно, плетеное кресло на балкон, Киндаити сидел, погруженный в размышления и почти клюя носом.

— Господин Киндаити, к вам гость, — ворвался в его сонные мысли голос служанки.

Было около трех часов пополудни.

— Гость? Кто?

— Господин Фурудатэ.

— Если это господин Фурудатэ, попросите его подняться наверх.

— Нет, он ждет вас в машине. Он говорит, что куда-то едет и хотел бы, чтобы вы поехали с ним, если вы не возражаете.

Киндаити выпрыгнул из кресла. Сменив халат на поношенное кимоно и хакама, он набросил на свои спутанные волосы шляпу, измятую до неузнаваемости, и бросился к парадному входу гостиницы. У входа стояла машина, из окна которой высовывал голову Фурудатэ.

— Извините, что заставил вас ждать. Куда мы едем? — Рысцой подбежав к машине, Киндаити беззаботно поставил ногу на подножку и застыл изумленный. Фурудатэ был не один. С ним в машине сидели коренастый Такэ и похожий на лису Томо. — А, здравствуйте. Не знал, что вы тоже едете.

— Садитесь, садитесь, — сказал Фурудатэ, пересев на откидное сиденье и уступив Киндаити место рядом с Томо.

Машина рванула с места.

— И куда мы едем? — спросил Киндаити.

— В святилище Насу.

— В святилище? Для чего?

— Позвольте мне рассказать об этом, когда мы туда прибудем.

Очевидно, в присутствии шофера Фурудатэ не хотел отвечать и неловко закашлялся. Такэ сидел молча, скрестив руки, сердито сжав губы, а Томо непрерывно качал ногой и, отвернувшись к окну, что-то насвистывал. Томо качал ногой, машину трясло, а Киндаити ерзал на своем сиденье.

Святилище Насу расположено километрах в четырех от центра города. Они уже выехали за пределы города и мчались вдоль голых тутовников. За тутовниками простирались рисовые поля, но урожай уже был убран, вода спущена, и черная стерня торчала из грязи. Еще дальше, за рисовыми полями, можно было рассмотреть озеро, его вода блестела, как зеркало. От него порывами дул колючий студеный ветер. Вот-вот в район Синсю придет зима. Вершина Фудзи, возвышаясь вдали над тутовниками, была уже бела от снега.

В скором времени машина остановилась перед большими непритязательными воротами.

Святилище Насу имеет долгую и славную историю. Высокие криптомерии раскинулись над его просторными садами, и ряды его каменных фонарей поросли мхом. Ступая по дорожке, усыпанной галькой, хрустящей под ногами, Киндаити впитывал бодрящую атмосферу этого места. Такэ, как всегда, недовольно хмурился, глаза Томо бегали по сторонам, и все молчали. Наконец подошли к конторе святилища.

— Здравствуйте. Услышал машину и решил, что это, скорее всего, вы. — Человек средних лет в белом кимоно и бледно-желтых хакама вышел из конторы. Коротко остриженный и в очках с металлической оправой, он казался непримечательным, но, как вскоре узнал Киндаити, это был Тайскэ Ояма, жрец святилища Насу.

Жрец провел их в глубину здания, в сверкающую чистотой комнату о восьми татами. Посреди комнаты жаром дышала жаровня. А сад за окном, полный великолепных цветущих хризантем, наполнял воздух слабым ароматом.

Едва успели усесться и обменяться приветствиями, как Томо нетерпеливо наклонился вперед и сказал:

— Господин Ояма, не хочу вас торопить, но не могли бы вы показать нам то, ради чего мы пришли?

Жрец с сомнением взглянул на Киндаити.

— А этот господин?..

— О, не стоит беспокоиться по поводу господина Киндаити, — вмешался Фурудатэ. — Это господин Коскэ Киндаити, он помогает нам во всем этом деле. А теперь, если уж этим двум господам так не терпится, не могли бы вы?..

— Да, разумеется. Пожалуйста. Подождите минутку здесь.

Жрец вышел и вскоре вернулся,

— Это свиток господина Такэ, а это ваш, господин Томо.

— Нас не интересуют наши свитки. Покажите свиток Киё, — раздраженно поторопил его Томо.

— Вот свиток господина Киё. Прошу вас, взгляните.

Угрюмо сжав зубы, Такэ принял свиток у жреца, развернул и стал рассматривать, потом быстро передал его Томо. Шириной свиток был в две пяди и длиной в три, и руки Томо, когда он перенимал свиток у Такэ, заметно дрожали.

— Такэ, ты уверен, что это свиток Киё, а? — спросил Томо.

— Совершенно. Почерк по верхнему полю принадлежит деду, и, без сомнения, это подпись Киё.

— Хорошо. Взгляните, господин Фурудатэ.

Когда Томо передал свиток адвокату, Киндаити, сидевший рядом с ним, наконец смог рассмотреть его. То, что он увидел, его поразило.

На белом шелке свитка была отпечатана ладонь правой руки. По верхнему полю каллиграфической кистью было начертано: «Удача в сражении», а в левом написано «6 июля 1943, Киё Инугами, 23 года, мужчина, родился в год Петуха».

Отпечаток ладони принадлежал Киё — тому, кто утратил свое лицо! Тут-то Киндаити и понял, зачем они пришли в святилище, и сердце у него забилось от волнения.

— Господин Киндаити, желательно, чтобы вы тоже как следует рассмотрели это. — Фурудатэ подал свиток Киндаити.

— Да, считайте, что я его видел. Но что вы собираетесь с ним делать?

— Разве не ясно? — вскинулся Томо. — Мы собираемся выяснить, этот человек в маске, который вернулся, он на самом деле Киё или нет. Не бывает двух людей с одинаковыми отпечатками пальцев, и отпечатки эти не меняются в течение всей жизни. Даже вам это должно быть известно.

Киндаити наблюдал, с какой алчностью говорит Томо — это была алчность зверя, который заметил свою жертву и облизывается в предвкушении. Лоб Киндаити покрылся липким холодным потом.

— Чего я не понимаю, так это откуда в святилище взялся отпечаток руки?

— В этой части страны, господин Киндаити, — принялся объяснять Фурудатэ, — есть такой обычай: всякий, кто идет на войну, приходит в это святилище и оставляет вощеную дощечку с отпечатком своей ладони как молитву об удаче в сражении. Господин Такэ и господин Томо, как и господин Киё, поступили так же, но они настолько тесно связаны со святилищем Насу, что оставили вместо дощечек эти свитки. Они хранились в святилище, и мы совершенно забыли о них, но господин Ояма вспомнил и был так любезен, что дал знать об этом господину Такэ и господину Томо, на тот случай, если это может быть полезным.

— Господин Ояма дал знать им?

Заметив, что Киндаити искоса глянул на него, жрец заволновался.

— Да… ну, на самом деле… поскольку о господине Киё после его возвращения ходят слухи, я подумал, что так будет лучше, если что-то удастся проверить…

— Значит, вы все подозреваете, что этот человек не настоящий Киё?

— Конечно. Как мы можем доверять человеку, у которого лицо разворочено? — сказал Томо.

— Но его мать, госпожа Мацуко, заявляет совершенно…

— Господин Киндаити, вы не знаете мою тетку. Если Киё мертв, она не задумываясь найдет ему замену. Она не желает, чтобы Такэ или я завладели состоянием Инугами. Ради этого она готова на все, даже принести клятву, что самозванец — ее настоящий сын.

По спине у Киндаити пробежал холодок.

— Итак, господин Фурудатэ, прошу вас написать ваше имя рядом с отпечатком этой ладони. Господин Киндаити, вы тоже, если не возражаете. Мы хотим взять свиток с собой, получить оттиск руки этого человека в маске, а потом сравнить оба отпечатка, и вовсе не хотим, чтобы кто-либо обвинил нас в обмане. Прошу вас, распишитесь здесь как свидетель.

— Но… но что, если Киё откажется дать вам отпечаток своей руки?

— Ха, он не откажется, — наконец пошевелился и подал голос Такэ. — Пусть попробует — я его заставлю силой. — Голос его не походил на человеческий, но был ревом зверя, у которого кровь капает с клыков.

Недобрая весть

Шестнадцатое ноября. В то утро Киндаити заспался, как никогда. И хотя было уже начало одиннадцатого, он все еще нежился между простынями на своем хлопчатобумажном матрасе. Заспался он потому, что накануне вечером лег поздно.

Накануне, заполучив отпечаток руки Киё в святилище Насу, Такэ и Томо грозились, что, вернувшись на виллу, получат отпечаток ладони у человека в странной маске и наверняка выяснят, тот ли он на самом деле, за кого себя выдает. Они просили Киндаити присутствовать при этом в качестве свидетеля, но тот отказался. Если бы что-нибудь, требующее его профессиональных услуг, уже произошло с кем-либо из членов семьи Инугами, он поступил бы иначе, а так он не хотел совать нос в их личные дела, рискуя вызвать недоверие любого, не важно, кого из них, — нет, это ему ни к чему.

Массивный Такэ тут же с этим согласился:

— Ладно. Ничего страшного, у нас есть господин Фурудатэ.

Но лиса Томо настаивал:

— Но если под вопросом окажется подлинность этого свитка, вы подтвердите, что мы взяли его из святилища Насу, не так ли?

— Разумеется. Раз моя подпись стоит там, где я ее поставил, я не отступлюсь. Кстати, господин Фурудатэ…

— Да?

— Мне и вправду кажется, что присутствовать при этом в качестве свидетеля было бы нехорошо с моей стороны, но мне хотелось бы как можно скорее узнать, чем все завершится. Не могли бы вы, как только у вас появится такая возможность, сообщить мне о результатах, действительно ли человек в маске — это Киё или нет?

— Хорошо. Заеду к вам на обратном пути.

Киндаити завезли в гостиницу, и машина помчалась прямиком к поместью Инугами.

Было около десяти вечера, когда Фурудатэ, верный своему слову, вошел в комнату Киндаити. Едва увидев адвоката, тот спросил:

— Что случилось? — Слишком уж мрачным было суровое лицо Фурудатэ.

Покачав головой, поверенный ответил:

— Ничего хорошего.

— Что? Что вы имеете в виду?

— Мацуко не позволила нам получить отпечаток руки Киё.

— Она отказала?

— Да, решительно. Она просто не стала слушать Такэ и Томо. И уверен, что не передумает — во всяком случае, в ближайшее время. Единственный способ заполучить отпечаток у Киё — получить его насильно, как и заявил Такэ, но не думаю, что кто-то захочет зайти так далеко. Таким образом, мы не смогли узнать ничего определенного.

У Киндаити екнуло сердце.

— Но… но… — Он облизнул пересохшие губы. — Но это лишь усилит подозрения Такэ и Томо.

— Именно так.

Фурудатэ мрачно вздохнул и, словно отплевываясь, начал рассказывать Киндаити о событиях этого вечера. Слушая адвоката, Киндаити смог живо нарисовать в воображении всю сцену.

Все произошло в той же комнате в двенадцать татами, где оглашалось завещание. Весь клан Инугами собрался перед фотографией Сахэя, стоявшей на простом деревянном алтаре, — Киё, в своей жуткой гуттаперчевой маске, и Мацуко, а напротив них сидели полукругом Такэ, Томо, их родители и сестра Такэ. Там же сидели Фурудатэ и Тамаё.

Свиток, привезенный из святилища Насу, был положен перед Киё вместе с пустым листом бумаги, тушечницей с красной тушью и кистью. Маска не позволяла разглядеть выражения его лица, но легкое дрожание его плеч обличало волнение. Все члены семьи вперили взгляды в маску, и глаза их были полны подозрения и ненависти.

— Итак, тетя Мацуко, вы говорите, что решительно запрещаете Киё сделать оттиск своей руки? — после затяжного, чреватого грозой молчания заговорил Такэ. Это был рев зверя, у которого кровь капает с клыков.

— Решительно, — сдавленным голосом отвечала Мацуко. Потом, сверкая глазами, она оглядела остальных присутствующих. — Это возмутительно. Пусть лицо у него изменилось, но не может быть никаких сомнений — это Киё. Я это гарантирую — я его мать, и мне ли не знать его. Какое еще нужно доказательство? А вы ходите и слушаете эти смехотворные слухи. Нет, я запрещаю. Я этого не потерплю.

— Но, Мацуко, — вмешалась в разговор сидевшая рядом Такэко, мать Такэ. Это был спокойный, тихий голос, но вибрирующий от преизбытка злобы. — Тем более Киё должен сделать оттиск руки. Нет, я не хочу сказать, что сомневаюсь в том, что это он. Но эти сплетни, от них так просто не избавишься. Вот я и думаю, для пресечения этих глупых слухов будет лучше, если Киё даст нам отпечаток своей руки — нет ничего проще. Умэко, ты как полагаешь?

— Согласна с Такэко. Если ты и Киё сейчас откажетесь, у людей появится лишний повод для недоверия. Скажите все, разве это не так?

— Именно так, — вступил в разговор муж Такэко Тораноскэ. — И не только у посторонних. Если вы с Киё будете упорствовать, у нас тоже могут возникнуть кое-какие подозрения. Кокити, а ты что скажешь?

— Д-да, это верно, — как-то испуганно заикаясь, заговорил Кокити, муж Умэко. — Конечно, не хочется верить, что члены нашей семьи… Но если Мацуко и Киё будут продолжать в том же духе, нам…

— …поневоле придется поверить, что вам есть что скрывать, — договорила Такэко с ядовитой усмешкой.

— Молчите! Молчите! Молчите! — вскричала тут Мацуко, и голос ее дрожал от ярости. — Понимаете ли вы, что вы говорите? Киё, по крайней мере на данный момент, глава клана Инугами. Если бы отец не написал такого смехотворного завещания, вся слава и состояние Инугами достались бы одному Киё. Он глава клана. В старые дни он был бы вашим хозяином и повелителем. А вы, Такэ и Томо, вы были бы всего лишь его вассалами, и все же… все же вы… Как вы смеете требовать у него оттиска руки, отпечатков его пальцев, словно у какого-нибудь преступника? Нет, я ни за что не позволю сыну участвовать в такой мерзости. Ни за что и никогда. Киё, идем отсюда, здесь нам нечего делать.

Мацуко вскочила.

Лицо Такэ исказила гримаса ярости.

— Стало быть, тетя Мацуко, вы решительно отказываетесь…

— Самым решительным образом! Идем, Киё.

Киё в маске неуверенно поднялся. Мацуко взяла его за руку.

— В таком случае, тетя Мацуко, мы… — скрипнув зубами, злобно бросил Такэ вслед уходящим Мацуко и Киё, — в таком случае мы отказываемся считать этого человека за Киё.

— А это как вам угодно!

Ведя человека в маске за руку, Мацуко, тяжело ступая, удалилась за раздвижную дверь.

— Хм. — Услышав отчет Фурудатэ о происшедшем, Киндаити принялся отчаянно ерошить волосы. — Безвыходное положение.

— Воистину, — мрачно согласился Фурудатэ. — Совершенно непонятно, почему Мацуко так упорно отказывается. Правда, Такэ мог бы подойти к этому делу поделикатней. Он ведь с самого начала обращался с Киё как с преступником. А Мацуко — гордая, вот она и разъярилась. И поскольку она из тех, кто ничего не слышит, когда заупрямится, думаю, она сама ничего не могла с собой поделать. Но в таком случае… если это настоящий Киё — а я, безусловно, уверен, что это так, — было бы гораздо лучше, если бы она повела себя по-людски и дала бы им то, чего они хотят.

— Иначе говоря, реакцию Мацуко можно объяснить двумя способами. Либо обращение Такэ и Томо обидело ее и заставило заупрямиться, либо, как подозревают Такэ и Томо, этот человек в маске — не Киё, и, больше того, Мацуко это знает.

Фурудатэ с мрачным видом кивнул.

— Безусловно, я бы предпочел первый вариант, но пока Мацуко не уступит и мы не получим отпечатков пальцев Киё, я не смогу выбросить из головы и второй — это ужасное подозрение, как бы омерзительны сами по себе ни были подобные мысли.

Разговор с Фурудатэ затянулся почти до полуночи. Вскоре после его ухода Киндаити улегся, однако и погасив свет, долго лежал не смыкая глаз. Фантастическая фигура человека в гуттаперчевой маске и отпечаток правой руки на шелковом свитке плавали перед ним в темноте, не давая уснуть.

Вдруг пронзительно зазвонил телефон, еще с вечера поставленный в изголовье, и Киндаити мгновенно проснулся. Лежа ничком под одеялом, он подтянул к себе телефон и поднес трубку к уху. Звонил дежурный от стойки у входа.

— Комната номер семнадцать? Господин Коскэ Киндаити? Звонок от господина Фурудатэ.

— Да, пожалуйста, соедините.

Тут же раздался голос Фурудатэ:

— Алло? Господин Киндаити? Простите, что разбудил вас, прошу вас приехать… как можно скорее… немедленно.

Голос Фурудатэ был необычайно высок и дрожал. Сердце у Киндаити замерло.

— Приехать? Куда приехать?

— На виллу… виллу Инугами. Я вышлю за вами машину. Пожалуйста, приезжайте прямо сейчас.

— Хорошо, я понял. Господин Фурудатэ, что-то произошло?

— Да, произошло. Произошло нечто ужасное. Предсказание Вакабаяси сбылось, и… и… самым необычным способом. Во всяком случае, прошу вас, приезжайте немедленно. Вы все поймете, когда приедете. До встречи.

Раздался громкий щелчок — Фурудатэ бросил трубку. Киндаити вскочил и, открыв одну из ставней, выглянул наружу. Было темно и облачно, словно серая вуаль опустилась на мир, и холодный дождь траурно ударял по

Сад хризантем

Как частному детективу Киндаити приходилось заниматься всевозможными делами, и на своем веку он повидал немало жутких трупов — материала, из которого ткутся ночные кошмары. Расследуя хондзинские убийства и дело на острове Гокумон, он видел новобрачных, плавающих в собственной крови после первой брачной ночи, и тело молодой девушки, висящее вверх ногами на сливовом дереве, и ее мертвую сестру, которую задушили внутри огромного храмового колокола. В деле «Лунатика» он видел трупы мужчины и женщины с отрубленными головами, а в деревне Яцухака стал свидетелем отравления либо удавления множества людей. И Киндаити стал нечувствителен к трупам, какой бы ужасающий вид они ни имели, но это необычайнейшее убийство в клане Инугами все же повергло его в шок.

Машина из поместья Инугами прибыла вскоре после звонка Фурудатэ, Киндаити как раз успел проглотить миску риса и спуститься вниз. По дороге на виллу он попытался вытянуть что-нибудь из шофера, но либо ему было приказано держать язык за зубами, либо он действительно мало что знал, — во всяком случае, толку от этих расспросов было немного.

— Правда, господин, сам почти ничего не знаю. Слышал, будто кого-то убили, но понятия не имею, кого. Как бы то ни было, все поместье в страшном волнении.

Машина вскоре остановилась у парадных ворот. Полиция, очевидно, уже прибыла, потому что полицейский в форме и детективы в штатском с мрачными лицами сновали туда-сюда. Фурудатэ уже спешил навстречу.

— Господин Киндаити, слава Небу, вы приехали. Вот оно и произошло, в конце концов это произошло… — Он был в таком возбуждении, что не смог продолжить, только схватил Киндаити за руку.

Киндаити недоумевал, что могло так расстроить этого обычно владеющего собой адвоката.

— Господин Фурудатэ, так что же случилось…

— Пойдемте. Сами увидите. Это ужасно… просто ужасно… ни один человек в здравом уме… нужно быть безумцем или самим дьяволом. Кому понадобилось так жутко шутить…

Фурудатэ говорил несвязно. С выпученными налитыми кровью глазами он походил на одержимого, и казалось, сейчас на губах у него выступит пена, а рука, вцепившаяся в запястье Киндаити, была обжигающе горячей. Киндаити хранил молчание, пока его наполовину вел, наполовину тащил вперед Фурудатэ. От ворот к парадным дверям тянулась длинная подъездная аллея. Но Фурудатэ спешил не туда, а через боковые ворота в сад.

Вилла, построенная поначалу, когда Сахэй убедился, что его компания крепко стала на ноги, была совсем небольшой. Но позже, когда дело Инугами разрослось и Сахэй разбогател, он принялся скупать землю вокруг и воздвигать все новые постройки, пока в конце концов усадьба не превратилась в сложный комплекс из множества флигелей. Это был настоящий лабиринт, и Киндаити, будь он один, наверняка бы здесь заблудился.

Однако Фурудатэ, очевидно, ориентировался здесь прекрасно, он уверенно увлекал Киндаити все глубже и глубже в сад. Наконец, миновав сад в европейском стиле, они вошли в японский внутренний сад, по которому рыскала в поисках чего-то толпа промокших под дождем полицейских.

Этот сад они тоже пересекли и миновали изящную бамбуковую калитку — и тут глазам Киндаити открылся великолепный сад хризантем. Хотя Киндаити не был склонен к любованию подобными вещами, но даже он не мог не подивиться его пышности.

По ту сторону чисто выметенной площадки из белого песка стояло изысканное строение, вероятно, чайный домик. Его окружали ряды хризантем, укрытых решетчатым экраном.

Крупные цветы разных сортов — помпонные, плакучие, игольчатые — наполняли намокший сад своим ароматом.

— Это здесь. Ужасное зрелище… — прошептал Фурудатэ высоким нервным голосом, все еще держа Киндаити за руку.

Перед хризантемами лицом ко входу в чайный домик застыли в молчании несколько полицейских. Фурудатэ потащил Киндаити к ним.

— Взгляните, господин Киндаити. Взгляните на это лицо.

Растолкав полицейских, Киндаити остановился перед хризантемами. Он вспомнил слова Фурудатэ: «Макака? Он просто садовник — мастер выращивания хризантем, который не блещет умом. А сейчас он с головой ушел в создание хризантемовых кукол». Да, там стояли хризантемовые куклы Макаки, стояли, представляя сцену из спектакля Театра кабуки «Сад хризантем», спектакля об одном из легендарных героев Японии.

В центре возвышался старый генерал Киити с длинными волосами, завязанными за спиной. Рядом с ним — его дочь, принцесса Минадзуру, в развевающемся кимоно с длинными рукавами. Молодой слуга Торадзо и еще один слуга, Тиэнаи, застыли в поклоне перед Киити по правую и по левую руку от него, а сзади в полумраке, как злой дух, стоял злодей Танкай.

Одним взглядом окинув сцену, Киндаити сразу понял, что хризантемные куклы сделаны похожими на членов семьи Инугами. Главное действующее лицо Киити — покойный Сахэй, а принцесса Минадзуру — Тамаё. Молодой слуга Торадзо, на самом деле переодетый герой самурай Усивака, очень походил на Киё в маске, а слуга Тиэнаи, на самом деле оруженосец, — на Томо. Зато Танкай, злодей, напоминал…

Киндаити вгляделся в смутный полумрак, вздрогнул и оцепенел, словно сквозь его тело пропустили электрический разряд.

У злодея Танкая, конечно, было лицо Такэ. Но… но… но хотя Танкаю полагалось иметь длинные волосы, у этого Танкая волосы были коротко подстрижены и аккуратно разделены пробором слева, как у человека нашего времени. И какое реалистически бледное, мрачное лицо!

Киндаити дернулся, словно получил еще один удар током. Разряд пронзил его, он невольно сделал шаг ближе.

— Это… это… — Он онемел, язык словно прилип к небу.

Киндаити перегнулся через перила, вцепившись в ее зеленые бамбуковые перекладины так, словно собирался переломить их. И в этот момент голова Танкая качнулась раз, потом другой, словно кивая, и скатилась с плеч на землю.

Киндаити запищал, как лягушка, на которую наступили, и невольно отскочил назад.

Голова Танкая — нет, голова Такэ, отрезанная, лежала на земле, и из обрубка шеи, покрытой запекшейся черно-красной кровью, вываливалась бесформенная масса внутренностей. Это была кошмарная голова, явившаяся из преисподней.

— Это, это… — После нескольких секунд оцепенелого молчания Киндаити, задыхаясь, смог выговорить: — З-значит, Такэ убит.

Фурудатэ и полицейские молча кивнули в ответ.

— Убийца отрезал ему г-голову и пристроил на место головы хризантемовой куклы.

Адвокат и полицейские снова кивнули.

— Н-но зачем так себя затруднять?

Никто не произнес ни слова.

— Не припомню, чтобы такое случалось раньше, чтобы голову лишали тела. Тела без голов время от времени встречаются. Но в таких случаях убийца отсекает голову, чтобы затруднить опознание тела, и всегда прячет ее. А здесь? Зачем эту голову выставили напоказ?

— В том-то и дело, господин Киндаити. Преступник, кто бы это ни был, убил Такэ и почему-то решил не просто бросить

— Действительно, зачем? — повторил Киндаити. — С какой целью?

— Вот и мне хотелось бы это знать. — Слова эти произнес начальник полицейского управления Насу, инспектор Татибана, по прозвищу Барсук, кряжистый, пузатый, но весьма представительный человек с маленькой седой головой, насаженной на плотное тело.

Инспектор Татибана и Киндаити были уже знакомы. Читатель помнит, что наш детектив был допрошен полицией Насу после убийства Тоёитиро Вакабаяси. Татибана позже навел справки в токийской полиции о Киндаити и, должно быть, получил ответы необычайно лестные для частного детектива, потому что стал, хотя все еще с сомнением, но уже и с любопытством и даже с некоторым трепетом поглядывать на этого заикающегося человека, всегда столь неуместно одетого, мелковатого в кости и с нечесаными волосами.

Киндаити снова оглядел хризантемовые куклы. Обезглавленный Танкай стоял, точно злой дух, в мглистой глубине сцены, а у ног его — чудовищная голова Такэ, а впереди куклы, похожие на Сахэя и Тамаё, на Киё и Томо, одетые в кимоно из прекрасных хризантем, застывшие в пристойных и надменно-важных позах. Унылый стук дождевых капель по решетчатому навесу аккомпанировал этой немыслимой сцене.

Киндаити вытер пот со лба.

— Итак…

— Итак?

— Итак, где же тело? Что сталось с остальной частью от шеи и ниже?

— Мы его ищем. Оно не должно быть далеко отсюда. Видите, эта группа из «Сада хризантем» не сильно попорчена, значит, само преступление совершено в другом месте. Как только мы узнаем, где…

Инспектор Татибана смолк на середине фразы, заметив нескольких детективов, с шумом поспешающих в их сторону. Один из них подбежал и прошептал что-то на ухо начальнику, тот вздернул брови, потом резво повернулся к Киндаити.

— Нашли место преступления. Пойдемте с нами.

Киндаити и Фурудатэ двинулись плечо к плечу вслед за инспектором и его людьми, показывающими дорогу.

— Господин Фурудатэ!

— Да?

— Кто первый нашел это… голову Такэ?

— Макака.

— Макака? — встревоженно переспросил Киндаити.

— Да. Каждое утро Макака обходит сад, ухаживая за хризантемами. А сегодня, придя сюда, он — ну, вы сами видели, что он здесь нашел. И тут же вызвал меня. Было чуть больше девяти. Я сразу примчался, а тут уже полное смятение. Все члены клана собрались перед хризантемовыми куклами, Такэко стенала и кричала так, словно сошла с ума. Но кто ее может упрекать за это?

— А что Мацуко и Киё?

— Они тоже были. Но едва взглянули на голову Такэ и тут же ушли в свои комнаты, ни слова не сказали. Поверьте, для меня иметь дело с этими людьми очень трудно. Лицо Киё всегда скрыто под маской, а Мацуко, это вам уже известно, достаточно умна, чтобы никогда не выказывать своих чувств. Не представляю себе, что они почувствовали, когда увидели голову Такэ.

Киндаити молча обдумывал ситуацию, но вскоре, словно что-то вспомнив, сказал:

— Кстати, тот свиток, с отпечатком руки Киё. Не случилось ли так, что вчера вечером он был у Такэ?

— Ни в коем случае. Его для сохранности отдали мне. Он здесь, у меня в портфеле. — Фурудатэ похлопал по портфелю у себя под мышкой и продолжал вдруг охрипшим голосом: — Господин Киндаити, вы считаете, что Такэ убили из-за этого свитка?

На вопрос Киндаити ответил вопросом:

— Все ли члены клана Инугами знали, что свиток находится у вас?

— Да, все, кроме Мацуко и Киё. После того как эти двое ушли, мы всё обсудили и решили, что свиток должен храниться у меня.

— Значит, Мацуко и Киё не знали.

— Это верно. Разве что кто-то сказал им об этом.

— Кто бы это мог быть? Нет, думаю, что такое маловероятно. Ведь они только что расстались после столь эмоционального разговора, не так ли?

— Да, верно. Но не могу поверить, чтобы они…

К этому времени инспектор Татибана и его люди подошли к лодочному сараю на берегу озера. Именно здесь Киндаити впервые ступил на землю поместья Инугами в тот день, когда должно было быть оглашено завещание Сахэя и Макака привез его сюда на лодке. Прямоугольный лодочный сарай, похожий на коробку, был построен полностью из армированного бетона, а крыша его представляла собой крытую наблюдательную площадку.

Инспектор и его команда поднялись на площадку по узкой лестнице, Киндаити с Фурудатэ двигались следом. Они еще стояли на верхней ступеньке, когда Киндаити увидел нечто, отчего глаза у него полезли на лоб. На площадке стоял круглый плетеный стол, окруженный пятью-шестью такими же стульями. Один из стульев был опрокинут. И огромная лужа крови виднелась на полу.

Ошибиться было невозможно — убийство совершено здесь. Однако тела здесь не оказалось.

Хризантемовая брошь

— Господин начальник, вот где все произошло. Убийца, должно быть, прикончил Такэ, отрезал ему голову, а потом сбросил тело в воду? Видите?

Действительно, узкий красный след вел от лужи крови к краю наблюдательной площадки. Там след обрывался, а внизу плескалась озерная вода, и дождь вычерчивал унылые круги на волнах, колышущихся у стены здания.

— Проклятие, — недовольно пробормотал инспектор Татибана, глядя в воду. — Придется искать тело в озере.

— Здесь глубоко?

— Нет, не особенно, но посмотрите вон туда. Видите рябь на воде? — Место, куда ткнул пальцем инспектор, находилось метрах в пятидесяти от берега. — Это у нас называется «Семь котлов», там на дне горячий источник. Он создает в этой части озера медленное, но постоянное круговое течение. И если тело было брошено в воду здесь, его, без сомнения, уже снесло довольно далеко.

В этот момент к Татибана подошел один из детективов.

— Господин начальник, посмотрите, что мы нашли. — Это была золотая брошь в виде хризантемы примерно трех сантиметров в диаметре с крупным рубином в середине. — Это лежало вон там, возле опрокинутого стула.

Фурудатэ приглушенно вскрикнул, Татибана и Киндаити повернулись к нему и увидели, что он оторопело уставился на брошку.

— Господин Фурудатэ, вы что-нибудь знаете об этой брошке?

Фурудатэ вынул носовой платок и обтер вспотевший лоб.

— Похоже, да…

— Чья она? — требовательно спросил Татибана.

— Кажется, она принадлежит Тамаё.

— Тамаё? — Киндаити подался вперед. — Но даже если эта вещь действительно принадлежит Тамаё, это ведь не обязательно значит, что сама Тамаё связана с убийством, а? Она могла обронить ее задолго до вчерашней ночи.

— Но…

— Что — но?

— Но это не так. Точно помню — вчера вечером на ней была эта брошка. Да, совершенно точно. Вчера вечером, уходя, я случайно столкнулся с Тамаё и зацепился за эту самую брошку. Потому-то я и запомнил ее.

Фурудатэ нервно утер

— Когда примерно это было?

— Около десяти. Я как раз уходил.

Значит, Тамаё приходила на наблюдательную площадку после этого небольшого инцидента с Фурудатэ, но какое дело могло привести ее сюда в такой поздний час?

Тут на лестнице послышались шаги, и снизу появилось безобразное лицо Макаки.

— Эй, господин Фурудатэ.

— Да? Что вам нужно? — Фурудатэ подошел к Макаке, обменялся с ним несколькими словами и сразу же вернулся. — Мацуко хочет меня видеть, — сказал он. — Я сейчас вернусь.

— Хорошо, — сказал инспектор Татибана. — Да. Если уж вы идете туда, не сочтите за труд попросить Тамаё прийти сюда?

— Будет сделано.

Фурудатэ удалился, но Макака и не думал уходить, стоял на середине пролета лестницы, обводя глазами наблюдательную площадку.

— Макака, вам еще что-нибудь нужно?

— Ага, ну… случилось кое-что… этакое.

— Этакое? — переспросил инспектор Татибана.

— Ага, одна лодка пропала.

— Лодка?

— Ага. Каждое утро осматриваю сад, ну, вроде как проверяю, все ли в порядке. Но нынче, как только встал, пришел сюда, а ворота канала открыты. Точно помню, ворота я вчера закрывал, еще засветло, вот и подумал, что-то тут не так. Заглянул в лодочный сарай, и точно, одна из трех лодок исчезла.

Инспектор Татибана и Киндаити удивленно переглянулись.

— Значит, ты хочешь сказать, что кто-то ночью выехал на этой лодке?

— Чего не знаю, того не знаю. Знаю только, что одна из лодок пропала.

— И ворота канала были открыты?

Макака мрачно кивнул.

Киндаити инстинктивно оглянулся на озеро, однако на воде, исполосованной дождем, не было ничего похожего на лодку.

— Ваши лодки как-нибудь помечены?

— Ага, у них у всех на борту черной краской написано «Инугами».

Инспектор взмахнул рукой, и три детектива бросились вниз по лестнице — несомненно, отправились искать исчезнувшую лодку.

— Очень вам благодарен, Макака. Если заметите еще что-нибудь, пожалуйста, дайте мне знать.

Макака неловко поклонился и затопал вниз.

Инспектор Татибана повернулся к Киндаити.

— Господин Киндаити, что вы об этом думаете? Может быть, убийца погрузил тело Такэ в лодку и куда-то отвез его?

— Не уверен, — сказал Киндаити, вглядываясь в туманную дымку над озером. — Но если это так, значит, убийца — человек посторонний, потому что он уплыл в лодке и не вернулся.

— Не обязательно. Он мог привязать к телу груз и бросить его в озеро, потом догрести до берега, высадиться и вернуться сюда через холмы.

— Но это слишком рискованно. Если преступник заранее решил выставить отрезанную голову вот так, напоказ, как он это сделал, ему незачем было рисковать, скрывая тело.

— Хм. Похоже на то.

Татибана бессмысленно уставился на отвратительную лужу крови и вдруг неистово замотал головой.

— Господин Киндаити, не нравится мне это. Зачем было отрезать голову? Зачем насаживать голову на куклу? Мне это совсем не нравится. Меня от этого дрожь пробирает.

В этот момент по лестнице поднялась Тамаё. Взгляд ее больших глаз затуманился, она, однако, от этого не стала менее привлекательной. Напротив, испуг и некоторая беспомощность только усилили ее красоту, нежную и печальную — подобную хрупкому цветку, истомившемуся под дождем.

Татибана кашлянул и сказал:

— Благодарю вас, что пришли. Прошу вас, садитесь.

Тамаё глянула на жуткую лужу крови, глаза ее на мгновение расширились от страха, она поспешно отвернулась и неловко присела на плетеный стул.

— Я попросил вас прийти, чтобы выяснить, узнаете ли вы эту вещь.

Увидев брошку на ладони Татибана, Тамаё на мгновение окаменела.

— Да, узнаю. Это… это моя.

— Понятно. А не можете ли сказать, когда вы ее потеряли?

— Могу. Очевидно, вчера вечером.

— Где?

— Скорее всего, здесь.

Татибана и Киндаити быстро обменялись взглядами.

— Значит, вы были здесь вчера вечером?

— Да.

— В какое примерно время?

— Думаю, около одиннадцати.

— Что заставило вас прийти в такое место в столь поздний час?

Тамаё вертела в руках носовой платок, вертела и теребила так долго, что казалось, сейчас он разорвется пополам.

— Послушайте, если сказали одно, почему бы не сказать остальное? Расскажите нам все. Зачем вы пришли сюда?

Словно приняв решение, Тамаё резко подняла голову.

— Говоря по правде, вчера вечером я встретилась здесь с Такэ. Хотела обсудить с ним кое-что наедине.

Кровь совершенно схлынула с ее лица.

Татибана бросил на Киндаити еще один взгляд.

Отпечаток пальца на часах

— Вы встретились здесь с Такэ вчера вечером?

В глазах инспектора Татибана мелькнуло подозрение. Киндаити смутился и тоже нахмурился, уставившись на бледную, без кровинки в лице, Тамаё, в профиль похожую на загадочного сфинкса.

— Какое у вас было к нему дело? Ах да, я так полагаю, это Такэ попросил вас прийти.

— Нет, вовсе нет, — живо заявила Тамаё. — Это я попросила его прийти, обещала быть здесь часов в одиннадцать. — Сказав это, она отвела глаза и принялась разглядывать озеро. Дождь, очевидно, усилился, капли били по воде все сильнее и беспорядочней, это предвещало бурю.

Татибана и Киндаити снова переглянулись.

— Так, понятно. — Татибана закашлялся. — И что? Какое у вас было к нему дело? Вы сказали, что хотели что-то обсудить с ним наедине.

— Да, это так. Хотела кое-что сообщить Такэ по секрету, чтобы никто больше этого не знал.

— И что это было?

Тамаё вдруг оторвала взгляд от озера и посмотрела прямо в лицо инспектору.

— Что ж, теперь, после того, что произошло, могу сказать вам все честно и откровенно, — проговорила она твердо, словно приняв решение, и рассказала любопытную историю. — Господин Инугами был очень добр ко мне. Еще когда я была ребенком, он всегда обращался со мной с любовью и нежностью, словно я была его внучкой. Уверена, что вы оба уже знаете об этом.

Действительно, Киндаити и Татибана очень хорошо это знали. Привязанность старика к Тамаё была очевидна из содержания его завещания.

Оба молча кивнули, и Тамаё продолжила, глядя куда-то, то ли в даль, то ли в себя.

— Однажды господин Инугами подарил мне часы. Не теперь, а давно, когда я еще носила косички. Карманные часы «Таванна», карманные часы с крышкой, те, что были у господина Инугами. Это не дамские часы, но я была ребенком и почему-то полюбила их, и всякий раз, оказавшись рядом с господином Инугами, просила его достать их из кармана и позволить мне потрогать их. Потом, как-то раз, он рассмеялся и сказал: «Если они тебе так нравятся, Тамаё, я их тебе подарю. Это мужские часы, так что ты не сможешь носить их, когда вырастешь, но… Но вот что: думаю, ты сможешь подарить их тому, за кого выйдешь замуж. До той

Инспектор Татибана и Киндаити с недоумением взирали на прекрасный профиль Тамаё. Какая связь между этими часами и событиями прошлой ночи? Однако мужчины не решились прервать ее. Они молча ждали, заметив, что, несмотря на всю мерзость нынешней ситуации, как только Тамаё заговорила о покойном Сахэе, ее брови, глаза и губы засвидетельствовали ее глубочайшую любовь к нему.

Все еще с мечтательным выражением на лице Тамаё продолжала свой странный рассказ.

— Я была в восторге. Всегда носила часы при себе, даже клала рядом с подушкой, когда ложилась спать. Тик-так, тик-так — слышать этот четкий, острый звук — это был такой восторг. Я берегла их. Но все-таки я была ребенком, и как-то умудрялась ломать их — то слишком сильно заведу пружину, то случайно намочу. И вот, когда такое случалось, чинил их Киё.

При упоминании этого имени волшебная сказка Тамаё из далеких времен начала приобретать реальные очертания. Слушатели удвоили внимание.

— Между Киё и мной всего три года разницы, но у него всегда были умелые руки, даже в детстве, и он любил возиться со всякими механизмами. У него это очень хорошо получалось — собрать радиоприемник или сделать электрический поезд. Так что починка моих часов для него была делом самым приятным. «Тамаё, ты снова сломала часы? Стыдись!» — возмущался он. Но видя, какой у меня грустный вид, говорил: «Ладно, починю. Завтра будут готовы; ради тебя займусь ими вечерком». И на другой день он клал часы мне в руку, совсем как новенькие, всегда улыбаясь и посмеиваясь: «Тамаё, тебе следует бережней обращаться со своими часами. В конце концов, ты ведь собираешься подарить их своему будущему мужу, да? Ты просто обязана заботиться о них, холить их и лелеять», — говорил он, ласково тыча указательным пальцем мне в щеку.

Тамаё рассказывала, и лицо ее слегка порозовело. И прекрасные глаза заблестели ярче, словно увлажнились.

Киндаити представил себе Киё в зловещей гуттаперчевой маске. В нынешнем его обезображенном лице не осталось ничего от прежнего, однако сами черты маски, точной копии его прежнего лица, при всей ее жуткости, были невероятно красивы. Его фото в «Биографии» тоже говорило о том, что Киё когда-то был необычайно привлекательным молодым человеком. Без сомнения, он унаследовал эту красоту от своего деда Сахэя, перед которым когда-то не смог устоять даже покойный дед Тамаё, Дайни Нономия.

Эпизод, о котором рассказала Тамаё, вероятно, имел место, когда она еще ходила в начальную школу, а Киё — в среднюю. Какие чувства зарождались в этой юной, похожей на куколок, паре? И какие планы, глядя на них, строил Сахэй?

Вдруг Киндаити вспомнил хризантемовых кукол Макаки. В пьесе кабуки «Сад хризантем» старый генерал Киити одаривает молодого самурая Усивака, который вошел в его дом переодевшись слугой, не только своим тайным трактатом о военной тактике, но и дочерью, принцессой Минадзуру. Макака сделал Киити похожим на Сахэя, в то время как юный герой Усивака напоминал Киё, а принцесса Минадзуру — Тамаё. Значило ли это, что Сахэй уже давно задумал поженить Киё и Тамаё и даровать им не тайную книгу о военной тактике, как в пьесе, но топор, цитру и хризантему — право унаследовать состояние Инугами?

Конечно, кукол сделал Макака, а не Сахэй, поэтому Киндаити не мог быть уверен, что они отражают желания Сахэя. Кроме того, Макака человек не вполне нормальный. Однако разве не может быть такого: природным чутьем, которым наделены подобные одиночки, чутьем, которое зачастую у них бывает острее, чем у обычных людей, Макака подсознательно угадал чувства Сахэя? Или, может быть, любя наивную прямоту Макаки, Сахэй тайком поделился с ним своими планами? Если это так, тогда Макака мог сделать этих кукол в качестве комментария к теперешней ситуации в клане Инугами. Оставим в стороне вопрос о возможных намерениях Сахэя. Ведь Макака, к примеру, мог и сам чувствовать, что Киё должен стать мужем Тамаё и что три семейные реликвии следует отдать им, и только им. Но Киё…

Но Киё уже не тот Киё, каким был. Того прекрасного лица уже нет.

Вспомнив ужасающе изуродованную, отвратительную массу плоти, которую он видел, Киндаити содрогнулся от ужаса и предался печали. Однако извилистое течение его мысли вскоре было прервано — Тамаё, надолго умолкнувшая, заговорила снова:

— Во время войны с моими часами что-то опять случилось, но того, кто всегда чинил их, уже не было дома. Его призвали в армию, и он воевал где-то в Юго-Восточной Азии.

Голос Тамаё немного дрогнул, но, быстро оправившись, она продолжила:

— Отдать часы в ремонт я считала просто невозможным. Хотя бы потому, например, что не раз слышала, будто, получив такие прекрасные часы, часовщик подменял механизм их на другой, худший. Но дело было еще в том, что мне казалось, я просто чувствовала, что единственный, кому можно доверить эти часы, — это Киё. Мне не хотелось отдавать их кому-то еще, хотя бы на короткое время. С тех пор часы так и шли неправильно. Но вот Киё наконец вернулся и… — Тамаё немного помедлила, но, как бы подстегнув себя, продолжила: — И кажется, вполне освоился. Несколько дней тому назад я отдала ему часы и попросила починить их.

Киндаити вдруг стало очень интересно. По своей привычке, разволновавшись, он начал яростно чесать голову. Он еще не понял, что хочет сказать Тамаё или какие мысли бродят у нее в голове. Тем не менее что-то его очень взволновало, и он продолжал чесать голову с бешеной страстностью.

— Н-ну и как, К-Киё п-починил вам часы?

Тамаё медленно покачала головой.

— Нет, он взял их в руку и некоторое время смотрел на них, потом сказал, что не уверен, что сможет починить их сейчас, и сделает это как-нибудь в другой раз. И вернул их мне.

Сказав это, Тамаё замолчала.

Татибана и Киндаити, ожидая продолжения, смотрели на Тамаё, затаив дыхание, но она отвернулась к озеру и словно воды в рот набрала.

Татибана в смущенье почесал мизинцем за ухом.

— Понятно. А какое отношение это имеет к событиям вчерашней ночи?

На этот вопрос Тамаё не ответила, но резко повернула разговор в другом направлении.

— Вы оба наверняка знаете, что случилось вчера вечером на этой вилле. Страшный скандал. Такэ и Томо привезли из святилища Насу отпечаток руки Киё и попытались воспользоваться им для — как бы это сказать… — Тамаё запнулась, — опознания — да, хотя слово неприятное — для опознания

Киндаити вздрогнул. Вот, значит, что его так взволновало. И он снова принялся ерошить свою шевелюру, да так, что она вся встала дыбом. Инспектор Татибана некоторое время испуганно взирал на него, но в конце концов повернулся к Тамаё:

— Почему вы уверены, что это отпечаток Киё?

Глупый вопрос! Разве это не очевидно? Тамаё сказала, что отпечаток пальца Киё оказался на часах случайно, и обнаружила она его тоже случайно — как это может быть? Ясное дело, она все продумала заранее и устроила Киё ловушку, с самого начала надеясь получить отпечаток его пальца на часах. Да, именно это и взволновало Киндаити — какая умная и в то же время хитрая женщина эта Тамаё.

— Думаю, здесь не может быть ошибки. Я начисто вытерла и отполировала часы, прежде чем отдать их Киё, и после этого только два человека держали часы в руках — он и я. Поскольку это не мой отпечаток…

Я прав, решил Киндаити. Тамаё вытерла часы, намереваясь получить отпечаток Киё. Как, однако, она ловко все устроила. Где еще можно так хорошо сохранить отпечаток пальца, как на обратной стороне крышки?

Татибана тоже наконец пришел к такому же выводу.

— Понятно. И что?

— Да, и… — Тамаё продолжала подыскивать слова. — Судя по вчерашнему настроению госпожи Мацуко, нет никакой надежды получить отпечаток руки Киё в ближайшее время — так я подумала. Но если все останется как есть, это вызовет у Такэ и Томо и у их родителей еще большие подозрения. И вот, вспомнив об отпечатке большого пальца Киё на часах, я подумала, что будет лучше, если все выяснится как можно скорее, и хотя с моей стороны это могло показаться дерзостью, решила попросить Такэ сравнить этот отпечаток с оттиском руки на свитке.

— Понятно, и вы попросили Такэ прийти сюда, чтобы поговорить с ним об этом.

— Да.

— Около одиннадцати часов вечера?

— Ровно в одиннадцать я вышла из своей комнаты. Я знала, что если Макака узнает об этом, он обязательно решит пойти со мной. Мне этого не хотелось, поэтому я сначала ушла к себе в спальню, а потом дождалась одиннадцати и улизнула потихоньку.

— Минутку, — Киндаити впервые вмешался в разговор. — Не могли ли бы вы рассказать, что случилось, поподробней? Если вы вышли из своих покоев ровно в одиннадцать, значит, примерно в две-три минуты двенадцатого пришли сюда. Такэ уже был здесь?

— Да. Он стоял здесь, у края, смотрел на озеро и курил сигарету.

— Вы поднялись по лестнице на площадку. Был ли здесь или поблизости еще кто-нибудь?

— Не знаю. Я никого не заметила. Ночь была темная, небо в облаках — вряд ли я могла бы кого заметить, даже если там кто-то и был.

— Понятно. Итак, вы рассказали Такэ о часах.

— Да.

— А часы?

— Я отдала их ему. Он обрадовался и сказал, что попросит господина Фурудатэ принести свиток завтра как можно раньше и сравнит отпечатки.

— Что сделал Такэ с часами?

— Наверное, положил их в карман жилета.

Поскольку тело Такэ все еще не нашли, узнать, при нем ли еще часы, не представлялось возможным.

— И как долго вы оставались тут и разговаривали?

— Не больше пяти минут, как мне кажется. Мне не хотелось оставаться наедине с Такэ в таком месте, и я изложила ему все как можно короче.

— Понятно. Значит, вы расстались примерно в семь-восемь минут двенадцатого. Кто ушел первым?

— Я.

— Значит, Такэ остался здесь один. Что он делал?

Тамаё вдруг вспыхнула. Некоторое время она смотрела прямо перед собой блестящими глазами, вертя в руках носовой платок. Вдруг она покачала головой неистово, словно рассердившись, и сказала:

— Такэ вел себя очень грубо. Я уже уходила, когда он вдруг накинулся на меня и… Наверное, именно тогда я и потеряла брошку. Если бы не Макака, не знаю, что со мной сталось бы.

Татибана и Киндаити обменялись взглядами.

— Значит, Макака тоже был здесь.

— Да. Я думала, что мне удалось проскользнуть так, что он не заметил, а он заметил и пошел вслед за мной. Но теперь я так ему благодарна за это. Если бы он не появился…

— Что сделал Макака с Такэ?

— В точности не могу сказать. Когда Такэ обхватил меня, а я пыталась вырваться, он вдруг вскрикнул и упал. Да, тогда-то и опрокинулся стул. Такэ упал, а я смотрю — Макака. Он помог мне, и я бросилась прочь, не помня себя. Такэ все еще стоял на полу на коленях, бормоча ругательства.

— Понятно, после этого, должно быть, явился убийца, убил Такэ и отрезал ему голову. Вы никого не заметили, когда уходили?

— Нет, не заметила. Я уже говорила, темно было — хоть глаз выколи. И потом, я слишком была расстроена.

Рассказ Тамаё подошел к концу.

— Ну что же, большое вам спасибо, — сказал инспектор Татибана. — Простите, что мы вас побеспокоили.

Тамаё уже встала, когда Киндаити обратился к ней:

— Минутку. Еще один вопрос. Что вы думаете об этом человеке в маске? Вы считаете, что это действительно Киё или…

Кровь сбежала с лица Тамаё. Она долго стояла, уставясь на Киндаити, но потом ответила совершенно бесстрастно:

— Конечно, уверена — это Киё. Подозрения Такэ и Томо нелепы.

И при этом Тамаё нарочно устроила ему ловушку, чтобы получить его отпечаток!

— Большое вам спасибо. Значит, это все.

Тамаё поблагодарила Киндаити взглядом и спустилась с площадки. Только она ушла, как вернулся Фурудатэ.

— А, вы все еще здесь. Мацуко просит вас всех в дом.

— Какая-то особая причина?

— Да, — сказал Фурудатэ, на лице у которого было несколько недоуменное выражение. — Это, знаете ли, насчет отпечатка руки. Она говорит, что хочет, чтобы Киё сделал оттиск своей руки в присутствии всех.

Брошенная лодка

Порывистый ветер, все усиливаясь, стал штормовым, по озеру заходили темные волны, и дождь лупил по воде с неистовой яростью. Буря в горах всегда порождает особое ощущение нереальности. Низкие тучи давят к земле, озеро стонет, словно одержимое, а темная, мутная вода вздымается, пенясь, и бьется о берег с диким ожесточением. Всякий, осмелившийся вглядеться в

Буря бушевала снаружи, но и в комнате о двенадцати татами на вилле Инугами нарастало напряжение. В зловещем молчании члены клана Инугами снова собрались перед фотографией Сахэя, и в душе у них кипела буря не менее бешеная, чем за окнами. Во главе комнаты сидели Мацуко и Киё со свитком из святилища Насу. Лист белой бумаги, тушеница с красной тушью и кисть были положены перед ними. Такэко, мать убитого Такэ, обмякшая и скорбная, с глазами, покрасневшими от слез, по-прежнему с ненавистью взглядывала на Мацуко. Томо то непрестанно грыз ногти, то качал ногой, и в глазах его стоял страх.

Киндаити по очереди всматривался в лица собравшихся, однако больше всех остальных его интересовала Тамаё. Но даже он не мог разглядеть, что творится у нее в душе — она просто была бледна и оледенело-прекрасна. Безусловно, у нее были самые серьезные сомнения относительно человека в маске, иначе она не пошла бы на хитрость, чтобы добыть отпечатки его пальцев, но теперь, когда он сам добровольно согласился на это, она должна быть в смятении. И все же она сидела, как обычно, холодная и изящная.

В комнату вошел человек, в котором без труда можно было распознать полицейского. Он молча поздоровался со всеми и уселся рядом с инспектором Татибана. Это был ведущий полицейский эксперт, и звали его Футзисаки.

— Госпожа Мацуко, — спокойно сказал Татибана, давая ей знак начинать.

Мацуко кивнула:

— Прежде чем я попрошу Киё сделать отпечаток своей руки, я хочу, чтобы все услышали кое-что. — Она прочистила горло. — Уверена, инспектор Татибана, вам уже известно, что вчера в этой самой комнате происходило то же, что и сейчас. Такэ и Томо пытались заставить Киё сделать отпечаток руки. Самым решительным образом я отказала им в этом, потому что они вели себя непристойно, обращаясь с Киё как с преступником. Это было оскорбительно, и я поклялась себе, что никогда, никогда не позволю Киё подвергаться столь унизительной проверке. Однако теперь все изменилось, Такэ постигла ужасная участь, и… — Мацуко глянула на Такэко, — и, похоже, эти люди думают, что я и Киё имеем к этому какое-то отношение. Хотя они молчат, но для меня не секрет, о чем они думают и что чувствуют. Они молчат, а я все вижу по их глазам. И после того, что случилось, могу их понять. Должна признать, мы сами отчасти виноваты. Если из-за того, что вчера я категорически запрещала Киё делать отпечаток, они заподозрили, будто нам есть что скрывать, или решили, что мы причастны к смерти Такэ, значит, вчера мы были не правы. Сожалею о моем поступке и понимаю, что в данных обстоятельствах мне не должно упорствовать дальше. Итак, решено, пусть Киё сделает отпечаток своей руки при всех, а инспектор Татибана будет этому свидетелем. Надеюсь, теперь все понятно, почему я это делаю.

Мацуко оглядела собравшихся, но в ответ не прозвучало ни слова. Только инспектор Татибана кивнул головой.

— В таком случае, Киё, приступим.

Киё в маске вытянул правую, дрожащую, вне всяких сомнений от волнения, руку. Мацуко обмакнула кисть в тушь и нанесла ее на ладонь его руки. Ладонь стала ярко-красной.

— Теперь бумага. — Киё растопырил пальцы и положил ладонь на лист бумаги. С силой придавив его руку сверху, Мацуко злорадно оглядела присутствующих. — Вот, смотрите все, — сказала она. — Отпечаток руки Киё. Никакого обмана, никаких уловок. Инспектор Татибана, вы готовы засвидетельствовать это?

— Да, конечно. Можете поднять руку.

Киё оторвал ладонь от бумаги, а Татибана, подойдя, взял ее.

— Где свиток?

— У меня. — Фурудатэ вынул свиток из портфеля и вручил инспектору.

— Вот и хорошо, теперь дело за вами, Футзисаки, — сказал Татибана. — Когда у вас все будет готово?

— Ну, для подробной экспертизы мне понадобится некоторое время, но определить идентичность отпечатков я успею за час.

— Отлично. Тогда действуйте. Должен сообщить всем присутствующим, что Футзисаки — специалист по отпечаткам пальцев. Хотя он и работает здесь, в нашей глуши, но на его опыт можно положиться. Итак, Футзисаки, мы ждем вашего решения.

— Так точно, господин инспектор.

Футзисаки встал и уже направился к двери, унося оба отпечатка, когда Мацуко остановила его.

— Постойте. Вы сказали, час?

— Да, через час я буду здесь с результатом.

— Прекрасно. В таком случае не могли бы вы все собраться в этой комнате через час? Инспектор Татибана, господин Фурудатэ, господин Киндаити, я велела приготовить вам угощение в другой комнате, так что прошу вас, подкрепитесь. Пойдем, Киё. — Мацуко взяла за руку Киё, и они встали.

Остальные тоже стали расходиться, на лицах у них можно было прочесть самые разные чувства. Татибана явно почувствовал облегчение.

— Ну что же, это недурно. Думаю, подкрепиться после такого не помешает. Господин Фурудатэ, господин Киндаити, давайте воспользуемся гостеприимством этого дома.

Ведомые служанкой, трое мужчин ушли в другую комнату. Едва успели покончить с едой, как туда ввалились два детектива, вымокшие до нитки, — двое из посланных на поиски пропавшей лодки.

— Инспектор, можно с вами поговорить?

— В чем дело? — спросил Татибана. — Вы, наверное, голодны. Нам тут приготовили поесть, почему бы и вам не подкрепиться?

— Непременно так и сделаем, но сначала вам надо бы кое на что взглянуть.

По лицам детективов было ясно, что они что-то обнаружили.

— Ладно. Господин Киндаити, не пойдете ли с нами?

Буря еще усилилась, ветер и дождь хлестали вовсю. Следуя за детективами, двое мужчин, наклонив зонты против ветра, дошли до ворот канала. Две лодки, связанные веревкой, подпрыгивали на бурлящей воде, как два листочка. Та, что шла на буксире, была накрыта брезентом.

— Нашли, значит.

— Да, была брошена неподалеку от мыса Каннон в Нижнем Насу, вот мы и привели ее сюда. Повезло — еще немного, и дождь смыл бы важные улики.

Забравшись в первую лодку, один из детективов притянул за веревку другую, шедшую на буксире, потом снял брезент. Татибана и Киндаити уставились на жуткое зрелище. Борта лодки изнутри были забрызганы темной кровью, и тяжелая жидкая масса покрывала днище.

Некоторое время они, затаив дыхание, смотрели на эту отвратительную жижу, но в конце концов инспектор неловко кашлянул и повернулся к Киндаити.

— Господин Киндаити, боюсь, что на этот счет вы ошиблись. Убийца все же отвез обезглавленное тело в лодке.

Киндаити рассеянно созерцал, как дождевые капли стучат по луже крови.

— Да, вы правы. Должен признаться, я ошибся. Но,

— Не знаю. Но теперь, когда мы уверены, что оно было перевезено в этой лодке, нам определенно придется искать тело в озере. Детектив, проследите за этим, как только перекусите.

— Будет сделано, инспектор. Кстати, мы выяснили еще кое-что довольно странное.

— Странное?

— Да. Савай должен был привести свидетеля, но… А, вот и он.

Сопровождаемый третьим детективом, под потоками дождя появился человек лет сорока, одетый в темно-синее хлопчатобумажное кимоно и темно-синий передник. По словам детектива, его звали Кюхэй Сима и он держал дешевую гостиницу под названием «Касивая» в Нижнем Насу.

Это теперь Насу — единый город, а еще лет десять тому назад он делился на Верхний и Нижний. Поместье Инугами было расположено на краю Верхнего Насу и отделялось от Нижнего незастроенной полоской земли, простирающейся по берегу озера километра на два.

Хозяин гостиницы «Касивая» начал свой рассказ:

— Я уже сообщил вот этому детективу, что вчера ночью к нам занесло странного гостя.

По словам хозяина гостиницы, на нем были военная форма и армейские сапоги, а за плечами висел вещевой мешок. Вообще-то не было ничего необычного в том, что здесь появился репатриированный солдат. Странно другое — то, что пилотку он надвинул на лоб низко, по самые брови, а толстый шарф, повязанный вокруг шеи и лица, закрывал даже нос. Видны оставались одни глаза.

Поначалу, однако, ни хозяина, ни служанку это никак не насторожило, и по его просьбе ему предоставили комнату. Но вот, когда служанка вернулась, отнеся обед ему в комнату, она уже встревожилась:

— Странный какой-то человек. Он и в комнате не снял свой шарф, а когда я попыталась подать ему рис, велел мне уйти. Похоже, он не хочет, чтобы видели его лицо.

Сообщение служанки вызвало у хозяина некоторые опасения. Он отправился наверх с книгой регистрации и обнаружил, что человек этот, покончив с обедом, снова прикрыл лицо шарфом. Больше ничего необычного не было, но когда хозяин положил книгу регистрации перед незнакомцем, тот сказал: «Запишите за меня», — и продиктовал сведения.

— Вот эта запись. — Хозяин гостиницы раскрыл книгу и продемонстрировал инспектору Татибана: — «Сампэй Ямада, 30 лет, безработный, 3-21, Кодзимати, Токио».

— Савай, вы записали эти сведения? — обратился Татибана к молодому детективу.

— Да, записал.

— Проверьте в Токио, хотя это, скорее всего, ложный адрес. Прошу вас, рассказывайте дальше.

Подбодренный инспектором, хозяин гостиницы продолжал:

— Да, совсем забыл сказать, что появился этот человек часов в восемь вечера. Потом, около десяти, он сказал, что пойдет навестить кого-то знакомого, живущего поблизости, и ушел. А лицо, само собой, так и прятал под пилоткой и шарфом. Часа через два, где-то около полуночи, я подумал: а пойду-ка я запру входную дверь, и пошел, а тут он как раз и вернулся. Тогда-то мне было ни к чему, а сейчас вспоминаю, что был он вроде как малость расстроен.

— Подождите минутку, — перебил его Киндаити. — Лицо он по-прежнему прятал?

— Само собой. Вот и получилось, что лица его я так и не видел, потому как сегодня пораньше, часов этак в пять, он вдруг сказал, что должен ехать, и был таков. Счет он, правда, оплатил еще вечером, ну, а мы все толковали о том, что за странный гость у нас побывал и что бы все это значило, как вдруг служанка — она пошла прибираться в его комнате — принесла вот это.

Хозяин развернул тонкое хлопчатобумажное полотенце, Татибана и Киндаити оторопело уставились на него. Полотенце, на котором было оттиснуто «Вернувшимся ветеранам от друзей. Хаката» (это было одно из тех полотенец, которые раздавались репатриированным солдатам в Хакате), было замазано густой темной кровью. Ясно, что им пользовались, чтобы вытереть окровавленные руки.

Киндаити и Татибана обменялись взглядами. Им одновременно пришла в голову одна мысль: Киё, человек в маске, совсем недавно тоже вернулся через Хакату. Однако с восьми до десяти часов вчерашнего вечера этот самый Киё вроде бы находился вместе с другими членами клана Инугами в комнате на вилле.

Таинственный Икс

Неожиданное свидетельство хозяина гостиницы набросило на первое трагическое событие в клане Инугами покров еще большей тайны. Вкратце его рассказ сводился к следующему.

Вчера вечером некий репатриированный солдат появился в гостинице «Касивая» в Нижнем Насу, примерно в двух километрах от поместья Инугами. Он снял комнату на ночь. Пока что будем называть его Иксом.

Было около восьми вечера, когда Икс прибыл в гостиницу.

Икс старательно скрывал свое лицо.

Икс назвался Сампэем Ямадой, безработным, живущем по адресу 3-21, Кодзимати, Токио.

Икс вышел из гостиницы примерно в десять часов, сказав, что идет навестить знакомого, живущего поблизости.

Икс вернулся в гостиницу около полуночи, казался немного взволнованным.

Икс ушел из гостиницы около пяти часов на другое утро, сказав, что вспомнил о каком-то деле.

В комнате, где останавливался Икс, было найдено окровавленное полотенце с оттиснутыми на нем словами «Вернувшимся ветеранам от друзей. Хаката».

Вот и все сведения о том, что делал Икс со вчерашнего вечера до сегодняшнего утра. И некоторые любопытные совпадения наводят на мысль о его возможной причастности к вчерашнему убийству в поместье Инугами. Во-первых, судя по рассказу Тамаё, убийство Такэ могло произойти после одиннадцати часов десяти минут. Икс ушел из гостиницы «Касивая» примерно в десять и вполне мог успеть добраться до поместья Инугами к этому времени.

Во-вторых, лодка. Лодка, залитая кровью, найдена поблизости от мыса Каннон в Нижнем Насу, всего в пяти минутах ходьбы от гостиницы. Стало быть, если предположить, что кто-то затащил обезглавленное тело Такэ в лодку и, отплыв от лодочного сарая примерно в одиннадцать тридцать, выгреб на середину озера, бросил тело в воду, а потом направился к мысу Каннон, он вполне мог добраться до гостиницы «Касивая» к полуночи. Иначе говоря, раскладка по времени известных действий Икса и убийцы во многом совпадает.

— Дело становится еще более странным, господин Киндаити. Может быть, этот человек приехал в Насу, чтобы убить Такэ?

— Инспектор, делать выводы еще рано. — Киндаити говорил, устремив взгляд будто в бездну: — Но если оставить в стороне вопрос, пришлый или свой человек убил Такэ, ясно одно: он погрузил обезглавленное тело в лодку и уплыл отсюда. И это мне представляется крайне интересным.

— Что вы имеете в виду? — спросил инспектор Татибана, внимательно глядя на Киндаити.

— По-прежнему не могу понять, зачем

— И что это за причина?

— Инспектор, как вы думаете, почему хозяин гостиницы поторопился сообщить в полицию об этом Иксе? Да потому, что Икс оставил после себя явный след, нечто такое, чего никак нельзя не заметить: окровавленное полотенце. Если бы не полотенце, думаю, хозяин не побежал бы в полицию, даже если этот Икс вызывал у него некоторые подозрения. Такие люди больше всего боятся быть втянутыми в полицейские дела. Учитывая все это, следует признать, что Икс оставил полотенце нарочно, словно приказ хозяину гостиницы немедленно донести в полицию, — разве такой вывод не напрашивается сам собой? Да никогда я не поверю, чтобы такую важную улику оставили по случайности.

— Понимаю. Вы хотите сказать, что Икс сознательно оттягивает внимание на себя?

— Именно. То же самое можно сказать об этой лодке — увезти обезглавленное тело, не имея на то никаких причин, и бросить окровавленную лодку у мыса Каннон рядом с гостиницей?

Татибана вдруг распахнул глаза, не отрывая взгляда от Киндаити, — до него наконец начало доходить, что тот имеет в виду.

— Вы хотите сказать, что этот человек пытался кого-то прикрыть?

Киндаити молча кивнул.

— Кого? Кого он прикрывал? — нетерпеливо вопрошал инспектор Татибана, но Киндаити только качал головой.

— Этого не знаю. Важно другое — тот, кого он прикрывал, ясное дело, живет в этом доме, потому что все действия Икса направлены на то, чтобы отвлечь внимание отсюда. Он пытается представить дело так, будто убийца явился откуда-то извне. Поэтому мы можем предположить, что убийца — кто-то с этой виллы.

— Икс, стало быть, только сообщник, а настоящий убийца — кто-то живущий здесь, на вилле.

— Да, именно так.

— Но кто же этот Икс? И как он связан с кланом Инугами?

Киндаити запустил пальцы в свою шевелюру.

— В-вот в этом и состоит з-задача, инспектор. Кто такой Икс? Когда мы это узнаем, мы найдем и убийцу. — Киндаити взглянул на Татибана. — А знаете, о чем я сейчас думаю?

Татибана скривился, и Киндаити ответил кривой улыбкой:

— Вчера вечером весь клан собрался в той комнате, надеясь получить отпечаток руки Киё. Им это не удалось, но они спорили об этом примерно с восьми до десяти. Тем временем Икс появился в гостинице около восьми и, по словам свидетеля, оставался там примерно до десяти. Этот факт нам кое-что дает. Прежде всего, спасает от лишней работы. Если бы Икс все это время не сидел в гостинице, нам пришлось бы проверить алиби каждого члена клана, чтобы выяснить, не мог ли кто-то из них явиться в гостиницу под видом этого Икса.

Инспектор опять выпучил глаза.

— Вы что, полагаете, что Икс тоже из этого дома?

— Нет, я был бы рад считать так, но, как я уже сказал, это невозможно: у них у всех есть алиби. И все же меня удивляет, почему Икс так старательно прятал лицо. Убийство еще не было совершено, когда Икс появился в гостинице, так зачем же ему скрывать лицо? Мне приходят в голову две причины, по которым человек может хотеть, чтобы другие не видели его лица. Одна — если у него на лице какой-нибудь отвратительный шрам или другой дефект — ну, к примеру, как у Киё. Другая — если нужно, чтобы тебя не узнали люди, которые тебя знают.

— Понятно. Членов клана Инугами здесь все знают в лицо.

Инспектор Татибана принялся грызть ногти. У него, когда он размышлял, похоже, такая была привычка.

— Значит, господин Киндаити, вы полагаете, что два человека из этого дома действуют совместно и один из них появился в гостинице «Касивая» в Нижнем Насу вчера вечером под видом Икса. Этот Икс вернулся сюда около половины двенадцатого, погрузил обезглавленное тело в лодку, избавился от тела на озере, доплыл до мыса Каннон и вернулся в гостиницу на ночь. И все ради того, чтобы навести на мысль, что убийца пришел со стороны. Потом, уже сегодня утром, Икс покинул гостиницу, оставив в качестве улики окровавленное полотенце, незаметно вернулся в дом и сидит себе, словно ничего не случилось. Такова, очевидно, ваша версия?

— Но я же сказал, семейное сборище вчерашним вечером дает всем алиби.

Вдруг лицо Татибана посуровело.

— Интересно. Интересно, действительно ли у всех есть алиби.

Теперь уже Киндаити удивленно уставился на инспектора.

— А разве есть кто-то без алиби?

— Да, есть. Конечно, это нужно проверить, но кое-кому, похоже, трудновато будет доказать свое алиби.

— Кое-кому, инспектор? Кому именно?

— Макаке.

Киндаити словно громом ударило. Руки, ноги у него задрожали, холодок пробежал по спине. Некоторое время он смотрел на инспектора, потом тихо, еле слышно, прошептал:

— Но, инспектор, по словам Тамаё, когда Такэ попытался напасть на нее, появился Макака и…

— На рассказ Тамаё полагаться нельзя, — невозмутимо начал Татибана, но тут же, словно смутившись резкости своих слов, закашлялся и продолжил совсем иным тоном: — Конечно, это только предположение. Просто я имею в виду, что такое предположение логично, если придерживаться нашей версии. Сами посудите: коль скоро, к примеру, Тамаё и Макака — соучастники, стало быть, ее рассказу нельзя доверять, — это же первое, что приходит в голову, верно? Но даже если ее рассказ правдив, ведь Макака, выйдя из Нижнего Насу около десяти, мог добраться сюда к одиннадцати. В одном я уверен точно — Макака не присутствовал на семейном собрании, а поскольку все были так заняты этим событием, вряд ли кто-нибудь обратил внимание на то, что он делает. Конечно, для верности я прикажу своим людям тщательно расспросить всех, но готов поспорить, ни единая душа не сможет сказать, где был этот человек вчера ночью. Естественно, кроме той же Тамаё.

Тамаё и Макака! Подозрения Татибана вполне основательны. В конце концов, у Тамаё есть очень весомые причины желать смерти Такэ, и в то же время вчера у нее была превосходная возможность покончить с ним. Именно Тамаё вызвала Такэ на эту площадку, именно она назначила время, к которому Икс, выйдя из гостиницы в Нижнем Насу в десять часов, мог успеть добраться до поместья. Кроме того, Макака управляется с лодкой лучше любого другого.

Но не только эти детали

Наставница игры на кото

Приозерная вилла Инугами представляла собой сложный лабиринт, а Мацуко с Киё жили в пристройке в самом центре этого лабиринта. Их жилье представляло собой как бы тупик, однако тесным его никак нельзя было назвать — целых пять комнат. Кроме того, будучи связано коридором с главным домом, оно к тому же имело отдельный вход. Иначе говоря, всякий раз, когда отношения с другими обитателями виллы осложнялись, жителям этих покоев достаточно было перекрыть коридор железным, в буквальном смысле, занавесом, и они могли жить своей жизнью, совершенно независимо от остальных. Больше того, к пристройке примыкал еще флигелек, две комнаты поменьше, похожие на чайный домик, служившие прибежищем Киё.

Вернувшись на виллу после репатриации, Киё почти не выходил из своих комнат. День за днем он оставался там, редко разговаривал даже со своей матерью Мацуко. Красивая, но совершенно безжизненная гуттаперчевая маска всегда неподвижно смотрела в темный угол комнаты, и никому не дано было представить, какие мысли кипят под ней. Само его присутствие вызывало у домочадцев невыразимый ужас.

Даже Мацуко, его мать, чувствовала, как по телу у нее бегут мурашки всякий раз, когда взглядывала на ту молчаливую гуттаперчевую маску. Да, даже Мацуко боялась этого человека, хотя старалась скрыть свои чувства.

И сегодня Киё сидел у низкого письменного стола в своей комнате, устланной татами, неподвижно глядя на бурлящие воды озера за круглым окном с распахнутой бумажной ставней. Дождь и ветер свирепствовали все сильнее, озеро пенилось и бурлило, однако среди волн, бросив вызов стихии, плясали катер и несколько моторок — там, несомненно, искали тело Такэ.

Вот Киё, опершись ладонями о стол, чуть приподнялся и подался вперед, чтобы лучше видеть происходящее за окном. И тут услышал голос матери, донесшийся из центральной части пристройки:

— Киё, закрой окно. Дождь зальет комнату.

Киё дернулся, услышав этот голос, но послушно закрыл стеклянную оконную раму, плечи его уныло опустились. И он заметил нечто такое, отчего снова весь напрягся. На прекрасно отлакированной поверхности стола четко выделялись десять отпечатков, оставленных его пальцами, когда он оперся о стол, чтобы выглянуть в окно. Киё словно застыл от страха, глядя на эти следы, потом, спохватившись, вынул платок из рукава кимоно и принялся стирать их — тщательно, раз за разом, словно опасаясь, что одного раза не хватит.

В то время, как Киё занимался этим, Мацуко в центральной части жилья принимала некую странную гостью — женщину примерно ее возраста, быть может, немного старше, а быть может, чуть моложе, с коротко подстриженными волосами, одетую в простой темный плащ поверх простого темного кимоно. Один глаз у нее был вытаращен, как бывает при зобе, другой провалился и погас, да, в придачу ко всему, на лбу у нее красовался грубый шрам. Ее внешность можно было бы назвать отталкивающей, тем не менее женщина производила впечатление утонченное и благородное — вот что значит умение держать себя и культура.

Это была Кокин Миякава, наставница игры на цитрекотоиз школы Икута, приезжавшая из Токио иногда раз в квартал, иногда раз в полгода. В этих местах и в окрестностях Ина у нее было немало учеников, и, приезжая в Насу, она всегда останавливалась на вилле Инугами, чтобы уже отсюда навещать дома своих подопечных.

— Итак, когда вы приехали, госпожа Миякава?

— Вчера вечером. Думала направиться прямо сюда, но час был слишком поздний, не хотелось вас беспокоить. Вот и решила остановиться в «Трактире Насу».

— О, вам не следовало проявлять такую щепетильность. Вы знаете, здесь вам рады в любое время.

— Я бы не постеснялась прийти, когда бы вы, госпожа Мацуко, были на вилле одна, но, как мне известно, сейчас здесь живут ваши родственники. — Щуря свои почти не видящие глаза, Кокин говорила спокойно и тихо, голосом тонким и деликатным. — На самом деле хорошо, что остановилась в гостинице, потому что, говорят, вчера здесь случилось нечто ужасное.

— Значит, вы уже наслышаны об этом?

— Да, наслышана. Какое страшное событие! Вот и решила, что вы, должно быть, очень заняты, поэтому я поеду прямо в Ина, но мне не хотелось уезжать, не поздоровавшись. И в самом деле, какое ужасное событие.

— Простите, что приходится вас затруднять, но если уж вы здесь, мне бы хотелось взять урок. И даже если вы собираетесь в Ина, не могли бы вы остаться в Насу немного подольше, если сможете?

— Что ж, пожалуй, могу.

В этот момент появилась служанка, обслуживающая покои Мацуко.

— Простите, госпожа, но инспектор Татибана и господин Киндаити хотели бы повидать вас на минутку.

Услышав это, Кокин поднялась.

— Мне пора, госпожа Мацуко. Однако если я все-таки решу поехать в Ина, то зайду повидаться с вами или позвоню перед отъездом.

В дверях они и встретились — наставница игры на цитре и входящие в комнату Татибана с Киндаити. Оглянувшись на ее миниатюрную фигурку, Киндаити заметил:

— Какая странная гостья!

— Да, это музыкантша, обучающая меня играть на кото.

— У нее плохо с глазами?

— Нельзя сказать, что она совсем слепа, но… — Мацуко повернулась к Татибана. — Что с отпечатками, инспектор, — вы получили результат?

— Нет, пока нет. Но мне хотелось бы показать кое-что господину Киё.

Мацуко некоторое время испытующе вглядывалась в них, но в конце концов позвала Киё. Тот немедленно появился из своей комнаты.

— Простите, что беспокою вас, господин Киё, — обратился к нему инспектор, — но не могли бы вы взглянуть вот на это?

Когда Татибана развернул окровавленное полотенце, Мацуко отпрянула, Киё сохранил спокойствие.

— О, Небо, где вы это нашли?

Инспектор Татибана коротко пересказал историю хозяина гостиницы.

— Понимаете, на нем начертано «Возвращающимся ветеранам от друзей. Хаката», вот я и подумал, может, господин Киё знает чего-нибудь об этом.

Киё сидел молча и размышлял, потом повернулся к Мацуко:

— Матушка, где вещи, которые мне дали в Хакате, когда я вернулся в Японию?

— Я все сложила в кладовку.

Открыв кладовку, Мацуко вынула завернутый в ткань сверток и, развернув его, предъявила различные вещи — военную форму, пилотку, вещевой мешок Киё открыл мешок и вынул оттуда полотенце.

— Мне дали вот это.

На полотенце было начертано: «Возвращающимся ветеранам от соратников. Хаката».

— Понятно. Значит, там

— Что? — резко вскрикнул Киё. — 3-21, Кодзимати?

— Именно так. Госпожа Мацуко, говорит ли вам что-нибудь этот адрес?

— Разумеется. Это наш токийский адрес.

Киндаити пронзительно присвистнул и принялся чесать в голове. Инспектор Татибана тоже насторожился.

— Понятно. Значит, вероятность того, что человек из гостиницы как-то связан со вчерашним убийством, увеличивается. Господин Киё, у вас нет никаких соображений, кто бы это мог быть? Ну, скажем, фронтовой друг, приехавший повидаться с вами после возвращения в Японию? Или кто-то, у кого есть на вас зуб?

Киё медленно покачал головой:

— Нет, мне нечего сказать по этому поводу. Конечно, мы там были долго, я, может быть, и сообщил кому-нибудь свой токийский адрес, но кто бы это мог приехать сюда, в Насу, — ума не приложу.

— Кроме того, инспектор Татибана, — вмешалась Мацуко, — вы сказали, что этот кто-то затаил зло на Киё. Но вспомните, ведь убит Такэ, а не Киё.

— Совершенно верно. — Инспектор почесал в затылке. — Кстати, господин Такэ тоже служил в армии?

— Да, конечно. Но ему повезло, он все время находился в Японии. В конце войны, мне кажется, он служил в войсках противовоздушной обороны в Тиба или что-то в этом роде. Такэко должна знать лучше.

— Что ж, я у нее и спрошу. Еще одно, госпожа Мацуко. — Татибана искоса глянул на Киндаити, словно ища поддержки. — Это насчет Макаки. Полагаю, он тоже был призван?

— С его-то телосложением? Разумеется.

— И где он был в конце войны?

— Кажется, на Тайване. Ему повезло, он очень быстро вернулся в Японию. Кажется, это было в ноябре прошлого года. А при чем тут Макака?

Татибана на вопрос не ответил, но продолжил:

— Если он был на Тайване, стало быть, тоже вернулся через Хакату?

— Может быть и так. Я, право, не помню.

— Госпожа Мацуко, — спросил Татибана немного иным тоном. — На вчерашнем собрании присутствовали только члены семьи?

— Разумеется. Правда, Тамаё нам не родственница, но она нам как родная. И господин Фурудатэ присутствовал.

— Господин Фурудатэ присутствовал по долгу службы. А вот Макаки, полагаю, не было, да?

— Что? — Мацуко уставилась на него так, словно он спятил. — С какой это стати ему там быть? Он всего лишь слуга, из тех, кто в таких случаях работает за кулисами.

— Понимаю. Мне просто хотелось выяснить, где был Макака и что он делал вчера вечером. Вряд ли вы это знаете.

— Нет, не знаю. Вчера вечером он выпросил у меня старую струну от кото, так что, скорее всего, он латал невод.

По словам Мацуко, Макака отменный рыбак. Еще когда был жив Сахэй, Макака ходил с ним на рыбалку, и не только на озеро, но и куда дальше, даже на реку Тенрю. Во время войны, однако, трудно было купить невод, а в конце концов стало сложно отыскать хотя бы нужную для починки нить. Тогда Макаку вдруг осенило, и он придумал вместо нити использовать старые струны. И это ему так понравилось, что по сей день он использует только их.

— Не поверите, какие у него умелые руки. Еще вопросы о Макаке будут?

— Нет, никаких особенных вопросов нет.

В этот момент в комнату ворвался один из детективов. Нашли тело Такэ.

Молчание Тамаё

Только благодаря буре тело было найдено так скоро. Порывистый ветер с дождем, все время мешавший расследованию, словно в возмещение причиненных им неудобств, поднял тело со дна на поверхность гораздо раньше, чем этого можно было ждать.

Услышав об этом, Киндаити с инспектором бросились к воротам канала и оказались там как раз в тот момент, когда какой-то человек — с его широкополой непромокаемой шляпы и по длинному плащу струями сбегала вода, — выбравшись из своей моторки, шествовал мимо толпящихся детективов и полицейских.

— Здравствуйте! Рад снова вас видеть.

Киндаити, застигнутый врасплох этим приветствием, удивленно уставился на человека. Где-то он уже видел это лицо и эти очки в проволочной оправе, но никак не мог вспомнить, где. Заметив смущение Киндаити, тот усмехнулся:

— Неужто забыли? Настоятель святилища Насу.

И Киндаити сразу вспомнил. Да, это он, настоятель Ояма.

— П-прошу меня простить. Вас трудно узнать.

— Не вы один так говорите, — рассмеялся настоятель. — Но не расхаживать же мне в храмовом облачении под таким дождем. Во время войны я научился вот этому трюку, — сказал он, хлопнув по толстой сумке, которую держал под мышкой. Именно там находилось его жреческое облачение.

— Вы на моторке?

— Да, все же быстрее. Сомневался, стоит ли выходить на озеро в такую непогоду, но ведь так или эдак промокнешь. Поэтому и выбрал путь по озеру, а в результате наткнулся по дороге на что-то совершенно немыслимое.

— Тело Такэ?

— Да, на него-то я и наткнулся. Больше того, оно оказалось без головы. Подумать страшно… — Настоятель скривился и встряхнулся, как собака.

— Уверен, полиция будет вам благодарна за такую находку.

— Что ж, до свидания.

Настоятель еще раз стряхнул с себя воду и уже двинулся дальше вместе со своей сумкой, когда Киндаити окликнул его:

— Господин Ояма, еще минутку.

— Чем могу быть полезен?

— Хотел бы расспросить вас кое о чем — можно ли повидаться с вами попозже?

— Конечно, в любое время, — ответил настоятель. — До свидания.

Он ушел, а Киндаити наконец-то взглянул на озеро. Полицейский катер и несколько моторок у ворот канала подпрыгивали на волнах, как сорванные с дерева листья. Тело, скорее всего, находилось на катере — там сновали мрачные полицейские. Там же была и Тамаё.

Киндаити задумался, что же ему делать дальше, и решил не ходить на катер. Само тело его не очень интересует. Врач и Татибана проведут все необходимые следственные действия, а присутствовать при этом весьма неприятном зрелище без крайней необходимости вовсе не стоит.

Так Киндаити стоял и ждал, пока с катера не сошел Татибана, утирая с лица пот.

— Очень противно, а?

— Что делать, это моя работа. Но, по правде говоря, глаза бы мои больше такого не видели. — Инспектор скривился, все еще утирая лоб платком.

— Это точно тело Такэ?

— В конце концов нам придется просить кого-то из членов семьи опознать его, но, к счастью, доктор Кусуда несколько раз осматривал Такэ раньше и клянется, что это он.

Кусуда — городской врач и по совместительству половину рабочего дня исполнял должность судебно-медицинского эксперта.

— Понятно. Значит, ошибки нет. А причина смерти уже известна? На голове ведь

— Да, единственная колотая рана в спину, направленная в сердце. Врач говорит, что если Такэ застали врасплох, он, скорее всего, умер мгновенно и без звука.

— Оружие?

— Он считает, что это какая-то разновидность самурайского меча. В этом доме, кажется, их несколько штук. Сахэй какое-то время был страстным коллекционером.

— Значит, убили ударом меча, а потом отрезали голову. Что насчет усекновения головы?

— Любительская работа. Врач говорит, что убийце, очевидно, пришлось попотеть.

— Понятно. Кстати, инспектор, — с внезапным напором спросил Киндаити, — ваше впечатление об этом теле? Не заметили чего-нибудь такого, что могло бы вызвать у преступника желание спрятать его?

В ответ Татибана скривился и почесал висок:

— Нет, ничего необычного. Не могу понять, зачем ему понадобилось так утруждать себя и топить тело в озере.

— В жилетный карман, полагаю, вы заглянули. Это насчет часов, которые Тамаё, как она утверждает, передала ему.

— Разумеется, мы их искали, но часов при нем нет. Возможно, их взял убийца, а может быть, они лежат на дне озера. Как бы то ни было, не думаю, что убийца стал бы столько возиться и топить убитого только ради того, чтобы скрыть часы. Нет, этому есть одно объяснение — то, которое выдвинули вы, господин Киндаити.

Татибана все еще задумчиво потирал подбородок, когда из потоков дождя вынырнул один из детективов.

— Инспектор, прибыл господин Футзисаки с экспертизой отпечатков.

— Хорошо. — Татибана, явно волнуясь, глянул на Киндаити, тот ответил ему таким же взглядом и с трудом сглотнул. — Мы сейчас будем. Попросите членов семьи собраться в той же комнате.

— Да, инспектор.

Татибана подробно проинструктировал своих подчиненных и присоединился к Киндаити. Они снова оказались в той же комнате, где недавно встречались с семьей. Никого из членов клана там еще не было. Зато в одиночестве сидел Ояма в парадном облачении, спокойно держа в руках деревянный жреческий жезл.

Когда мужчины вошли в комнату, настоятель, щурясь, глянул на них сквозь стекла очков в проволочной оправе:

— Еще раз здравствуйте. Что, в этой комнате что-то будет?

— Да, но милости просим — останьтесь. Вы же имеете отношение к этому делу.

— Ч-то такое? Что здесь будет?

— Это связано с отпечатком руки, тем самым, который мы получили у вас. Мы сравниваем его с другим, который сделал Киё, и сейчас будут объявлены результаты.

— Понимаю. — Настоятель немного поерзал на месте и неловко кашлянул.

Вот тут Киндаити и спросил, остро взглянув на Ояму:

— Кстати, я хотел вас кое о чем спросить. Это была ваша идея, господин Ояма, сравнить отпечатки рук?

Настоятель испуганно покосился на Киндаити. Но сразу же отвел глаза и, вынув платок из-за пазухи кимоно, торопливо утер пот со лба. Киндаити не сводил с него глаз.

— Так я и думал, — сказал он. — Значит, это вам кто-то подсказал. Мне с самого начала показалось странным, чтобы такой человек, как вы, человек, которого, кажется, совсем не интересуют расследования преступлений, детективные романы и все такое прочее, вдруг подумал о такой специфической вещи, как отпечатки пальцев. Кто вас надоумил?

— Именно так — надоумил, потому что никак нельзя сказать, чтобы кто-то на меня давил. Просто третьего дня в святилище явился посетитель и попросил показать ему молебный отпечаток руки господина Киё. Сам я давным-давно забыл, что такой свиток существует, а тут мне напомнили. У меня не было оснований отказывать, поэтому я принес свиток, человек некоторое время молча его рассматривал, потом поблагодарил меня и ушел. Вот и все. Хотя на самом деле мне это показалось странным — я ведь был в курсе происходящего. И никак не мог избавиться от вопроса, зачем кому-то понадобилось рассматривать отпечаток руки господина Киё? Как вдруг мне в голову пришли слова «отпечатки пальцев». Поэтому вчера я рассказал господину Такэ и господину Томо о свитке.

Киндаити и Татибана переглянулись.

— Понятно. Значит, этот человек пришел посмотреть на свиток, чтобы навести вас на мысль. Кто же это был, господин Ояма?

Настоятель помолчал в нерешительности, но потом твердо произнес:

— Это была Тамаё. Как вы знаете, она родилась и выросла в святилище Насу, так что частенько навещает нас.

Услышав это имя, Киндаити с Татибана обменялись еще более многозначительными взглядами. Опять Тамаё! Нет, не просто опять — все в этом деле связано с Тамаё! Какие помыслы скрываются за ее чарующим личиком?

И снова та же комната, и снова Тамаё сидит, все такая же бесстрастная, загадочная, подобная сфинксу. Другие члены клана Инугами, расположившись перед Киё в маске и Мацуко, заметно волнуются, она одна остается чопорно-изящной и возвышенно-спокойной. Это ее спокойствие казалось Киндаити мерзким, ее бесстрастность — отвратительной, и больше того, ее необычайная красота — ужасающей.

В комнате воцарилась тишина и напряженность ожидания; даже судебный эксперт Футзисаки как будто нервничал и неловко покашливал.

— Итак, мне хотелось бы огласить результаты экспертизы. Подробный доклад будет представлен господину инспектору позже, а сейчас, полагаю, лучше сообщить о результатах, не прибегая к сложной научной терминологии.

Футзисаки снова откашлялся.

— Эти два отпечатка руки идентичны. Стало быть, человек, который сидит здесь, бесспорно является господином Киё Инугами. Отпечатки пальцев самым убедительным образом об этом свидетельствуют.

Тишина стояла такая, что можно было бы услышать, как говорится, падение булавки на пол. Никто не проронил ни слова. Все сидели, тупо глядя перед собой, словно не слышали ни слова из сказанного Футзисаки. Но Киндаити смотрел на нее — на Тамаё, и заметил, как шевельнулись ее губы, словно она хотела что-то сказать. Но тут же рот ее крепко сжался, глаза опустились, и снова она превратилась в загадочного и бесстрастного сфинкса. Киндаити с трудом справился с невероятным напряжением, охватившим его. Что же она хотела сказать?

Китайский сундучок

Вот и все. Сравнение отпечатков руки без всяких сомнений доказало, что человек в странной маске — это Киё Инугами. Такэ и Томо попросту строили воздушные замки, предполагая, хотя и с малой долей вероятности, что вернулся не Киё, а какой-то самозванец. Но почему же, несмотря на ясно вынесенный приговор, в воздухе по-прежнему витает неудовлетворенность? Почему у всех такой вид, будто еще не прозвучало все, что должно быть сказано?

Хорошо, пусть отпечатки сходятся. Но разве невозможно как-то подделать отпечатки пальцев? Пусть даже это невозможно сделать, но нет ли здесь какого-то трюка или обмана?

Неудивительно было читать такие сомнения на враждебных лицах остальных членов клана, но почему — вот странно — даже у Мацуко, матери Киё, какой-то смущенный вид? Почему в тот момент, когда Футзисаки

Однако Мацуко была слишком хладнокровна, чтобы дать своей тревоге проявиться дольше, чем на мгновение. Тут же взяв себя в руки, она окинула остальных язвительным, привычно злобным взглядом и заговорила в своей обычной раздраженной манере:

— Вы все слышали результаты. Есть ли у кого-нибудь возражения? Если есть, прошу высказать их здесь и сейчас.

Конечно, возражения были у всех. Они просто не знали, как их сформулировать. Все выжидающе молчали, и тогда Мацуко повторила, чтобы они как следует запомнили смысл ее слов:

— Молчание доказывает, что сказать вам нечего, а стало быть, можно считать, что ни у кого возражений нет. Иначе говоря, вы признаете, что этот человек — Киё. Инспектор Татибана, благодарю вас. Что ж, Киё, пойдем?

Мацуко встала, за ней — Киё в маске. Интересно, потому ли, что от долгого сиденья на татами у него затекли ноги, двигался он как-то неуверенно?

И в этот момент Киндаити снова заметил, как Тамаё приоткрыла рот, будто собралась что-то сказать. Затаив дыхание, он внимательно смотрел на Тамаё, но и на этот раз она крепко сжала губы и опустила глаза.

Мацуко и Киё в комнате уже не было.

Так чего же не сказала Тамаё? Она собиралась что-то произнести — и не один раз, а дважды, и в эти моменты само ее лицо свидетельствовало о чрезвычайной важности того, что она хочет сказать. Вот почему ее нерешительность страшно разозлила Киндаити. Уже потом, оглядываясь назад, он понял, что должен был сделать так, чтобы она заговорила, даже если бы ему пришлось заставить ее заговорить, потому что это дало бы ему возможность уладить по крайней мере полдела прямо на месте и в тот же момент. Больше того, он мог бы предотвратить преступления, которым суждено было свершиться.

— Ну что ж, — облегченно вздохнул инспектор Татибана, когда члены семьи удалились, — по крайней мере, теперь нам кое-что точно известно — кто этот человек в маске. В делах такого рода невозможно поступать иначе, как только отшелушивать тайны одну за другой, как луковицу.

В тот же день вынутое из озера тело Такэ подверглось вскрытию и вернулось на виллу Инугами. Согласно данным вскрытия, причиной смерти стала единственная колотая рана в спину по направлению к сердцу, и смерть, вероятно, наступила между одиннадцатью и двенадцатью часами предыдущей ночи. Интересно другое: по виду раны эксперты сделали вывод, что Такэ был заколот не мечом, но чем-то вроде кинжала.

Именно этот вывод чрезвычайно заинтересовал Киндаити. В самом деле, кинжалом можно лишить человека жизни, но отделить голову от тела — затруднительно. Значит ли это, что убийца имел наготове два орудия — кинжал и что-то еще для отделения головы?

Во всяком случае, тело Такэ было возвращено семье, и ночью на вилле Инугами настоятель святилища Насу Ояма отслужил поспешную заупокойную службу в соответствии с синтоистской верой семьи Инугами. Киндаити тоже присутствовал на службе, там и услышал от настоятеля любопытнейшую историю.

— Знаете, господин Киндаити, на днях я обнаружил нечто интересное.

Ояма, должно быть, опьянел от выпитого вина, иначе как объяснить, зачем ему понадобилось подсесть именно к Киндаити да еще с волнением рассказать ему то, что он рассказал?

— Что же такое вы обнаружили?

Настоятель плутовато усмехнулся.

— Ну, наверное, мне не следовало употреблять слово «интересное», когда речь идет о тайне старого Сахэя. Хотя и тайной это не назовешь — в наших краях она всем известна. Только вот подтверждение я нашел совсем недавно.

— О какой же тайне господина Инугами вы говорите? — В Киндаити зашевелилось любопытство.

Маслянистое лицо Оямы сморщилось в тонкой ухмылке.

— Вы же знаете, о чем я говорю. А может быть, и не знаете. Нет, вы, конечно, должны знать. В конце концов, всякий раз, когда люди рассказывают историю Сахэя Инугами, они приберегают его тайну напоследок, — сказал Ояма с намеком. — Вы знаете, что между Сахэем и дедом Тамаё, Дайни Нономия, были гомосексуальные отношения, не так ли?

— Ч-то? — выпалил Киндаити, но тут же пришел в себя и огляделся. К счастью, остальные присутствующие на службе собрались в дальнем конце комнаты, и никто не обращал на Киндаити никакого внимания. Оторопев, он выпил одним глотком пиалу чая.

Для Киндаити откровение настоятеля было как гром среди ясного неба. Об этой стороне жизни Сахэя в «Биографии Сахэя Инугами» не упоминалось, и Киндаити услышал об этом впервые.

В свою очередь, удивленный изумлением Киндаити, Ояма заморгал.

— Значит, вы ничего не знаете?

— Нет, не знаю. В «Биографии Сахэя Инугами» об этом ничего не говорится, хотя и сообщается множество подробностей об отношениях Сахэя с Дайни Нономия.

— Разумеется. О таких вещах люди предпочитают не говорить в открытую, но у нас об этом знают все. Разве господин Фурудатэ ничего не сообщил вам?

Фурудатэ — благородный человек и, ясное дело, воздержался от того, чтоб открывать чужие личные секреты. Хотя сам факт гомосексуальных отношений между Дайни и Сахэем все же имел какое-то отношение к теперешнему делу.

Некоторое время Киндаити сидел в задумчивости, уставясь взглядом в одну точку, словно в бездну. Наконец он поднял глаза.

— Вы говорите, что нашли какое-то подтверждение этому. Какое именно?

Настоятель как-то вдруг засмущался своей откровенности, но отказаться от возможности поделиться с кем-то своим открытием все же не смог.

— Да, подтверждение… — начал он, подавшись вперед и дыша в лицо Киндаити винным перегаром.

По словам Оямы, он недавно приводил в порядок кое-какие вещи, хранившиеся в ризнице святилища, и нашел там китайский сундучок. Сундучок был завален всяким пыльным хламом, и потому он никогда прежде не обращал на него внимания, а тут заметил, что крышка сундучка аккуратно опечатана полоской бумаги, на которой тушью что-то написано. Бумага так почернела от времени и копоти, что поначалу ему никак не удавалось прочесть надпись, но после долгих усилий он наконец разобрал следующие иероглифы «Запечатано в присутствии Дайни Нономия и Сахэя Инугами 25 марта 1911».

— Двадцать пятое марта тысяча девятьсот одиннадцатого года. Эта дата о многом говорит. Вы ведь читали «Биографию», а стало быть, знаете, что Дайни Нономия умер в мае тысяча девятьсот одиннадцатого. Выходит, китайский сундучок был запечатан этими двумя людьми незадолго до кончины Дайни. Вероятно, Дайни понимал, что жить ему остается недолго, и он вместе с Сахэем что-то заложил в сундучок. Так я подумал.

— И вы сорвали печать?

Уловив укоризну в голосе Киндаити, настоятель поспешно замахал рукой в знак протеста.

— Нет, нет. Обвинять

— Понятно. Вы случайно заглянули внутрь. И что же обнаружили?

— Целую кипу документов — сундучок забит ими доверху. Письма, счетные книги, дневники, записные книжки — все на пожелтевшей бумаге, ведь с тех пор сколько времени прошло. Я прочел несколько писем и увидел, что это, хм, любовные письма, которые писали друг другу Дайни и Сахэй. Само собой, тогда он не был старым Сахэем, он был крепким молодым человеком. — Так сказал Ояма и усмехнулся, словно что-то доставило ему удовольствие.

И тут же продолжал, словно оправдываясь:

— Господин Киндаити, не хочу, чтобы вы подумали, будто мной руководило этакое пошлое любопытство. Я уважаю Сахэя Инугами. Я преклоняюсь перед ним. В конце концов, он был не только благодетелем всех жителей Насу, но и самым выдающимся человеком в районе Синсю. Мне просто хочется знать, каким на самом деле был этот великий человек. Да-да, мне хочется когда-нибудь написать его биографию. Дать его настоящий, а не выхолощенный портрет, как в «Биографии». Уверен, это ни в коей степени не повредит его памяти, но только покажет его истинное величие. Вот почему я намереваюсь исследовать содержимое китайского сундучка самым тщательным образом. Полагаю, что в нем найдутся ценные документы, о которых еще никто не знает.

Это была всего лишь пьяная болтовня. Ояма воодушевлялся своими собственными словами, но сам же им не верил. Однако после того, как завершилась вся эта история, Киндаити долго еще содрогался, когда вспоминал нечто, вскоре обнаруженное настоятелем в китайском сундучке и еще больше осложнившее ситуацию.

Гранат

Полноценные, длящиеся всю ночь заупокойные службы в наши дни стали редкостью. В большинстве случаев они завершаются часов в десять, одиннадцать. Это, если хотите, не заупокойные, а полуупокойные службы. Больше того, из всей семьи Инугами (такое бывает и в других семьях, где родственники презирают друг друга) остаться на всенощное бдение у тела сочли нужным только родители и сестра покойного. Да и то правда, не очень-то приятно сидеть рядом с трупом, у которого голова пришита к телу на живую нитку. Поэтому по предложению поверенного Фурудатэ служба завершилась около десяти.

Буря к тому времени почти улеглась, но чернильно-черные облака все еще мчались по небу, и время от времени ветер, словно спохватившись, вновь начинал швыряться косым дождем. Киндаити и Фурудатэ, уходя, как раз и попали под такой дождь, а после их ухода на вилле Инугами опять случилось неладное.

По сравнению с убийством Такэ в предыдущую ночь и с двумя убийствами, которые еще произойдут, этот случай на первый взгляд можно было бы почесть заурядным, однако важность его в полной мере обнаружилась позже. И опять все было связано с Тамаё.

Как только поминки закончились, Тамаё вернулась в свой флигель. Эта пристройка, так же как жилье Мацуко и Киё, была связана с центральной частью виллы коридором и тоже состояла из пяти комнат, имела отдельный вход и ванную. Единственная разница состояла в том, что флигель Тамаё был построен в европейском стиле. Уже не первый год Тамаё жила в нем вместе с Макакой.

Когда Тамаё направилась к себе, за ней увязалась Саёко, младшая сестра Такэ, сказав, что им нужно поговорить. После всего, что произошло в тот день, страшно уставшая Тамаё хотела одного — принять ванну и поскорее лечь спать. Однако отказать Саёко в просьбе она посчитала невозможным. Поэтому, как рассказывала Тамаё, она провела Саёко в свою гостиную.

О чем они говорили?

— Просто хотела расспросить ее о брате, — объясняла Саёко. — Слышала, что он виделся с Тамаё перед тем, как его убили, и хотелось услышать от нее самой об этой ночи.

Так она говорила, когда ее расспрашивали в полиции на следующий день, и Тамаё подтвердила ее слова. Хотя всякий, хоть немного осведомленный о некоторых подробностях личных отношений в клане Инугами, наверняка предположил, бы, что разговор касался чего-то большего.

Саёко хотела выяснить, как относится Тамаё — как она относится к Томо. Саёко была несчастна. Ее ни в коем случае нельзя было назвать невзрачной, и на самом деле красота ее была незаурядна. Однако на этой же вилле жила баснословная красавица, несравненное, необычайное создание, и красота Саёко бледнела рядом с ней, совсем как звезды блекнут в сиянье луны.

Несомненно, до оглашения завещания Сахэя она вовсе не считала себя ниже Тамаё. Нет, правильней будет сказать, что она презирала Тамаё как полное ничтожество. Что толку Тамаё от ее красоты? Нищая сирота, нахлебница, живущая из милости у чужих людей. Зато она, Саёко, пусть и не так красива, но есть у нее другие достоинства — она внучка Сахэя Инугами и, несомненно, когда-нибудь получит часть его состояния. Если бы кто и вздумал выбирать между нею и Тамаё, при условии, что он не дурак и не сумасшедший, он наверняка отдал бы предпочтение ей, Саёко, в этом она была уверена. В конце концов, ведь Томо так и поступил.

Саёко с самого детства была привязана к нему. С возрастом это чувство постепенно превратилось в любовь. Томо, со своей стороны, не чувствовал к Саёко неприязни, но весьма сомнительно, чтобы его чувства были так же серьезны, как ее. Тем не менее он принимал ее любовь. Расчетливые родители Томо, полагая, что брак этот послужит гарантией получения большей части наследства Инугами, делали все, чтобы снискать расположение Саёко и понуждали своего сына к тому же.

Но вот все изменилось. Саёко, эта курочка, которая должна была принести золотые яички, вдруг стала не нужна, зато вокруг Тамаё, которую прежде просто не замечали, засиял золотой ореол. Неудивительно, что Томо и его родители тут же переменились: стали холодны как лед с Саёко и принялись бесстыдно лебезить перед Тамаё.

В тот вечер Саёко, очевидно, пришла, чтобы разузнать, какие чувства таит в своем сердце Тамаё. Должно быть, для нее это было невыносимым унижением, но она не смогла удержать себя и не прийти, потому что с самого утра душу ее терзали боль и тревога. Теперь, когда Такэ умер, вероятность того, что Тамаё выберет в мужья Томо, возросла многократно, потому что из двух оставшихся претендентов один — Киё — был уродом с обезображенным лицом.

Однако какими словами обменялись две женщины в покоях Тамаё, для нас навсегда останется тайной. Легче было бы вызвать на откровенность каменную статую,

Как бы то ни было, разговор двух женщин продолжался около получаса. Проводив Саёко, Тамаё тут же направилась к дверям спальни. Ее флигель, как уже говорилось, был устроен на западный манер, и в спальне имелся один-единственный вход — через гостиную. Тамаё не терпелось лечь и уснуть, и поэтому, как только Саёко удалилась, она вошла в спальню и щелкнула выключателем, находившимся на стене возле двери. И тут же в ужасе закричала.

Вот как на следующий день Тамаё описала происшедшее инспектору Татибана:

— Да, именно так. Едва включила свет, как кто-то бросился из спальни прочь. Это было так неожиданно, что я не разглядела деталей, но, совершенно точно, это был мужчина в солдатской форме. Пилотка у него была надвинута на лоб, а лицо он закрывал шарфом. Так что единственное, что я четко помню, — это его горящие глаза. Он налетел на меня, как вихрь, и я закричала. Тогда он отшвырнул меня в сторону и бросился из гостиной в коридор. Об остальном вы знаете от других.

— Зачем этот человек прятался в вашей комнате? Как вы думаете?

— Есть одно предположение, — ответила Тамаё. — Вчера ночью, вернувшись к себе, я сначала этого не заметила, потому что со мной была Саёко, и только потом поняла, что кто-то рылся в гостиной. Хотя ничего и не пропало, думаю, он что-то искал здесь, а тут появились мы с Саёко, и он спрятался в спальне. Видите ли, в спальню ведет единственная дверь, а окна в ней все закрыты. Если бы он попытался открыть окно, это было бы слышно. И ему ничего другого не оставалось, как только ждать там, пока не уйдет Саёко.

— Понятно. В этом есть смысл. Но что искал этот человек? Что именно ему могло понадобиться?

— Понятия не имею. Но, что бы это ни было, это должно быть что-то очень небольших размеров, потому что он открывал даже ящички, в которых могут поместиться только кольца и серьги.

— И все же ничего не пропало.

— Ничего.

А теперь вернемся к рассказу о действиях незваного гостя после того, как он выбежал из комнаты Тамаё. Крик Тамаё был услышан даже в самых отдаленных уголках просторной виллы Инугами, и, что важно, именно это обеспечило всем членам семьи алиби. Во-первых, Киё был в своей комнате во флигеле Мацуко — факт, который подтвердили не только Мацуко, но также и настоятель Ояма. Ояма остался ночевать на вилле Инугами и был занят разговором с Мацуко у нее в комнате, когда они услышали крик.

Настоятель так описал случившееся:

— Да, было это где-то в половине одиннадцатого. Мы с госпожой Мацуко беседовали в ее комнате, как вдруг услышали громкий женский крик. Господин Киё выбежал из своей комнаты и сказал, что это голос барышни Тамаё, и, не обувшись, прямо так, босиком, бросился в сад. Мы удивились и вышли за ним на веранду, но его уже не было видно. Тьма была такая, хоть глаз выколи, да еще, к несчастью, как раз в этот момент опять полил дождь.

С другой стороны, Тораноскэ вместе с Такэко все еще бодрствовал у тела сына — это подтвердили три служанки, которые прибирались после службы. Тораноскэ, услышав крик, даже не пошевелился.

И наконец, Томо и его отец Кокити собирались уйти к себе. Это засвидетельствовала не только жена Кокити, Умэко, но две служанки, пришедшие стелить постель. Томо, услышав крик, побелел как простыня и бросился из комнаты, не слушая предостережений матери. Кокити побежал за ним.

Ближе всех к тому месту была, конечно, Саёко. Она вышла из комнаты Тамаё, успела дойти до середины коридора, ведущего в центральную часть дома, когда, услышав крик, в тревоге бросилась обратно. Открыв дверь в пристройку Тамаё, она увидела две тени, борющиеся в дальнем конце коридора. Одна тень — человек в военной форме, другая — Макака.

— Что? Вы хотите сказать, что Макака боролся с человеком в военной форме? — спросил инспектор Татибана.

Понятно, чему он так удивился. Заподозрил, что человек в форме был Макака, и вдруг его версия развалилась.

— Да, никаких сомнений. Я не только видела их собственными глазами, я даже разговаривала с Макакой сразу же после того, — пояснила Саёко.

Во время схватки мужчины поменялись местами, и, воспользовавшись своим положением, человек в форме выпрыгнул в окно — в конце коридора было французское окно, за ним балкон, ведущий в сад.

— Я бы мог догнать его, но побоялся за барышню, — объяснил Макака, описывая свои действия в тот вечер.

Слишком много нехорошего произошло в последнее время, вот Макака и решил в ту ночь ходить вокруг виллы дозором. Он ошибся, думая, что поминальная служба продлится до утра, а потому и не знал, что она уже закончилась и Тамаё вернулась к себе. Потом он услышал крик.

— Я чуть из кожи не выскочил, вот что. Взбежал на балкон, потом внутрь через балконную дверь и налетел на этого парня — одежка на нем была солдатская. Не, лица я не разглядел. Он прятал его за шарфом.

Макака и Саёко, которая поспешила в гостиную, хлопотали вокруг Тамаё, когда прибежали Томо и его отец Кокити. Все спорили о том, что делать, как вдруг раздался другой крик — высокий протяжный вопль откуда-то снаружи. Все в ужасе уставились друг на друга.

— Кажется, это кричал мужчина, — охнула Тамаё.

— Да, — пробормотал Томо с испуганными глазами, — где-то в стороне лодочного сарая.

— Наверное, это Киё, — прошептала Саёко дрожащим голосом, а Тамаё вскочила на ноги.

— Идемте, — сказала она. — Идемте туда. Макака, возьми фонарик.

Лило как из ведра. Все выскочили под дождь, и тут к ним присоединились Тораноскэ и Ояма.

— Что случилось? Что за крик? — рявкнул Тораноскэ.

— Не знаем, — ответил Томо. — Мы подумали, что это может быть Киё.

И они бегом пустились к наблюдательной площадке.

Оказалось, кричал действительно Киё. Он лежал на спине у подножия лестницы, ведущей на площадку; первой на него наткнулась Тамаё, точнее, споткнулась в темноте о распростертое тело и чуть не упала.

— Здесь кто-то лежит, — сказала она. — Макака, дай фонарик.

Едва луч фонаря осветил лицо Киё, все вскрикнули и инстинктивно отпрянули. Киё не был мертв, только без сознания. Но когда он упал, маска, должно быть, слетела. Он лежал, выставив на всеобщее обозрение свое отвратительное лицо; оно было точно созревший и лопнувший гранат — красновато-черная бесформенная масса плоти вместо носа и щек.

Томо точит когти

На другой день Киндаити был вызван в поместье Инугами и, услышав от инспектора Татибана о событиях минувшей ночи, стал как-то слишком задумчив.

— А что рассказал Киё, инспектор?

— Он говорит, что услышал крик Тамаё и бросился из дома, увидел, как кто-то бежит к наблюдательной площадке. Пустился за ним, но у подножия лестницы его вдруг свалил сильный удар.

— Понятно.

— Сегодня утром он совершенно расстроен тем, что все вволю нагляделись на его изуродованное лицо, пока он лежал без сознания. Может быть, и не тем, что его видели другие, а тем, что его видела Тамаё, — вот что его страшит.

— Никто не знает, куда делся человек в военной форме?

— Нет, пока нет, но не беспокойтесь, у нас маленький город, и мы обязательно все и скоро узнаем.

— Есть доказательства тому, что он пробрался в дом снаружи?

— Да. Он наследил грязными ногами по всей гостиной Тамаё и в спальне, а вот снаружи ничего не найдешь. Сами понимаете, ночью еще лило, и следы смыло дождем, так что сказать, как он вошел в дом и куда сбежал, невозможно.

— Ночное происшествие, инспектор, говорит о многом. Доказывает, что этот человек, репатриированный солдат, упорно скрывающий свое лицо, действительно существует, и он не житель этого дома, разыгрывающий две роли, как мы думали.

— Да, я это уже понял. Но, господин Киндаити, кто он такой? Какую роль играет в этой пьесе?

Киндаити покачал головой.

— Не знаю. Знал бы, смог бы раскрыть это дело. Одно ясно: это кто-то, тесно связанный с кланом Инугами. Он ведь сообщил в гостинице токийский адрес Инугами. А этой ночью смог найти комнату Тамаё.

Татибана озадаченно уставился на Киндаити.

— А это значит, что он прекрасно знает план виллы?

— Вот именно. Эта вилла устроена так странно и сложно, что я, к примеру, хотя и бывал здесь уже не раз, до сих пор не могу в ней разобраться. Если он задумал обыскать именно комнату Тамаё, значит, план дома ему хорошо знаком.

Татибана молчал, размышляя. Потом, глубоко и с шумом вздохнув, заявил решительно, словно стараясь убедить самого себя:

— Все это выяснится, как только мы его поймаем. Да, изловить его — вот лучший выход из положения. Поначалу, должен признаться, мы кое-что в расследовании упустили, полагая, что он живет в доме и разыгрывает две роли. Однако теперь-то нам известно, что все обстоит иначе. Уж теперь-то мы изловим его, очень скоро.

Однако дело пошло не совсем так, как наметил инспектор. Несмотря на все старания, полиции не удалось разнюхать, куда подевался репатриированный солдат. Зато очень скоро выяснилось, откуда он явился.

Немало людей видело, как человек, соответствующий описанию, сошел с поезда в Верхнем Насу вечером пятнадцатого ноября, то есть в день убийства Такэ. Скорее всего, он приехал из Токио, поскольку поезд был токийский. Больше того, несколько свидетелей видели, как он тащился по дороге из Верхнего Насу к Нижнему.

Эти факты вроде бы указывают на то, что ему что-то было нужно именно в Верхнем Насу, а не в Нижнем. В Нижнем Насу поезд тоже останавливается, так что он спокойно мог бы проехать еще одну остановку, чтобы попасть туда. Однако путь от Верхнего Насу до Нижнего он проделал пешком и остановился в гостинице «Касивая», и у него наверняка были причины, по которым он не остановился в Верхнем Насу.

Еще несколько человек заметили солдата после того, как он покинул гостиницу, и трое из них клялись, что видели его в горах за городом. Полицейские обшарили те места, но снова вернулись с пустыми руками. Наверное, покинув гостиницу, он весь день скрывался в горах и с наступлением ночи вернулся на виллу Инугами. Там он обшарил комнату Тамаё, оглушил Киё и сбежал. Однако где он скрывается, так и осталось неизвестно.

Словом, прошло пять дней, семь дней — полиция сбилась с ног в поисках, — и вот наступило двадцать пятое ноября, десятый день после убийства Такэ. В этот день произошло второе страшное убийство. И причиной его стала опять красавица Тамаё.

К двадцать пятому ноября горы над озером Насу уже приобрели зимний облик. День ото дня вершины хребта Хидо, вдали за озером, становились все белее, иной раз по утрам вода у берега подергивалась тонким ледком. Но выдавались и погожие дни, такие светлые и ласковые, какие, верно, бывают только в это время года, когда воздух, быть может, чересчур прохладен, зато солнце согревает человеческую душу.

В тот день Тамаё хотелось солнечного света, и она вышла покататься по озеру на своей гребной лодке. Разумеется, одна, ни слова не сказав даже Макаке, потому что после того случая с лодкой он наотрез отказывался отпускать ее на озеро. Несмотря на запрет, она все-таки улизнула, как ребенок, который тайком сбегает из дома, чтобы поиграть.

После того случая Тамаё чувствовала себя как крепость в осаде. День за днем она подвергалась артиллерийскому обстрелу со стороны подозрительных полицейских, а члены клана Инугами испепеляли ее взглядами ненависти, злобы и неистовой ревности. Она уже задыхалась в этом окружении.

Но оскорбительней всего был брак, который Томо и его семейство пытались навязать ей. Раньше они и смотреть на нее не хотели, а теперь бесстыдно, если так можно сказать, виляют хвостами и таскаются за ней по пятам. Тамаё передергивало от отвращения.

На озере впервые за долгое время Тамаё почувствовала, как светлеет у нее на душе. Она даже подумала: вот бы бросить все, забыть обо всем и плыть, плыть, все дальше и дальше и без конца. Ветер был немного свеж, но солнце теплое и ласковое. Вскоре она оказалась на середине озера. Сезон осеннего лова рыбы, наверное, уже закончился, потому что на озере не было ни единой лодки, кроме рыбацкого баркаса, забросившего сети у Нижнего Насу. Вокруг царили покой и молчание послеполуденного часа.

Тамаё осушила весла, легла на спину и вытянулась. Давненько она не смотрела вот так в небо, такое восхитительно высокое, недостижимое. Она лежала, глядя в зенит, и ей казалось, что она возносится на небеса. Тамаё медленно прикрыла веки. И слезы, брызнув, увлажнили ее ресницы.

Она и сама не знала, сколько времени так пролежала, как вдруг вдали послышался шум моторки. Сначала Тамаё не обратила на это внимания, но шум приблизился, она села и огляделась. Это был Томо.

— Вот вы где. А я вас обыскался.

— Что-нибудь

— Пришли инспектор Татибана и этот Киндаити, хотят, чтобы мы все собрались, у них какое-то важное сообщение.

— В таком случае я возвращаюсь.

Тамаё снова взялась за весла.

— Нет, на гребной лодке слишком долго, — сказал Томо, подъезжая ближе. — Садитесь. Инспектор, кажется, очень торопится. Говорит, нельзя терять ни минуты.

— Но лодка…

— Мы после пошлем за ней кого-нибудь. Давайте-давайте, садитесь. Нельзя задерживаться, не то инспектор, чего доброго, рассердится.

Ни в словах Томо, ни в его поведении не было ничего неестественного, да и то, что он говорил, казалось вполне правдоподобным. Тамаё попалась на крючок.

— Хорошо. Будь по-вашему.

Тамаё подгребла к моторке.

— Положите весла в лодку, — сказал Томо. — Если их унесет, потом не отыщешь. Я придержу моторку, а вы переходите осторожно…

— Да, все в порядке.

Тамаё казалось, что она все делает правильно, шагнула — и в этот момент одна из лодок сильно накренилась.

— Осторожно!

Она споткнулась и налетела на Томо. Он протянул руку, словно чтобы помочь ей. Но тут же рука закрыла ей нос носовым платком, смоченным в какой-то жидкости.

— Что вы делаете? — Тамаё отчаянно сопротивлялась, но Томо держал ее крепко, и мокрый платок прижимался плотнее и плотнее к ее носу. Она вдохнула, и кисло-сладкий запах бросился ей в голову.

— Нет… нет… — Сопротивление Тамаё постепенно слабело, и вскоре она в объятиях Томо погрузилась в глубокий сон.

Томо осторожно отвел растрепавшиеся волосы с ее лица, потом легко поцеловал в лоб и оскалился в усмешке. В глазах его горело желание, он сглотнул и облизал губы, как голодный зверь. Потом уложил Тамаё на днище лодки, нагнулся, заводя мотор, и направил моторку в сторону, противоположную вилле Инугами.

Кроме одинокого ястреба, парившего в поднебесье медленными, ленивыми кругами, никто ничего не видел.

Человек из тени

Километрах в четырех от Насу на противоположном берегу озера есть уединенная деревушка под названием Тоёхата. Небогатая деревушка, в которой еще можно было выжить во времена хорошего спроса на шелковичный кокон. Теперь же, когда экспорт шелка упал, как никогда, деревня словно вымерла. Конечно, не только Тоёхата — все деревни в окрестностях озера Насу оказались в таком же бедственном положении.

По западной околице деревни протекал ручей, и там, где он впадал в озеро, земля и песок, приносимые им, образовали отмель, которая с каждым годом расширялась, наступая на озеро. Отмель покрывали заросли тростника, сейчас засохшего и уныло колышущегося на ветру.

Среди этих зарослей и проскользнула лодка в устье ручья. Томо убавил газ и огляделся своими наглыми глазками — вокруг только мертвый неприютно качающийся тростник. Ни души ни на рисовых, ни на шелковичных полях — урожай давно убран. Только все тот же одинокий ястреб, кружа в небе, глядит на него с высоты.

Ухмыльнувшись про себя своей удаче, Томо пригнулся, словно прячась от чужих глаз, и направил лодку вверх по извилистой протоке между зарослями. Вскоре впереди, поднимаясь из тростника, показался дом в европейском стиле, когда-то, очевидно, великолепный, но теперь пришедший в полный упадок.

Откуда взяться такому дому в таком месте? Всякий, впервые его увидевший, задавался этим вопросом, но все очень просто. Деревня Тоёхата — то самое место, откуда вышел клан Инугами, а дом среди деревьев — первоначальное их обиталище. Однако неудобства деревенской жизни в конце концов понудили Сахэя перевести центр управления делами в Верхний Насу. Там он и построил новую виллу.

С того времени дом в деревне Тоёхата пустовал, сохраняясь лишь как некий семейный памятник. Однако во время войны на его поддержание не хватало сил, и когда его последний хранитель был призван в армию, другого выхода не нашлось, как только дать ему потихоньку разрушаться. А уж после смерти Сахэя старый дом стал вовсе никому не нужен, его бросили, и он все больше и больше ветшал. Деревенские говорили, что в нем водятся привидения. К этому-то дому и направлялся Томо.

Ясно, что когда-то, в прежние дни, дом стоял прямо у озера. Но со временем растущая отмель отделила его от воды, и теперь он высился, одинокий, всеми брошенный, среди тростниковых будыльев.

Поднявшись вверх по ручью, Томо вогнал лодку в тростниковую гряду у дома. Здесь было мелко, зато илисто, и это сильно затрудняло продвижение. Наконец Томо удалось провести моторку сквозь тростниковые дебри, он спрыгнул на сухой берег, спугнув при этом каких-то птиц — они с шумом взлетели из зарослей.

— Проклятие! Что за… — испугался и разозлился Томо.

Так просто оставить моторку не годится — ее могут заметить, поэтому, взявшись за причальный тросик, он завел ее поглубже в тростники, где и спрятал. Наконец, расслабившись, утер пот со лба и взглянул на лицо Тамаё, лежащей без сознания на дне лодки. И весь затрепетал. Как она красива в своем невинном сне! Волосы чуть растрепаны — следы недолгой борьбы, пока не подействовало снотворное, — но даже это не портит ее красоты. Солнечные лучи, проникшие сквозь тростник, золотыми зайчиками танцевали на ее щеках, чуть влажных от пота. Дыхание у нее было слегка учащенное.

Томо сглотнул в предвкушении, затем торопливо оглянулся, словно кто-то смотрел через его плечо на эту восхитительную красу. И снова застыл, сидя на корточках на тростниковой кочке и пожирая глазами спящую в лодке Тамаё. С одной стороны, это было зрелище, созерцать которое он никогда не устал бы; а с другой, он никак не мог решиться и потому волновался. Согнувшись среди тростников, Томо кусал ногти и всматривался в лицо спящей Тамаё. Он был как ребенок, затеявший какую-то шалость, но страшащийся довести ее до конца. Необычайная красота его жертвы нервировала его все сильнее.

— А, наплевать! Какое это имеет значение? Все равно рано или поздно она будет моей. — Бормоча про себя, Томо схватил Тамаё и поднял на руки. Моторка резко накренилась, гольцы замельтешили в иле среди тростника.

Тяжелое теплое тело на его руках, девственный запах, подобный аромату свежесорванного плода, биение крови под ее шелковистой кожей — Томо задохнулся от вожделения. С раздувающимися ноздрями и налитыми кровью глазами он нес Тамаё сквозь тростник. Он взмок, пот струился по его лицу, несмотря на свежесть ноябрьского воздуха.

В зарослях тростника виднелись остатки деревянной изгороди, некогда выкрашенной в белый цвет, а теперь упавшей и гниющей под слоем ила и земли. То, что было за изгородью, выглядело не менее удручающим — сад, погребенный под мертвыми листьями. Торопливо перешагнув через изгородь, Томо с Тамаё на руках осторожно ступал по мертвой листве, подкрадываясь все

Вдруг, затаив дыхание, замер. Целую вечность стоял он так, пригнувшись среди тростника, неподвижный, как камень, и поводил глазами. Его охватило сильнейшее ощущение — кто-то откуда-то за ним наблюдает.

Минута, другая. Сердце у Томо бешено билось. Жгучий маслянистый пот выступил на лбу. Но нет, ничего не происходит. Все тихо, как прежде, и единственное, что слышно — шелест тростника на ветру. Томо поднял голову и пристально вгляделся в одно из окон дома. Он был уверен: что-то шевелится в том окне.

Дуновение ветра, и, словно в ответ, отсыревшие занавески затрепетали в оконном проеме. Уже не тряпки, а жалкие ошметки тряпок бились о раму при малейшем движении воздуха. Их даже не украли, такие они были драные, единственные уцелевшие в этом старом брошенном доме.

Увидев пляску занавесок, Томо раздраженно щелкнул языком и двинулся дальше. Потом, оглядевшись, с быстротой зверя выпрыгнул из тростника и бросился через веранду в прихожую.

Запах плесени ударил в нос. Паутина свисала со стен и потолка, как праздничные гирлянды. Озеро было обиталищем бесчисленных насекомых, и пауки повсюду раскидывали свои тенета, ожидая богатой добычи. Едва Томо ворвался в дом, все пленные создания, еще живые, принялись бить крыльями, отчего края свисающей паутины бешено задрожали, как в бурю. Его чуть не оглушил отвратительный запах, похожий на вонь протухшей рыбы.

Томо оглядел прихожую и начал подниматься по лестнице, как вдруг заметил нечто, от чего похолодел и замер. Кто-то недавно поднимался по этой лестнице — на ступени отпечатался грязный след.

Томо, не дыша, в ужасе уставился на этот след, как будто увидел чудовище. Но вскоре, заметив, что вся прихожая и лестница испещрены множеством свежих следов, успокоился и глубоко вздохнул. Конечно, вспомнил он, ведь полицейские осматривали этот пустой дом в поисках репатриированного солдата. Значит, следы, скорее всего, принадлежат им. С облегчением Томо поднялся по лестнице, стараясь как можно меньше шуметь, потому что даже скрип подошвы, отдаваясь эхом по всему дому, леденил ему кровь.

Второй этаж казался таким же ветхим, как первый. Все стекла разбиты, и не осталось ни единой целой двери.

Наверное, Томо изучил дом заранее, потому что он прямиком направился к одной из дверей, пинком ноги распахнул ее и вошел в комнату с Тамаё на руках. Унылая, пустая комната, лишенная каких бы то ни было украшений, — только и была в ней кровать со стальной рамой и крепкий на вид стул в углу. На кровати лежал продранный соломенный матрас, из которого клочками торчала набивка, ну и, само собой разумеется, никаких там простыней и одеял. Комната являла собой образ разрухи и запустения.

Томо осторожно положил Тамаё на соломенный матрас. Вытирая пот, струящийся по лицу, он продолжал озираться. Все, кажется, идет гладко. Никто не знает, что он привез Тамаё в тот заброшенный дом. Все будет решено здесь и сейчас, и когда все кончится, остальное пойдет по его плану, сколько бы Тамаё ни кричала и ни сетовала. А потом и эта женщина, и деньги, и власть — все будет принадлежать ему.

Томо затрепетал от волнения, точно воин, идущий в битву, во рту пересохло, колени ослабели. Дрожащими руками он снял галстук, сорвал с себя куртку и рубаху, бросил их на стул. В комнате было слишком светло, от этого ему стало как-то не по себе, но, к его сожалению, на окне не осталось ни ставней, ни занавесок. Кусая ногти, Томо некоторое время оглядывал комнату, пытаясь приступить к задуманному, потом пробормотал:

— Ха, да какое это имеет значение? Никто не видит. И потом, сама дама крепко спит.

Наклонившись над кроватью, Томо начал снимать с Тамаё одежду, один предмет за другим. Когда нежная покатость ее плеч и очертания пышных грудей открылись перед ним, Томо уже не мог сдерживаться. Пальцы его дрожали, как в лихорадке, дыхание прерывалось.

Вот тут-то он и уловил один-единственный звук — что-то стукнуло, потом скрипнула половица. Томо отпрыгнул от кровати, как кузнечик, и сосредоточился, слушая и глядя, застыв в ожидании атаки. Но больше ничего не услышал.

Однако тревога не отпускала Томо, и он решил осмотреть дом. Ничего подозрительного не нашлось — только крысиное гнездо в углу кухни, полное новорожденных крысят.

«Так вот что это было — крысиный писк», — подумал он.

Щелкнув языком от отвращения и снова поднявшись по лестнице, Томо подошел к двери комнаты. И тут же замер. Минуту назад, выходя, он оставил дверь открытой. Как же получилось, что теперь она закрыта? Может быть, захлопнулась от порыва ветра?

Взявшись за ручку, Томо осторожно отворил дверь. В комнате как будто ничего не изменилось. Успокоившись, он подошел к кровати, как вдруг его как молнией ударило. Кто-то прикрыл обнаженные груди Тамаё ее же одеждой!

Томо застыл как вкопанный, не смея пошевелиться. Прямо скажем, человеком смелым он не был; нет, на самом деле он был необычайно труслив. Стало быть, сегодняшнее предприятие потребовало от него чудовищной решимости, но даже начав осуществлять свой замысел, он постоянно дергался.

Томо взмок, во рту пересохло, в горле саднило. Он хотел что-то произнести, но язык у него словно узлом завязался, и он смог наконец выдавить из себя только одно:

— Кто… кто здесь?

И тут, словно в ответ, он услышал, как по другую сторону двери, ведущей в соседнюю комнату, скрипнула половая доска. Да, в другой комнате кто-то был. Почему он не посмотрел раньше? Глаза, которые следили за ним из окна, не были плодом его воображения. Кто-то, неизвестно кто, прятался в этом доме, в соседней комнате. Почему он не проверил раньше?

— Кто тут? Выходите! Кто тут прячется?

Дверь начала открываться — медленно, мало-помалу. Потом Томо увидел фигуру мужчины, стоявшего там — мужчины, похожего на репатриированного солдата, в пилотке, низко надвинутой на лоб, и лицо его скрывалось под шарфом.

Час спустя на вилле Инугами Макака получил странную телефонограмму.

— Алло. Это Макака? Я должен быть уверен, что разговариваю с Макакой. Я? Не важно, кто я. Я просто хочу сообщить вам о барышне Тамаё. Вы найдете ее в брошенном доме в деревне Тоёхата. Вы ведь знаете дом, в котором когда-то жили Инугами. Поднимитесь по лестнице, первая комната налево. Пожалуйста, приезжайте за ней немедленно. Но тревоги не поднимайте, потому что ей будет неловко,

Струна кото

Чириканье птиц, которое Тамаё слышала во сне, постепенно стало реальным, и она наконец начала выходить из своего глубокого сна. Пытаясь оттолкнуть удушающую тяжесть, давившую на нее, она бессознательно вытянула руки, чтобы сесть, и окончательно проснулась. Но и проснувшись, не сразу поняла, где она, и некоторое время бессмысленно смотрела перед собой. Тупо болела голова, суставы затекли. Даже чтобы сесть, требовалось усилие, совсем не так, как обычно. Она подумала, уж не заболела ли.

Никак не могла собраться с мыслями — и вдруг вспомнила, что произошло на озере. Вот моторка качнулась, вот она попадает в объятия Томо, а потом мокрый платок… И больше ничего, — пустота.

Тамаё резко выпрямилась на постели. И едва удержалась от крика. Она придушила крик, но справиться с дрожью во всем теле не могла. Ее бросало то в жар, то в холод. Плотно запахнув ночное одеянье, она замерла, прислушиваясь к себе. Головная боль, оцепенение — не признаки ли того самого? Не признаки ли того, что ее изнасиловали? Она затряслась от неистовой ярости. Вслед за яростью пришли, поднявшись из глубин, неописуемая печаль и отчаянье. Тамаё неподвижно сидела в постели, уставясь в пространство, и отчаянье, как внезапная тьма, поглотило ее.

Все же в конце концов Тамаё заметила, что находится в своей собственной комнате, лежит в своей собственной постели и на ней ее собственная ночная одежда. Как это может быть? Не принес ли Томо ее в эту комнату, чтобы обесчестить? Нет, это немыслимо. Значит, он принес ее сюда после того, как осуществил свое злодеяние? Сердце у Тамаё чуть не разорвалось от нового приступа печали и гнева.

Послышался шорох по ту сторону двери. Тамаё поспешно прикрылась одеялом и окликнула:

— Кто там?

Ответа не последовало, и она спросила еще раз:

— Кто там?

— Извиняюсь, барышня. Меня беспокоит, как вы себя чувствуете?

Это голос Макаки. Искренний и простецкий, как всегда, но в нем звучит ласковая озабоченность. Тамаё не смогла сразу ответить ему. Знает ли Макака? Знает ли он, что Томо, наверное, подверг ее наихудшему бесчестью, которое может выпасть на долю женщины?

— У меня все в порядке. Все хорошо.

— Вот и ладно. Кстати, барышня, тут у меня есть кое-что, одним словом, вам надо бы на это глянуть. Ага, я так думаю, вам надо на это глянуть, да поскорее. Чем скорее вы это увидите, тем скорее успокоитесь.

— Что это?

— Клочок бумаги. Крошечный клочочек бумаги.

— И этот клочок бумаги меня успокоит?

— Именно так, барышня.

Тамаё призадумалась.

— Тогда подсунь его под дверь, — сказала она.

Ей не хотелось никого видеть. Ей не хотелось, чтобы кто-нибудь, даже Макака, видел ее лицо.

— Ладно. Так я и сделаю. А вам, как это увидите, так сразу и полегчает. А потом я все расскажу, только сперва вы малость успокойтесь, лягте и полежите тихонько, ладно?

Он говорил совсем как няня, ласково, утешительно. На глаза у Тамаё навернулись слезы.

— Макака, а сколько времени?

— Самое начало одиннадцатого.

— Да… я знаю… но… — в замешательстве пробормотала Тамаё, глядя на часы у постели, и Макака наконец понял, чего от него ждут.

— Ох, барышня, извиняюсь. И вправду, откуда вам знать? Сегодня-то — уже завтра. Прошла ночь, а теперь одиннадцатый час утра. Понимаете?

— Да, понимаю.

— Я подсуну бумажку под дверь, а вы прочтете, а потом еще поспите, ладно? А я пошел, меня инспектор зовет.

Когда шаги Макаки, удаляясь, стихли в коридоре, Тамаё выскользнула из постели. Уголок бумаги торчал из-под двери. Она подняла его и вернулась в постель. Это был маленький листок, словно вырванный из записной книжки, и на нем было написано что-то неразборчивое. Она включила лампу.

Писавший, должно быть, пытался изменить почерк — иероглифы имели странно жесткое и неуклюжее начертание. Тамаё прочла, и снова ее бросило сначала в холод, потом в жар:

Томо не добился своего. Я свидетельствую, что Тамаё осталась чиста и невинна, как прежде.

Человек из тени

Неужели это правда? Кто этот «Человек из тени»? И главное, откуда у Макаки этот клочок бумаги?

— Макака! Макака! — тут же закричала Тамаё, но его уже след простыл.

Некоторое время она размышляла над всем случившимся, затем встала и поспешно оделась. Дурман еще не совсем прошел, но это не может ее остановить, она должна избавиться от неопределенности — от этой ужасной неопределенности — и немедленно.

Одевшись и наспех приведя себя в порядок, Тамаё вышла в коридор и стала искать Макаку, но его нигде не было.

Ну да, конечно, вспомнила она, он ведь что-то говорил об инспекторе, будто тот его ждет. Идя по коридору к главной части дома, она увидела раскрытую дверь комнаты, где было полно людей.

— Тамаё! — первой ее заметила Саёко и бросилась к ней через всю комнату. — Сказали, что тебе нездоровится. У тебя все в порядке? Ты бледна.

Сама Саёко тоже выглядела не слишком здоровой.

— Да, спасибо, Саёко. — Тамаё заглянула в комнату и нахмурилась. — Что, опять что-то случилось?

Там были инспектор Татибана, Киндаити и все члены клана Инугами. Кроме одного — Томо. А странное напряжение, которое она заметила на лице Макаки, вызвало у нее дурные предчувствия.

— Похоже на то… — Саёко вопросительно посмотрела на Тамаё. — Томо не видели со вчерашнего вечера.

Тамаё вспыхнула. Неужели Саёко знает о вчерашнем и пытается вытянуть из нее сведения?

— И что?

— Тетя Умэко и дядя Кокити забеспокоились и позвонили инспектору… подумали, а вдруг опять… опять случилось что-нибудь такое.

Лицо бедной Саёко исказила боль. Похоже, не родителей, а именно Саёко по-настоящему встревожило исчезновение Томо.

В этот момент к двери подошел улыбающийся инспектор Татибана.

— Барышня Тамаё, слышал, вам нездоровилось. Как вы себя чувствуете?

— Ничего, благодарю вас.

— В таком случае не присоединитесь ли вы к нам? Мы нуждаемся в вашей помощи.

Тамаё посмотрела на Татибана, потом перевела взгляд на Макаку. Тот ответил ей хмурым взглядом. Тамаё вновь повернулась к инспектору и, запинаясь, спросила:

— Что… что все это значит?

— Войдите. Прошу вас, войдите.

Тамаё не могла отказаться, вошла и села на стул, указанный инспектором. Встревоженная Саёко тут же стала с ней рядом. Родители Томо, Такэко и Тораноскэ, Мацуко и Киё уже сидели, а Киндаити

— Барышня Тамаё, нам нужна ваша помощь. Барышня Саёко, очевидно, уже сообщила вам о том, что господина Томо не видели со вчерашнего вечера. Скорее всего, беспокоиться тут не о чем, но, поскольку дела у нас обстоят так, как они обстоят, его родители забеспокоились и обратились к нам с просьбой найти его как можно скорее. И… — Татибана внимательно посмотрел на Тамаё, — после некоторых расспросов мы получили информацию от других слуг, что Макака должен кое-что знать об этом. Мы стали его расспрашивать, но он отказывается говорить, утверждая, что это касается вас и он ничего не скажет, пока не получит вашего разрешения. Вот и помогите нам, попросите Макаку рассказать все, что он знает.

Тамаё похолодела — наконец до нее дошло, в какое положение она попала. Татибана ничего не известно. И только поэтому он столь настойчиво, столь безжалостно требует от нее невозможного. Тамаё даже зажмурилась от стыда, но тут же почувствовала, как кто-то с силой сжал ее руку. Подняв глаза, она увидела глаза Саёко, полные слез и мольбы. Непроизвольно Тамаё крепче сжала в кулаке записку от «Человека из тени».

— Да-да, я тоже очень хочу расспросить Макаку. Но прежде хотелось бы, чтобы вы выслушали меня. Без этого многое может показаться непонятным и лишенным логики.

Тамаё была бледнее смерти, руки на коленях слегка дрожали. Несмотря на это, она без колебаний изложила все, что произошло на озере минувшим днем, да и рассказать она могла немногое.

Тамаё говорила, и все глаза были обращены на нее. Все были потрясены. Умэко и Кокити, родители Томо, переглядывались. Инспектор Татибана, сообразив, какую ошибку он совершил, заставив Тамаё прилюдно поведать эту жестокую историю, неловко покашливал. Саёко тем временем не отпускала руки Тамаё; глаза ее расширились от волнения.

— Вот почему мне ничего не известно о случившемся после того, как я перешла в моторку, — ни куда Томо отвез меня, ни что он сделал. — Она на мгновение запнулась, но снова собралась с духом. — Не помню ничего, но, проснувшись, я обнаружила, что лежу в своей постели. Больше того, мне кажется, Макака знает, как я в нее попала. И мне больше, чем кому бы то ни было здесь, необходимо услышать рассказ Макаки. Я хочу услышать, я хочу узнать, что сделал со мной Томо.

Тамаё изо всех сил старалась держать себя в руках, но в ней, точно сине-белое пламя, разгоралась неудержимая ярость, и к концу голос ее звенел и дрожал от напряжения. Саёко все еще грустно держала ее за руку.

— Что ж, Макака, рассказывай. Ни к чему молчать. Я хочу, чтобы ты сообщил мне все, что знаешь. Как бы это ни было ужасно, лучше уж мне все узнать наверняка и немедленно.

— Барышня, вы прочли ту бумажку?

— Да, прочла. Мне бы хотелось узнать и об этом.

Макака нервно облизнул губы и, то и дело спотыкаясь на словах, начал рассказ о вчерашнем. Вообще не привыкший много говорить, он не мог последовательно изложить свою историю. Инспектору Татибана и Тамаё все время приходилось помогать ему наводящими вопросами.

По словам Макаки, вчера около четырех часов дня ему позвонил неизвестный и сообщил, где находится Тамаё. Макака не совсем понял, о чем идет речь, только сказано было, чтобы Макака не поднимал шума, потому что это смутит Тамаё; чтобы он отправился за ней тайно, никому не говоря. Потом этот звонивший повесил трубку.

— И вы поехали искать барышню Тамаё?

— Ага, он сказал никому не говорить, вот я и вышел тихонько на лодке.

— И вы нашли ее в пустом доме, в деревне Тоёхата, как и сказал звонивший?

— Ага.

— Не могли бы вы точнее описать, что вы там обнаружили? Господина Томо там уже не было?

— Барышня лежала на кровати. Я уже совсем решил, что она померла, такая она была бледная. Потом понял, что она не мертвая, а просто надышалась какой-то отравы и спит. Уж очень сильный запах был — вот я и учуял.

— Но Томо, что случилось с Томо? — истерический голос Умэко пронзил тишину.

В ответ Макака резко повернулся и посмотрел на нее сверкающими глазами.

— Томо? Вы имеете в виду этого ублюдка? Ага, этот ублюдок тоже был там, в той комнате. Но он ничего не мог сделать. Он был наполовину раздет и привязан к стулу веревкой крест-накрест. Да еще во рту у него был кляп. В жизни не видел более плачевного зрелища.

— Это вы связали его, Макака? — спокойно вмешался Киндаити.

— Не-а, не я. Не я. Наверное, это Человек из тени, который мне звонил.

— Человек из тени? — нахмурился Татибана. — Кто это?

— Барышня, у вас с собой тот клочок бумаги?

Тамаё, не говоря ни слова, подала инспектору клочок бумаги. Татибана прочел его, удивленно поднял брови и передал Киндаити. Киндаити тоже скривился.

— Макака, где вы нашли эту бумагу?

— Она была приколота к одежде барышни английской булавкой.

— Понятно. Возьмите, инспектор, и берегите эту улику получше.

— Да, пусть пока побудет у меня. — Сунув бумажку в карман, Татибана продолжал: — Итак, что вы сделали дальше, Макака? Вы привезли барышню Тамаё домой?

— Ага. Приплыл, значит, на лодке, а вернулся на моторке. Решил, поделом этому ублюдку, возьму его лодку.

— А Томо… что с Томо? — снова воскликнула Умэко.

— Томо? А он, наверное, там и сидит, в той комнате. Не мое это дело, отвозить его домой, — презрительно скривился Макака.

— Он до сих пор связан и с кляпом? — воскликнула Умэко.

— Ну да. Связанный и с кляпом. И полуголый еще. Мне с ним говорить не хотелось — такой он был мерзкий, вот я и не обращал на него внимания, а он все вырывался и стонал. Нет, постойте-ка. Это не совсем правда. Я все же обратил на него внимание, когда уходил — хорошенько влепил ему по морде, — сказал Макака и расхохотался.

Умэко подпрыгнула и закричала в безумной ярости:

— Хоть кто-нибудь, идите, идите, спасите его! Мое дитя, он замерзнет до смерти!

Вскоре из ворот канала поместья Инугами на озеро вылетела моторная лодка. В ней сидели инспектор Татибана, Киндаити, отец Томо Кокити и Макака в качестве проводника. С ними была и Саёко — настояла на своем, поехала.

В дельте ручья у деревни Тоёхата среди тростниковых зарослей они увидели гребную лодку, там, где ее накануне оставил Макака. Судя по этому, Томо все еще находится в заброшенном доме.

Да, Томо находился в заброшенном доме.

Когда группа,

— Ха! Ублюдок потерял сознание! Ничего, будет уроком, — с ненавистью бросил Макака.

Кокити подбежал к сыну, выдернул кляп изо рта и приподнял ему голову. И тут же с криком выпустил — голова снова упала на грудь, словно висела на сломанной шее. Тогда-то они и увидели это — какую-то странную полосу на шее Томо.

Это была струна кото. Струна трижды обвила шею Томо и так глубоко впилась в нее, что плоть вокруг посинела. Раздался громкий крик, и кто-то рухнул на пол. Это была Саёко.

Бедная Саёко

Струна кото. Именно струна кото. На место происшествия была вызвана полиция из Насу. Киндаити безучастно смотрел на всю эту суету с фотографированием, а в голове у него вертелась ужасная мысль. Когда убили Такэ, его голову отделили от тела и водрузили на хризантемовую куклу, и тогда Киндаити мучился, не понимая, зачем это было сделано. Теперь, при взгляде на струну кото, затянутую на шее этого, второго трупа, в голове его, как молния, полыхнуло ужасное подозрение.

Ёкикотокику— топор, цитра и хризантема. Уже две из трех реликвий клана Инугами оказались явно связаны с убийством — вот она, струна кото, впившаяся в шею Томо. Есть ли здесь на самом деле какая-то связь? Конечно, есть — должна быть. Первое убийство с хризантемовой куклой можно было приписать случайности, но струна кото — это слишком много для случайного совпадения.

Эти убийства должны быть тесно связаны с девизом Инугами и реликвиями, и преступник нарочно выставляет эту связь напоказ. Так размышлял Киндаити и вдруг похолодел от нового ужаса. Хризантема и цитра уже использованы, не будет ли следующим — топор? А если да, то кто же окажется жертвой? Он живо представил себе фигуру Киё в маске: если хризантемакикупредназначалась Такэ, цитракото— Томо, то естественным было бы ожидать, что топорёкисужден их еще живому двоюродному брату. От такого вывода у Киндаити по коже мурашки побежали — он слишком хорошо понимал, кто останется в выигрыше, если все трое мужчин умрут.

Как раз тогда, когда полицейские фотографы под предводительством инспектора Татибана закончили свою работу — сняли на пленку тело Томо под всеми возможными углами, — в комнату вбежал медицинский эксперт Кусуда.

— Что, инспектор, еще один?

— Здравствуйте, доктор. Скверное дело. Прискорбно, что приходится заниматься этим. Отвязать его?

— Нет, подержите минутку. — Кусуда тщательно осмотрел тело, все еще прикрученное к стулу, а закончив, повернулся к Татибана. — Теперь можете развязать. Вы сделали фото?

— Да, сделали. Кавада, развяжите веревку, — позвал инспектор одного из детективов.

— Постойте. Пожалуйста, одну минутку, — на этот раз остановил его Киндаити. — Инспектор, можно ли позвать сюда Макаку? Хочу кое-что еще раз проверить, прежде чем его отвяжут.

Появился Макака, вызванный одним из детективов. Лицо у него застыло от напряжения.

— Макака, хочу задать вам еще один вопрос, просто чтобы удостовериться. Вы уверены, что вчера, когда вы пришли сюда, Томо был привязан к этому стулу?

Макака мрачно кивнул.

— И он был определенно жив в то время?

— Ну да.

— Он что-нибудь сказал?

— Ага, он пытался, но с кляпом во рту не очень-то поговоришь.

— Вы даже не вынули кляп.

Макака сердито глянул на Киндаити, но тут же отвел глаза, буркнув:

— Конечно, если бы я знал, что такое случится, я бы вынул кляп и развязал бы его. Но тогда я просто обезумел от ярости.

— И вы его ударили.

Макака снова мрачно кивнул, очевидно вовсе не жалея о своем поступке.

— Ладно, понимаю. А сколько было времени, когда вы уехали отсюда с барышней Тамаё?

— Примерно половина пятого, ну, может, чуть позже. На улице уже было темно.

— Значит, Томо был жив между половиной пятого и пятью. Полагаю, вы не прикончили его на прощание.

— Что-о? Нет, конечно, нет. Я только хорошенько врезал ему.

Макака принялся с жаром отрицать обвинение. Киндаити успокоил его.

— Один последний вопрос. Находился ли Томо точно в таком же положении и так же ли сидел на стуле, когда вы его оставили? Вот, к примеру, посмотрите на узел.

— Не могу сказать точно. Я же не разглядывал его и все такое, и насчет узла ничего не знаю, только мне кажется, сидел он примерно так же.

— Ладно, спасибо. Теперь можете идти. Мы позовем вас, если понадобится.

Выждав, пока Макака уйдет, Киндаити повернулся к Татибана.

— Инспектор, взгляните. Хочу, чтобы вы внимательно посмотрели на это, пока еще веревка не развязана. Видите, по всему туловищу Томо остались ссадины? Явные следы веревки. Но чтобы от веревки остались такие следы, она должна быть не слишком туго затянута. А теперь посмотрите на это… — Киндаити подсунул палец под веревку, которая связывала Томо. — Веревка такая тугая, так впилась в тело, что палец с трудом подсунешь. А стало быть, откуда взялись эти ссадины?

Татибана выпучил глаза.

— Господин Киндаити, что же это значит?

— Не знаю, инспектор, я сам в недоумении. — Киндаити рассеянно поскреб голову. — Весьма странное противоречие — ссадины на туловище и тугая веревка. Думаю, об этом не следует забывать. Как бы то ни было, простите, что заставил вас ждать. Прошу вас, приступайте, развяжите его.

Труп Томо отвязали и уложили на кровать. Когда Кусуда осматривал тело, в комнату просунул голову какой-то детектив.

— Господин инспектор!

— Да, что такое?

— Тут есть кое-что, надо бы вам посмотреть.

— Иду. Кавада, оставайтесь здесь и помогите доктору, если ему что понадобится. И кстати, доктор…

— Да?

— Там, в соседней комнате, лежит в обмороке дама. Посмотрите ее, когда кончите здесь, ладно? Это Саёко из семьи Инугами.

Киндаити пошел следом за инспектором, и детектив привел их в туалетную комнату, примыкавшую к ванной рядом с кухней. Там, на деревянном полу, они с удивлением обнаружили маленькую глиняную печку для готовки, сковороду, горшок для варки риса, чайник и картонную коробку, наполовину наполненную углем. Очевидно, кто-то здесь недавно готовил пищу.

— Дело вот в чем, господин инспектор, — сказал детектив, обращаясь одновременно к Татибана и Киндаити, — мы ведь осматривали этот дом сразу же после убийства Такэ, чтобы выяснить, не прячется ли здесь тот репатриированный солдат, который останавливался в гостинице «Касивая». Так вот, я совершенно уверен, что ничего такого здесь тогда не было. Так что если кто-то и проник в дом, это произошло после нашего обыска.

— Понятно.

Весело почесывая в голове, Киндаити сказал:

— Да, точно. Я тоже так думаю. Но если так, значит, этот парень знал, что мы обыскали дом. Как он мог об этом узнать?

— Д-да, д-детектив, верно замечено, и это мне кажется чрезвычайно любопытным. Стало быть, сведения обо всем, что делается у вас в полиции, как-то дошли до него.

Казалось, Киндаити был очень доволен, зато Татибана, напротив, насупился и возразил:

— Что вы имеете в виду, господин Киндаити? Вы, как я понимаю, полагаете, что человек, бывший здесь, это тот, кого мы ищем? Но ведь это не факт, а? Это может быть какой-нибудь бродяга.

— Но, инспектор, тут вот еще что. — Детектив открыл дверь в ванную. — Посмотрите. Тот, кто прятался здесь, мыл овощи и кухонные принадлежности в ванной. Он мог бы и еду готовить здесь, но не стал, потому что огонь был бы виден снаружи. То же и с кухней. Вот почему он готовил пищу в туалете, потому что отсюда ничего не видно. Больше того, посмотрите сюда, в ванную.

Детективу не нужно было продолжать. На белом кафеле, покрытом разбросанными очистками, остался след — явный отпечаток солдатского сапога, да такой четкий и ясный, словно кто-то нарочно топнул ногой. Инспектор Татибана даже застонал.

— Конечно, только то, что он носит солдатские сапоги, не обязательно означает, что он тот, кого мы ищем, но, судя по обстоятельствам… Мы, разумеется, подошли к такой возможности на шаг ближе, но… Нисимото, проследите, чтобы сделали слепок с этого следа.

Отвернувшись от Киндаити, инспектор заговорил в неистовой ярости:

— Итак, господин Киндаити, что же имеем? Томо привез Тамаё сюда, не зная, что этот репатриированный солдат прячется здесь, они схватились, и в результате Томо оказался привязанным к стулу; связав Томо, человек, который скрывался здесь, позвонил Макаке и сказал, что Тамаё находится в этом доме; затем Макака приехал и отвез Тамаё домой, а Томо оставил привязанным к стулу. Вот что мы имеем. Но если это так, — почти выкрикнул инспектор, — то кто же убил Томо? Макака уехал, а солдат вернулся и задушил его, что ли?

Киндаити весело ерошил волосы.

— Инспектор, вот и я о том же. Если этот человек хотел убить Томо, почему он не сделал этого прежде, чем звонить Макаке? Он же понимал, что заброшенный дом непременно окажется в центре внимания, как только он переговорит с Макакой. К счастью или к несчастью, Макака сделал все, что должен был, и никому ничего не сказал до самого утра, но тот, кто здесь прятался, разумеется, не мог быть в этом уверен. Значит, возвращаться в этот дом после разговора с Макакой ему было опасно. И потом… нет, лучше я помолчу, пока не станет известно время смерти Томо.

Татибана помолчал, размышляя, потом повернулся к своему детективу и спросил:

— Нисимото, еще что-нибудь есть?

— Так точно, начальник. Еще кое-что. Вам стоило бы заглянуть в сарай.

Сарай оказался пристройкой, примыкавшей к кухне. В одном углу помещения с земляным полом, забитого разного рода хламом, лежала большая охапка свежей соломы. Киндаити и Татибана удивленно взирали на нее.

— Он, должно быть, спал здесь.

— Да. Урожай только что убрали, так что везде стоят стога соломы. Щипни немного отсюда, немного оттуда, и никто не заметит. И потом, — сказал детектив, топнув ногой по соломе, — здесь ее столько, что в нее можно зарыться, спать в ней куда теплее, чем под каким-нибудь дешевым одеяльцем.

— Это понятно, — Татибана рассеянно оглядел соломенное ложе. — Только вот интересно, значит ли это, что кто-то на самом деле здесь прятался? Думаю, не уловка ли это…

— Уловка?

Услышав в голосе своего детектива нотку недоверия, Татибана распалился:

— Что тут непонятного? Ведь о том, что случилось здесь вчера, мы по-настоящему ничего не знаем. Да, нам известны показания Тамаё и Макаки, и выглядят они вполне правдоподобно. Но кто знает, правдивы ли они на самом деле? По словам Тамаё, Томо использовал что-то вроде хлороформа и привез ее в этот дом, но, может быть, — это всего лишь предположение, — сама Тамаё соблазнила Томо и обманом заманила его сюда? Макака утверждает, будто ему звонил неизвестный и только потом он приехал сюда, но и это может быть ложью, а на самом деле он прятался здесь, поджидая Томо. Господин Киндаити, вы же наверняка помните, что Макака использует старые струны кото для починки своей сети.

Детектив Нисимото изумленно взирал на инспектора.

— Значит, господин инспектор, вы считаете, что все эти разные улики, найденные нами, были сфабрикованы и что Тамаё и Макака сговорились убить Томо?

— А вот этого я не говорил. Я всего лишь сказал, что улики не бесспорны. И след сапога тоже — он кажется слишком явным и четким, словно его припечатали. Но… да ладно, не важно, идите и продолжайте расследование. Господин Киндаити, наверное, доктор Кусуда уже освободился. Пойдемте?

В комнате на втором этаже врача не было, только детектив стоял на страже у трупа.

— Кавада, где доктор Кусуда?

— Он в той комнате, осматривает даму.

— А, хорошо. А каковы результаты осмотра трупа?

— Он сказал, что подробный рапорт представит после вскрытия. Но основные данные таковы, — детектив заглянул в записную книжку, — смерть наступила семнадцать — восемнадцать часов назад. Стало быть, можно считать, что умер он вчера между восьмью и девятью вечера.

Вчера между восьмью и девятью вечера. Инспектор Татибана и Киндаити уставились друг на друга. По словам Макаки, он ушел из этого дома где-то между половиной пятого и пятью. Если так, значит, Томо, привязанный к стулу, после ухода Макаки оставался в живых еще три или четыре часа.

Детектив продолжал, поглядывая то на одного, то на другого:

— Да, начальник, вчера между восьмью и девятью вечера. Но есть еще кое-что. Доктор Кусуда говорит, что струна кото оказалась на шее убитого после наступления смерти, а на самом деле его удавили чем-то более толстым, чем-нибудь вроде веревки.

— Что! — Инспектор Татибана буквально подпрыгнул от удивления, но в это же мгновение, словно в ответ на его восклицание, из другой комнаты раздался женский визг.

Киндаити и инспектор в ужасе смотрели друг на друга. Ясно, что кричит Саёко, но слишком уж жалостным, душераздирающим был этот крик.

— Инспектор, пойдемте посмотрим, что случилось.

За третьей по счету дверью, выходящей в коридор, над Саёко хлопотали Макака и Кокити. Киндаити с Татибана вошли в комнату и застыли на месте при виде открывшегося им зрелища: Макака и Кокити с двух сторон

— Макака, держите ее крепче. Я вколю ей еще дозу. Надеюсь, еще одной хватит, — сказал врач, делая ей последнюю из серии инъекцию.

Еще три жалобных, душераздирающих вопля вырвались из уст Саёко, затем наркотик, очевидно, подействовал, она начала успокаиваться и наконец уснула, как дитя, на груди у Макаки.

— Бедная девушка, — грустно пробормотал Кусуда, отложив шприц: — Нервы у нее, наверное, просто сорвались. Надеюсь, это пройдет.

Эти слова встревожили Татибана.

— Что вы имеете в виду, доктор, — что ей грозит безумие?

— Наверняка ничего не могу сказать. Потрясение было слишком сильным. — Кусуда посмотрел на инспектора, потом на Киндаити. Лицо его омрачилось. — Инспектор, — проговорил он, — она беременна. Трехмесячная беременность.

Кровь на указательном пальце

Томо убит. Эта новость, пришедшая с другой стороны озера, пробежала по вилле Инугами, как электрический разряд, вызвав у ее обитателей шок. Излишне говорить, что сильней всего удар поразил мать Томо, Умэко, чья обычная истерия, с прошлой ночи и без того обостренная тревогой и мучениями, наконец вышла наружу при этом ужасающем известии. Горе и ярость заставили ее наговорить детективу Ёсии, принесшему эту горькую весть, вещи настолько потрясающие, что на них никак нельзя было не обратить внимания.

— Будь она проклята! Будь она проклята! Проклятие этой Мацуко! Эта сука убила его. Эта сука убила моего Томо. Детектив, вы должны арестовать ее. Вы должны арестовать ее и приговорить к смерти. Не к обычной смертной казни — этого для нее недостаточно. Я хочу повесить ее за пятки, разорвать ее на куски, жечь ее, пока она не почернеет, и вырвать ей волосы, прядь за прядью.

Точно беснующийся демон, Умэко перечисляла все прочие ужасные казни, которым подвергла бы Мацуко. Но потом смолкла и зарыдала. Слезы как будто немного ее успокоили, но, всхлипывая, она сделала детективу Ёсии следующее заявление:

— Детектив, вы знаете о завещании отца, да? Если бы он не оставил этого завещания, то Киё, сын Мацуко, стал бы законным наследником состояния Инугами. Она рассчитывала на это и с нетерпением ждала, когда получит власть как мать короля. Но завещание разрушило все ее планы, они развеялись, как дым. Завещание отдает богатство Инугами человеку, который станет мужем Тамаё, но лицо ее Киё — эта мякоть — созревший и лопнувший красный гранат. О, Небо, какая гадость! При одной мысли об этом у меня по телу бегут мурашки. И какие бы странные вкусы ни были у Тамаё, она никогда не выбрала бы такое чудовище в мужья. Значит, с самого начала было понятно, что Киё проигрывает в соревновании за руку Тамаё. Мацуко не могла этого вынести, но сначала она убила Такэ, а потом нашего сына, Томо. Раз они мертвы, Тамаё придется выйти за это чудовище, нравится ей это или нет, ведь если она этого не сделает, то утратит все права на наследство. Это единственный способ для Киё наложить руки на богатство Инугами. Ах, она злобная, злобная сука! Детектив, вы должны арестовать ее. Вы должны арестовать Мацуко.

Собственные слова все больше распаляли Умэко. Однако когда детектив Ёсии сообщил ей, что причиной смерти было удушение и что убийца, удушив, зачем-то обмотал его шею струной кото, Умэко удивленно уставилась на него.

— Струной кото? — озадаченно и как-то рассеянно проговорила она. — Его удушили струной кото?

— Нет, не так. Его удушили чем-то вроде веревки, а уж потом, когда он умер, убийца стянул у него на шее струну. Инспектор тоже не понимает, зачем преступнику это понадобилось.

— Струна кото, — медленно пробормотала про себя Умэко. — Струна кото… кото… — повторяла она. Вдруг она словно вспомнила что-то, изменилась в лице и, задыхаясь, забормотала: — Цитра! Хризантема!.. о, Небо… — и смолкла.

Незачем говорить, что весть из деревни Тоёхата не менее, чем Умэко, потрясла мать Саёко, Такэко. Смерть Томо не слишком ее озаботила; по правде говоря, она, похоже, не испытала никаких чувств по этому поводу — кроме, может быть, удовлетворения. В конце концов, ей хватало своего горя. Но когда детектив Ёсии сообщил ей о нервном расстройстве Саёко и о том, что она беременна, Такэко, как и Умэко, впала в истерику и наговорила много всякого. И вот что невероятно: смысл ее бредовых речей соответствовал смыслу речей Умэко — она тоже обвиняла свою сестру Мацуко в убийстве, кричала, что это Мацуко убила Такэ и Томо, чтобы ее сын стал наследником состояния Инугами. И вот что еще любопытно: на сообщение детектива Ёсии о струне кото она прореагировала точно так же, как Умэко.

— Струна кото… струна кото? — Сначала Такэко только склонила голову набок в недоумении, но вскоре словно бы вспомнила что-то и открыла рот, округлив глаза. — Цитра! И прежде нее хризантема! — И, словно онемев, отказалась отвечать на вопросы детектива и своего мужа Тораноскэ, сколько они ее ни пытали. В конце концов она поднялась, бледная как привидение. — Мне надо все обсудить с Умэко. Совсем не понимаю, как такое могло случиться… и это меня пугает. Может быть, потом, обсудив это с ней, я смогу рассказать вам… — проговорила она и вышла из комнаты нетвердой походкой, словно в трансе.

Меньше всех огорчилась вестью из деревни Тоёхата, разумеется, мать Киё, Мацуко. Когда детектив Ёсии в последнюю очередь добрался до ее покоев, она была занята со своей наставницей Кокин Миякава игрой на кото — урок был в самом разгаре. Кокин оказалась в Насу в день убийства Такэ, сразу же отправилась объезжать дома своих учеников в Ина и только накануне вернулась в Насу.

Когда вошел детектив, Киё тоже присоединился к ним, молча усевшись между матерью и Кокин. Понимая, что Кокин все равно рано или поздно услышит об этом, детектив разрешил ей остаться. Он сообщил об убийстве Томо, а также о безумии Саёко. Мацуко, воплощенная низость, только выгнула бровь, услышав эту весть. Она продолжала играть на кото.

Похоже, куда большее впечатление рассказ детектива произвел на наставницу Кокин. Когда детектив только вошел, она отложила кото и сидела в позе вежливого ожидания. Услышав же его рассказ, в ужасе раскрыла свои почти не зрячие глаза, плечи у нее дрогнули, и она глубоко вздохнула. А реакцию Киё скрыла белая маска, лишенная всякого выражения и до жути неподвижная.

Неловкое молчание воцарилось в комнате, только Мацуко спокойно продолжала

— Инспектор считает это очень странным. Другое дело, если бы его удавили струной кото, но этого-то не было. Зачем понадобилось убийце, задушив его какой-то веревкой, потом затягивать на шее струну так, будто он был удавлен ею?

Мацуко сбилась с лада, услышав слова детектива. Однако продолжила игру.

— Значит, убийца, — говорил детектив, — хотел почему-то привлечь внимание к струне кото. Это единственное возможное объяснение. К струне кото или, может быть, к самому кото. Кстати, когда господин Такэ был убит, убийца использовал хризантемовую куклу — другими словами, хризантему. А теперь — кото, то сеть цитру. Цитра и хризантема.Ёкикотокику. Топор, цитра и хризантема.

И тут пальцы Мацуко извлекли какой-то ужасный царапающий звук, и одна из струн кото лопнула.

— Ах!

Мацуко и Кокин вскрикнули почти одновременно. Встревоженная наставница приподнялась на коленях, а Мацуко торопливо сняла плектр. С указательного пальца правой руки капала кровь. Вынув платок из рукава кимоно, она обмотала им палец.

— Вы поранились? — спросил детектив.

— Да, вот этой струной…

Кокин, наставница игры на кото, застыла, стоя на коленях, но, услышав слова Мацуко, нахмурила брови, словно в смятении, и пробормотала про себя:

— Вот этой струной?

Детектив заметил в глазах Мацуко вспышку неистовой ярости, тут же погасшую. Взгляд мгновенно приобрел обычную невозмутимость.

Почти не зрячая Кокин, конечно, не заметила реакции Мацуко и осталась стоять на коленях, прижав руки к груди, словно успокаивая биение сердца. Рядом с ней в нерешительности сидел Киё. Почему-то, когда Кокин вскрикнула и приподнялась, он прянул к ней, словно хотел поддержать.

Мацуко с недоумением посмотрела на сына и свою наставницу, но тут же повернулась к детективу.

— Что, струна кото и вправду была затянута на шее Томо?

— Простите меня, мне надо уйти, — вдруг порывисто заявила Кокин, вставая.

Очевидно, рассказ детектива ее напугал, она была ужасно бледна и как будто нетвердо держалась на ногах.

— Я вас провожу. — Киё тоже встал.

Кокин удивленно смотрела на него своими почти слепыми глазами.

— Ах, господин Киё, как это любезно с вашей стороны! Но я не хочу вас затруднять.

— Ничего страшного. Не хватало только, чтобы вы споткнулись, так что позвольте мне проводить вас до дверей.

Кокин не могла отказаться — Киё уже ласково взял ее за руку.

— Что же, очень вам благодарна. До свидания, госпожа Мацуко.

Мацуко, наклонив голову набок, с любопытством глядела на уходящих, потом опять обратилась к детективу с вопросом:

— То, что вы сказали, будто на шее Томо оказалась струна, это правда?

— Да, правда. Это что-то значит для вас?

Мацуко некоторое время молча размышляла, но потом подняла глаза, казавшиеся почти сумасшедшими.

— Ну да… это может быть… мои сестры что-нибудь говорили об этом?

— Они, видимо, тоже что-то знают, но не говорят, что именно.

В этот момент вернулся Киё. Однако, вместо того чтобы остаться с Мацуко и детективом, молча, кивком головы простился с ними и ушел в свою комнату. Когда он проходил мимо, Мацуко вздрогнула, словно на нее повеяло ледяной стужей.

— Госпожа Мацуко, прошу вас, скажите мне, что вы знаете об этом. Лучше, чтобы все было известно.

— Да… — Глаза Мацуко смотрели в одну точку, как у одержимой. — Но я ничего не могу сказать вам, не обсудив это с сестрами. Кроме того, история эта слишком странная, слишком невероятная. Мне необходимо сначала переговорить с ними, а потом, может быть, когда вернется инспектор Татибана, я расскажу, если смогу.

Мацуко звонком вызвала служанку и велела ей немедленно вызвать Фурудатэ, семейного поверенного. После чего впала в безмолвное созерцание.

Спустя два часа на виллу из деревни Тоёхата вернулись инспектор Татибана и Киндаити.

Изуверы

В недрах виллы Инугами, в просторной комнате, устланной татами, на простом деревянном алтаре по-прежнему стояла украшенная крупными хризантемами фотография покойного Сахэя Инугами, чье тонкое лицо до глубокой старости хранило следы былой красоты. На этот раз еще два человека — мужчина и женщина — не явились на собрание членов клана Инугами.

Оставалось только гадать, о чем думает Сахэй, глядя с фотографии на алтаре и видя, как с каждым разом редеет, как зубья расчески, его семейство, собирающееся здесь.

На днях Такэ. Сегодня Томо и Саёко. Она, чей разум не выдержал страшного потрясения, может быть, еще вернется к нормальной жизни, но он, чье тело сейчас лежит, вскрытое доктором Кусуда, на столе в больнице Насу, никогда уже не придет на собрание семьи.

Если не считать отсутствующего Сизумы Аонума, из прямых потомков Сахэя Инугами в живых остался один лишь Киё. Он восседал, как безжизненная статуя, в своей белой гуттаперчевой маске, безмолвный, как пришелец из мира иного, как таинственное болото, которое таится далеко в горах, неведомое людям с древних времен.

Рядом с Киё сидела Мацуко; чуть поодаль от них — Такэко и муж ее Тораноскэ; а еще дальше — Умэко, с глазами, покрасневшими от слез, и ее муж Кокити. Вот и все, что осталось от клана Инугами. Рядом с ними, но, понятное дело, все же в сторонке — Тамаё, явно уставшая после всех потрясений вчерашнего дня, но тем не менее не поблекшая. Ее хрупкая красота, воистину бессмертная, как вечно цветущая весна, с каждым ее появлением становилась все более чарующей. Макака расположился рядом с ней.

В стороне от членов семьи расположились инспектор Татибана и Киндаити, вернувшиеся из деревни Тоёхата, и адвокат Фурудатэ, вызванный Мацуко. Кроме того, там присутствовал детектив Ёсии, тот самый, первым принесший дурную весть. И все они затаили дыханье в ожидании, что вот сейчас раскроется нечто очень важное.

Стояла такая тишина, что можно было слышать потрескивание угольков в жаровне посреди комнаты, и воздух в комнате был напоен острым запахом хризантем и предчувствием зла. Наконец Мацуко нарушила удушливое молчание.

— Теперь я отвечу на ваш вопрос. Такэко, Умэко, вы согласны, чтобы я рассказала все, да?

Как всегда, в голосе Мацуко прозвучала властность. Такэко и Умэко, на которых снова надавили, обменялись испуганными взглядами, но кивнули с мрачной покорностью.

— Все это известно только нам, и мы договорились никогда никому ничего не рассказывать, и до сих пор не рассказывали, и предпочли бы, если бы то было возможно, унести нашу тайну в могилу. Однако обстоятельства вынуждают нас раскрыть ее. И

Замолчав, Мацуко окинула собравшихся пронзительным взглядом хищника. И снова заговорила:

— Это было примерно в то время, когда родился Киё, а значит, лет тридцать тому назад. Думаю, все вы слышали, что в то время наш отец, Сахэй Инугами, сошелся с женщиной низкого происхождения по имени Кикуно Аонума. Она работала на его шелковой фабрике, и лет ей было, наверное, восемнадцать или девятнадцать. Особой красотой или умом она не отличалась — обыкновенная девушка, единственным достоинством которой была кротость. Как этому созданию удалось соблазнить нашего отца, понятия не имею, но когда он с ней сошелся, на него даже смотреть было неловко — так он был опьянен. Наверное, такое нередко бывает с влюбленными мужчинами почтенного возраста — в то время отцу было уже за пятьдесят, дело Инугами наконец твердо стало на ноги, Сахэй Инугами уже входил в предпринимательскую элиту страны, и все же он влюбился без памяти в скромную работницу с его собственной фабрики, простую восемнадцатилетнюю девушку. Нетрудно представить, какой это вызвало скандал.

Даже сейчас голос Мацуко задрожал от вновь ожившего гнева.

— У отца по крайней мере хватило совести и здравого смысла не приводить ее на эту виллу. Он купил дом на окраине города и поселил ее там. Поначалу он ходил туда украдкой, стараясь, чтобы его не заметили, но постепенно осмелел и в конце концов стал жить там более или менее постоянно. Не сомневаюсь, вы понимаете, какой это для нас был позор.

С каждым словом речь Мацуко становилась все более страстной.

— Люди отнеслись к этому крайне недоброжелательно. Разумеется, обычный богатый старик — такие типы встречаются повсюду, ведущий себя как молодой дурак, не вызвал бы столько сплетен. Но в данном случае позорил себя предводитель делового сообщества Синсю, известный представитель префектуры Нагано, человек, которого люди прозвали Отцом Насу. Чем выше дерево, тем труднее ему устоять против ветра, а чем известней и влиятельнее становился отец, тем больше врагов он приобрел — врагов политических, врагов деловых, врагов всякого сорта. Эти люди, увидев возможность подвести под него подкоп, ухватились за нее. Они публиковали о нем скандальные статьи в газетах и распространяли о нем нелепые непристойные стишки. По правде говоря, и по сей день, вспоминая, что нам пришлось пережить в то время, я вся съеживаюсь. Но если бы только это, если бы дело было только в том, что мы превратились в мишень для насмешек, мы бы это как-нибудь пережили. Но потом до меня дошел слух, на который я просто не могла не обратить внимания.

Неумолимая Мацуко, очевидно не забывшая ярости, испытанной в то время, произнесла все это, чуть ли не скрежеща зубами.

— Люди говорили, что Кикуно беременна и что отец намеревается привести ее в наш дом как свою законную жену, а нас выбросить на улицу. Вообразите мою ярость, когда я это услышала. Нет, то была не только моя ярость — то были горечь и гнев, которые завещала мне моя мать. И тот же огонь горел в сердцах Такэко и Умэко.

Мацуко повернулась и посмотрела на единокровных сестер, обе кивнули в знак согласия. Во всем, что касалось этого дела, между ними всегда было полное согласие.

— Как вы, без сомнения, слышали, у нас у трех разные матери. И ни одной из них не было дозволено стать законной женой отца, всем трем пришлось оставаться его любовницами. Как они должны были возмущаться и сожалеть об этом! Наших матерей уже не было в живых, когда появилась эта Кикуно, но, сколько помню, отец обращался с ними совершенно бесчеловечно. Вам не кажется странным, что у этого дома такое множество пристроек? Это следствие развратной жизни, которую вел наш отец. Отец держал каждую из трех женщин в одной из пристроек, как рабыню. Да, именно так, и только так это можно описать — они жили как рабыни. Он не питал к ним ни малейшей любви и держал их, только чтобы пользоваться ими, когда ему нужно было удовлетворить свою грязную мужскую похоть. Он не просто их не любил, он даже смотрел на них с презрением. Вот почему говорят, что он был так недоволен, когда каждая из трех женщин зачала и родила. Он думал, что наши матери должны покорно отдаваться ему, а зачинать детей — совершенно лишнее. Можете себе представить, каким холодным, каким бесчувственным отцом он был для нас, своих дочерей.

Голос Мацуко дрожал от гнева, в нем пылала неистовая ярость.

Такэко и Умэко кивнули с окаменевшими лицами.

— Отец вырастил нас только потому, что не имел возможности выбросить или утопить, как котят. Он воспитывал нас, сам того не желая, просто по необходимости. В нем не было и грамма отцовской любви. А тут он, опьяненный этой скромной маленькой особой, невесть откуда взявшейся, решает выгнать нас и привести ее в этот дом. Больше того, привести как свою законную жену. Думаю, никто не упрекнет меня за то, что я не стерпела такого.

У Киндаити по рукам струился холодный пот — такой совершенно нечеловеческой враждебностью, такой ненавистью ребенка к отцу пахнуло на него. Что бы там ни было, думал Киндаити, как же мог Сахэй Инугами быть таким холодным к трем своим любовницам и дочерям, которых те родили ему? Или у него был какой-то ужасный сдвиг? Судя по «Биографии», Сахэй был сердечен и добр, что необычно для человека, добившегося такого успеха. Конечно, автор мог преувеличить или исказить правду, но Киндаити с самого своего появления в Насу не раз своими ушами слышал от людей такие же отзывы о Сахэе, и у него сложилось впечатление, что жители Насу обожали его, как любящего отца. Тогда почему же он был жесток и холоден именно со своими детьми и любовницами? Тут Киндаити вспомнил о переданных ему настоятелем святилища Насу скандальных слухах, касающихся молодого Сахэя. Может быть, эта его юношеская связь с Дайни Нономия, дедом Тамаё, как-то повлияла на отношение Сахэя к ним? Иначе говоря,

Размышления Киндаити прервала Мацуко, продолжив свой рассказ:

— Была и другая причина моей ярости. Я была уже замужем и незадолго до того, весной, родила сына — вот его, Киё. Отец наотрез отказывался передать управление семейными предприятиями моему мужу, но все говорили, и я с радостью в это верила, что Киё в конце концов станет главой клана Инугами — ведь он родной внук моего отца. Однако если бы Кикуно вышла замуж за отца и родила сына, ее ребенок сделался бы законным наследником и получил бы все состояние Инугами. Меня сжигала двойная ярость, мое тело и душу снедали горькое возмущение, завещанное мне моей матерью, и обида за моего собственного сына. Такэко и Умэко испытывали ту же горечь и возмущение. Такэко уже была замужем за Тораноскэ и ходила с животом. Умэко была сговорена за Кокити и должна была выйти замуж весной. Нам троим нужно было бороться за наших детей — за дитя, которое уже существовало, и за тех, кому еще предстояло родиться. И вот однажды мы втроем пошли в дом, который отец купил для Кикуно, и без всяких околичностей высказали ему все, что мы об этом думаем.

Губы у Мацуко странно искривились, в словах ее пылала бешеная ярость. Руки у Киндаити опять взмокли от холодного липкого пота, а инспектор Татибана и Фурудатэ обменялись хмурыми взглядами.

— Уверена, услышав все это, вы сочтите меня совершенно бесстыдной и вульгарной женщиной, но мне все равно. Я поступила как мать и как человек, в котором слишком долго копилась обида. Вот что заставило меня, когда мы втроем проклинали и осыпали отца бранью, в конце концов заявить ему: «Вы решительно настаиваете на том, чтобы сделать эту женщину вашей законной женой, а у меня есть собственный план. Я убью вас обоих прежде, чем эта женщина родит ребенка, а потом убью себя. Тогда состояние Инугами достанется Киё, даже если на него ляжет бремя позора за его мать-убийцу».

Уголки рта приподнялись в кривой улыбке, и Мацуко окинула пристальным взглядом присутствующих. Киндаити, пораженный ужасом, посмотрел на Татибана и Фурудатэ. Какая невыразимая ненависть между родной плотью и кровью, какая чудовищная картина вражды между отцом и ребенком! Ему хотелось встать и уйти прочь отсюда.

Мацуко продолжала:

— Даже отец, кажется, испугался моей угрозы. Он знал, что я из тех женщин, которые без колебаний могут пойти на такое. Вот почему его замысел сделать Кикуно своей законной женой так и не осуществился. Напуган был не только отец — Кикуно как женщина испугалась еще больше. Она была напугана до безумия, напугана так, что в конце концов не выдержала страха и сбежала, сбежала и исчезла, хотя была уже на последнем месяце. Когда мы об этом узнали, мы, все три сестры, вздохнули с облегчением и возликовали. Одного мы не знали — что отец нас перехитрил.

Вновь окинув комнату острым взглядом, Мацуко продолжила:

— Все вы знаете о трех наследных реликвиях клана Инугами, о топоре, цитре и хризантеме —ёкикотокику, и о том, что они значат для этой семьи. Вскоре после исчезновения Кикуно от одного из директоров Фонда Инугами нам стало известно, что реликвии пропали и что отец, по всей видимости, отдал их Кикуно. Я пришла в ярость. Чуть не задохнулась от гнева. И тогда я решила: хорошо же, если он задумал сыграть такую игру, я тоже буду играть нечестно, использую все средства, какие могу, какими бы они ни были безрассудными. Первое, что нам необходимо было сделать, даже если бы для этого пришлось перерыть всю землю — это выяснить, где находится Кикуно, чтобы затем вернуть топор, цитру и хризантему. Мы наняли для розыска целую армию людей. В здешнем захолустье трудно человеку исчезнуть без следа, и вскоре мы убедились, что Кикуно скрывается в отдельной комнате одного крестьянского дома в Ина и, больше того, что она благополучно произвела на свет сына за две недели до того. Мы поняли, нельзя терять ни минуты. И вот как-то ночью мы втроем отправились в крестьянский дом в Ина и напали на Кикуно.

Даже Мацуко запнулась на этом месте. Такэко и Умэко тоже вздрогнули, наверное вспомнив о том ужасном, что они совершили. Все затаили дыхание.

— Ночь была такая студеная, что даже луна словно замерзла. Земля заиндевела и блестела, как снег. Сначала мы заплатили крестьянину, у которого Кикуно снимала комнату, и велели ему и его семье уйти из дома на некоторое время. Влияние клана Инугами простиралось даже на Ина, так что никто не посмел нам отказать. Пройдя по коридору в комнату Кикуно, мы нашли ее лежащей на матрасе, в халате, она кормила ребенка грудью. Мы вошли. Мгновение она смотрела на нас в ужасе, но потом схватила стоявший рядом глиняный чайник и метнула. Чайник попал в столб, разбился вдребезги, окатив нас брызгами кипятка. Тут я совсем потеряла голову. Кикуно с ребенком на руках попыталась сбежать через веранду, я догнала ее и схватила сзади за кушак. Кушак развязался, халат ее распахнулся, но она прыгнула в развевающемся халате вниз с веранды. Только все равно я успела поймать ее за воротник, а Умэко вырвала у нее ребенка. Кикуно пыталась его отнять, в пылу схватки халат с нее свалился, и она осталась в одном исподнем. Я вцепилась ей в волосы и бросила на мерзлую землю. Там валялся бамбуковый веник, я схватила веник и принялась хлестать ее. На ее бледной коже начали проступать багровые рубцы. Потекла кровь. Такэко то и дело окатывала ее ледяной водой, которую таскала ведрами из колодца.

Несмотря на ужасную сцену, которую она описывала, Мацуко почти не выказывала никаких чувств. Лицо ее застыло, точно маска, да и голос звучал монотонно, словно она читала какие-то стихи на память. И сама эта бесчувственность заставляла слушателей явственней ощущать весь ужас происходившего. Киндаити содрогнулся — таким злом веяло от ее рассказа.

— До того никто из нас не произнес ни слова, но вскоре Кикуно заплакала и, задыхаясь, закричала: «Что вам нужно от меня?» Я ей сказала: «Ты прекрасно знаешь, что нам нужно. Мы пришли за топором, цитрой и

Киндаити стало дурно, его подташнивало. Лица инспектора Татибана, Фурудатэ и детектива Ёсии лоснились от маслянистого пота. Даже Макака был явно испуган. Только Тамаё по-прежнему сидела подтянутая и изящная.

Легкая улыбка появилась на губах Мацуко.

— Из нас троих Умэко всегда была самой умной. И самой храброй. Одним прикосновением Умэко заставила Кикуно сдаться, хотя та и была очень упряма. Рыдая, как сумасшедшая, она вернула нам топор, цитру и хризантему — они были спрятаны над потолочной панелью в чулане. Я была удовлетворена и готова отправиться восвояси, когда Такэко сказала:

«Кикуно, может, ты с виду и милашка, но ты наглая тварь. Я прекрасно знаю, что у тебя был любовник там, на шелковой фабрике, и ты встречаешься с ним до сих пор. Это его ребенок. А ты солгала и заявила, что это ребенок от нашего отца. Какая же ты бесстыжая сука! Так вот, я хочу, чтобы ты написала и подписала заявление: „Сахэй Инугами не приходится отцом моему ребенку. Ребенок от другого человека“». Конечно, Кикуно отчаянно все отрицала. Тогда Умэко еще раз дотронулась до зада ребенка щипцами, и Кикуно, рыдая, сделала все, как мы хотели. На прощанье я сказала ей: «Если хочешь сообщить об этом в полицию, давай. Нас, конечно, арестуют и посадят. Но сама понимаешь, нас ведь не приговорят ни к пожизненному заключению, ни к смертной казни, и как только мы выйдем из тюрьмы, мы вернемся и расплатимся с тобой». Такэко тоже сказала: «Кикуно, если не хочешь неприятностей, держись подальше от отца и не смей писать ему. Мы наняли целую армию частных сыщиков, и сколько бы ты ни старалась сохранить все в тайне, мы об этом узнаем. А как только узнаем, придем еще разок поздороваться с тобой». Наконец Умэко сказала, смеясь: «Знаешь, если что-то подобное произойдет еще раз, полагаю, это бедное дитя не выживет». Мы думали, что после всего сказанного Кикуно никогда больше не подойдет к отцу. Мы были уверены в нашей полной победе и уже уходили, когда Кикуно, которая истерически рыдала, держа ребенка на руках, вдруг подняла голову и заговорила.

Мацуко помолчала и окинула пронзительным взглядом комнату, и голос у нее вдруг исполнился страсти:

— «Вы изверги! Небо не простит вам то, что вы сделали. Нет, даже если и простит, я сама отомщу. Ради этого я когда-нибудь вернусь к вам. Топор, цитра, хризантема —ёкикотокику, — что означает это слово? Пришли благие вести? Нет, никогда вам не будет благих вестей. Но когда-нибудь топор, цитра и хризантема погубят вас. Попомните мое слово. Тебе — топор, тебе — цитра, тебе — хризантема!» Со спутанными волосами, с искаженным лицом, с кровью, текущей из уголка рта, Кикуно скрежетала зубами, как безумная, и указывала поочередно на каждую из нас. Только не помню, кому что она предрекла.

Мацуко смолкла, доведя свой рассказ до конца. Сидевшего рядом с ней Киё била дрожь, словно он был в лихорадке.

Кто такая Тамаё

Рассказ Мацуко завершился, но еще долго в комнате царило безмолвие. Очевидно, впечатление от страшного ее повествования никак не могло развеяться, все были в смятении и смущенно поглядывали друг на друга. Наконец Татибана, чуть подавшись вперед, спросил:

— Стало быть, вы хотите сказать, недавние убийства совершила именно Кикуно?

— Нет, и не помню, чтобы я говорила что-то подобное, — с привычной злостью возразила Мацуко. — Просто вы сказали, что эти убийства должны быть как-то связаны с топором, цитрой и хризантемой, и я рассказала вам о единственном памятном мне случае, который, как мне кажется, имеет отношение к этому. Не знаю, чем поможет вам мой рассказ, но вы — полиция, вам и решать. Или я не права?

В ответ на эту вызывающую речь инспектор Татибана повернулся к поверенному Фурудатэ и спросил:

— Вы узнали что-нибудь о местопребывании Кикуно и ее сына?

— Госпожа Мацуко позвонила и пригласила меня, но я и сам собирался сегодня прийти сюда и доложить.

— Вы что-нибудь узнали?

— И да, и нет. Есть кое-какая информация, но ничего важного. — Фурудатэ вынул из портфеля стопку бумаг. — Поскольку эта женщина, Кикуно Аонума, осиротела в очень раннем возрасте и не имеет никаких известных родственников, нам было чрезвычайно трудно что-либо узнать о ней. И все-таки мы обнаружили один довольно любопытный факт. Оказывается, Кикуно Аонума — дочь родственницы Харуё Нономия, бабушки барышни Тамаё и жены Дайни Нономия, благодетеля господина Инугами.

Присутствующие удивленно переглядывались.

— Полагаю, это объясняет, почему Инугами был так привязан к Кикуно, — продолжал поверенный. — Как сообщает «Биография Сахэя Инугами», господин Инугами относился к Харуё, жене Дайни, с большой любовью, как к матери или сестре, и чтил ее за ее святую доброту. Поскольку Кикуно была ее единственной живущей кровной родственницей, господин Инугами, наверное, пытался воздать за щедрость Харуё, покровительствуя Кикуно и пытаясь сделать дитя, которое она подарила ему, своим наследником.

Усмешка скривила губы Мацуко — явный признак ее решимости не допустить ничего подобного. Три кровные сестры обменялись злобными взглядами.

— Итак, после сказанного позвольте мне вернуться к последующим действиям Кикуно. Очевидно, она настолько испугалась угроз, что исчезла из Ина вместе с Сизумой — так он был назван господином Инугами — и уехала к дальним родственникам в Тояму. Она решила держаться подальше от господина Инугами и, кажется, ни разу не писала ему. Там они и жили, но когда мальчику исполнилось три года, она оставила его на родственников и вышла замуж. Однако, за кого она вышла, мы установить не смогли. Все произошло более двадцати лет тому назад, и ее родственники все погибли во время войны при бомбардировке Тоямы. Другой родни у этих людей не было. Здесь след Кикуно теряется. Кажется, никому в этой семье не выпало счастья.

— Далее, что касается Сизумы. Один из его бывших соседей вспомнил его. Сизума был усыновлен родственниками, на которых его оставила Кикуно, приняв имя — Цуда, а не Аонума. Цуда были очень небогатыми, но, очевидно, добрыми людьми, и поскольку собственных детей у них не было, они вырастили Сизуму как родного сына. Есть вероятность, что господин Инугами передал Кикуно не только топор, цитру и хризантему, но и значительную сумму денег. Она оставила часть этих средств на воспитание Сизумы, так что он смог по крайней мере кончить неполную среднюю школу. После этого он, кажется, работал где-то, но был призван в двадцать один год. Его демобилизовывали и снова призывали несколько раз, но в конце концов, весной или летом тысяча девятьсот сорок четвертого года, снова призванный на службу, он был приписан к воинской части в Канадзаве. Дальнейших сведений о нем мы не имеем. Вот и все, что нам известно о Сизуме, — об остальном можно только гадать.

— Но… — На этом месте Киндаити впервые раскрыл рот. — Вы же можете выяснить, куда его часть была послана из Канадзавы.

— Нет, не можем, — мрачно ответил Фурудатэ. — Сами знаете, какой хаос царил всюду в конце войны. Документы, к примеру, либо утеряны, либо находятся в таком беспорядке, что определить, куда какая часть была послана, попросту невозможно. Кроме того, если из других воинских частей люди понемногу возвращаются домой и приносят сведения о тех, кто еще не вернулся, то, насколько нам известно, ни единый солдат из части, где служил Сизума, не вернулся. А если учесть, в каком состоянии находились военные транспорты в тот момент, весьма вероятно, что их корабль был атакован в море и все они спят на дне морском.

Тяжкое унынье охватило Киндаити после всего, что сказал поверенный. Если сведения его верны, то под какой же несчастливой звездой родился этот молодой человек, Сизума! Его, не имевшего возможности заявить о себе и предъявить свои права, данные ему по рождению, ко всему прочему ждал безвестный конец. Рожденный в безвестности, погибший в безвестности — не была ли жизнь Сизумы в буквальном смысле мимолетным сном? Киндаити не мог не пожалеть этого человека.

— Мы продолжим розыски, но если Кикуно, как нам представляется, затерялась в тумане, то Сизума, кажется, канул навсегда — хотя сам я хотел бы верить, что это не так.

Фурудатэ кончил и сложил бумаги в портфель.

И вновь безмолвие воцарилось в комнате, все будто онемели. Все сидели, рассеянно глядя перед собой, быть может, размышляя о том, что сообщил Фурудатэ. Наконец, тишину нарушило смущенное покашливание инспектора Татибана.

— Ну что ж, — обратился он к членам клана Инугами, — после объяснения госпожи Мацуко нам стала понятнее связь между топором, цитрой, хризантемой и недавними убийствами, а теперь давайте вернемся к прошлой ночи. Все вы уже знаете, что господин Томо был найден удавленным в брошенном доме в деревне Тоёхата. Смерть наступила вчера где-то между восьмью и девятью вечера. — Инспектор оглядел лица людей в комнате. — Поэтому я, к сожалению, должен опросить вас всех, чтобы выяснить, что каждый делал в это время. Госпожа Мацуко, не начнете ли вы?

Мацуко метнула в инспектора возмущенный взгляд, но тут же, повернувшись к Киё, спросила совершенно спокойно:

— Киё, когда ушла наставница игры на кото? После десяти?

Киё кивнул без слов. Мацуко снова обратилась к инспектору.

— Вот вам, пожалуйста. Вчера вечером наставница игры на кото, Кокин Миякава, пришла довольно рано, отужинала со мной, а потом мы занимались где-то до начала одиннадцатого. Полагаю, еще двое могут подтвердить это, поскольку должны были слышать звуки кото, — сказала она, мотнув головой в сторону Такэко и Умэко.

— В котором часу вы ужинали?

— Около семи. После этого немного отдохнули, затем я принесла кото. Можете спросить у наставницы, если хотите.

— За это время вы ни разу не выходили из комнаты?

Язвительная усмешка появилась на губах Мацуко.

— Ну, сидели мы довольно долго, так что выходила раза два или три — в туалет… Ах да, еще раз я ходила в центральную часть дома за струной кото. Не знаю, известно ли вам это или нет, но я переехала в этот флигель только потому, что сейчас дом полон гостей. Обычно же я живу в центральной части дома. Ну и что из того, что я выходила — меня не было минут пять-десять не больше…

— За струной кото, значит. — Инспектор чуть сдвинул брови, но тут же счел за благо не развивать эту тему и спросил: — А господин Киё?

— Он был с нами все время, слушал, как мы играем, и кое-чем помогал — к примеру, подавал чай. Кажется, он тоже пару раз покидал комнату, но не на такое время, чтобы успеть добраться до деревни Тоёхата. — Мацуко опять язвительно усмехнулась и закончила: — Думаю, вам следует опросить госпожу Миякава, и вы будете вполне удовлетворены. У нее проблемы со зрением, но она не слепая и, кроме того, похоже, наделена неким шестым чувством.

Значит, у Мацуко и Киё есть алиби.

Инспектор Татибана повернулся к Такэко, но тут вмешалась Умэко:

— Мой муж и я, мы можем засвидетельствовать, где были Такэко и Тораноскэ. Мы с самого утра нигде не могли найти Томо, встревожились и пошли к Такэко за советом. Такэко, и Тораноскэ, и Саёко тоже встревожились и помогли нам обзвонить окрестности — рестораны, кабаре и все такое прочее. В последнее время Томо вел довольно беспечный образ жизни и время от времени посещал подобные заведения, чтобы развлечься.

Умэко продолжала, глядя с ненавистью на Тамаё:

— Таким образом, между восьмью и девятью вечера мы безуспешно пытались обнаружить Томо. Это могут подтвердить и служанки. Кроме того, инспектор, это же очевидно — человек, убивший Томо, это тот же, кто убил Такэ, и совершенно невероятно, чтобы Такэко или Тораноскэ убили своего собственного сына. — Голос Умэко становился все выше, в нем нарастали нотки истерики, и она разразилась слезами.

Наконец настала очередь Тамаё и Макаки, но когда инспектор обратился к ним с этим вопросом, Макака оскалил зубы и прорычал:

— Я же говорил вам — барышня отсыпалась, приходя в себя от зелья, которым ее отравили, и знать ничего не знает. Ну а я стерег ее в соседней комнате с раннего вечера и всю ночь, потому как подумал: а вдруг еще какой мерзавец заявится, чтобы навредить ей.

— Кто может подтвердить это?

— Понятия не имею. За ужином я всем сказал, что барышне нездоровится и я проведу

— В какое время это было?

— Слуги в этом доме ужинают всегда в половине восьмого.

— Макака, мне сказали, что у вас есть порванные струны кото.

Глаза Макаки сверкнули, но в ответ он только кивнул, не сказав ни слова.

— Что ж, хорошо, мне хотелось бы взглянуть на них, но это потом, — сказал Татибана.

В конечном счете самое слабое алиби было у Тамаё и Макаки. Но если бы Макака хотел убить Томо, он, конечно же, сделал бы это сразу, забирая Тамаё из брошенного дома. Или — не могла ли жажда мести охватить его уже на вилле, не вернулся ли он обратно в заброшенный дом?

Киндаити вспомнилось, что адвокат Фурудатэ говорил ему о Макаке:

— Господин Киндаити, вы как-то спрашивали, может ли Макака быть Сизумой. После этого мы поинтересовались его прошлым и поняли, что такое невозможно. Макака родился в деревне Тоёхата и потерял родителей лет в пять. Тогда мать Тамаё сжалилась над ним и взяла к себе. Повитуха, которая принимала его при родах, все еще жива и клянется в этом, да и в самой деревне полно свидетелей, готовых подтвердить его личность.

Впрочем, Сизума ли Макака или не Сизума, в любом случае нельзя не признать, что его действия вызывают множество вопросов. Конечно, все может быть простым совпадением, но…

В этот момент раздался резкий, агрессивный голос Мацуко:

— Инспектор, говорят, в заброшенном доме вы обнаружили след солдата. Неужели тот репатриированный солдат, что останавливался в гостинице «Касивая» в Нижнем Насу в ночь, когда убили Такэ, все еще бродит по окрестностям? Почему вы до сих пор не поймали его? И кто он, в конце концов, этот человек?

Инспектор Тибана, на которого так резко надавила Мацуко, похоже, растерялся.

— Ну да… мы расставили на него ловушки, но он оказался увертлив. Что же касается его личности: после убийства Такэ мы послали запрос в Хакату, в «Общество поддержки возвращающихся ветеранов», и несколько дней тому назад получили ответ. Они сообщают, что двенадцатого ноября, то есть за три дня до убийства Такэ, в Хакату прибыл корабль, привезший репатриантов из Бирмы. На борту точно находился человек, который называл себя Сампэем Ямадой и который к тому же сообщил свой адрес — 3-21, Кодзимати, Токио, то есть ваш токийский адрес. Проведя ночь в Хакате, он тринадцатого числа отбыл в Токио. Не вызывает сомнений: именно он останавливался в гостинице «Касивая» в Нижнем Насу ночью пятнадцатого. И хотя я уже спрашивал вас об этом, госпожа Мацуко и господин Киё, но все же — нет ли у вас каких-нибудь предположений, кем может быть этот человек?

Киё в маске молча покачал головой. Мацуко, со своей стороны, недоуменно уставилась на Татибана. Криво улыбаясь, она сказала:

— Если вам столько уже известно, можно было бы ожидать от вас больших успехов. Значит, нет ничего, никаких других улик, кроме следа на месте преступления?

— Ну… разумеется, кое-что еще…

И тут его прервал Киндаити:

— Да, мы обнаружили нечто странное.

— Странное?

— Вам уже известно, что обнаженный по пояс Томо был привязан к стулу и у него на туловище и руках остались ссадины от веревки — то есть следы его попыток освободиться. Но дело в том, что веревка, чтобы оставить такие следы, должна быть не слишком затянута, однако, когда мы осматривали его, веревка была затянута так туго, что врезалась в тело.

Мацуко не сводила глаз с Киндаити, но потом проговорила совершенно спокойно:

— И что? Что это значит?

— Да нет, ничего это не значит. Всего лишь наблюдение, но мне это показалось очень уж странным. И еще одно… Инспектор?

Инспектор Татибана вынул из сумки мужскую рубашку.

— Госпожа Умэко, это рубашка господина Томо?

Умэко рассмотрела рубашку, в глазах ее стояли слезы, и молча кивнула. Рубашка была необычной — роскошная вещь с пятью золотыми пуговицами в виде хризантем, усыпанных бриллиантами. Только вот верхняя пуговица отсутствовала.

— Как вы думаете, когда он потерял эту пуговицу?

Умэко покачала головой.

— Не знаю, но это наверняка произошло после того, как он ушел из дому. Томо строго следил за своей одеждой и ни за что не вышел бы в рубашке, на которой не хватает пуговиц. А не было ли той пуговицы в брошенном доме?

— Нет, не было. Всё обыскали, но не нашли. Она могла оторваться в моторке, когда он… э-э-э… боролся с барышней Тамаё. Обыскали и моторку. Не нашли. Если она упала в озеро, то, конечно, и не найдем.

Говоря это, инспектор Татибана передал рубашку Киндаити. И в этот самый момент в комнату, точно вихрь, ворвался не кто иной, как Ояма, настоятель святилища Насу. Ворвался, чтобы открыть миру ужасную тайну.

Каким же неделикатным человеком оказался этот Ояма! Конечно, он был взволнован, даже потрясен, он был в экстазе от своего открытия. Но как же посмел он обнародовать чужую тайну, тайну, чреватую невероятными последствиями, да еще с таким ликованием? Ояма оглядел присутствующих и, бросив на пол сверток, завернутый в ткань, радостно вскричал:

— Я нашел это! Я нашел это, слушайте все! Я узнал тайну завещания господина Инугами! Господин Инугами был так щедр к барышне Тамаё в своем завещании не потому, что она внучка его замечательного благодетеля, а потому, что на самом деле она его родная внучка. Мать барышни Тамаё была дочерью Сахэя и Харуё, жены Дайни Нономия. Сам Дайни знал об этих отношениях и позволял их.

Сначала все тупо смотрели на Ояму, красного от волнения, не понимая, о чем таком он говорит, но когда до них начал доходить ужасный смысл его открытия, волна возбуждения накрыла их. Тамаё побелела как простыня, и казалось, вот-вот упадет в обморок, плечи у Киё задергались. Для Мацуко, Такэко и Умэко это тоже оказалось нежданным откровением — в их глазах полыхал огонь ненависти и угрозы, когда они смотрели на Тамаё, сидевшую к ним в профиль.

А Киндаити вдруг стал самозабвенно чесаться, и так, и этак запуская пальцы в свою спутанную шевелюру.

Чудовищная загадка

К середине декабря на озере Насу появились ледяные забереги. Вообще-то без опаски кататься на коньках по озеру можно только после Нового года, а иногда лишь с середины января, но раз в пять лет случаются особенно холодные зимы, когда ледяной путь открывается даже в декабре.

Таким был и этот год. К середине декабря прибрежный лед у «Трактира Насу» с каждым днем становился все толще, а 13 декабря на

С каждым днем Киндаити, созерцая безлюдный приозерный пейзаж, все больше мрачнел. Минуло уже почти два месяца с тех пор, как он приехал в Насу по призыву Тоёитиро Вакабаяси, за это время были убиты уже три человека, а разгадка по-прежнему маячила где-то в туманной дали. Убийца был где-то здесь, рядом, прямо у него перед носом, он это чувствовал, он знал это, но что-то мешало ему увидеть его. День ото дня терпение Киндаити истощалось, в последнее время он уже едва сдерживался и был так зол, что готов был рвать на себе волосы.

Если пересмотреть все факты дела с самого начала, может быть, отыщется какая-нибудь зацепка, решил он, и несколько раз перечитал свой дневник, отмечая важные пункты. Но там не нашлось ничего, кроме известных всем фактов; не хватало чего-то, чтобы разглядеть таинственную фигуру, мерцающую за завесой тумана. И Киндаити уже в который раз снова и снова клял себя за бездарность, бешено чеша голову.

Что ж, давайте рассмотрим важнейшие факты, которые Киндаити извлек из своего дневника, ведь именно в них, хотя и незримый, таился ключ к раскрытию ужасных убийств в клане Инугами.

1. 18 октября. Киндаити приезжает в Насу по вызову Тоёитиро Вакабаяси. В тот же день произошел инцидент с Тамаё в лодке, а Вакабаяси был отравлен.

2. 1 ноября. Возвращение Киё, носящего маску, и оглашение завещания покойного Сахэя Инугами перед всем кланом Инугами.

3. 15 ноября. Подозревая, что Киё (человек в маске) — самозванец, Такэ и Томо едут в святилище Насу, чтобы взять молебный отпечаток руки Киё («подбитые на это Тамаё»).

4. 15 ноября, вечер. Мацуко и Киё отказываются выполнить просьбу семьи и сделать новый отпечаток руки Киё, семейное собрание кончается ссорой около десяти часов вечера.

5. 15 ноября около одиннадцати ночи. Тамаё просит Такэ встретиться с ней на наблюдательной площадке и дает ему карманные часы с отпечатком пальцев человека в маске (часы все еще не найдены; могут быть на дне озера).

6. 15 ноября, ночь. Такэ убит. Время смерти между одиннадцатью и двенадцатью ночи.

7. 15 ноября, около восьми вечера. Человек, называющий себя Сампэй Ямада, одетый как репатриированный солдат и скрывающий свое лицо, появляется в гостинице «Касивая» в Нижнем Насу. Около десяти вечера он куда-то уходит из гостиницы и возвращается около полуночи очень взволнованный.

8. 16 ноября, утро. Отрезанная голова Такэ обнаружена на хризантемовой кукле. Место преступления, очевидно, наблюдательная площадка.

9. 16 ноября. Мацуко и Киё (человек в маске) соглашаются удовлетворить просьбу семьи, и Киё делает новый отпечаток руки. Официальное сравнение этого отпечатка и отпечатка из святилища Насу устанавливает их идентичность и тем самым подтверждает, что человек в маске — действительно Киё Инугами. (Вопрос: когда результаты были объявлены, Тамаё дважды хотела что-то сказать, но удерживалась. Что она хотела сказать?)

10. 16 ноября. Обезглавленное тело Такэ найдено в озере.

11. 16 ноября. Окровавленная лодка, в которой, вероятно, перевозилось тело Такэ, найдена у берега озера в Нижнем Насу.

12. 16 ноября, около пяти часов утра. Предполагаемый репатриированный солдат, называющий себя Сампэй Ямада, покидает гостиницу «Касивая», так и не показав никому своего лица.

13. 16 ноября, вечер. Поминальная служба по Такэ заканчивается в десять часов.

14. 16 ноября, вечер. Человек, одетый как репатриированный солдат и скрывающий свое лицо, проникает в комнату Тамаё в поисках чего-то. (Вопрос: что он искал и нашел ли это?)

15. 16 ноября, около половины одиннадцатого. Тамаё обнаруживает репатриированного солдата в своей комнате и кричит. Ее крик вызывает переполох в доме Инугами.

16. 16 ноября, то же время. Саёко свидетельствует, что Макака боролся с репатриированным солдатом (доказательство того, что Макака и солдат — не одно и то же лицо).

17. 16 ноября, то же время. Киё в маске, который выбежал из дома на крик Тамаё, оглушен кем-то у подножья лестницы на наблюдательную площадку. (Его маска спадает, и все могут видеть его обезображенное лицо.)

18. 25 ноября. Томо, намереваясь изнасиловать Тамаё, усыпляет ее каким-то наркотиком и отвозит на моторке в брошенный дом в деревне Тоёхата. (Не подтверждено — только со слов Тамаё.)

19. 25 ноября, около четырех пополудни. Кто-то звонит Макаке и сообщает, что Тамаё находится в заброшенном доме в деревне Тоёхата. Макака немедленно отправляется туда на лодке и находит Тамаё без сознания на кровати, к ее груди приколота записка за подписью «Человек из тени», а Томо привязан к стулу рядом, полураздетый и с кляпом во рту. Макака оставляет Томо в том же состоянии и отвозит на виллу только Тамаё где-то между половиной пятого и половиной шестого. (Все не подтверждено — только со слов Макаки.)

20. 25 ноября, между восьмью и девятью часами вечера. Томо удавлен насмерть. Алиби всех членов семьи Инугами на это время подтверждено. Другими словами, нет никаких свидетельств, что кто-то из них покидал виллу в это время.

21. 26 ноября. Узнав о случившемся от Тамаё и Макаки, группа отправляется в деревню Тоёхата вызволять Томо. Они находят его привязанным к стулу, полураздетым и удавленным насмерть, струна кото туго обмотана вокруг его шеи. (Вопросы: почему на коже Томо образовались ссадины от веревки, хотя веревка затянута так туго, что пальца не просунешь? Где находится недостающая на рубашке Томо пуговица, украшенная бриллиантами?)

22. 26 ноября. Саёко сходит с ума.

23. 26 ноября. В заброшенном доме в деревне Тоёхата обнаружены различные предметы, говорящие о том, что там прятался репатриированный солдат.

24. 26 ноября. Мацуко рассказывает о проклятии Кикуно Аонума, связанном с топором, цитрой и хризантемой.

25. 26 ноября. Раскрывается неожиданная тайна рождения Тамаё.

На самом деле записи Киндаити были гораздо полнее, но стоит ли утомлять читателя лишними подробностями? Да к тому же в самом этом списке пока что отсутствуют кое-какие факты, которые еще потребуют объяснения. Здесь воспроизведено только самое главное.

Снова и снова просматривая этот список, Киндаити все больше мрачнел, особенно по поводу последнего пункта — о рожденье Тамаё. Позже, после того, как дело завершилось и все тайное стало явным, обнаружилось, что именно это опрометчивое откровение Оямы, настоятеля святилища Насу, было воистину высшей точкой в деле клана Инугами.

Впервые Ояма рассказал Киндаити о китайском сундучке из ризницы святилища Насу сразу после убийства Такэ. По его

Нет ничего чудовищней ума, обуянного одной идеей. И вот Ояма наконец достиг своей цели. Старательно сортируя и тщательно изучая содержимое китайского сундучка, он наконец открыл тайну Сахэя — и какой же ошеломительной была эта тайна!

Перечитывая документы, разобранные Оямой, Киндаити нашел записи о самой необычайной и ненормальной любовной драме, разыгранной молодым Сахэем, Дайни Нономия и Харуё, женой Дайни, ужасающее повествование о мучительных страстях и страданиях — нет, я не в силах обнародовать здесь эти документы, слишком уж картина, запечатленная в них, аморальна и противоестественна. Ограничусь, по возможности, простым изложением фактов.

На самом деле ясно, что гомосексуальные отношения между Дайни Нономия и молодым Сахэем Инугами имели место, но эта связь продолжалась года два или три. Возможно, страсть Дайни угасала по мере взросления Сахэя, но судя по тому, что можно было прочесть между строк, похоже, Дайни Нономия, не будучи полным импотентом, все же в этом смысле был человеком немощным. Но даже того возбуждения, которое вызывал в нем молодой Сахэй, он, к несчастью, не испытывал в присутствии своей жены Харуё. Иначе говоря, Дайни мог иметь хоть какие-то отношения с мужчинами, но был совершенно бессилен с женщинами. Вот почему к тому времени, когда Сахэй стал объектом внимания Дайни — Дайни тогда было сорок два, а Харуё двадцать два года, и шел уже третий год их супружества, — Харуё все еще оставалась девственницей.

Связь между Дайни и Сахэем, очевидно, длилась всего лишь два года, однако и после этого Сахэй оставался постоянным гостем и другом в доме и в конце концов сошелся с женой своего благодетеля. Какой необузданный порыв страсти толкнул их друг к другу — об этом документы из китайского сундучка умалчивают, но именно это повлияло впоследствии на характер Сахэя и стало главной причиной его чудовищной истории.

В то время Сахэю было двадцать, Харуё — на пять лет больше. Для них это был первый опыт близости с противоположным полом, и пламя страсти разгорелось неудержимо. Однако не меньше жгло чувство вины. Ни Сахэй, ни Харуё не были настолько низки, чтобы без зазрения совести скрывать свой грех. И вот, претерпев адские мучения, они попытались покончить с собой, выпив яд.

К счастью или нет, но вмешательство Дайни вовремя помешало им и спасло их. В результате ему стала известна их тайна, но реакция его превзошла все ожидания. Очевидно, Дайни не только простил Сахэя и Харуё, но сам способствовал продолжению их аморальных отношений. Наверняка причиной этому отчасти послужило желание как-то загладить свою вину перед женой, которую он оставил девственницей, не тронутой со дня их бракосочетания. С другой стороны, он слишком пекся о благопристойности, чтобы развестись с ней и открыто отдать Сахэю. Неизвестно почему, но Харуё тоже не желала развода. Таким образом, противоестественные отношения между этими тремя приняли новое направление.

Харуё, будучи по закону женой Дайни, в действительности была женой и любовницей Сахэя. Дайни делал все не только для того, чтобы им было удобно встречаться, но для того, чтобы их тайна оставалась тайной. Любовники обычно встречались в комнате настоятеля Насу, и тогда Дайни покидал эту комнату, но никогда не уходил из дому. Он сидел в другой комнате, на страже, как верный пес, чтобы правда о его жене и ее любовнике не просочилась наружу. Всем троим удавалось скрывать свою тайну, и эти странные, ненормальные отношения продолжались довольно долго. Наконец Харуё родила девочку, Норико, которую Дайни без всяких колебаний признал своей законной дочерью.

Безмятежно длились они, дни этой необычной любви, без каких бы то ни было разногласий между тремя людьми. Так оно было по крайней мере внешне. Но там, в душе, какие муки, должно быть, терпели они, и каждый на свой лад. Харуё как женщину того времени особенно должны были мучить угрызения совести. Это ведь вам не Европа — в те времена ни один японец не мог бы великодушно оправдать жену, которая завела любовника потому, что муж ее импотент. Тогдашнее общество и обычаи требовали от жены молча страдать и терпеть, коль скоро муж отказывается к ней прикоснуться. Что же говорить о Харуё, которая получила старомодное воспитание, в сердце которой укоренилась традиция? Ее терзало сознание греховности отношений с Сахэем. Но в то же время она не могла совладать с чувством, которое привязывало ее к красивому, более молодому любовнику. Несмотря на угрызения совести и душевные муки, она всякий раз душой и телом отдавалась ему. Сахэй же, со своей стороны, еще больше любил Харуё, понимая, как она страдает. И по мере того как он преуспевал в делах и становился известным предпринимателем, его жалость и привязанность к этой несчастной женщине углублялась, ведь именно она была, по сути, его женой, подарившей ему ребенка, и все же не могла открыто стать ею. Вот почему Сахэй никогда больше не женился, никого не назвал своей женой — чтобы по гроб жизни оставаться верным Харуё.

И совершенно понятно, зачем Сахэй избрал для себя такой мерзкий образ жизни — имел трех любовниц одновременно, и все они жили на его вилле, — только затем, чтобы не полюбить другую женщину. По мере того как известность и влияние Сахэя росли, ему, вероятно, становилось все труднее встречаться с Харуё, и ему понадобились другие женщины для разрядки. Однако он боялся, что, имея одну наложницу, он может как-нибудь полюбить ее. А вот имея дело сразу с тремя, воочию наблюдая их подлую ревность и мелочную вражду, он мог только презирать их. Мацуко сказала, что Сахэй держал трех женщин только для удовлетворения своей похоти и не питал к ним ни малейшей любви. На самом же деле он боялся любви и защищался от нее.

Не мог Сахэй полюбить и трех своих дочерей — по той же причине. Харуё уже подарила ему

В конечном счете гнев, возмущение и жалость Сахэя выразились в его последней воле и завещании. Харуё прожила жизнь, так и не став законной женой Сахэя Инугами, а Норико, будучи по рождению старшей дочерью Сахэя Инугами, умерла женой нищего настоятеля. Жалость Сахэя к матери и дочери все возрастала, и в конце концов он надумал облагодетельствовать Тамаё столь необыкновенным способом. Размышляя о смятенной душе Сахэя, Киндаити не мог не почувствовать к нему сострадания. Однако разве не завещание старика стало причиной всех кровавых событий? Киндаити только и оставалось, что вздыхать и размышлять, не мог ли Сахэй Инугами добиться желаемого каким-либо иным способом.

Дни шли, и утром 13 декабря — почти через двадцать дней после смерти Томо — было совершено очередное загадочное убийство.

Размышляя об этом деле, Киндаити долго не мог уснуть и проспал бы дольше обычного, не разбуди его часов в семь утра звонок телефона, стоявшего у изголовья. Поднял трубку и без промедления был соединен с городской линией. И услышал голое инспектора Татибана.

— Господин Киндаити? Господин Киндаити! — Киндаити показалось, что голос инспектора дрожит не от утреннего холода. — Господин Киндаити, пожалуйста, приезжайте сейчас же. Все-таки это случилось. Третий член клана Инугами убит.

— Убит? Кто? — Киндаити крепче сжал ледяную трубку.

— Приезжайте немедленно. Нет, сначала подойдите к окну, гляньте на озеро у поместья Инугами, все поймете. Я жду вас, поторопитесь. И будь оно проклято, это дело!

Положив трубку, Киндаити вскочил с постели и открыл одну из ставней. Ледяной ветер с озера иглами впился в лицо. Киндаити одолел чих, но ему удалось-таки достать из своей дорожной сумки бинокль и навести его на приозерную часть виллы Инугами. Появившаяся перед его глазами картина заставила совершенно забыть о стуже — он оледенел от ужаса.

Как раз под наблюдательной площадкой, где был убит Такэ, неподалеку от берега изо льда торчало что-то странное… Это было тело мужчины (или это был чудовищный ребус, точнее — шарада, разгаданная позже), оно торчало вверх ногами, засунутое в лед с головы до пояса, и две ноги во фланелевых пижамных штанах были раскинуты в виде буквы V. Кошмарное, но невыразимо комичное зрелище.

На дамбе и на крыше лодочного сарая врозь, с окаменевшими лицами стояли члены клана Инугами, глядя на торчащее вверх ногами тело. Киндаити рассматривал их лица в бинокль, и у него перехватило дыхание, когда он понял, кого там не хватает. Отсутствовал Киё, человек в маске.

Пуговица, забрызганная кровью

Известие о новом убийстве в клане Инугами заняло центральное место на страницах вечерних газет того дня и разнеслось по всей стране. Серия кровавых преступлений, связанных с необыкновенным завещанием покойного Сахэя Инугами, перестала быть историей местного масштаба, но привлекла внимание всей страны. Мало того, что факт третьего убийства в клане Инугами (четвертого, если считать Тоёитиро Вакабаяси) сам по себе явился сенсацией, еще больше потрясла читателей чудовищная загадка, заданная этим трупом. И незачем говорить, что разгадал ее Киндаити.

— Ч-что случилось, инспектор? П-почему это тело торчит вверх ногами? — Взбежав на наблюдательную площадку на крыше лодочного сарая, Киндаити едва мог говорить от волнения — слишком уж фантастическая, почти фарсовая идея пришла ему в голову, пока он бежал к месту преступления. От нее он почти обезумел.

— Откуда мне знать, господин Киндаити? Я сам в полном недоумении. Зачем понадобилось убийце совать тело Киё вверх ногами в лед? Будь оно все проклято! Мне это страшно не нравится. Меня просто дрожь пробирает. — Инспектор Татибана хмурился, говорил зло и с раздражением взирал на жуткое тело, торчащее изо льда. Его людям приходилось нелегко, они пытались вытащить тело. Задача только представлялась простой, а на деле оказалось, что лед еще не окреп, и всякий, ступавший на него, рисковал провалиться, однако и на лодке добраться до тела тоже было трудно: детективам приходилось прорубать лед и постепенно подводить лодку к телу. Свинцовое небо предвещало снег.

— З-значит, вы уверены, что это тело Киё, — пробормотал Киндаити, стуча зубами. Не от утреннего холода дрожали его тело и душа, но от странной мысли.

— Да, ошибки нет. Мацуко говорит, что это точно его пижама, а кроме того, его не могут найти.

— А где Мацуко? — Киндаити огляделся, ее тоже не было видно.

— Я же говорил вам, эта женщина — нечто. Она не плакала, не стенала, как ее сестры, даже когда увидела Киё в таком вот виде. Она только сказала: «Это она. Так она завершила свою месть», после чего заперлась в своей комнате. Но может быть, это свидетельствует только о глубоко засевшем в ней чувстве мести.

Киндаити обратил внимание на Тамаё, неподвижно стоящую у края наблюдательной площадки. Прикрывая шею поднятым воротником пальто, она смотрела вниз на ужасное тело. О чем она думает, Киндаити не мог сказать — ее тонкий профиль, как всегда, похожий на сфинкса своей непроницаемостью, оставался бесстрастным.

— Итак, инспектор, кто обнаружил тело?

— Макака — кто же еще? — ожесточенно выпалил Татибана.

— Макака? — Киндаити посмотрел на Тамаё и вздохнул. Слышит она их разговор или не слышит, она по-прежнему стоит неподвижно, как статуя.

— А какова причина смерти? Не заживо же его поставили вот так, на попа?

— Вытащим тело — узнаем, но у меня есть подозрение, что ему раскроили голову топором.

У Киндаити перехватило дыхание.

— Да. Если убитый — Киё, значит, на этот раз должен быть топор. Но, инспектор, почему же нет крови?

На молочно-белой поверхности замерзшего озера не было видно ни пятнышка крови.

— Мне это тоже кажется странным. И еще: если убийца действительно воспользовался топором, он должен был бы принести его откуда-то, потому что в доме ни топора, ни чего-нибудь подобного нет. После признания Мацуко я велел им избавиться от всего, что хоть как-то похоже на топор.

К этому времени детективам наконец удалось подвести лодку почти вплотную, двое из них ухватили труп за ноги.

— Эй, там, поаккуратней! Постарайтесь не повредить тело! — крикнул инспектор Татибана.

— Так точно, начальник. Сами

Третий детектив начал ломать лед вокруг тела. Лед раскрошился, детективы дернули за ноги, и труп подался.

— Теперь, пожалуй, можно. Тащите потихоньку.

Два детектива, держась каждый за свою ногу, потащили тело вверх из воды и льда. У людей, стоявших на берегу, перехватило дыхание и сжались кулаки от того, что они увидели. Маска Киё свалилась, и из-подо льда появилось жуткое до невозможности лицо — бесформенная масса мяса, похожая на перезревший гранат. Киндаити, присутствуя на оглашении завещанья Сахэя, своими глазами видел, как только что вернувшийся Киё чуть приподнял маску, но целиком во всем своем уродстве это лицо открылось ему впервые. К тому же, на целую ночь погруженное в ледяную воду, оно еще больше побагровело и стало еще отвратительней. Но как ни странно, раны, предсказанной инспектором Татибана, на голове видно не было.

Киндаити оторвался от созерцания этой жути и тут же увидел Тамаё: она пристально всматривалась в изуродованное лицо, на которое даже Киндаити не мог смотреть без содрогания. Интересно, подумал он, о чем же она все-таки думает?

Как раз когда детективы вытаскивали лодку с замерзшим телом на берег, на крышу лодочного сарая взбежал доктор Кусуда, медэксперт. Вид у него был усталый, и вообще вся эта череда чудовищных происшествий ему явно надоела — он едва поздоровался с инспектором Татибана.

— Доктор, нам снова требуется ваша помощь. Понимаю, до вскрытия вы ничего в точности определить не можете, но все-таки скажите, что стало причиной смерти, хотя бы приблизительное время.

Кусуда молча кивнул и направился к лестнице, как вдруг Тамаё крикнула:

— Прошу прощения, доктор!

Кусуда, уже стоявший одной ногой на ступеньке, замер и удивленно оглянулся.

— Да? Вам что-то нужно, барышня?

— Да, на самом деле… — Тамаё мгновение колебалась, попеременно глядя то на Киндаити, то на Татибана, но все же, видимо, решилась. — Прежде чем вы проведете вскрытие, не могли бы вы сделать — прошу вас, — сделайте отпечаток руки… снимите отпечатки пальцев правой руки.

Киндаити словно током ударило.

— Что, ч-что вы сказали, барышня Тамаё? — Он шагнул вперед, задыхаясь. — Вы ч-что, сомневаетесь в т-том, что он — это он?

Тамаё, не ответив, отвернулась к озеру и молча стала ждать. Эта женщина открывала рот, только когда считала это нужным, и заставить ее разговориться было делом трудным. Одиночество закалило ее стальную волю.

— Но, барышня Тамаё, — говорил Киндаити, поминутно облизывая пересохшие губы, охваченный предчувствием чего-то, чего он и сам еще не мог понять, — у нас уже есть отпечаток руки Киё, разве вы не помните? И он признан тождественным молебному отпечатку из святилища.

И тут Киндаити осекся, заметив в глазах Тамаё искру презрения.

Искра эта тут же погасла, и мгновенье спустя Тамаё проговорила тихим спокойным голосом:

— Да, но не помешает удостовериться. Кроме того, это ведь не слишком сложно — снять отпечатки пальцев?

Инспектор Татибана, хмурясь, смотрел на Тамаё, потом кивнул доктору Кусуда.

— Доктор, я пришлю детектива. Пожалуйста, не забудьте снять отпечатки пальцев, прежде чем приступите к вскрытию.

Кусуда ответил кивком и спустился по лестнице, вслед за ним поспешила Тамаё, тоже кивком простившись с инспектором и Киндаити. Вскоре и Киндаити вместе с инспектором Татибана стал спускаться с наблюдательной площадки, однако сама его походка говорила о том, что с ним что-то не так — ступал он нетвердо, как пьяный, — в голове у него бушевала буря.

Почему Тамаё настаивает на снятии отпечатков? Это уже было сделано, и личность этого человека точно установлена. И все ж… и все же… слишком уж у нее уверенный вид… какие мысли скрываются у нее в голове? Возможно, всего лишь возможно, думал Киндаити, он упустил что-то важное, очень важное. Тут Киндаити, подняв ногу, замер на ступеньке — ему явственно вспомнилась сцена, которой он был свидетелем, когда отпечаток руки Киё сравнивали с отпечатком на молебном свитке: едва полицейский эксперт объявил, что отпечатки тождественны, как Тамаё приоткрыла рот, явно желая что-то сказать, и не один раз, а дважды. Она наверняка что-то знает. Ей известно что-то такое, что он просмотрел. Что же это может быть?

У подножия лестницы мужчины расстались, Татибана последовал за доктором Кусуда в лодочный сарай, а Киндаити, погруженный в размышления, поплелся на виллу. Там в одной из комнат, тихо переговариваясь, собрались Такэко, Умэко и их мужья. Заметив проходящего мимо Киндаити, Такэко, приоткрыв застекленную верандную дверь, окликнула его:

— Господин Киндаити, если вы не возражаете, мы хотели бы поговорить с вами?

Киндаити подошел к веранде.

— Да?

— Думаю, это та самая пуговица, о которой вы говорили. — Такэко осторожно развернула клочок папиросной бумаги. Киндаити глазам своим не поверил — это действительно была исчезнувшая пуговица с рубашки Томо.

— Госпожа Такэко, где вы взяли эту пуговицу?

— У Саёко, сегодня утром. Но — вы же знаете, в каком она сейчас состоянии — она ничего не смогла сказать мне, так что я понятия не имею, где она ее нашла.

— Она… она все так же?

Такэко мрачно кивнула.

— Не так возбуждена, как раньше, но речь по-прежнему совершенно бессвязна.

— Господин Киндаити, — вступила в разговор Умэко, не выходя из дома, — в тот день, ну, в день, когда нашли Томо, Саёко ведь ездила с вами в заброшенный дом. Не могла ли она найти ее там?

— Нет, совершенно исключено. У барышни Саёко просто не было на это времени — она упала в обморок, как только увидела господина Томо. Полагаю, супруг госпожи Умэко может это подтвердить.

Кокити мрачно кивнул.

— Тогда это очень странно, — задумчиво протянула Такэко. — Саёко не покидала поместья с тех пор, как ваши люди привезли ее сюда. Откуда же она у нее?

— Можно взглянуть? — Киндаити взял сверточек из руки Такэко и внимательно осмотрел пуговицу.

Золотая, в форме цветка хризантемы, пуговица, усыпанная бриллиантами… И тут Киндаити заметил крошечное темное пятнышко, вероятно на лепестке хризантемы.

— Госпожа Умэко, вы уверены, что это пуговица с рубашки господина Томо?

Умэко молча кивнула.

— А других, запасных, пуговиц не было?

— Нет и не могло быть. В наборе было всего пять, никаких запасных.

— Стало быть, это она, та самая, что оторвалась от рубашки господина Томо. Госпожа Такэко, можно ли мне взять ее на некоторое время? Хочу попросить инспектора кое-что проверить.

— Конечно.

Киндаити бережно заворачивал пуговицу в папиросную бумагу, когда в комнату ворвался инспектор Татибана.

— А, вот вы где, господин Киндаити. — Инспектор направился к нему. — Знаете, довольно странно. Мы думали, что в очередном убийстве, если оно произойдет, будет использован топор, но преступник нас перехитрил. Киё удушили

Киндаити рассеянно слушал инспектора и, дождавшись, когда тот кончит, устало покачал головой.

— Нет, инспектор. Все так, как должно было быть. Топор здесь очень даже при чем.

Инспектор нахмурился.

— Но, господин Киндаити, был бы топор — была бы рана.

Киндаити вынул из-за пазухи записную книжку и авторучку.

— Инспектор, это ведь тело Киё, верно? И коль скоро Киё был найден вверх тормашками… — На странице записной книжки Киндаити начертал:

КИ Ё

Ё КИ

Глаза у инспектора Татибана, казалось, вот-вот выскочат из орбит.

— Господин Киндаити! — Он пыхтел, сжимая и разжимая кулаки.

— Да, инспектор. Это детская загадка. Убийца использовал тело жертвы, тело Киё, чтобы обозначить топор,ёки. Вот вам иёкикотокику!

Киндаити расхохотался — он смеялся бессмысленным, визгливым, чуть ли не истерическим смехом. И, как и ожидалось, снежные хлопья закружились под свинцовым небом.

Злосчастная мать, злосчастный сын

Вечер. Половина десятого. Местность вокруг озера Насу окуталась снегом, пошедшим с самого утра. Вся земля словно надела пухлые зимние одежды. Озеро, города и деревни вдоль берега и горные цепи над ними — все овеяно влажными крупными хлопьями снега, и от их круговерти кружится голова. Ни ветерка, только мягкие белые цветы зимы непрестанно сыпались с темного неба. И тишина вечера проникает в душу.

Тишина эта словно скопилась и в самой вилле Инугами. Киндаити, инспектор Татибана и поверенный Фурудатэ сидели в гостиной перед английским камином. Все молчали. Так, безмолвно, не произнося ни слова, они сидели довольно давно и глядели в яркий огонь. Только время от времени с треском обваливались прогорающие дрова.

Трое мужчин ждали результатов вскрытия и сравнения новых отпечатков пальцев Киё с молебным отпечатком его руки. Киндаити, утонув в большом мягком кресле, сидел неподвижно, закрыв глаза. В голове у него роились идеи, которые начали принимать определенные очертания — прежде этому мешало некое слепое пятно. Но вот сегодня наконец он увидел, где именно находится то слепое пятно, и благодарить за это следовало Тамаё. Киндаити чуть вздрогнул, открыл глаза и огляделся, словно пробудился ото сна. Снег стал падать гуще. Мягкие, белые хлопья непрестанно пересекали оконное стекло.

Тут послышался негромкий скрип колес по снегу, смолк у парадного, и сразу же затрезвонил дверной звонок. Они переглянулись, Татибана привстал, но к входной двери уже прошуршали чьи-то шаги. Непродолжительный, но напряженный разговор, и вот те же шаги прошуршали к гостиной, дверь отворилась. Это была служанка.

— Инспектор, там кто-то вас хочет видеть, — сказала она в некотором замешательстве.

— Меня? Кто?

— Женщина. Она говорит, что ее зовут Кикуно Аонума.

Все трое вскочили со своих кресел.

— Кикуно Аонума! — Инспектор Татибана с трудом сглотнул. — Пожалуйста, проведите ее сюда, пожалуйста, поскорей.

Служанка удалилась, и в скором времени в гостиную вошла миниатюрная женщина в темном пальто, голова ее и лицо были прикрыты старомодной красно-коричневой вуалеткой. Должно быть, она приехала на велорикше — ни пальто ее, ни вуалетка ее не намокли.

Кивнув головой трем мужчинам, она сняла пальто и вуалетку, отдала их служанке и, снова повернувшись к ним, вежливо поклонилась. Увидев ее лицо, они вздрогнули от неожиданности и утратили дар речи, словно увидели нечто невообразимое.

— Вы… вы Кикуно Аонума?

— Да, это я.

Эта женщина, так спокойно ответившая на вопрос, чуть приподняв голову, была Кокин Миякава, учительница игры на кото.

Киндаити, до того не шевельнувший ни единым мускулом, вдруг начал бешено чесать голову. Фурудатэ, с другой стороны, принялся вытирать ладони носовым платком.

Кокин Миякава — женщина, которая явилась, чтобы назваться злосчастным именем Кикуно Аонума, прищурила свои почти слепые глаза и спокойно оглядела лица мужчин.

— Сегодня в Токио одна моя ученица рассказала о статье в вечерней газете — в ней говорилось о господине Киё. И я поспешила сюда, потому что поняла, что больше не могу скрывать, кто я такая.

Мужчины не смогли удержаться и обменялись взглядами. Действительно, если она видела ранний выпуск вечерней газеты в Токио и успела на поезд, то вполне могла оказаться в Верхнем Насу к этому времени. Но не исключено и другое: этим сообщением Кикуно Аонума обеспечивала себе алиби? В глазах инспектора Татибана мелькнуло подозрение.

— Значит, вы только что приехали?

— Да.

Ее лицо вспыхнуло — только ли потому, что с мороза она вдруг оказалась в теплой комнате? Вынув платок, она спокойно утерла вспотевший лоб.

— Без провожатых?

— Нет, одна из моих учениц была так добра и проводила меня, но я послала ее вперед в гостиницу. Сама же прямо со станции поехала в полицейское управление, но мне сказали, что вы инспектор.

Инспектор Татибана даже с некоторым разочарованием вздохнул. Если ее сопровождает ученица, значит, Кикуно не лжет.

— Ну что же… прошу вас, садитесь. — Инспектор пододвинул ей кресло, а Киндаити подошел и осторожно взял учительницу за руку.

— Ах, не беспокойтесь, это ни к чему… ну хорошо, благодарю вас.

Киндаити подвел ее к креслу, Кикуно учтиво поклонилась и села. Киндаити же направился к двери, приоткрыл ее, выглянул и осмотрелся, потом снова плотно закрыл.

— Вот ведь как, вы — Кикуно Аонума, а я и не подозревал, — начал инспектор. — И ведь прямо у меня под носом. Господин Фурудатэ, вы знали?

— Отнюдь нет, ведь во время войны все записи погибли и людей тоже не стало. Если бы не война, уверен, мои изыскания были бы успешней.

Кикуно улыбнулась:

— Неудивительно, что не узнали. Я сделала все возможное, чтобы только скрыть, кто я такая. Единственные люди, которые знали, это мой муж, скончавшийся семь лет назад, и мои родственники в Тояме, но теперь и этих нет в живых.

— Кто был ваш муж? — спросил Киндаити.

— Его звали Сёфу Миякава, он тоже был наставником игры на кото. Однажды я попала в его дом, еще когда жила у родственников в Тояме, и мы сблизились.

— И вы вышли замуж.

— Ну, на самом деле… — Кикуно заколебалась. — Мы никогда не были женаты по закону. В то время его жена еще была жива.

Кикуно вспыхнула и потупилась, а чуткость Киндаити заставила его отвести глаза. Начав свою взрослую жизнь в качестве чьей-то любовницы, эта женщина была осуждена снова жить как содержанка, не в состоянии стать законной женой. Думая о несчастных обстоятельствах, которые преследовали ее, Киндаити не мог не посочувствовать.

Кикуно продолжала все еще нерешительно:

— На самом деле его жена скончалась через три года после того, как я отдала себя

Кикуно поднесла платок к глазам. Киндаити, Татибана и Фурудатэ обменялись сочувственными взглядами. Та страшная морозная ночь никогда не уйдет из памяти этой бедной женщины. То, чем грозили ей три сестры, проникло в самое ее сердце, и ради того, чтобы спасти своего ребенка от них, она готова была обречь себя на вечную жизнь в тени. Неудивительно, что поиски Фурудатэ не дали результатов.

— По правде говоря, это нехорошо с моей стороны, пользоваться фамилией Миякава, но все мои ученики считают меня законной женой Сёфу Миякава, да и люди стали называть меня Кокин Миякава, прежде чем сама я это осознала.

— Ваш муж научил вас играть на кото?

— Нет, играла я и до того, как встретилась с ним. На самом деле именно это нас сблизило.

Кикуно вновь слегка зарумянилась.

Инспектор Татибана поерзал на стуле и смущенно кашлянул.

— А сын, оставленный вами в Тояме — кажется, его имя Сизума. Вы его видели после этого?

— Да, время от времени. Раз в три года, не чаще.

— Значит, Сизума знал, что вы его настоящая мать.

— В детстве — нет. Его усыновили Цуда и обращались с ним как с родным сыном. Полагаю, что он считал меня всего лишь доброй тетушкой. Однако он учился в школе, наверное, кто-то что-то ему сказал, и он, похоже, начал смутно понимать, кто я на самом деле.

— Знал ли он, кто его отец?

— Нет, уверена, что не знал. Ведь даже Цуда я не слишком много открыла, хотя они-то, наверное, догадывались.

— Значит, Сизума так ничего и не узнал о своем отце?

— Что ж, не буду скрывать… — Кикуно вынула платок и спокойно утерла губы. — Не знаю, известно вам или нет, но Сизума был призван и демобилизован за время войны не единожды, и каждый раз, когда он уходил на службу, я ездила в Тояму провожать его. В последний раз повестка пришла весной, и у меня было предчувствие, что я никогда больше его не увижу. Вот я и не удержалась и сказала ему, что я его мать. Тогда он спросил меня об отце.

— И вы ему сказали.

— Да.

Чистая, как жемчуг, слеза выкатилась из глаза Кикуто и скользнула по щеке. Киндаити, охваченный жалостью, отвел взгляд. Инспектор Татибана смущенно покашливал.

— Понятно. И тогда, полагаю, вы поведали ему об обстоятельствах, которые вынудили вас покинуть его отца, то есть Сахэя Инугами.

— Да. Пришлось, чтобы он понял.

— И о проклятии топора, цитры и хризантемы?

Инспектор постарался произнести эти слова как можно небрежней, но все равно Кикуно, вздрогнув, вскинула голову, с испугом посмотрела на мужчин и снова понурилась.

— Да. Хотела, чтобы он знал, что мне пришлось пережить.

Плечи у нее задрожали, она поднесла платок к глазам.

Киндаити, сидевший сбоку, тихонько спросил:

— Как реагировал Сизума? Очевидно, сильно огорчился.

— Да, он ласковый мальчик, но слишком впечатлительный. Я рассказала ему все, а он не проронил ни слова, только в глазах у него стояли слезы, он весь дрожал, и в лице не было ни кровинки.

— А потом он ушел на войну, уехал, неизвестно куда, покинув и дом свой, и страну. — Киндаити угрюмо встал и подошел к окну. Конца снегопаду не предвиделось, зато ветер усиливался. За стеклом плясали безумные белые вихри. Бессмысленно глядя на эту картину, Киндаити тяжко вздохнул.

Что за несчастный человек этот Сизума! Узнал, кто был его настоящий отец, в тот самый час, когда шагнул навстречу неизвестности, навстречу своей судьбе. И что же его, впервые услышавшего имя своего отца, что ждало его впереди? Торпеда? Бомба? Или он смог увернуться от всех смертей и все еще живет где-то на свете?

Киндаити резко отвернулся от окна и снова подошел к Кикуно. Положив руки ей на плечи, он посмотрел на нее сверху вниз.

— Хотел бы еще кое-что выяснить. О Сизуме.

— Да?

— Вы видели Киё в гуттаперчевой маске, да?

— Видела.

— Эта маска была точной копией лица Киё. Скажите, Сизума и Киё были очень похожи друг на друга?

Вопрос Киндаити грянул как гром. Кикуно окаменела в своем кресле, инспектор Татибана и Фурудатэ вцепились в подлокотники, подавшись вперед.

В камине с грохотом обрушилось прогоревшее полено.

Три отпечатка руки

— Откуда вам это известно? — наконец выговорила Кикуно, нарушив затянувшееся молчание.

Забившись в глубокое кресло, она нервно вытирала пот со лба, и в ее почти не зрячих глазах застыл страх.

— З-значит, они б-были похожи?

Кикуно кивнула, потом произнесла пересохшими губами:

— Когда я в первый раз увидела господина Киё, я была потрясена. Конечно, это была гуттаперчевая маска, а не его настоящее лицо, но, вы же знаете, с глазами у меня плохо, так что я не сразу это поняла, и меня поразило невероятное сходство с ним — с Сизумой. Они не просто похожи; они — как близнецы. Я подумала было, что это Сизума вернулся с войны и сидит передо мной. Но потом присмотрелась внимательней и поняла, что это не Сизума, что верхние веки, а еще складки у носа разнятся. Да, это точно, в жилах у них течет одна кровь. Так оно получилось, что племянник и дядя оказались почти одного возраста, ведь господин Киё приходится внуком господину Инугами, а Сизума — сыном, и оба они должны быть похожи на господина Инугами.

Кикуно утерла струящиеся слезы платком. Что и говорить, сердце ее изныло за сына, хотя единственный сын Сахэя Инугами был обречен жить в тени, а теперь пропал на войне.

Вдруг инспектор Татибана повернулся к Киндаити.

— Господин Киндаити, откуда вы узнали, что они похожи?

— Да нет, — ответил Киндаити, избегая взгляда Татибана. — Ничего я не знал. Но, как сказала госпожа Кикуно, они — дядя и племянник, да к тому же одного возраста, вот я и подумал: а не было ли между ними внешнего сходства? И даже не предполагал, что они настолько похожи.

Теперь Киндаити стоял за креслом Кикуно и легонько ворошил свою шевелюру. Глаза у него странно блестели.

Татибана, ожидая более внятного ответа, недоверчиво взирал на профиль Киндаити, однако, не дождавшись, снова обратился к Кикуно.

— Госпожа Кикуно, вы знаете, где Сизума?

— Но Сизума знает ваш адрес, да?

— Да.

— Значит, если он жив-здоров, то он должен бы связаться с вами.

— Да, вот я и ждала, ждала день за днем весточки от него.

Татибана сочувственно, но не без подозрения продолжал наблюдать за плачущей женщиной.

— Госпожа Кикуно, когда вы начали ходить в этот дом? И была ли у вас какая-то определенная цель?

Кикуно утерла слезы и спокойно подняла голову.

— Вот поэтому, инспектор, я сегодня и приехала к вам — чтобы объясниться. Это простая случайность, что я стала ходить на эту виллу, и никакой цели у меня не было. Не знаю, известно ли вам, но в эти места прежде ездила другая наставница игры на кото. Звали ее Сю Фуруя. Два года тому назад ее парализовало, и я ее заменила. Когда госпожа Фуруя предложила мне это, я ужаснулась и отвергла ее предложение — мне ни за что не хотелось снова оказаться в Насу или Ина. Больше того, когда я услышала, что одна из ее учениц — госпожа Мацуко, я просто впала в панику. Однако обстоятельства заставили меня согласиться на эту работу. К тому же прошло уже тридцать лет, мое имя, и положение, и внешность — все совершенно изменилось, — говорила Кикуно, грустно прижав ладонь к щеке, — вот я и подумала, что госпожа Мацуко никак не сможет узнать меня. Так я подумала, да к тому же я очень любопытна — вот и решила рискнуть и приехать сюда. Никаких скрытых мотивов у меня не было.

— И госпожа Мацуко вас не узнала.

— Очевидно, нет. Вы же видите, какой я стала.

И вправду, в нынешней Кокин Миякава от прежней Кикуно, очевидно, ничего не осталось. Кикуно, наверное, была хороша собой, когда Сахэй обратил на нее внимание, а у нынешней Кокин один глаз выпучен, другой провалился и незряч, и на лбу широкий шрам. Кто бы мог подумать, что когда-то она была красавицей? Больше того, даже Мацуко не смогла бы предположить, что простая работница с шелковой фабрики ее отца стала известной токийской наставницей игры на кото. Странный узор на ковре судьбы могут соткать тридцать лет.

— Вы приезжаете сюда уже два года, значит, застали господина Инугами в живых. Вы с ним встречались?

— Нет, никогда. Тогда он уже был прикован к постели. И потом, как я могла показаться ему в таком виде? Надеялась, что смогу взглянуть на него, но… — Кикуно вздохнула. — Но я рада, что стала давать здесь уроки, потому что благодаря этому мне удалось присутствовать на его похоронах и принести жертву на алтарь. — Кикуно прижала платок к глазам и снова заплакала.

Какой же недолгой была их совместная жизнь! Их души так льнули друг к другу, но три злобные дочери разлучили их. И даже когда Сахэй умирал и Кикуно была совсем рядом, она не могла ни повидаться с ним, ни открыться ему. Киндаити представил себе, как эта женщина, таясь ото всех и плача, возлагает жертву на алтарь Сахэя, и у него перехватило дыхание.

Татибана смущенно кашлянул.

— Понятно. Теперь давайте обратимся к событиям последнего времени. Вы с самого начала знали, как связаны они с топором, цитрой и хризантемой?

Кикуно чуть вздрогнула и ответила:

— Нет-нет. Вовсе нет. Я ни о чем таком не подумала, когда был убит господин Такэ. Однако, когда убили господина Томо, я занималась с госпожой Мацуко, и пришел детектив…

— Вот именно, — вдруг вмешался Киндаити. — Когда детектив Ёсии появился с вестью из деревни Тоёхата, вы играли на кото с госпожой Мацуко. Хотел бы спросить у вас кое о чем.

— Да?

— Слышал от детектива Ёсии, будто в тот момент, когда он сказал, что убийства могут быть связаны с топором, цитрой и хризантемой, госпожа Мацуко случайно слишком сильно дернула струну, и та порвалась. Это так?

— Да. — Кикуно вопрошающе смотрела на Киндаити своими почти не зрячими глазами. — Это что-нибудь значит?

— Меня интересует не это, а то, что за этим последовало. Госпожа Мацуко, похоже, поранилась, когда порвалась струна — даже кровь пошла из пальца. Тогда детектив Ёсии сказал: «Вы поранились?» Вы это помните?

— Да, прекрасно помню.

— Госпожа Мацуко ответила: «Вот этой струной». Мне хотелось бы знать, что произошло потом. Детектив Ёсии рассказал, что, услышав эти слова госпожи Мацуко, вы нахмурились и как будто в недоумении повторили: «Вот этой струной?» Вы помните?

Кикуно чуть покачала головой.

— В точности — нет, но, может быть, что-то такое и сказала.

— Но кажется, когда госпожа Мацуко услышала, как вы это сказали, лицо у нее на мгновение изменилось. По словам детектива Ёсии, в глазах ее мелькнуло выражение лютой ненависти. Вы этого не заметили?

— О, Небо! — изумилась Кикуно. — Нет, не заметила. Я плохо вижу.

— Может быть, оно и к лучшему, что не заметили, — детектив Ёсии говорит, что лицо у нее было ужасное, и это его так удивило, что запало в голову. Так вот, я хотел бы знать, почему, когда госпожа Мацуко сказала: «Струна вот порвалась», вы с недоумением переспросили ее и почему в ответ госпожа Мацуко изменилась в лице? Что вы об этом думаете?

Кикуно на некоторое время замерла, размышляя, потом, вздрогнув, ответила:

— Понятия не имею, почему лицо госпожи Мацуко приобрело такое ужасное выражение, зато знаю, почему я повторила ее слова. На самом деле я и не заметила, как произнесла их, но, наверное, все-таки произнесла, потому что я была смущена.

— Смущены?

— Госпожа Мацуко сказала, будто поранила палец, когда лопнула струна кото, но это неправда. Лопнувшая струна могла задеть рану, отчего снова появилась кровь, но поранила палец она раньше.

— Раньше? Когда же?

— Это случилось вечером предыдущего дня. Как вам известно, я занималась с госпожой Мацуко и накануне тоже.

— Накануне вечером? — Инспектор Татибана настороженно посмотрел на Киндаити.

Но Киндаити, кажется, не был особенно удивлен и спросил:

— Накануне вечером. Это был вечер, когда убили Томо, да?

— Да.

— Как поранилась госпожа Мацуко? Не могли бы вы рассказать поподробней, что произошло?

— Что ж… — Кикуно комкала в руках платок и казалась несколько встревоженной. — Мне этот случай тоже показался странным. Сколько помню, госпожа Мацуко сказала вам, что несколько раз выходила из комнаты во время урока, и я подтвердила это, когда вы спросили меня. Каждый раз она отсутствовала не слишком долго, минут пять, десять. Но один раз — не помню точно, какой по счету — она вышла и тут же

Киндаити, слушая рассказ Кикуно, приходил все в большее волнение. Поначалу он запустил пальцы в свою буйную шевелюру, потом начал чесаться все энергичней и яростней.

— И г-госпожа Мацуко т-так и не сказала вам, что поранилась?

— Ни слова.

— А в-вы что-нибудь сказали ей?

— Нет, ничего. Сделала вид, что не заметила, — подумала, если она хочет скрыть это, лучше мне будет промолчать.

— Д-да, да, понимаю. — Киндаити с трудом сглотнул и взял себя в руки. — И на следующий день, когда госпожа Мацуко сказала, что она только что поранилась, вы машинально повторили ее слова.

— Да.

— Отчего же на лице у госпожи Мацуко появилось такое у выражение?

Кикуно еще сильнее принялась тискать платок.

— Не знаю. Скорее всего, она поняла, что мне известно, когда она поранилась, и это ей не понравилось.

— Иначе говоря, госпожа Мацуко не хотела, чтобы кто-то знал, что палец она поранила накануне вечером. Что ж, большое вам спасибо, госпожа Миякава. — Киндаити вдруг перестал чесаться. Повернувшись к инспектору Татибана, он сказал: — Прошу вас, инспектор. Если вас что-то интересует…

Инспектор недоуменно глядел на Киндаити.

— Господин Киндаити, к чему все это? Вы хотите сказать, что Мацуко причастна к убийству Томо? Но он был убит в деревне Тоёхата, или вы забыли? А Мацуко находилась здесь и не выходила из комнаты больше, чем на десять минут.

— Обсудим это позже, инспектор. А сейчас, если у вас есть вопросы к госпоже Кикуно…

Татибана сердито уставился на Киндаити, однако, убедившись, что дальнейших объяснений не последует, снова обратился к Кикуно:

— Остался один, последний вопрос. Что вы, госпожа Кикуно, сами думаете обо всем этом? Убийца — кто-то из тех, кому известно, что произошло между тремя дамами из этой семьи и вами. Кто же это может быть, как вы полагаете? Разумеется, если только это не вы?

Кикуно дернулась, резко вдохнув, и некоторое время смотрела на инспектора. Потом опустила голову.

— Да, именно этого я и боялась. Потому и приехала. Поняла, что в конце концов подозрение обязательно падет на меня — как только станет известно, кто я такая. Вот и решила открыть свою тайну. Я не убийца, и кто это может быть, совершенно не представляю, — спокойно сказала Кикуно.

Инспектор Татибана задал еще несколько незначительных вопросов, но когда в комнату с шумом ввалилась группа из полицейского управления, Кикуно вежливо спровадили в гостиницу, где ее ждала ученица. Группа принесла результаты вскрытия и сравнения отпечатков пальцев.

— Инспектор, — начал было полицейский эксперт Футзисаки. Его лицо пылало от возбуждения.

— Погодите. Одну минутку, прошу вас, — прервал его Киндаити, вызвал звонком служанку и, когда она явилась, попросил: — Пожалуйста, попросите барышню Тамаё прийти сюда.

Вскоре появилась Тамаё, спокойно приветствовала собравшихся легким поклоном и устроилась в углу комнаты в кресле, как всегда изящна и непроницаема, как сфинкс.

— Итак. Начнем по порядку. С результатов вскрытия.

— Хорошо, начальник. — Вперед вышел один из детективов. — Вот основные факты. Смерть наступила вследствие удушения, орудие — какая-то тонкая веревка, время смерти — между десятью и одиннадцатью вчера ночью. Однако экспертиза показала, что тело было брошено в озеро не менее чем через час после наступления смерти.

— Благодарю вас. Детектив Ёсии, что дало исследование пятна на пуговице?

— Установлено, что это человеческая кровь. Нулевая группа.

— Отлично. Благодарю вас.

Наконец Киндаити повернулся к Футзисаки.

— Господин Футзисаки, пожалуйста. Ваша очередь. Что скажете?

Футзисаки, ерзавший от нетерпения, достал из портфеля свиток и два листа бумаги; руки у него дрожали от волнения.

— Инспектор, здесь что-то не так. Вы же знаете, мы уже брали отпечаток руки Киё. Вот он. Видите? Дата — шестнадцатое ноября. Этот отпечаток тождествен тому, что на свитке, полученном от господина Фурудатэ. Но вот этот отпечаток, который мы сделали сегодня с тела… совершенно не похож ни на тот, ни на другой.

Шепот, словно шелест камыша, прошел по комнате. Инспектор Татибана вскочил с кресла, а поверенный Фурудатэ выпучил глаза и потерял дар речи.

— Это невозможно! Этого просто не может быть! Вы что, хотите сказать, что человек, убитый вчера — не Киё?

— Именно так. Судя по отпечаткам.

— Но когда мы брали предыдущий отпечаток, мы же…

Тут Киндаити невозмутимо проговорил:

— Вот именно, инспектор. Тот, кто тогда сделал отпечаток руки, был настоящим Киё. Вот оно, то слепое пятно, которое не давало мне разглядеть истину. Что лучше отпечатков пальцев может удостоверить личность? А мне и в голову не приходило, что настоящий Киё и самозванец могут так хитро воспользоваться маской и поменяться местами.

Киндаити подошел к Тамаё.

— Но вы-то это знали, барышня Тамаё, да?

Тамаё молча посмотрела на Киндаити, потом слабый румянец появился у нее на щеках, она встала, слегка поклонилась и спокойно вышла из комнаты.

Горы Юкигами

Четырнадцатое декабря. В этот памятный день Киндаити проснулся в превосходном настроении — наконец-то забрезжил свет на извилистой тропе, ведущей к разгадке дела Инугами. Наконец-то исчезло слепое пятно, стоявшее на пути его рассуждений, и все мгновенно встало на свои места. Вчера он весь день мысленно выстраивал здание из логических блоков и в результате восстановил всю сложную архитектуру этой тайны. Единственное, что осталось — это найти настоящего Киё, но теперь полиция, вне всяких сомнений, преуспеет в этом деле, потому что теперь они точно знают, кого ищут, и даже снабжены его фотографией.

Впервые за долгое время Киндаити всю ночь крепко спал. Утром встал около восьми, с наслаждением, не торопясь искупался в горячем источнике и теперь, после завтрака, отдыхал в своей комнате. Но зазвонил телефон. Это был инспектор Татибана.

— Господин Киндаити? Господин Киндаити? — Голос инспектора, срывающийся от волнения, заставил Киндаити нахмуриться. Что еще может случиться теперь, подумал он, когда больше нечему случиться?

— Да, это я, инспектор. Ч-то-то случилось?

— Господин Киндаити, речь о Киё. Вчера вечером он появился на вилле Инугами.

— Ч-то? К-Киё? Что он натворил?

— Попытался, но, к счастью, не успел. Господин Киндаити, не могли бы вы немедленно подъехать к управлению? Нам нужно его догнать.

— Да, сейчас буду.

Киндаити попросил приказчика

Ночью снегопад прекратился, день выдался ясный, лучезарный. Лед на озере, селенья по его берегам и даже горы были укрыты мягким белым одеялом. Снег, сырой и рыхлый, тут же начал таять; с карнизов домов, стоящих вдоль дороги, капало.

Киндаити соскочил с рикши перед полицейским участком. Там уже стояли три машины с притороченными к задним бамперам лыжами, а вокруг толпились вооруженные полицейские. Киндаити вбежал в кабинет, где ждали его Татибана и Фурудатэ, одетые в лыжные костюмы и шапки.

Инспектор, увидев на Киндаити кимоно, нахмурился.

— Господин Киндаити, в этом кимоно вам будет неудобно. У вас что, нет европейской одежды?

— Инспектор, что происходит? Неужели вы решили плюнуть на все и отправиться покататься по первому снегу, а?

— Не говорите глупостей. Нам донесли, что Киё направился в горы Юкигами, мы едем туда, за ним.

— Киё в горы Юкигами?.. — Киндаити испуганно уставился на Татибана. — Инспектор, вы хотите сказать, что он вознамерился покончить с собой?

— Очень даже возможно, и нам нужно успеть его взять. Да только вы в этой одежде с нами поехать не можете.

Киндаити усмехнулся.

— Инспектор, не списывайте меня со счетов раньше времени. Я, знаете ли, с севера. Больше привык к лыжам, чем к сандалиям. Придется только подоткнуть кимоно, чтобы не мешало. А вот лыжи мне действительно понадобятся.

— Лыжи для вас найдутся. Ну что, поехали?

В этот момент в кабинет ввалился полицейский и что-то шепнул инспектору Татибана. Решительно кивнув, тот ответил:

— Отлично. Поехали!

Полицейские в форме и детективы в штатском висели на подножках двух первых машин. В третьей сидели Киндаити с Фурудатэ и Татибана с водителем на переднем сиденье. И вот они уже мчатся через город по раскисшим от мокрого снега дорогам.

— Судзияма, высоко ли мы сможем подняться на машине? — спросил инспектор у водителя.

— Снегу не так уж много, так что до восьмого уровня как-нибудь доберемся. Разве что побуксуем малость.

— Чем выше заедем, тем нам будет проще. Вот уж не думал, что снова придется стать на лыжи, это в мои-то годы.

Инспектор не прочь был выпить, обрюзг и нарастил живот — нет ничего удивительного, что лазать по заснеженным горам ему вовсе было не по нутру.

— Инспектор, так что же случилось на вилле Инугами? Что натворил Киё? — спросил Киндаити.

— А ведь верно, я вам еще не рассказал. Вчера вечером Киё появился на вилле и попытался убить Тамаё.

— Тамаё? — Киндаити удивленно встрепенулся.

— Да, Тамаё.

По словам инспектора, Киё пробрался во флигель Тамаё и спрятался в платяном чулане спальни, очевидно, как раз тогда, когда сама Тамаё ушла, вызванная Киндаити. Около одиннадцати она вернулась, выключила свет и легла, однако целый час ворочалась, вертелась, никак не могла уснуть. Что-то ее беспокоило. Чудилось, будто в чулане кто-то затаился, казалось, там кто-то шевелится, дышит.

Тамаё — женщина смелая. Включив свет, она надела тапочки, подкралась к шкафу и распахнула дверцу. Оттуда выскочил мужчина — мужчина, прячущий лицо в шарфе, — он накинулся на нее, швырнул на кровать и стал душить. На шум из коридора в гостиную вбежал Макака. Дверь в спальню была заперта изнутри, но это препятствие для такого силача — пустяк. Макака вышиб дверь и ворвался в комнату. К этому времени пришелец почти уже задушил Тамаё, она уже теряла сознание. Макака прыгнул на преступника, тот, отпустив Тамаё, повернулся к нему, чтобы встретить лицом к лицу. При обычных обстоятельствах Макака без труда справился бы с ним, но в этот момент шарф, закрывавший лицо непрошеного гостя, соскользнул. Макака обмер при виде этого лица, и полуобморочная Тамаё вскрикнула. Это был Киё.

Макака от изумления и пальцем не мог шевельнуть, а Киё выскочил из спальни как раз в тот момент, когда туда подбежали Тораноскэ и Кокити. Эти, тоже ошеломленные, застыли, увидев лицо Киё, и не задержали его. Он исчез за завесой снега.

— Было около часу ночи, когда мне доложили об этом, мы тут же приняли меры, поставили кордон, и так далее. Потом я отправился на виллу Инугами. Бедная Тамаё, у нее на шее страшный синяк. И рыдала она, как в истерике.

— Тамаё рыдала? — удивленно переспросил Киндаити.

— Как же ей не рыдать? Ее чуть не насмерть придушили. Может, она и кажется сильной, но все-таки — женщина.

— А Мацуко?

— Ну да, Мацуко. С этой дамой мне придется повозиться. Она только сверкала глазами, как ведьма, и молчала. Надо будет ее как-то заставить говорить.

— И все же не понимаю, почему Киё зашел так далеко — попытался убить Тамаё. И где он скрывался все это время?

— Как схватим, тогда и узнаем. — Инспектор Татибана пришел в радостное настроение — он тоже увидел свет в конце тоннеля. Киндаити, напротив, замолчал, глубоко задумавшись.

Машины выехали на дорогу, ведущую в горы Юкигами, и поползли вверх, оставив позади дома последних селений. Однако снег на дороге был уже утоптан лыжниками, поэтому подъем оказался куда легче, чем ожидалось.

— Господин инспектор, так мы, пожалуй, доберемся и до восьмого уровня.

— Отлично.

У Саса-но-уми их поджидал лыжник — детектив в штатском.

— Господин инспектор, он прошел по этой дороге, это точно. Мы идем по следу.

— Хорошо.

Машины двинулись дальше, снег скрипел под шинами. В ясном синем небе сверкало солнце, и блеск снега, покрывающего горы и ущелья, резал глаза, а по сторонам дороги время от времени шумно обваливался с веток снег. Когда они добрались до Дзидзодзака на восьмом уровне — дальше ехать было рискованно, — все вышли и начали надевать лыжи.

— Господин Киндаити, как же вы все-таки?

— Все отлично, только имейте в виду, выглядеть это будет очень смешно.

Да, на Киндаити стоило посмотреть. Он скинул полупальто и накидку, оставшись в одном кимоно, потом снял хакама, подол кимоно подвернул и заткнул за кушак, показав всем свои длинные вязаные подштанники, надел носки и лыжные ботинки.

— Ну и видик у вас, господин Киндаити… — расхохотался Татибана.

— Смейтесь, смейтесь, инспектор. Посмотрим, кому будет удобней.

Киндаити не обманул — на лыжах он ходил лучше всех остальных. Даже не пользуясь палками, легко поднимался в гору, зато инспектор Татибана пыхтел в самом хвосте, таща свой большой живот вверх по склону.

Они уже миновали девятый уровень и приблизились к перевалу Нума-но-дайра, когда навстречу им по склону скатился на лыжах человек в штатском.

— Торопитесь, инспектор. Мы нашли его и преследуем. Этот ублюдок вооружен.

Они побежали. А наверху уже раздалась

— Вот проклятье, стреляют. — Киндаити запрыгал вверх по крутому склону, как заяц, и вскоре добрался до перевала Нума-но-дайра. И, оказавшись на гребне, не мог не остановиться и не воскликнуть: — Красота-то какая!

Впереди и вокруг, всюду, подобно холмам, подымались сугробы, а за ними, казалось, так близко, руку протяни, гребень гор Юкигами, тоже покрытый белым. Глубокое синее небо, снежные хребты с их светлым пурпурным блеском…

Впрочем, ситуация не располагала к любованию, и восторгу Киндаити положила конец стрельба, вновь раздавшаяся впереди, на склоне, перед которым он стоял. Далеко внизу он увидел трех людей в штатском, медленно приближающихся с трех сторон к человеку в одежде репатриированного солдата. Полицейские, уже поравнявшиеся с Киндаити на перевале, тут же заскользили вниз по склону, как стая ласточек, и Киндаити последовал за ними в своем кимоно, заткнутом за кушак.

Теперь солдата обложили плотно, бежать было некуда. Отбросив лыжные палки, он с вызывающим видом стоял на лыжах, и лицо у него было не из приятных. Глаза красные, струйка крови сбегает из уголка рта. Он выстрелил еще два раза. Полицейские ответили. Киндаити бросился к ним, вопя на бегу:

— Не убивайте его! Он не убийца!

Солдат, услышав эти слова, дернулся и повернулся к Киндаити, в глазах его сверкнула ярость, как у раненого вепря. Он поднял руку с револьвером и поднес его к виску.

— Остановите его! — крикнул Киндаити.

В это мгновение кому-то удалось попасть солдату в руку — тот выронил револьвер и пал на колени в снег. Несколько людей в штатском тут же накинулись на него и надели наручники.

Инспектор Татибана и Фурудатэ подкатили ближе.

— Ну что, господин Фурудатэ, вы узнаете этого человека?

Запыхавшийся Фурудатэ внимательно всмотрелся в лицо человека и мрачно отвел глаза.

— Нет никаких сомнений. Это Киё Инугами.

Инспектор потирал руки от радости, но вдруг нахмурился и обратился к Киндаити:

— Господин Киндаити, только что вы произнесли что-то несуразное — будто этот человек не убийца. Что это значит?

Киндаити вдруг с величайшим энтузиазмом принялся чесать в голове и проговорил, улыбаясь:

— Т-только то, что с-сказал, инспектор. Этот человек не убийца, хотя он, наверное, будет настаивать, что он убийца.

При этих словах Киё, с ненавистью глядевший на Киндаити, в полном отчаянье потряс руками в наручниках и рухнул в снег.

Исповедь

Пятнадцатое декабря. Солнце, сияющее, как и вчера, растопило почти весь снег, покрывавший берега озера Насу, однако людей в городе и его окрестностях знобило от напряжения. Всем уже было известно, что главный подозреваемый в нескольких чудовищных убийствах, случившихся в клане Инугами и нагнавших страху на округу, был схвачен накануне в горах Юкигами, а также, что подозреваемым этим оказался не кто иной, как Киё Инугами, и даже то, что очная ставка между Киё и другими, замешанными в этом деле, будет иметь место в большой комнате на вилле Инугами. А еще все понимали, что это дело, которое началось 18 октября со смерти Тоёитиро Вакабаяси, наконец-то подходит к концу. Но никому не было известно, вправду ли Киё Инугами убийца, — это еще требовалось выяснить. Вот почему люди, жившие вокруг озера Насу, смотрели на виллу Инугами, затаив дыхание.

И на вилле, в той самой комнате, выстланной татами, царило такое же напряжение — все были взволнованны, кроме Мацуко, которая спокойно восседала на своем месте с привычно каменным лицом и курила длинную японскую трубку; рядом с ней стоял поднос с табаком. О чем думала эта женщина? Конечно же, и она слышала, что настоящего Киё схватили вчера в горах Юкигами. После этого она не могла не знать — нет, даже раньше, а именно с того часа, когда были оглашены результаты сравнения отпечатков пальцев, — что тело, торчавшее вверх ногами из озерного льда, не было трупом ее сына. И все же ни в лице ее, ни в поведении ничто не переменилось. Под огнем ненавистных и подозрительных взглядов своих сестер она как будто сохраняла полное равнодушие, сидела до отвращения невозмутимая и дымила своей тонкой трубкой из бамбука. Даже кончики пальцев, рвавших листья табака, не дрожали.

Поодаль от Мацуко сидели четверо, жмущихся друг к другу, — Такэко, ее муж Тораноскэ и Умэко со своим мужем Кокити. В отличие от невозмутимой Мацуко, этих терзали подозрения, страх и тревога. Огромный двойной подбородок Такэко дрожал от снедавших ее чувств.

Дальше, чуть в стороне, в одиночестве сидела Тамаё, просто сидела и ждала. Красивая, как всегда, она все-таки не была собой: в ее блуждающем взгляде читалась горестная мука. Тамаё, при любых обстоятельствах сохранявшая благопристойность, приличие и изящество, сегодня, похоже, не владела собой. Сильнейшее чувство собственного достоинства, которое всегда поддерживало ее, словно сломилось, и крупная дрожь то и дело пробегала по ее телу.

Неподалеку от Тамаё сидела наставница Кокин Миякава с кото в руках. Очевидно, она не понимала, зачем ее пригласили сюда. Ей было очень неуютно в присутствии трех ужасных единокровных сестер.

Дальше расположились Киндаити и Фурудатэ, поверенный семьи Инугами. Фурудатэ совершенно не владел собой, постоянно покашливал, тер лоб, качал ногой. Даже Киндаити как будто был взволнован — чесал макушку, оглядывая присутствующих.

Ровно в два часа дня раздался звонок в дверь. Все напряглись, со стороны веранды послышались шаги, приблизились, и появился инспектор Татибана, а вслед за ним полицейский, ведший за руки спотыкающегося Киё Инугами — его правая рука под наручником была бережно перевязана белым бинтом. На пороге раздвижной двери Киё остановился и настороженно оглядел собравшихся, однако, дойдя до Мацуко, он быстро отвел глаза. Зато взгляд его остановился, встретившись со взглядом Тамаё, и на некоторое время оба замерли в полной неподвижности, точно живые картины. Киё издал какой-то грудной мучительный звук и отвернулся. Тамаё осела, опустив голову, словно избавилась от чар.

А Киндаити тем временем не спускал глаз с Мацуко. Появление сына подействовало даже на нее: щеки мгновенно вспыхнули, трубка в руке дрогнула. Но она тут же оправилась, придав лицу обычное брюзгливо-злобное выражение, и невозмутимо задымила трубкой. Киндаити подивился силе ее воли.

— Проведите его сюда, — приказал инспектор Татибана.

Один из детективов подтолкнул в плечо скованного Киё. Тот нетвердым шагом вошел в комнату и уселся напротив Киндаити, там, куда ему указал Татибана. Два детектива сели позади него, чтобы, если потребуется, придержать его. Инспектор сел рядом с Киндаити.

— Итак? — после короткой паузы спросил Киндаити. — Что вам удалось узнать?

Поджав губы и нахмурившись, инспектор Татибана вынул из кармана смятый коричневый конверт.

— Прочтите

Киндаити взял конверт. На лицевой стороне конверта авторучкой с толстым пером было начертано скорописью: «Признание», а на тыльной — «Киё Инугами». Внутри лежал лист дешевой почтовой бумаги, а на ней тем же почерком, что и на конверте, написано:

Я, Киё Инугами, совершил все преступления, которые произошли в клане Инугами. Никто больше не замешан. Признаюсь в этих убийствах, прежде чем покончу с собой.

Киё Инугами

Киндаити почти не выказал интереса к этому признанию. Не сказав ни слова, он вложил лист бумаги обратно в конверт и вернул его инспектору.

— Это было при нем?

— Да, в одном из карманов.

— Но если он собирался покончить с собой, почему он просто не взял и не сделал этого? Зачем ему понадобилось воевать с полицией?

Инспектор Татибана сдвинул брови.

— Что вы хотите сказать, господин Киндаити? Вы хотите сказать, что Киё не имел намерения покончить жизнь самоубийством? Вы же были там вчера, и кому, как не вам, знать, — не прострели один из моих людей ему руку, Киё наверняка убил бы себя.

— Нет, инспектор, я говорю о другом. Киё действительно хотел убить себя, но хотел сделать это прилюдно и театрально, чтобы привлечь к себе как можно больше внимания. Если бы ему это удалось, то и его признанию было бы больше веры.

Инспектор сделал кислое лицо, но Киндаити словно и не заметил.

— На самом деле выразился я не совсем точно. Я спросил, зачем ему понадобилось воевать с полицией. А этого как раз и не было. Киё не вступал в бой. Он только делал вид. Ни разу не целился ни в одного полицейского, палил только в снег. Вы ведь тоже это видели, инспектор?

— Вот вы сказали, и теперь мне тоже это кажется несколько странным.

Киндаити весело почесал голову.

— Пожалуйста, запомните это хорошенько, инспектор. На суде это послужит свидетельством в его пользу.

Инспектор снова недовольно скривился, но Киндаити продолжал как ни в чем не бывало:

— Кстати, не рассказал ли Киё чего-нибудь в подтверждение своего признания — каких-нибудь подробностей, к примеру, о том, как он совершал свои преступления?

— Ну, по правде говоря, — насупился инспектор Татибана, — он вообще отказался что-либо говорить. Только настаивает, что он повинен во всех убийствах, а больше никто в этом не замешан. Об остальном говорить он отказывается.

— Так я и думал. Но, господин Киё… — с мягкой улыбкой обратился Киндаити к Киё.

Тот сидел молча, опустив голову. Лицо его очень походило на гуттаперчевую маску, которую носил самозванец. Только маска была лишена всякой жизни и выражения, а лицо, на которое сейчас смотрел Киндаити, было живое, человеческое, полное невысказанной муки. Хотя загар, приобретенный под солнцем Юго-Восточной Азии, еще не сошел, Киё казался изможденным и осунувшимся. Каким угодно, но только не неопрятным. Он был чисто выбрит, а волосы его, хотя, конечно, не причесанные, были аккуратно подстрижены, словно он совсем недавно побывал у парикмахера.

Киндаити почему-то весело разглядывал эту аккуратно подстриженную голову.

— Но, господин Киё, — снова проговорил он, — ведь просто невозможно, чтобы вы совершили все эти убийства. Например, что касается Тоёитиро Вакабаяси: его убили восемнадцатого октября, а вы под именем Сампэя Ямады вернулись в Хакату из Бирмы не раньше двенадцатого ноября. Вы, наверное, уже слышали от инспектора, что в ночь, когда был убит господин Такэ, то есть в ночь на пятнадцатое ноября, человек, по виду — репатриированный солдат, назвавший себя Сампэем Ямадой, остановился в гостинице «Касивая» в Нижнем Насу. Больше того, когда он покинул гостиницу, в его комнате нашли окровавленное полотенце с надписью «Вернувшимся ветеранам от друзей. Хаката». А когда полиция навела справки в Хакате, оказалось, что был такой Сампэй Ямада среди репатриантов на корабле, который прибыл в Хакату двенадцатого ноября. Больше того, этот человек указал в качестве своего постоянного места жительства адрес 3-21, Кодзимати, Токио. Тот же адрес обнаружился и в гостинице «Касивая». И это адрес вашего токийского дома. Другими словами, вы вернулись в Японию под вымышленным именем, но когда вас спросили об адресе, вам в голову не пришло ничего другого, и поэтому вы назвали ваш дом в Токио.

Киё сидел молча. Казалось, что остальные слушают монолог Киндаити куда внимательней, чем он.

— Дальше, Сампэй Ямада, прибывший в Хакату двенадцатого ноября на другой день выехал в Токио. Не исключено, что он прибыл в гостиницу «Касивая» в Нижнем Насу вечером пятнадцатого, а из этого следует, что Сампэй Ямада, который появился в «Касивая» вечером пятнадцатого, и репатриированный солдат, назвавший себя Сампэем Ямадой, который высадился в Хакате двенадцатого, это одно и то же лицо, а именно — вы. Господин Киё, вы понимаете, что я имею в виду? Проще говоря, как это может быть, чтобы вы, прибывший в Хакату двенадцатого ноября, оказались причастны к убийству Тоёитиро Вакабаяси, совершенному восемнадцатого октября?

Все смотрели на Киё, затаив дыхание, а он наконец резко поднял голову.

— Я… я… — сказал он; губы у него дрожали. — Я ничего не знаю об убийстве Вакабаяси. Я говорю только о троих убитых из этого дома. Убийство Вакабаяси вообще не имеет отношения к делу.

Услышав это, Киндаити вдруг принялся так яростно чесать свои лохмы, что Киё, который был незнаком с этой привычкой Киндаити, широко раскрыл глаза от удивления.

— Инспектор, в-вы с-слышали, что он с-сказал? Господин Киё тактично признался, что он и есть тот самый Сампэй Ямада, который вернулся в Хакату двенадцатого ноября, и тот самый Сампэй Ямада, который появился в гостинице «Касивая» пятнадцатого ноября.

Поняв, что его поймали, Киё рассердился, глаза его сверкнули. Потом его плечи опустились, голова поникла — он покорился неизбежному.

Киндаити, сияя, проговорил:

— Я не хотел подловить вас, господин Киё, хотел только подтвердить уже известное. Кстати, пока еще не доказано, что убийство Вакабаяси связано с убийствами Инугами, но здравый смысл подсказывает, что убийца — один тот же человек. Но давайте пока оставим это, вернемся к последнему убийству, убийству поддельного Киё Инугами. Он был убит где-то между десятью и одиннадцатью ночи двенадцатого декабря, а вскрытие показало, что только спустя час тело было сброшено вниз головой в озеро. Господин Киё, вы были здесь, то есть в Насу, в это время?

Киё хранил молчание, решив больше не раскрывать рта. Киндаити широко улыбнулся и позвонил служанке. Когда та появилась, он сказал:

— Не могли бы вы ввести сюда людей, которые ждут в соседней комнате?

Служанка вышла и тут же вернулась с двумя мужчинами, оба

— Инспектор, разрешите представить двух этих господ. Это господин Кейкити Уэда, работает на железнодорожной станции в Верхнем Насу. В девять ноль пять вечера тринадцатого числа, когда в Верхнее Насу прибыл поезд из Токио, он был на дежурстве, отбирал билеты у выходных ворот. Другой — господин Рюта Огути, велорикша, который ждал пассажиров перед станцией примерно в это же время. Итак, господин Уэда, господин Огути, вы узнаете этого человека?

Киндаити указал на Киё, и оба кивнули в ответ.

— Этот человек, — начал станционный служащий, который, похоже, заранее отрепетировал свою речь, — один из пассажиров, которые сошли с поезда из Токио, который прибыл в Верхнее Насу в девять ноль пять вечером тринадцатого. Четко помню, потому что в ту ночь шел очень сильный снег, а этот человек вел себя как-то странно. Его билет был выдан на станции Синдзюку в Токио.

Велорикша добавил:

— Я тоже его помню. Когда прибыл поезд из Токио вечером тринадцатого в девять ноль пять, я ждал клиентов перед станцией, но сошло всего несколько человек. Я спросил у этого, не желает ли он подъехать, а он — ни слова, вроде как быстро отвернулся и зашагал прочь по снегу. Это точно. Ночь большого снегопада.

— Понятно. Полиция, наверное, еще вызовет вас, но пока все. Большое вам спасибо.

Свидетели ушли. Киндаити повернулся к инспектору Татибана.

— Сегодня утром я взял фото господина Киё и навел справки на станции Верхнего Насу. Его волосы — вот что меня озадачило, потому что, похоже, что постригся он всего три-четыре дня назад. Но господин Киё ни в коем случае не стал бы стричься здесь. Потому что не смог бы скрыть лицо от парикмахера, и даже если бы, к примеру, парикмахер не знал господина Киё, это не значит, что кто-то, знающий его, не мог оказаться в парикмахерской. А стало быть, если господин Киё постригся, это произошло где-то в другом месте. Вот я отправился на станцию узнать, когда он приехал в Насу. Если бы он продолжал прятать лицо, толку от фотографии не было бы, но я подумал, что, скорее, он уже отказался от этого. В конце концов, он, как вы видите, одет в солдатскую форму, а в Насу все ищут человека, в солдатской форме, который при этом прячет лицо. Значит, желая не привлекать к себе внимания, господин Киё не стал бы прятать лица. А в результате — его видели и запомнили два этих свидетеля.

Затем Киндаити повернулся к Кокин Миякава.

— Госпожа Миякава, вы тоже прибыли в Верхнее Насу в девять ноль пять тринадцатого числа, да?

— Да. Это так. — Голос Кокин был так тих, что его едва было слышно.

— Вы прочли об убийстве Киё в Токио в вечерней газете и поспешили сюда?

— Да.

Киндаити улыбнулся инспектору Татибана.

— Инспектор, вы видите? Госпожа Миякава узнала об убийстве из вечерней газеты и приехала сюда из Токио. Это значит, что господин Киё, который приехал на том же поезде, тоже мог прочесть вечернюю газету в Токио. Это по меньшей мере вероятно. Другими словами, господин Киё тоже мог прочесть об убийстве самозванца в вечерней газете и в расстройстве поспешить в Насу.

— Но для чего?

— Чтобы притвориться, что он хочет убить барышню Тамаё.

— Притвориться? Вы сказали: притвориться? — Тамаё резко вскинула голову. Краска появилась на ее лице, и когда она посмотрела на Киндаити, глаза ее наполнились непонятной мольбой и блеском.

Киндаити ответил успокаивающим голосом:

— Именно притвориться. Господин Киё вовсе не собирался убивать вас. Он только сделал вид, что пытается убить вас, чтобы его признания казались более правдоподобными.

И тут Тамаё не совладала с собой. Вся трепеща, она уставилась на Киндаити широко раскрытыми глазами, потом глаза затуманились, увлажнились, и вот она уже неудержимо рыдает, захлебываясь слезами.

Сизума и Киё

Реакция Тамаё удивила даже Киндаити, и некоторое время он сидел, оторопело глядя на нее. Киндаити всегда считал Тамаё мужественной женщиной — каковой она и была. Однако ему казалось, что сама эта мужественность, к сожалению, лишает ее женственности. Но эта Тамаё, каждый всхлип которой был исполнен жалобы на одиночество, предстала перед ним созданием слабым и достойным сочувствия. И он понял, что впервые ему открылась ее душа.

Наконец Киндаити прочистил горло и спросил:

— Барышня Тамаё, то, что случилось на днях… эта попытка господина Киё посягнуть на вашу жизнь… она была для вас неожиданностью?

— Я… я… — отвечала Тамаё сквозь слезы, закрыв лицо руками. — Я просто не могла поверить, что Киё может быть убийцей. А… а когда он попытался убить меня, подумала, что он сделал это, потому… потому, что подозревает в этих убийствах меня. И вот это было невыносимо. Это было очень больно. Мне все рано, что подумают остальные. Совершенно все равно. Но чтобы Киё считал меня убийцей — это было невыносимо. Это просто невыносимо. — Тамаё вновь разрыдалась, содрогаясь всем телом.

Киндаити повернулся к Киё.

— Господин Киё, вы слышали, что она сказала? Пытаясь кого-то защитить, вы чуть не убили душу барышни Тамаё. Всегда лучше хорошенько подумать, прежде чем что-то делать. Барышня, не плачьте. Как же это вы, такая умная женщина, не поняли, что нападение на вас было всего лишь розыгрышем? В конце концов, у господина Киё был револьвер, и если бы он действительно хотел вас убить, для этого хватило бы одной-единственной пули. Если бы он собирался убить вас, а потом сбежать и жить себе дальше, это одно дело. Но он ведь собирался покончить с собой. Предположим, что он попытался убить вас, не сумел, был выслежен полицией, а потом, оказавшись в безвыходном положении, попытался совершить самоубийство. Но и это не похоже на правду, поскольку у него в кармане уже лежало подписанное им признание. Понятно, что оно было при нем еще до того, как он выехал из Токио, потому что никогда не поверю, чтобы он, спасаясь от полиции после нападения на вас, забежал в какую-нибудь лавчонку купить почтовую бумагу и конверт. Нет, он решил лишить себя жизни еще до того, как выехал из Токио. Человека, готового умереть, не должно беспокоить, что выстрел кто-то услышит. Значит, если бы господин Киё в ночь на тринадцатое действительно хотел убить вас, он мог бы застрелить вас и тут же, на месте застрелиться. Подумайте сами, и вы убедитесь, что нападение

— Да, я поняла, — ответила Тамаё. Она уже не плакала, и глаза ее, обращенные к Киндаити, были полны неописуемой нежностью и благодарностью. — Вы спасли меня от адских мук. Как смогу я вас отблагодарить?

Впервые Киндаити услышал от нее ласковое слово и, совершенно смешавшись, пробормотал, запинаясь:

— О, это п-пустяки, совершенные пустяки. — Рука его сама собой потянулась к взъерошенной шевелюре, но, спохватившись, он сглотнул и продолжил: — Итак. Мы знаем, что господин Киё приехал сюда из Токио вечером тринадцатого и что он сделал вид, будто нападал на барышню Тамаё. Однако из этого не следует, что он никак не связан с убийством поддельного Киё ночью двенадцатого числа: он вполне мог убить этого самозванца и уехать в Токио последним поездом или одним из ранних на следующее утро. Это не исключено, хотя, как ни посмотри, совершенно нелогично. В конце концов, к чему все эти сложности, если он мог той же ночью напасть на барышню Тамаё и покончить с собой? А тут, ко всему прочему, еще и прическа господина Киё.

Киндаити улыбнулся, глядя на голову Киё.

— Уверен, что волосы господина Киё были пострижены совсем недавно. Значит, если мы возьмем его фотографию, обойдем всех парикмахеров Токио и покажем ее, то, нет никаких сомнений, узнаем, когда же он стригся. Даже если опознание парикмахером не докажет его алиби, мы сможем проследить, куда он отправился дальше и где он был в ночь на двенадцатое. Господин Киё, что вы на это скажете? Как полагаете, сможем ли доказать ваше алиби?

Киё продолжал сидеть понурив голову, его била крупная дрожь, лицо лоснилось от липкого пота. Было очевидно, что слова Киндаити подействовали.

Тут инспектор Татибана рубанул сплеча:

— Вы что, хотите сказать, что Киё разыграл роль убийцы ради того, чтобы защитить кого-то?

— Вот именно. Очевидно, что смерть поддельного Киё оказалась для господина Киё полной неожиданностью, и, узнав об этом из вечерней газеты, он был совершенно потрясен. И еще. Если раньше, в случаях с Такэ и Томо, все можно было представить так, будто преступник являлся со стороны или был за пределами имения, то на сей раз это оказалось невозможно. А значит, он понимал, что настоящий убийца будет найден, если только сам он, Киё, не возьмет все на себя. Вот господин Киё и решил принести себя в жертву, чтобы спасти действительного убийцу.

— Так кто же он, этот убийца? — прохрипел инспектор Татибана так, словно подавился костью, а Киндаити ответил как-то даже чересчур небрежно:

— Теперь-то, полагаю, это всем ясно — кто же еще, если не госпожа Мацуко?

В комнате воцарилась мертвая тишина. Никто не удивился. Все поняли, к чему клонит Киндаити, задолго до того, как он кончил. Все взгляды устремились на Мацуко в тот момент, когда он назвал ее имя, и в них было все — отвращение и ненависть, но только не удивление. Даже в кольце этих злобных взглядов Мацуко сохранила полное самообладание, невозмутимо щипала табачные листья, и лишь слабая, кривая улыбка появилась на ее губах.

Киндаити осторожно двинулся дальше:

— Госпожа Мацуко, вы расскажете нам все, не так ли? Да я и не сомневаюсь, что расскажете, потому что все, что вы сделали, вы сделали ради господина Киё, верно? Если же господину Киё удастся успешно сыграть роль убийцы, все ваши планы пойдут прахом.

Однако Мацуко как будто не видела и не слышала Киндаити, она пристально смотрела на своего сына.

— Киё, добро пожаловать домой. Если бы я знала, что ты вернешься вот таким живым и невредимым, я никогда не наделала бы стольких глупостей. И мне ничего и не нужно было бы делать, потому что Тамаё, разумеется, выбрала бы тебя.

Ее слова и голос были полны нежности, совершенно неожиданной в Мацуко. Тамаё вспыхнула, а Киё сидел опустив глаза, и плечи его дрожали.

— Киё, дорогой, — продолжала Мацуко, — когда же ты вернулся в Японию? Ах, ну да. Господин Киндаити только что сказал, ты высадился в Хакате двенадцатого ноября. Отчего же ты не прислал мне телеграмму оттуда? Почему не приехал прямо домой? Тогда мне не пришлось бы убивать этих людей.

— Я… я… — Киё словно застонал от боли, но потом, встрепенувшись, решительно поднял голову. — Нет, матушка, вы ничего не знаете об этом. Это все моих рук дело. Я убил их троих.

— Помолчи-ка, Киё! — Слова Мацуко хлестнули, как бич. Но тут же тон ее смягчился: — Киё, дорогой, зачем ты меня мучаешь? Понимаю, ты делаешь это ради меня, но то, что ты делаешь, для меня — мука. Пойми же меня и ответь мне честно. Что именно ты сделал? Это ты отрезал голову Такэ и отвез тело Томо в деревню Тоёхата? Я никогда не учила тебя таким вещам.

Киндаити начал яростно чесать голову.

— Т-очно так, как я и думал. Значит, вы не были сообщниками в обычном смысле слова. Господин Киё тайком подчищал за госпожой Мацуко без ее ведома.

Мацуко впервые повернулась к Киндаити.

— Господин Киндаити, я не такая женщина, чтобы в подобных делах брать себе в подручные кого бы то ни было, а тем более собственного сына. К тому же, если бы я знала, что Киё вернулся невредимым, мне не пришлось бы никого убивать.

— Понимаю. Такую вероятность я не исключал. Но слишком уж много для этого должно было произойти случайных совпадений…

— Да, совпадения. Случайности и совпадения. Череда чудовищных случайностей и совпадений.

Это с тяжким вздохом проговорил Киё. Киндаити сочувственно смотрел на его измученное лицо.

— Ах, господин Киё, вы тоже это признаете. Да оно и правильно. Как говорит ваша матушка, будет лучше, если вы сами все расскажете честно. Вы ведь расскажете? Или, может быть, мне рассказать за вас?

Киё удивленно поднял глаза на Киндаити, но, встретившись с уверенным взглядом сыщика, уныло поник и сказал:

— Пожалуйста, расскажите им. Я не могу.

— Госпожа Мацуко, вы не возражаете?

— Прошу вас, начинайте, — ответила Мацуко голосом, полным самообладания, куря свою трубку с тем же невозмутимым спокойствием, что и прежде.

— Что ж, хорошо, расскажу за вас. Госпожа Мацуко, господин Киё, пожалуйста, поправляйте меня без всяких колебаний, если я в чем ошибусь. — Киндаити немного помолчал и потом продолжил: — Как я уже сказал, господин Киё вернулся в Японию двенадцатого ноября под именем — Сампэй Ямада. Понятия не имею, почему он воспользовался этим именем, хотя уверен, что в конце концов он сам скажет об этом. Как бы то ни было, первое, что он сделал по возвращении

Киндаити оглядел лица собравшихся.

— Как вам известно, завещание господина Инугами было прочитано в ноябре, когда появился лже-Киё. И эта новость облетела всю страну, об этом широко писали газеты двенадцатого ноября. Господин Киё, вероятно, прочел одну их этих статей в Хакате и был потрясен, узнав, что кто-то вошел в его дом под его именем.

— Киё! — пронзительно прошептала Мацуко. — Почему ты немедленно не дал мне телеграмму? Почему ты не сообщил мне, что это самозванец? Если бы сообщил… если бы ты сообщил… ничего этого не произошло бы.

Киё попытался сказать что-то, но снова поник головой, словно мужество покинуло его. Киндаити ответил за него:

— Это верно, госпожа Мацуко. Все именно так, как вы говорите. Если бы он позвонил, ничего этого не произошло бы. Но у господина Киё были свои соображения на сей счет. Ясно, что он сразу заподозрил, кто он такой, этот самозванец, — кто-то, кого он не мог презирать, кто-то, кому он, быть может, даже сочувствовал. И вот, вместо того чтобы сразу разоблачить его, он решил вести дело втайне — а это оказалось ошибкой.

— И кто же был этот самозванец? — спросил инспектор Татибана.

Киндаити молчал, ему не хотелось, ему было больно называть это имя, и все же его нельзя было не открыть.

— Не могу заявлять с уверенностью, пока не выясню у господина Киё, — промямлил он, — но если мне будет позволено дать волю воображению, то я думаю… я думаю, что это был, скорее всего, Сизума.

— Ах, так я и знала! — воскликнула Кокин Миякава.

Всплескивая руками, она поползла по полу на коленях.

— О, Небо, значит, это действительно был Сизума. Я это чувствовала с тех пор, как вы спросили, был ли Сизума похож на господина Киё. О, Небо, значит, когда он взял меня за руку, в тот день, он знал, что держит за руку свою мать. — Слезы брызнули из полуслепых глаз. — Как же это жестоко! Как может быть Небо столь немилосердно? Да, Сизума поступил нехорошо, вернувшись в Японию под видом другого человека, но как же немилосердно Небо, оно убило его прежде, чем он мог открыться своей матери, которая так ждала его!

Стенаниям Кокин можно было только посочувствовать. Какие же это несчастные люди! Никто никогда не узнает, зачем Сизума решил стать мнимым наследником трона Инугами, но, приняв эту роль, он лишился возможности открыться даже родной матери, хотя была она рядом с ним. Больше того, притворство привело его к смерти. Если бы истинные факты этого дела не были выяснены, он навеки упокоился бы в могиле как Киё Инугами и Кокин вечно ждала бы своего сына.

Киё мрачно вздохнул, а Такэко и Умэко в страхе вжали головы в плечи. Только Мацуко оставалась спокойной и собранной, поигрывая длинным мундштуком.

Выждав, когда стоны Кокин стихнут, Киндаити повернулся к Киё.

— Господин Киё, вы служили в Бирме вместе с Сизумой?

— Мы служили в Бирме, но в разных частях, — тихо ответил Киё. — Но мы были так похожи, что об этом пошли разговоры и в его, и в моей части, и однажды Сизума решил познакомиться со мной. Он знал мое имя, а когда он представился и рассказал мне свою семейную историю, мне стало ясно, кто он. Моя мать и тетки никогда не говорили об этом, но дед рассказал обо всем. Только ведь на передовой, под обстрелом старая вражда забывается, и Сизума тоже решил оставить прошлое прошлому. Мы обменялись дружеским рукопожатием. Некоторое время мы встречались и с удовольствием беседовали о прошлом каждого из нас, но бои усилились, и нас разделили. Уже потом Сизума рассказал мне, что услышал, будто моя часть была полностью уничтожена, и решил, что я тоже убит. И когда ему разворотило лицо и случилось так, что никого не осталось из тех, кто знал его, он решил занять мое место. На бирманском фронте творилось безумие, и осуществить даже такой фантастический план можно было, не вызывая подозрений.

Тут Киё снова тяжко вздохнул.

Череда совпадений

— Понятно. Значит, вы не могли и не хотели выдать Сизуму полиции и, надеясь, что все останется втайне, вернулись в Насу, пряча лицо, и на время нашли пристанище в гостинице «Касивая».

— А зачем, господин Киндаити, зачем Киё прятал лицо? — спросил инспектор Татибана.

— Инспектор, это же очевидно. Киё в маске уже устроился на вилле Инугами. Если бы настоящий господин Киё был узнан кем-то из горожан, поползли бы слухи о двух Киё, и все его усилия пошли бы прахом.

— А, понятно…

— Да, еще: то, что господин Киё прятал лицо, оказалось очень полезным позже, хотя, конечно, в то время он об этом не думал. Как бы то ни было, устроившись в гостинице, господин Киё ушел часов в десять вечера, прокрался на виллу Инугами, тайком вызвал Киё в маске, то есть Сизуму, и свиделся с ним. Господин Киё, где вы с ним встретились и поговорили?

Киё затравленно огляделся.

— В лодочном сарае, — тихо сказал он.

— В лодочном с-сарае! — Уставившись широко раскрытыми глазами на Киё, Киндаити радостно почесал голову. — Значит, прямо под местом преступления! Кстати, господин Киё, как вы собирались поступить с Сизумой?

— Я… я… — В дрожащем голосе Киё звучала такая скорбь, будто он проклинал этот мир и обвинял род человеческий. — Я сильно просчитался. В газете, которая мне попалась, ни слова не было о том, что двойник мой изуродован и носит гуттаперчевую маску. Вот я и подумал, что просто и без проблем поменяюсь местами с Сизумой. Разумеется, я собирался отдать ему большую часть состояния, но с Сизумой случилось то, что случилось, — это было для меня полной неожиданностью, и поменяться местами незаметно стало совершенно невозможно. Пока мы обсуждали, как нам поступить…

— Господин Такэ пришел на наблюдательную площадку на крыше лодочного сарая, а следом за ним пришла барышня Тамаё, верно?

Киё мрачно кивнул. Все в комнате насторожились, понимая, что подошли к кульминации всей этой истории.

— Такэ и Тамаё проговорили, наверное, минут пять, как вдруг там, над нами, послышались странные звуки,

— Это была ваша матушка, да?

Киё закрыл лицо руками. Все, затаив дыхание, глядели на Мацуко, но она продолжала все так же неторопливо вертеть в руках свою длинную трубку, и лицо у нее было все то же — невозмутимо каменное. Зато в глазах Такэко горела жажда крови.

Киндаити повысил голос.

— Господин Киё, возьмите себя в руки. Это ведь самый важный момент. Ваша матушка поднялась на площадку, да?

Киё слабо кивнул.

— Кажется, Такэ уже начал спускаться, потому что голоса раздались на середине лестницы, потом они вернулись на крышу. И тут же послышался тихий стон и звук падения, а матушка, это мы видели, стремглав сбежала по лестнице. Мы с Сизумой затаились, ничего не понимая, и ждали, но Такэ так и не спустился, и вообще его не было слышно. Тогда мы потихоньку прокрались наверх и увидели…

Киё снова закрыл лицо руками. Кто упрекнет его за эту горькую, унизительную, нестерпимую боль — ведь тогда перед ним лежал мертвый Такэ, убитый его родной матерью. Можно ли представить себе зрелище более чудовищное? У всех в комнате сжались липкие от пота кулаки, и, что бы там, на крыше, тогда ни происходило, Киндаити был не в силах понуждать Киё к продолжению рассказа.

— Тогда вы с Сизумой совершили чудо перевоплощения, поменявшись местами, а для этого воспользовались маской и шарфом. Мне представляется, что это предложил именно Сизума.

Киё слабо кивнул.

— Да, роли поменялись. Прежде я упрекал Сизуму, а он был потрясен, подавлен и не знал, что делать. Потом наши роли поменялись. Сизума не был дурным человеком, но мою мать и теток он ненавидел. Он потребовал, чтобы я остался в стороне и уступил ему место Киё Инугами. Он сказал, что женится на Тамаё и унаследует состояние. «Если ты откажешься, — сказал он, — я расскажу в полиции, что твоя мать убийца».

Вот безвыходное положение! Если Киё попытается занять свое законное место, его мать обвинят в убийстве. А чтобы уберечь ее, ему придется отречься от своего имени, от своего положения и богатства и даже от возлюбленной в пользу другого человека, придется прожить всю жизнь прячась в тени. Кто и когда стоял перед таким мучительным выбором?

— И вы согласились на его условия?

Киё снова слабо кивнул.

— Да, согласился. Это единственное, что я мог сделать. Но тут Сизума вспомнил о скандале с отпечатком руки, что разразился в тот вечер. Матушка отказалась наотрез, это избавило его от необходимости сделать свой отпечаток, но теперь, после убийства, клан непременно настоит на своем, и самозванство его откроется. И тогда, решая эту задачу, он подумал о гуттаперчевой маске. Он приказал мне надеть ее и на один-единственный день стать Киё.

Какая причуда судьбы! Именно Мацуко надела гуттаперчевую маску на лже-Киё. И разве могла она предположить, как этой маской в конце концов воспользуются?

Киё вздохнул, словно всхлипнул.

— Я был готов согласиться на все. Я был как пьяный и покорился всему. Сизума ушел с площадки, нашел где-то самурайский меч и вернулся. Я ничего не понял и спросил у него, что он собирается делать, а он сказал: «Спасти твою старую даму. Чем жесточе преступление, тем меньше в нем заподозрят женщину».

Киё не мог заставить себя описать дальнейшее, и Киндаити не заставлял его. Худые плечи Кокин Миякава дрожали, она сидела и думала об ужасном поступке своего сына.

Глубоко вздохнув, Киё продолжал:

— Теперь я понимаю, что Сизума, наверное, сделал это не только ради спасения моей матери, но и во исполнение проклятия своей матери. Как бы то ни было, после того как он отрезал голову Такэ, мы обменялись одеждой, я надел эту жуткую гуттаперчевую маску. Сизума спросил у меня, где я остановился, я сказал ему о гостинице «Касивая» и о том, что я во избежание сплетен скрыл свое лицо. Он хлопнул в ладоши и рассмеялся. «Прекрасно, — сказал он. — Значит, на завтра ты останешься здесь и займешь мое место, а я пойду в гостиницу „Касивая“ и займу твое».

Киндаити обратился к инспектору Татибана.

— Инспектор, вы понимаете? То, что господин Киё прикрывал лицо шарфом, очень пригодилось. Пятнадцатого и шестнадцатого ноября была разыграна пьеса для двух актеров, они играли друг друга в этом доме и в гостинице. Закутанный по самые глаза Сизума мог не опасаться, что кто-нибудь в гостинице заметит ужасную рану на его лице.

И как же все это удивительно! Сколько совпадений, совпадений и случайностей! И все же связать их воедино и сплести из них такую интригу — для этого требуется необыкновенный ум. Таким умом обладал Сизума, который и выстроил всю эту чудовищную интригу.

— Переодевшись в мою одежду и закрыв лицо шарфом, Сизума спустился по лестнице и вывел из сарая лодку. Я опустил обезглавленное тело Такэ и меч с крыши в лодку, и Сизума поплыл через озеро. По его приказу я приставил голову Такэ хризантемовой кукле, а потом пробрался в комнату, которую он мне указал.

Киё совсем обессилел. Глаза остекленели, туловище покачивалось, и голос все чаще прерывался. Видя это, Киндаити продолжил за него:

— Вот что случилось ночью пятнадцатого. А на следующий день была проведена экспертиза отпечатков — и вот это застлало мои глаза туманом, буквально ослепив. Ведь нет иного, более надежного способа для подтверждения личности человека, чем отпечаток руки или пальцев, а поскольку мне и в голову не приходила возможность столь дерзкого розыгрыша, я попался в ловушку, поверив, что Киё с изуродованным лицом и есть Киё Инугами. Эта уверенность стала главной ошибкой в моих умозаключениях. Но вы, барышня Тамаё, вы-то знали об обмане, да?

Тамаё удивленно посмотрела на Киндаити.

— Когда результаты экспертизы были объявлены и мы выяснили, что Киё в маске действительно подлинный Киё Инугами, вы дважды что-то хотели сказать. Что вы хотели сказать?

— Вот оно что… — сказала Тамаё, побледнев. — Я… знала. Нет, не так. Не знала, а чувствовала. Всем своим существом ощущала, что человек, который прячет свое изуродованное лицо под этой маской, не Киё. Наверное, это можно назвать женским чутьем.

— Или чутьем любящей женщины?

Киндаити сказал это, а Тамаё негромко вскрикнула и

— Можно сказать и так. Нет, это именно так. Во всяком случае, я настолько не сомневалась, что этот человек не Киё, что была просто ошеломлена, услышав, что отпечатки тождественны. На мгновение мне почудилось — этот человек с изуродованным лицом, может быть, он и в самом деле… И вот…

— И вот?

— Мне хотелось сказать: «Снимите маску. Снимите вашу маску и дайте мне увидеть ваше лицо».

Киндаити даже застонал.

— Если бы вы сделали это! Если бы вы это сделали, то не случилось бы по крайней мере всех остальных убийств.

Тамаё безутешно повесила голову. Киндаити расстроился.

— Нет, нет. Я вас не виню. Это моя вина. Что ж, продолжим, господин Киё. Ночью вы снова поменялись местами с Сизумой, да?

Киё молча кивнул.

— Вы встретились с ним в лодочном сарае, обменялись одеждой, оглушили его ударом, как было вам приказано, и сбежали. А Сизума снял с себя маску и выставил напоказ свое лицо нарочно, чтобы продемонстрировать всем, что он — это он, человек с изуродованным лицом.

Киё снова кивнул, но в этот момент вмешалась Тамаё:

— Киндаити, но кто же был в моей комнате той ночью?

— Разумеется, Сизума. Он вернулся в дом раньше времени. Все еще были на поминальной службе по господину Такэ, а он прокрался в вашу комнату.

— Но зачем?

— Теперь, когда Сизума мертв, об этом можно только гадать, но я полагаю, что он искал часы — карманные часы с отпечатком его пальца.

— Ах! — воскликнула Тамаё, закрыв рот рукой. Для нее тоже все стало на свои места.

— Сизума никак не думал, что отпечаток руки Киё может оказаться в таком месте, как святилище Насу. Однако во время спора об отпечатке руки вечером пятнадцатого он, очевидно, догадался о том, что вы заполучили отпечаток его пальца на часах. Сизума использовал господина Киё, и семья получила отпечаток руки. Он справедливо полагал, что, единожды получив его, они никогда не станут требовать повторения. Но вот если бы вы принесли эти часы и сравнили отпечаток пальца на них с отпечатком руки настоящего господина Киё из святилища Насу, его план провалился бы. Ему необходимо было найти часы. Это значит, что шестнадцатого числа Сизумы не было здесь, в этом доме, иначе он знал бы то, что вы сообщили утром: вы отдали часы Такэ вчера вечером, и куда они делись, неизвестно. И знаете, я все еще не могу понять, куда они подевались.

— Они у меня, — прозвучал холодный голос Мацуко.

Открыв шкатулку, стоящую на подносе и полную щипаного табака, она выудила из-под листьев золотые карманные часы, положила их на татами и толчком отправила Киндаити. Все глаза следили за этой золотой вещицей, которая, крутясь, скользила по полу, и у всех волосы встали дыбом, потому что все воочию увидели самое верное доказательство вины — тот, у кого обнаружились эти часы, и был убийцей Такэ.

Мацуко криво улыбнулась.

— Я ничего не знала об этом отпечатке. Но когда я ударила Такэ в спину, он сперва пошатнулся, потом упал, и часы выскользнули у него из кармана. Подобрав их, я поняла, что это те часы, которые Киё… лже-Киё… отказался починить Тамаё. Я совершенно не знала, почему они оказались у Такэ, но что-то мне в этом не нравилась, вот я и решила прихватить их и спрятать.

И снова случайность! Ведь Мацуко не знала истинной роли этих карманных часов, когда решила их спрятать. Цепочка совпадений, какие нередко случаются в жизни.

Да, многие загадки в деле Инугами уже получили свое объяснение, но о многом еще предстоит узнать.

Безутешный странник

— Благодарю вас, госпожа Мацуко. Теперь, когда часы нашлись, все встало на свое место. — Киндаити смущенно откашлялся и повернулся к Киё. — Господин Киё, полагаю, мы выяснили все, что касается первого убийства. Давайте перейдем ко второму. У вас очень усталый вид. Так что, наверное, лучше я буду задавать вам вопросы, а вы отвечайте по мере возможности. Хорошо?

Киё слабо кивнул.

— Итак, не знаю, где вы прятались после того, как покинули эту виллу ночью шестнадцатого ноября. Однако двадцать пятого ноября, в день, когда произошло второе убийство, вы находились в заброшенном доме в деревне Тоёхата. Вы видели, как господин Томо принес в дом барышню Тамаё и пытался овладеть ею. Вы выскочили из своего укрытия, бросились на него, и в конце концов вам удалось привязать его к стулу. Потом вы позвонили Макаке, верно?

Киё ответил безжизненным голосом:

— Да, я думал, что Макака, когда примчится спасать Тамаё, он и Томо тоже развяжет.

— Понятно. Но Макака не обратил внимания на мольбы Томо и отвез домой только барышню Тамаё, и прошло немало времени, прежде чем господину Томо после долгих усилий часов в семь-восемь удалось высвободиться. Скинув путы, он надел исподнюю рубашку, рубаху, куртку и так далее и поспешил прочь. А поскольку Макака взял его моторку, он отправился домой на гребной лодке, оставленной Макакой.

— Что! Вы хотите сказать, что Томо в тот вечер вернулся на виллу? — удивленно воскликнул инспектор Татибана.

— Да, инспектор. Вы видели ссадины от веревки на коже Томо. Чтобы появились такие повреждения, веревка должна быть затянута не слишком туго. Но когда мы нашли господина Томо, связанного и с кляпом во рту, она просто врезалась ему в кожу. Это значит, что кто-то еще раз привязал его. Да еще пуговица от его рубашки — она оказалась в руках у барышни Саёко, но если она с того самого дня не покидала поместья, стало быть, нашла ее где-то здесь, в доме, либо в саду. Вот я и подумал, что господин Томо должен был вернуться в тот вечер и был убит здесь.

Инспектор Татибана согласился, тяжко вздохнув.

— Получается, что это Киё отвез труп обратно в заброшенный дом?

— Думаю, что так и было. Господин Киё, мне хотелось бы услышать об этом от вас. Зачем вы пришли в этот дом той ночью?

Плечи у Киё задергались, и, вперив в татами остекленевший взгляд, он тихо заговорил:

— Это было совпадение. Опять проклятая случайность. Оставив брошенный дом в деревне Тоёхата, я понимал, что туда мне больше возвращаться нельзя. Я был совершенно уверен, что Томо не видел моего лица, но полиция, конечно же, сразу выяснит, что здесь побывал репатриированный солдат, и постарается выследить его. Прежде я прятался то здесь, то там — что-то мне мешало покинуть эти края, но тут подумал, что ничего мне

Киё смолк, но тут же продолжал:

— Я был удивлен, я ведь думал, что Макака непременно развяжет его и что Томо давно уже дома. Вид у него был измученный и растерзанный. Миновав сарай, он потащился к дому. Мы молча смотрели ему вслед, как вдруг из темноты за его спиной появились две руки и набросили ему на шею что-то вроде веревки.

Киё снова смолк и утер трясущейся перевязанной рукой пот со лба. Жуткое молчание воцарилось в комнате. Черное пламя ненависти полыхало в глазах Умэко и Кокити.

— Борьба кончилась в мгновение ока, Томо рухнул на землю. Человек, удушивший Томо, вышел из тени, склонился над телом, потом выпрямился и огляделся. И я… я…

— Узнали, кто это?

Киё кивнул и снова содрогнулся.

Какая ужасная шутка судьбы — Киё стал свидетелем еще одного чудовищного преступления своей матери. Разве это не наихудшая участь, которая может выпасть на долю человека?

— В ту ночь… — Так начала Мацуко, совершенно не обращая внимания на свирепые взгляды присутствующих. Голое ее был лишен всякой интонации, словно она читала стихи по памяти. — Как раз в середине урока игры на кото мне зачем-то понадобилось зайти в комнату Киё. Не знаю, известно ли вам, что круглое окно в этой комнате выходит на озеро. Я вошла в комнату, окно было открыто, и совершенно случайно я увидела, что какая-то лодка подплывает к берегу. Лодка исчезла за лодочным сараем, но я поняла, что это, должно быть, Томо — потому что еще только вечерело, когда Умэко забеспокоилась, куда он подевался. Я потихоньку вышла из флигеля, подождала в тени и увидела, что к дому идет действительно Томо. Я сняла веревочный шнур с пояса кимоно и набросила ему на шею сзади. Он, должно быть, ужасно ослабел, потому что почти не сопротивлялся.

Мерзкая улыбка появилась на губах Мацуко. Умэко разразилась истерическими слезами, но Киндаити, не обращая на это внимания, спросил:

— Вы поранили правый указательный палец о пуговицу на рубашке Томо, не так ли? Тогда-то пуговица и оторвалась?

— Наверное. Я этого не заметила. Только вернувшись в комнаты, я поняла, что поранила палец. Кровь, к счастью, сразу же прекратилась, и я продолжала играть на кото, несмотря на боль. Но госпожа Кокин, кажется, видела меня насквозь. — Снова уголки рта Мацуко приподнялись в ужасной улыбке — улыбке хладнокровного убийцы.

Киндаити обратился к Киё:

— Господин Киё, пожалуйста, продолжайте.

Киё угрюмо взглянул на Киндаити, но продолжил свое чудовищное повествование:

— Когда мать исчезла, мы с Сизумой подбежали к Томо. Отнесли его обратно в лодочный сарай и попытались как-то оживить его дыханием рот в рот, но это не помогло. Сизума, опасаясь, что его долгое отсутствие может вызвать подозрения, вернулся в дом, а я в отчаянье все еще пытался оживить Томо. Примерно через полчаса Сизума вернулся, спросил, удалось ли мне это. Я ответил отрицательно, и тогда он сказал, что нельзя оставлять тело на территории поместья. «Отвези его обратно в деревню Тоёхата, — сказал он. — Сними с него рубашку и привяжи его к стулу, как было до того. Пусть думают, что его убили там». Сказав это, он дал мне денег, чтобы я мог уехать в Токио, и струну от кото, вместе с указаниями, на что ее употребить.

Голос Киё дрогнул и стал еле слышным. Но, собравшись с последними силами, он отрывисто заговорил:

— А что еще мне оставалось делать? У меня не было иного выбора, кроме как повиноваться ему. Сизума открыл ворота канала, снаружи мы нашли лодку, на которой приплыл Томо, положили тело в нее, и я погреб к деревне Тоёхата. Сизума закрыл за мной ворота. Добравшись до заброшенного дома, я устроил труп Томо, как мне велел Сизума, потом пешком дошел до Верхнего Насу и тут же уехал в Токио. А дальше… дальше, пока мне на глаза два дня назад не попалась вечерняя газета, я просто бродил по Токио, бесцельно, безнадежно, снедаемый чернейшей скорбью и болью.

Внезапно из глаз Киё потекли слезы.

Выбор Сизумы

Вечерние тени, наверное, удлинились, потому что капель, еще недавно так громко звеневшая, стихла, и в углах большой комнаты постепенно скапливался холод. Киндаити поежился не столько от холода внешнего, сколько от дьявольских деяний Мацуко, от; жестокости судьбы и злосчастных обстоятельств, постигших Киё, — они леденили ему душу.

Но не время предаваться печали. Он снова повернулся к Мацуко.

— Госпожа Мацуко, теперь ваша очередь. Надеюсь, вы нам все расскажете.

Мацуко пронзила Киндаити хищным взглядом, скривила губы и ответила:

— Разумеется, расскажу. В конце концов, чем больше я расскажу, тем меньше вины будет на моем дорогом сыне.

— В таком случае, пожалуйста, не начнете ли с убийства Вакабаяси.

— Вакабаяси? — Мацуко удивленно вскинулась, потом фыркнула и сказала: — Ах да, этот. Совсем забыла — ведь это случилось, когда меня не было в Насу. Что ж, именно я заставила Вакабаяси сделать копию завещания. Сначала он упорно отнекивался, но я грозила ему, обхаживала его, и в конце концов, поскольку он был мне кое-чем обязан, он не смог отказаться. Он сдался. Можете себе представить, в какой я была ярости, когда прочла завещание. Во мне кипело негодование и ненависть к Тамаё, с которой так щедро обошлись в завещании только потому, что она потомок благодетеля отца, — в куски готова была ее разорвать, и этого мне было бы мало. Тогда-то я и решила: Тамаё должна умереть. Если я что-то решила, я иду до конца. Испробовала всякого рода маленькие хитрости — подбросила гадюку в спальню, испортила тормоза в машине, продырявила лодку — но всякий раз мне портил дело Макака.

Она пососала трубку.

— Через некоторое время я поняла,

Мацуко мерзко, презрительно хохотнула.

— Где я достала яд? Прошу прощения, об этом я умолчу. Не стану причинять неприятности кому-то еще. Как бы то ни было, после этого я отправилась встречать Киё и по дороге внимательно изучила завещание. И решила не убивать Тамаё. Поняла, что если Тамаё умрет, Киё получит полный контроль над делами фирмы Инугами, но остальное-то состояние будет поделено на пять частей, и Киё достанется только одна пятая, а отродью Кикуно Аонума — в два раза больше.

Ее ярость до сих пор не утихла — Мацуко громко скрипнула зубами.

— Тогда я вновь и внимательней перечитала завещание и поняла, что отродье Кикуно наложит лапу на часть состояния только в двух случаях: если Тамаё умрет или если она откажется выйти замуж за одного из трех внуков и так потеряет права на наследство. Вот тут-то до меня дошло, как точно отец все рассчитал. Он слишком хорошо знал нас. Он знал, что мы постараемся избавиться от Тамаё, и воспользовался историей с Кикуно Аонума, чтобы это предотвратить. Прекрасно понимая, как мы ненавидим Кикуно с ее сынком, он все выстроил так, что дал нам единственный способ лишить это ничтожество, это отродье Кикуно его части наследства — оставить Тамаё в живых. Как он был изобретателен!

Киндаити тоже это понимал. Вот почему, узнав, что Тамаё несколько раз подряд подвергалась опасности, но всякий раз выходила сухой из воды, он довольно долго не мог избавиться от подозрения, что все эти покушения на ее жизнь подстроены и разыграны самой Тамаё и что именно она, соблазнив Вакабаяси, тайком прочла завещание.

— Что ж, Тамаё пришлось оставить в живых, — продолжала Мацуко, — она обязательно должна была выйти замуж за Киё. Но тут я не сомневалась — она это сделает. Я-то знала, что Киё ей нравится — да нет, на самом деле я прекрасно понимала, что он ей более чем нравится. Я приехала в Хакату в полной уверенности, что все уже улажено. Но когда я увидела его лицо, эта уверенность развеялась дымом. Вообразите мое потрясение, мое отчаянье, когда я увидела это лицо.

Она горько вздохнула. Киндаити осторожно подтолкнул ее к дальнейшему:

— Простите, что прерываю вас, но… неужели вы совсем не заподозрили, что человек с изуродованным лицом — самозванец?

Мацуко уставилась на Киндаити горящими глазами.

— Господин Киндаити, я, возможно, упрямая женщина, но разве не ясно, что даже я не привела бы в дом самозванца, зная, что он самозванец, и не совершила бы ради него все эти ужасные деяния? Нет, я его не раскусила. Конечно, случалось порой кое-что, вызывавшее недоумение, но он объяснил мне, что из-за контузии потерял память о прошлом, и я ему поверила. Да, один случай и вправду сбил меня с толку — тот вечер, когда от него требовали оттиска его руки. Я вышла из себя, я отказывалась подчиняться требованиям, но втайне ждала, что Киё наконец скажет свое слово, согласится. А он воспользовался моим упорством и так и не сделал этого оттиска. В тот раз, должна признаться, я почувствовала что-то неладное. В голове у меня мелькнула мысль, что, может быть, Такэ и Томо правы и он — самозванец, но я выбросила эти подозрения из головы. На другой день Киё сам пожелал этого, я была потрясена, а когда отпечатки оказались тождественны, пришла в восторг — мне показалось даже, что я вот-вот упаду в обморок — и я устыдилась своих, пусть мимолетных, сомнений. После этого я уже ни в чем не сомневалась до тех пор, пока…

Помолчав, она продолжала:

— Что ж, вернемся к моей истории. Увидев, как ужасно изувечено его лицо, я поняла, что не могу привезти его домой в таком виде, потому что Тамаё наверняка отвернется от него с отвращением. И вот, сидя в Токио, я обдумывала возможные варианты и в конце концов заказала эту гуттаперчевую маску. Я велела сделать ее точной копией прежнего лица Киё, чтобы Тамаё, вспомнив старые дни, могла привязаться к нему.

Мацуко вздохнула.

— И все эти ухищрения ни к чему не привели, даже мне было совершенно ясно, что Тамаё невзлюбила его. Теперь-то я понимаю почему: она чуяла в нем незнакомца. Но откуда мне было это знать? И я поняла, что заставить Тамаё остановить свой выбор на Киё будет нелегко, пока Такэ и Томо не умрут.

— И вы шаг за шагом стали осуществлять свой план.

Ужасная улыбка явилась на губах Мацуко.

— Именно. Я же сказала, что, решившись на что-то, я всегда иду до конца. Впрочем, позвольте заметить, что в случае с Такэ и с Томо я не слишком старалась скрыть следы своих преступлений. Единственное, чего мне хотелось — это убить их обоих. Мне было все равно, пусть меня посадят или даже казнят. Я просто хотела убрать этих двоих с дороги моего сына. Собственная жизнь меня не заботила.

Да, без сомнения, она не лгала — таков был мотив преступлений, совершенных этой необыкновенной, дьявольской женщиной-убийцей.

— И очень удивились, когда поняли, что кто-то идет по вашим следам и заметает их.

— Конечно, я была удивлена, но, честно говоря, мне это было почти безразлично. А тревожило меня как раз то, что Киё в маске, как мне казалось, причастен к этим уловкам. Я беспокоилась за него, и одновременно мне чудилось в этом что-то зловещее. Мы с ним ни разу не говорили об этом, но сама легкость, с какой он скрывал улики моих преступлений, порой делала его в моих глазах каким-то жутким чудовищем.

Киндаити повернулся к инспектору Татибана.

— Инспектор, вы понимаете? Она вовсе не пыталась скрыть свои преступления. Два соучастника подчищали за убийцей, стараясь направить следствие по ложному следу. Вот почему так сложен и тем интересен был этот случай.

Инспектор кивнул и, подавшись вперед, к Мацуко, сказал:

— Теперь, госпожа, давайте наконец перейдем к убийству Сизумы. Это, разумеется, дело только ваших рук.

Мацуко кивнула.

— Почему же вы решили убить

Мацуко снова кивнула.

— Да, я узнала, кто он. Но позвольте мне прежде рассказать, как я это узнала. Итак, Такэ и Томо больше не было — мы победили. И я стала пилить Киё в маске, я требовала, чтобы он сделал предложение Тамаё. А он почему-то отказывался.

Инспектор Татибана нахмурился.

Интересно, почему? Из слов Киё ясно, что Сизума намеревался занять место Киё и жениться на Тамаё.

В этот момент Киндаити, бешено и с самозабвением чесавший голову, вдруг произнес, ужасно заикаясь:

— С-Сизума с-собирался с-сделать это, но т-только д-до двадцать шестого ноября, к-когда было найдено т-тело Т-томо. — Киндаити, наконец осознав, как звучит его речь, с трудом сглотнул и взял себя в руки. — Но после того, как нашли тело Томо, господин Ояма, настоятель святилища Насу, сообщил нам невероятное — тайну, скрытую в китайском сундучке. Мы узнали, что барышня Тамаё — не внучка благодетеля господина Инугами, а родная внучка господина Инугами. А это означало, что Сизума не может жениться на Тамаё.

— Почему же? — Инспектор никак не мог сообразить, и Киндаити ответил с улыбкой:

— Что тут непонятно, инспектор? Сизума — сын господина Инугами, а барышня Тамаё, как оказалось, — внучка господина Инугами. Он дядя, а она его племянница.

— Вот теперь все понятно! — вскричал инспектор. — Ясное дело, Сизума просто не знал, как ему поступить. — Он вытер свою толстую шею большим носовым платком.

Киндаити выразительно вздохнул.

— Да. Теперь-то ясно, что взрывоопасное открытие господина Оямы стало кульминацией в этом деле. Перед Сизумой стоял выбор. Официально ни Сизума, ни барышня Тамаё не считались родственниками господина Инугами, так что легко могли получить разрешение на брак. Но сам Сизума, зная об их кровном родстве, не мог этого сделать. Судя по словам господина Киё, Сизума не был каким-то особенным злодеем, им владело только желание отомстить, и поэтому ему мешали угрызения совести, свойственные всем людям.

Снова глубоко вздохнув, Киндаити повернулся к Мацуко.

— Кстати, госпожа Мацуко, когда именно вы обнаружили, что он — Сизума?

— Около половины одиннадцатого вечера двенадцатого числа. — Мацуко улыбнулась не без горечи. — В тот вечер мы в очередной раз спорили, спорили о Тамаё. Спор разгорался все сильнее и достиг такого накала, что он наконец не выдержал и сообщил всю правду, почему он не может на ней жениться. Как я теперь понимаю, он решил, что, открыв мне истину, он ничем не рискует — я не смогу ничего сделать, поскольку ему известна моя тайна. Но вы можете себе представить мое потрясение, мою ярость. Комната пошла кругом перед моими глазами. Я продолжала расспрашивать его, выяснять всякие детали, но потом он, очевидно, заметил, какое у меня лицо, вскочил и попытался сбежать. На этом все кончилось. Когда я очнулась, он лежал мертвый, а я сжимала в руке пояс от кимоно, пояс, которым я его удавила.

Кокин вскрикнула и упала на татами.

— Какой ужас, какой ужас! Вы дьявол, вы злой дух из преисподней. Как могли вы совершить такое?

Кокин содрогалась, захлебываясь слезами, но Мацуко и глазом не моргнула.

— Ничуть не жалею, что убила его, — сказала она. — Я знала, что рано или поздно это произойдет, и я сделала только то, что должна была сделать тридцать лет тому назад. Но если поразмыслить, этот мальчик явно родился под несчастливой звездой, не правда ли? А скольких трудов мне стоило вытащить его тело! Господин инспектор, господин Киндаити, ну скажите, разве жизнь — не насмешка? Убивая Такэ и Томо, я ничуть не заботилась о том, чтобы скрыть дела рук моих. Я ведь думала: пусть забирают меня, если им так охота. И всякий раз кто-то хитро покрывал мои преступления. А на этот раз, когда мне вовсе не хотелось, чтобы меня схватили, когда у меня возникло страстное желание еще немного пожить на этом свете — помощи ждать мне было неоткуда.

— Простите, — перебил ее Киндаити. — Почему именно на этот раз вы стремились избежать подозрений?

— Разумеется, из-за Киё. Раз отпечатки рук полностью совпадали, значит, в тот день здесь был настоящий Киё. Сизума признался и в этом. Только я была в такой ярости, что забыла спросить у Сизумы, что сталось с Киё. Мне еще предстояло это выяснить.

— И вы проделали с трупом невероятную операцию.

— Да, чтобы придумать это, мне потребовалось не меньше часа, — все же я не слишком сообразительная женщина. Но, устроив такую шутку, я могла надеяться, что труп примут за труп Киё, а пока все уверены, что это Киё, я, мать Киё, буду вне подозрений — так я думала.

Вот и вышло, что проклятие топора, цитры и хризантемы, которое пытался инсценировать Сизума, исполнилось, завершившись смертью самого Сизумы.

— Все продумав, я отнесла тело в лодочный сарай, погрузила его в лодку и выгребла за ворота канала. Подплыла туда, где было помельче, и сунула его вверх ногами в ил. С вечера лед был еще не слишком крепким, но за ночь стал толще, и получилось совсем смешно.

Последняя глава

Рассказ Мацуко подошел к концу, никаких тайн, связанных с убийствами в клане Инугами, не осталось, но на сердце ни у кого не полегчало. Напротив, эта мрачная, темная правда отяготила души, как свинец. Сгущающиеся сумерки и мертвая тишина наполнили комнату знобким холодом. Небо, казалось, опять нахмурилось.

— Киё. — Резкий голос Мацуко разорвал тишину, словно крик какой то зловещей птицы в горах. Киё, встрепенувшись, поднял голову. — Почему ты вернулся в Японию под чужим именем? Ты совершил что-то постыдное?

— Матушка! — воскликнул Киё, а потом оглядел сидящих в комнате. — Матушка, я не сделал ничего постыдного в том смысле, какой вы имеете в виду. Знал бы, как изменились люди в нашей стране, ни за что не воспользовался бы чужим именем. Но я не знал. Я думал, что японский народ остался точно таким же, каким был, когда меня провожали на войну, — гордым своими знаменами и уверенным в победе. Я совершил серьезную ошибку на поле битвы. Я как командир принял неверное решение, и вся моя часть погибла. После этого разгрома в живых остались только я и один из моих подчиненных. Мы скитались по глухим районам Бирмы. Сколько раз я думал покончить с собой, покарать себя за свою ошибку! Как же я посмею, думал я, когда-нибудь ступить на землю Японии? В конце концов мой единственный уцелевший товарищ умер, а меня взяли в плен враги. Я назвался чужим именем. Мне казалось, что я позорю имя

Голос Киё дрогнул, обида стала комком в горле.

Так вот почему Киё вернулся в Японию под чужим именем! Возможно, поступок этот кажется странным, но гордость и чувство долга было присуще японцам до войны, а то, что Киё сохранил в себе эти качества даже после поражения в войне, несомненно, доказывает чистоту его сердца. В то же время, к несчастью, именно эти достоинства помешали ему предотвратить чудовищную трагедию.

— Киё, это правда? Это единственная причина, почему ты воспользовался чужим именем?

— Матушка, клянусь вам, мне нечего стыдиться, кроме этого, — горячо сказал Киё.

Мацуко улыбнулась.

— Тогда душа моя спокойна… Инспектор!

— Да?

— Я полагаю, Киё придется предстать перед судом.

— Боюсь, этого не избежать, — смущенно ответил инспектор Татибана. — Не важно, по какой причине, но факт остается фактом — он был соучастником… по существу, соучастником. Да еще — незаконное владение огнестрельным оружием.

— Что ему грозит?

— Не могу сказать.

— Но ведь не смертная казнь?

— Нет, конечно нет. И потом, я думаю, у него есть серьезные смягчающие обстоятельства.

— Тамаё.

Тамаё вздрогнула, когда Мацуко так неожиданно обратилась к ней.

— Да?

— Ты ведь будешь ждать Киё, да?

Тамаё побледнела, и слезы блеснули в глазах. Но голосом, полным решимости, она четко, без колебаний, ответила:

— Да, я буду ждать. Пусть десять лет, пусть двадцать… если Киё этого захочет.

— Тамаё… — Звякнув наручниками, Киё хлопнул себя по коленям и повесил голову.

В этот момент Киндаити что-то шепнул Фурудатэ, семейному поверенному Инугами. Тот в ответ уверенно кивнул головой и поставил перед собой большой узел, прежде находившийся у него за спиной. Все с удивлением взирали на этот узел, а Фурудатэ развернул его, и оттуда появились три прямоугольные шкатулки из адамова дерева, каждая длиной сантиметров в тридцать. С этими шкатулками в руках Фурудатэ направился к Тамаё медленным торжественным шагом, сел на татами и почтительно поставил их перед нею. Тамаё в изумлении широко раскрыла глаза, губы ее шевельнулись, словно она хотела что-то сказать.

Фурудатэ открыл крышки одну за другой и, достав из шкатулок их содержимое, уложил сверху. Восклицания и шорох, как шелест тростника под ветром, наполнили комнату: то были три реликвии клана Инугами — золотой топор, цитра и хризантема.

— Барышня Тамаё, — сказал Фурудатэ голосом, дрожавшим от волнения, — в соответствии с завещанием покойного Сахэя Инугами, я передаю эти три реликвии вам. Не будете ли вы добры отдать их тому, кого вы выбрали?

Румянец смущения окрасил щеки Тамаё. Ее взгляд нерешительно пробежал по лицам окружающих, но встретившись со взглядом Киндаити, замер — она увидела, как сыщик с сияющим лицом чуть заметно кивнул ей. Тамаё глубоко вздохнула, а потом еле слышно проговорила:

— Киё, пожалуйста, примите это… если вы хотите взять меня в жены.

— Тамаё… Благодарю вас. — Киё потер глаза перевязанной рукой.

Так был назван наследник баснословного состояния и всех предприятий клана Инугами, человек, которому неизбежно предстояло провести в тюрьме сколько-то лет.

Мацуко, с довольным видом наблюдавшая за этой сценой, взяла очередную порцию рваного табака и набила свою трубку с длинным чубуком. Если бы Киндаити был в тот момент повнимательней, он заметил бы, что табак она взяла не из той шкатулки, из которой брала до этого, а из той, откуда чуть раньше достала карманные часы.

— Тамаё, — сказала Мацуко, спокойно куря трубку.

— Да?

— Я хочу просить тебя еще об одной милости.

— Что я могу для вас сделать?

Мацуко наполнила трубку еще одной порцией табака из ящичка.

— Это касается Саёко.

— Да?

Вздрогнув при упоминании имени Саёко, Такэко и Умэко посмотрели на Мацуко, но та по-прежнему сидела, курила, вновь и вновь набивая трубку табаком.

— У Саёко скоро будет ребенок. Поскольку отец — Томо, это будет внук одновременно и Такэко, и Умэко. Тамаё, ты понимаешь, о чем я говорю?

— Да, понимаю. И что?

— Милость, о которой я прошу, такова. Когда этот ребенок вырастет, я хочу, чтобы ей или ему была отдана половина состояния Инугами.

Такэко и Умэко удивленно переглянулись, но Тамаё ответила решительно, без всяких колебаний:

— Госпожа Мацуко… матушка, я хорошо все поняла. Обещаю сделать так, как вы хотите.

— Сделаешь? Спасибо. Киё, ты это тоже запомни. Господин Фурудатэ, вы свидетель. И еще: если ребенок окажется способным мальчиком, пусть он принимает участие в управлении делами клана. Это все, что я могу сделать для Такэко и Умэко, чтобы загладить то… что я…

— Нет! — Киндаити бросился к Мацуко, в панике путаясь в своих хакама. Но трубка с длинным чубуком уже вывалилась из ее руки, и Мацуко упала ничком на татами.

— Нет! Нет! Нет! Это табак. Тот же яд, что убил Вакабаяси. Я прозевал, я не заметил. Доктора… кто-нибудь позовите доктора!

Когда доктор вбежал в комнату, Мацуко Инугами — эта необычайная, эта демоническая женщина, эта необыкновенная убийца, потрясшая своими деяниями всю страну, — лежала замертво, и струйка крови стекала из уголка ее рта. Сумерки были такие холодные, что даже снег замерз на озере Насу.

Примечания

Пролив – многократное заваривание чая с очень коротким временем настаивания. (Здесь и далее прим. переводчика.)

Харрис-твид – твидовая ткань, которую жители Внешних Гебридских островов Шотландии изготавливают вручную традиционными методами.

«Хэрродс» (Harrods) – самый известный универмаг Лондона площадью девяносто тысяч квадратных метров. Считается одним из самых больших универмагов мира.

Джереми Пэксман – бывший английский телеведущий, журналист и писатель.

Льюис – северная часть острова Льюис-энд-Харрис, входящего в состав архипелага Внешние Гебридские острова в Шотландии. Южная часть острова называется Харрис.

Баламори – вымышленный город в островной Шотландии, в котором происходит действие одноименного детского сериала.

Дисморфобия – психическое расстройство, при котором человек чрезмерно обеспокоен своей внешностью, излишне акцентирует внимание на ее дефектах и особенностях.

«Сегвей» (Segway) – электрическое самобалансирующее транспортное средство с двумя колесами, расположенными по обе стороны от водителя, внешне напоминающее колесницу. «Стэйнвей» (Steinway) – американская компания-производитель фортепиано.

Росс Джеймс Кемп – британский актер, писатель и телеведущий.

«Плеймобиль» (Playmobil) – линия игрушек, произведенная немецкой компанией Brandstätter, включающая игровые наборы с элементами конструктора.

Отсылка к документальному сериалу «Росс Кемп о бандах», в котором Кемп со съемочной группой путешествуют по миру и берут интервью у членов банд, местных жителей, пострадавших от их насилия, и пытающихся бороться с ними властей.

Льюис Коллинз – английский актер, наиболее известный ролью Уильяма Боди в культовом британском сериале «Профессионалы» конца 1970-х – начала 1980-х годов.

«Голубой разум» – медитативное состояние, которое возникает при нахождении рядом с водой. Согласно теории, оно улучшает физическое и психическое здоровье.

Паддлбординг – катание на доске как по волнам, так и по ровной воде, при котором используется весло.

«Уайлд гис» (Wild Geese) – виски премиального класса.

Имеется в виду доктор Хаус, выдающийся врач-диагност из одноименного американского телесериала.

В игре бинго выигрышная комбинация, при которой отмечены все числа на карточке, называется фулл-хаус.

Фулем – район Лондона, расположенный вдоль северного берега Темзы между Челси и Хаммерсмитом.

Капитан Бердсай – рекламный талисман бренда замороженных продуктов Birds Eye, основанного Кларенсом Бердсай. Изображается как пожилой моряк с белой бородой, одетый в форму торгового флота и белый свитер-поло с воротником стойкой.

Имеется в виду Пол Дэвид Хьюсон, ирландский музыкант, вокалист рок-группы U2, известный под псевдонимом Боно.

Кейт Мосс считается признанной основоположницей стиля бохо.

Фраза из культового фильма Стивена Спилберга «Челюсти» (1975), ставшая крылатой.

Хакни – район в Лондоне, где традиционно живут представители рабочего класса.

Ворзел Гаммидж – ходящее и говорящее пугало, персонаж серии детских фантастических книг британской писательницы Барбары Юфан Тодд.

Ботаника – магазин религиозных товаров. Распространены во многих латиноамериканских общинах по всему миру. В них продаются народные лекарства, травы, свечи, масла, статуэтки святых и популярных богов, а также амулеты и другие продукты, которые считаются магическими или используются в альтернативной медицине.

Саунд-оф-Харрис – канал между островами Харрис и Норт-Уист на Внешних Гебридских островах Шотландии. Слово «саунд» в английском языке имеет так же значение «звук».

Джули Элизабет Эндрюс – британская актриса, певица и писательница.

Из толкования святителя Кирилла Александрийского на Евангелие от Луки, глава 8, стих 53.

Тир-на-Ног – в кельтской мифологии «остров юных, страна вечной молодости» – место, в котором, по преданию, все оставались молодыми, где нет болезней, голода и боли, а климат всегда не жарок и не холоден.

«Балликиссэнджел» (Ballykissangel) – сериал о приключениях английского священника, переехавшего из Манчестера в Ирландию, в деревушку Балликиссэнджел, название которой в вольном переводе может звучать как «вышибала целует ангела».

Смарт (Smart) в переводе с английского «умный».

Имеется в виду дом из американского телесериала в жанре ужасов «Призрак дома на холме».

Джейсон Борн – персонаж романов Роберта Ладлэма, бывший агент ЦРУ и профессиональный убийца.

«Гаррард» – один из старейших ювелирных домов Великобритании, основанный в 1735 году.

Имеется в виду устранение болгарского диссидента и журналиста Георгия Маркова, которого убили при помощи зонта, снабженного иглой с ядом.

«Обратный отсчет» – известное игровое шоу со словесными и математическими заданиями, выходящее на британском телевидении уже более сорока лет.

Кожаное лицо – маньяк, главный отрицательный персонаж серии американских фильмов ужасов «Техасская резня бензопилой».

«Отдых на природе» (Carry On Camping) – британский комедийный фильм 1969 года.

В английском языке имя Шарлотта начинается с буквы «С», третьей буквы в английском алфавите.

Доктор Кей Скарпетта – вымышленный персонаж, судмедэксперт, главная героиня серии криминальных романов Патрисии Корнуэлл.

«Красная селедка» – выражение, означающее «отвлекающий маневр», «дезинформация».

Четочник молитвенный – растение семейства Бобовые, вид рода Абрус, дико произрастает в Индии и культивируется в тропиках обоих полушарий. Очень ядовито.

Красивая девушка (язык африкаанс) (Прим. пер.).

Сеть магазинов секонд-хенд в США. –Здесь и далее: примеч. пер.

Популярное в США мобильное приложение для поиска и вызова такси.

Один из самых известных бродвейских мюзиклов по мотивам рассказов Шолом-Алейхема, повествует о жизни евреев в Российской империи в начале ХХ века.

Социальные сети «Инстаграм» и «Фейсбук» принадлежат компании «Мета», в России признанной экстремистской.

Облачная платформа для совместной работы и коммуникации на базе Microsoft, обеспечивает возможность группового общения через сообщения и видеозвонки.

Сайт, посвященный поиску работы и подбору персонала.

«Панера» – американская сеть ресторанов быстрого питания в стиле «кафе-пекарня».

Риелторская компания в США и одноименный сайт с подробной информацией о миллионах домов по всей стране.

Интимный крем против зуда и жжения.

«Персиковое дерево» (англ.).

Кабельный спортивный канал.

«Мой дом – ваш дом» (исп.).

Социальная сеть для делового взаимодействия и поиска работы.

Элли-кэт (Alley-cat, «Бродячая кошка») – героиня комикса, популярного в 1980-х.

Популярный в США алкогольный коктейль: подслащенное желе с добавлением крепких спиртных напитков, подаваемое небольшими порциями (шотами).

В США аптеки служат и универмагами: там продается косметика и другие мелочи дешевых «народных» брендов.

Американское жаргонное

Добрый день (исп.).

Добрый день, сеньорита (исп.).

Да (исп.).

Американка? (исп.)

Ворчливая и склочная героиня британского телесериала Coronation Street («Улица Коронации»).

Вальтер Скотт. Мармион.

По английской традиции невеста на свадьбе должна иметь при себе что-то новое, что-то старое, что-то одолженное, что-то голубое и серебряный шестипенсовик в туфле.

Дик (Dick) — мужской половой орган (сленг).

Дэвид Фредерик Аттенборо — британский телеведущий и натуралист, один из пионеров документальных фильмов о природе, писатель и общественный деятель.

Речь о «Семье Мэнсона» — преступной группе, идейной общине и секте, действовавшей в Калифорнии в конце 1960-х и в 1970-х годах под руководством Чарльза Мэнсона.

Хогманай – шотландский праздник последнего дня в году.(Здесь и далее прим. переводчика.)

Гранитная миля – обывательское прозвище главной улицы города Абердина, Юнион-стрит, из-за того, что здания на ней построены из местного гранита.

Меркат-Кросс – старинный символ процветающего торгового города в Шотландии. Обычно устанавливался на рыночной площади как знак того, что городу дано разрешение сеньором или епископом на проведение регулярного рынка или ярмарки.

21 марта 2022 г. деятельность Facebook, принадлежащей компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

Колокольчики, ракушки да прелестные девчушки… (англ. Silver bells and cockle shells and pretty maids all in a row) – из английской детской песенки “Mary, Mary, Quite Contrary” (здесь перевод. Н. Радченко).

Осси (анг. Aussie) – прозвище жителей Австралии, используемое американцами и канадцами.

Слип, Слоп, Слэп (англ. Slip-Slop-Slap) – мнемонический лозунг австралийской и новозеландской кампании по предохранению от вредного воздействия солнца на кожу.

SZA (настоящее имя – Солана Имани Роу) – американская соул-певица.

Сангве (итал. Sangue) – кровь. Здесь: итальянское название вина кроваво-красного цвета.

Непо-бэби (англ. nepo-baby) – термин, состоящий из двух английских слов: “nepotism” (кумовство) и “baby” (ребенок). Он означает детей знаменитостей, которые добились успеха благодаря своей фамилии и родственным связям.

Лето в Австралии длится с декабря по февраль.

Дерьмо(итал.).

Belly – живот(англ.).

Господи Иисусе(итал.).

Малышка(итал.)

Черт!(итал.)

«Саймон говорит» (англ. Simon Says) – детская игра, в которой участвуют от трёх человек. Популярна прежде всего в англоговорящих странах.

Хлопушка – это праздничный аксессуар, распространенный в Великобритании и других англоязычных странах. Представляет собой маленький набор из бумаги с оберткой, в которой скрыта не только шутка, но и маленький сюрприз (игрушка или конфета). Все это «взрывается» (громко щелкает) в момент разрыва упаковки, а изнутри вылетает мини-сюрприз и шутка, которая заставляет гостей за столом хохотать.

Ладно(итал.)

«Аббатство Даунтон» – британский исторический драматический телесериал. Создан Джулианом Феллоузом.

Эштон Кутчер – американский актер, ведущий, продюсер и инвестор. В браке с Милой Кунис.

«Стрега» – итальянский травяной ликер.

Мареммо-абруццкая овчарка (в просторечии – маремма) – порода сторожевых пастушьих собак.

Имеется в виду фильм «Красотка» (1990) – история о современной Золушке, чья жизнь меняется после встречи с успешным бизнесменом. Это американская комедийная мелодрама режиссера Гарри Маршалла с Ричардом Гиром и Джулией Робертс в главных ролях.

Да(исп.).

Siri – облачный персональный помощник и вопросно-ответная система компании Apple.

Гостиная(итал.).

Пойдем(итал.).

Отсылка к реально существующему естественному бассейну на участке ручья Бабинда в Квинсленде (Австралия). Это одна из главных достопримечательностей живописного заповедника Бабинда Боулдерс. Любые прыжки со скал там строго запрещены.

100

BCAA (от англ. branched-chain amino acids) – комплекс из трех незаменимых аминокислот с разветвленной боковой цепью. К ним относятся лейцин, изолейцин и валин. Организм человека эти аминокислоты самостоятельно не синтезирует, их нужно получать с пищей.

101

В оригинальном английском названии слово “body” переводится как «тело».

102

Кулдаун (англ. cooldown) – зд.есь: постепенное снижение нагрузки в конце тренировочного занятия.

103

Оставь меня(итал.).

104

Клуэдо (англ. Cluedo) – настольная игра в жанре детектива, в ходе которой имитируется расследование убийства.

105

Сестра(итал.).

106

Обращение по имени в Китае считается неуместным даже среди друзей и допустимо только в кругу семьи. На Севере принято ставить префикс «Сяо» 小 («маленький», «молодой») перед фамилией или именем при общении со сверстниками или людьми младшего возраста, и «Лао» 老 («старый», «старина», «почтенный») перед фамилией, если собеседник очевидно старше. Обе формы имеют дружеский оттенок.

107

Эксперт-трасолог занимается исследованием следов, в том числе, например, следов протектора транспортных средств.

108

Братец, сестрица – почтительное обращение к мужчинам и женщинам своего поколения в Китае.

109

«Звезда Чанъани» (в России этот бренд называют «Чанган») – серия малотоннажных грузовых автомобилей и микроавтобусов, выпускающихся с 1999 г.

110

«Неотслеживаемая улика» (англ. Untraceable Evidence) – телесериал из Гонконга (1997–1998) в жанре криминал, детектив.

111

Действительно, иероглиф 法 «фа» – имеет много значений, среди основных «закон» и «Франция»; таким образом словосочетание 法医 можно понять и как судебная

112

Дело Симпсона (O. J. Simpson murder case) – суд над американским футболистом и актером Оренталом Джеймсом Симпсоном, который в 1994 г. был обвинен в убийстве своей бывшей жены и ее приятеля. Суд длился 9 месяца, в итоге присяжные оправдали подсудимого.

113

Имеется в виду инсектицид «Мехайлин» в форме аэрозоля, эффективный против комаров, мух, тараканов, клопов и муравьев.

114

Яркий пример советского культурного наследия. Как и в СССР, получить красный парчовый вымпел – например, за трудовые достижения или с надписью «передовик труда» – было очень почетно. В Китае такие знаки превратились в универсальный символ общественного признания и до сих пор вывешиваются в самых почетных местах, особенно в глубинке.

115

На китайском эти слова звучат одинаково – это омонимы.

116

В Китае допустимо называть японских захватчиков просто «дьяволами».

117

Здесь подразумевается игра слов: «массы, поедающие дыню» – интернет-мем, обозначающий следующие явления: 1) людей, которым нравится наблюдать за развитием событий со стороны, но не участвовать в них; пассивные обыватели; 2) неосведомленные массы; 3) средний, заурядный, широкий (зритель, юзер и т. д.); 4) толпа зевак, ротозеи. Этот мем вошел в десятку самых популярных в 2016 г.

118

Особенность, характерная для КНР, – из-за дефицита кадров в правоохранительных органах местные власти формируют подразделения вспомогательной полиции. Это сотрудники, нанимаемые из числа местных жителей на временной основе. Как правило, контракт заключается более чем на один год, но менее чем на три года. Зарплата выплачивается из местных средств, но есть и неоплачиваемые волонтеры. Оружие им, как правило, не дают. Аналог дружинников советского времени.

119

Игра слов: по-китайски «пройтись по собачьему калу» означает внезапную удачу.

120

Аллюзия на известный философский трактат «Даодэцзин», в котором говорится о том, что, хотя у Небесной сети крупная ячейка, спастись от нее невозможно.

121

Женское имя Яньни по-китайски означает «ласточка-девочка». Поэтому в кругу семьи ее просто зовут Ласточка (Яньцзы)

122

«Фотон» (сокр. от«Бэйци Фотон Мотор») – китайская государственная автомобилестроительная компания, основанная в 1996 г. путем слияния около 100 компаний из 13 провинций КНР.

123

Букв.«пнули лист железа».

124

Букв.«не мягкая хурма».

125

Кан – печка-лежанка, характерная для Северного Китая.

126

Исторический фильм (2008, реж. Дж. У) по мотивам романа Ло Гуаньчжуна «Троецарствие».

127

Такэси Канэсиро (р. 1973) – тайваньско-японский актер, певец и фотомодель. В фильме «Битва у Красной скалы» сыграл Чжугэ Ляна.

128

Китайский дистиллят крепостью 53–55 % из г. Маотай, пров. Гуйчжоу.

129

В тексте упоминается Эпипремнум золотистый (Epipremnum aureum), также сциндапсус золотистый, в народе – мужегон, «чертов плющ» или «вдовий плющ»

130

Башня Исполнения желаний.

131

Фаленопсис –бот.Фаленопсис Афродиты(лат.Phalaenopsis aphrodite) – растение из семейства Орхидные.

132

В интернете цена пачки сигарет «Хатамен» составляет 5–23 юаня, что соответствует 66–305 руб. по курсу ЦБ РФ; цена пачки сигарет «Байша» значительно дороже – 50–550 юаней.

133

На карте КНР не нашлось города с названием Цифэн. Вероятно, это вымышленное название, которое можно перевести как «нравы царства Ци». Такое название, вероятно, указывает на провинцию Шаньдун, где в XI–III вв. до н. э. располагалось древнее царство Ци.

134

В настоящее время уезда с таким названием не существует.

135

Цзиньчэн – городской округ в юго-восточной части провинции Шаньси, КНР.

136

Последняя империя в истории Китая, 1636–1924 гг.

137

В эпоху правления империи Цин власть в стране была захвачена маньчжурами. Захватчики заставили все остальные народы империи носить косу наподобие маньчжурской. Таким образом любая угроза косе рассматривалась как политический протест против их власти и беспощадно каралась.

138

Шэньчэн – неофициальное и малоупотребимое название Шанхая, а также города Синьян в провинции Хэнань.

139

Валики, на которые наматываются вертикальные или горизонтальные свитки с каллиграфией или живописью.

140

«Шашлык Хуан Цзи» жарится на деревянных шампурах. Получил известность в двух местах КНР: в городе Пунин провинции Гуандун и в городе Чанша провинции Хунань.

141

Вэнь Чжэнмин (1470–1559), выдающийся китайский художник и каллиграф. Участвовал в проектировании знаменитого «Сада неуклюжего администратора» (Чжочжэнъюань) в Сучжоу.

142

В тексте использован устаревший и давно вышедший из употребления термин «уцзо», который сегодня можно встретить, наверное, только в исторических телесериалах про неподкупного судью Ди, например. Этим словом в Китайской империи с XI в. называли полицейских чиновников, занятых осмотром трупов: «осмотрщик трупов», «досмотровый урядник». Этим забытым термином автор обыгрывает увлечение Ли Чжэн телесериалами.

143

Экзокарпий – в ботанике внешняя оболочка плода, костянка.

144

Аутологичные органы, ткани или клетки – имеющие происхождение из организма самого пациента.

145

В Китае больницы разделены на 4 уровня:

– 3-й уровень – более 500 мест, специализированные медицинские услуги в дополнение к стандартным, участие в медицинском образовании и научных исследованиях;

– 2-й уровень (от 100 до 500 мест);

– 1-й уровень (городские больницы с менее чем 100 мест);

– больницы без рейтинга.

146

В настоящее время в Китае города с таким названием нет.

147

Чжу Бацзе – персонаж средневекового романа «Путешествие на Запад»; воплощение глупости, лени, алчности и похотливости.

148

Линьцин – уездный городок на севере городского округа Ляочэн провинции Шаньдун, КНР.

149

В народных представлениях китайцев древесина персикового дерева обладает магической способностью изгонять нечистую силу, а в даосской религиозной практике используется ритуальный меч, вырезанный из персикового дерева.

150

Для китайцев и других

151

Цзяо – одна десятая часть юаня.

152

Фэнь – одна сотая часть юаня.

153

Цзинь – мера веса. Современный цзинь равен 500 г, соответственно 100 цзиней составляют 50 кг.

154

Прибл.от 75 000 до 87 000 руб.

155

Вероятно, имеется в виду пудровый цвет, хотя у лотоса широкая палитра цветов: не только розовый, но и белый, кремовый, желтый и даже голубой.

156

Про императора У-ди (156–87 гг. до н. э.), правившего великой империей Хань, сохранилось предание, что, когда ему было 5 лет, он женился на 14-летней девице по имени Цзяо. Когда его спросили, любит ли он свою невесту, он ответил, что спрячет ее в золотых чертогах. Это выражение стало крылатым и впоследствии приобрело значение «иметь содержанку».

157

«Ветер на лошади» означает проблемы с сердечно-сосудистой системой, возникающие у мужчин во время или после секса – например, инсульт.

158

Лиса-оборотень – традиционный персонаж из разряда нечистой силы в китайском фольклоре. Чаще они злые и губительные для людей, особенно мужчин.

159

Юань Шияо и Юань Дун не однофамильцы. Их фамилии пишутся разными иероглифами.

160

Действительно, два разных иероглифа «дун» в именах Жэнь Хайдуна и Юань Дуна хотя и являются омонимами, но пишутся разными иероглифами с разным значением. Однако литера «D» действительно может означать и то, и другое имя одновременно.

161

Аббревиатура от латинизированной транскрипции иероглифов имени Юань Шияо – Yuan Shiyao.

162

Ацетальдегиддегидрогеназа (acetaldehyde dehydrogenase) – фермент, вырабатываемый печенью и катализирующий окисление ацетальдегида CH3CHO до уксусной кислоты CH3COOH.

163

Лекарственный препарат, применяемый при лечении алкоголизма.

164

Хого – «китайский самовар», буквально «огненный котел» – особая разновидность кухонной посуды, а также способ приготовления еды, обычно рассчитанный на небольшую компанию.

165

Гуаньинь – популярное на Дальнем Востоке буддийское божество, обычно женского пола, переосмысленный образ бодхисатвы Авалокитешвары, которая в Индии первоначально была мужского пола. Имя Гуаньинь буквально означает «Внемлющая звукам мира». Также «Будда сострадания», т. к. поклялась не уходить в нирвану до тех пор, пока не спасет от страданий все живые существа. Может изображаться с огромным количеством рук, вплоть до 84 000, но чаще встречается в образе обычной женщины. Ее изображение – самый типичный и узнаваемый оберег в Китае.

166

Алан Мортон Дершовиц (р. 1938) – американский адвокат.

167

«Начало весны» – 1-й сезон из 24-х сезонов лунного календаря, первые 15 дней лунного года.

168

«Пробуждение насекомых» [от спячки] – 3-й из 24-х сезонов лунного календаря, 31–45-й день лунного года.

169

Баоцзы – пирожки с начинкой, напоминающие по форме пельмени, но приготовленные на пару, а не сваренные в кипятке.

170

Образно: огромные усилия, титанический труд.

171

Гуншоу – характерный жест в китайской культуре: левая кисть охватывает правый кулак перед грудью. Может означать благодарность, приветствие, просьбу, почтение и т. п.

172

Вероятно, крупнейший на Земле мессенджер с числом подписчиков, превышающим 1,3 млрд человек.

173

В живой разговорной речи перед именами очень близких людей китайцы могут поставить префикс А. Можно сказать, что Хань Гуан назвал Лян Нин Ниночкой.

174

Ходить в Китае в официальном костюме в июле чрезвычайно некомфортно.

175

Модель «Тип 54» – китайская копия советского пистолета ТТ.

176

Маньтоу – мягкая белая паровая булочка из пресного теста, иногда с начинкой, популярная на севере Китая. Вероятный предок всех пельменей,ср. манты.

177

Чжоу – чаще всего рис, оставшийся со вчерашнего вечера и разваренный еще раз до кашеобразного состояния. Чжоу с маринованными овощами – самый типичный завтрак на севере Китая.

178

Уголовное дело, возбужденное по факту убийства четырех студентов Юньнаньского университета молотком в феврале 2004 г.

179

Децим Магн Авсоний(ок. 310–394) – древнеримский поэт и ритор; строки из стихотворения «К своей жене», перевод В. Я. Брюсова. –Здесь и далее примеч. ред.

180

Отангл. serendipity – серендипность, интуитивная прозорливость, способность делать глубокие выводы из случайных наблюдений, находить то, чего не искал намеренно.

181

Социальная сетьFacebook(«Фейсбук»). Деятельность американской транснациональной холдинговой компанииMeta Platforms Inc. по реализации продуктов – социальных сетейFacebookиInstagramзапрещена на территории Российской Федерации.

182

Диссоциативная фуга– редкое психическое расстройство, при котором человек внезапно теряет память и покидает привычную среду. Обычно возникает как защитная реакция на травму и может длиться от нескольких часов до нескольких месяцев.

183

Квадратный фут составляет примерно 0,1 м2. Таким образом, площадь квартиры около 186 м2.

184

«Лестница на небеса»(англ.)– песня английской рок-группы «Лед Зеппелин».

185

Лк. 12: 15.

186

Притч. 6: 28.

187

Стоун составляет примерно 6,35 кг. Таким образом, Джанет набрала около 12,7 кг.

188

Фут составляет примерно 30 см, дюйм – около 2,5 см.

189

Отсылка к сказочной повести шотландского писателя Кеннета Грэма «Ветер в ивах»: «наш достославный мистер Тоуд… одет весь с иголочки, в общем, все новое и сплошная роскошь». Перевод И. П. Токмаковой.

190

Стихотворение англо-американского поэта У. Х. Одена, часто используемое на траурных церемониях после фильма «Четыре свадьбы и одни похороны».

191

Гонка на трех ногах (бег

192

Строчка из считалки «Десять негритят». Перевод Л. Г. Беспаловой.

193

Знаковое стихотворение британской поэтессы Стиви Смит. Перевод Г. М. Кружкова.

194

Ис. 43: 2.

195

Екк. 3: 1.

196

Екк. 3: 2–4.

197

«Моралии на Иова»– книга, написанная в VI веке папой римским Григорием Великим (Двоесловом). Представляет собой пространное толкование Книги Иова.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге