Сон о побеге

Глава 1

Сон о побеге

День 0

Я давно просыпаюсь без будильника — ровно в 7 утра. Сплю под слабое гудение обогревателя в соседней квартире, а когда оно обрывается, тишина заставляет открыть глаза. Обычно это даже приятно, но сегодня я просыпаюсь резко, со сбившимся дыханием. Снилась какая-то тягучая мерзость. Ничего не помню, но осколок сна не хочет раствориться — неприятное ощущение, будто что-то липкое прилипло к затылку. Дрянь.

Квартира ещё тёмная, только ровно светится огонек на коммуникационной панели — значит, ночь прошла без сообщений. Оно и к лучшему. Провожу рукой по лицу, сажусь, чувствую утренний холодок плиточного пола под пятками. Надо будет добраться до магазина и купить коврик.

Нащупываю тапки и бреду умываться. Закуриваю первую сигарету и иду варить кофе.

На кухне сыро. Впрочем, здесь везде сыро. Пол слегка липкий, подошвы тапок отлепляются с тихим чмоканьем. Надо помыть пол. В следующий раз. Снимаю с полки жестяную банку — молотый кофе там давно не соответствует надписи на этикетке. Кружка большая, тяжёлая, с отколотым краем — наследство от прежних жильцов. Ложка кофе, ложка сахара, заливаю кипятком на треть. Размешиваю и накрываю блюдцем.

Сажусь за узкий стол у окна. Из окна виден прямоугольник серого весеннего неба, постепенно проступающие из темноты углы соседних многоэтажных домов, кусок трубы в водяных каплях. Наверняка на улице слякоть. Чтобы увидеть землю, надо встать, но мне лень.

Откладываю сигарету, осторожно пробую кофе и беру со стола книгу — "Осада Маргета: из личных дневников". Нашёл на лотке за пятёрку, мягкая обложка уже расклеивается. Я не любитель военных мемуаров, но эта читается легко — составители удачно чередуют воспоминания солдат из разных родов войск. Хотя истории, надо признать, довольно мрачные. Погружаюсь в текст минут на сорок.

Начинаю одеваться. Книгу убираю в сумку — на моей работе надо либо читать, либо пить. Именно поэтому я не держу спиртного ни дома, ни в магазине. Надеваю куртку и выхожу.

Освещение в общем коридоре тусклое — два плоских светильника под потолком, один мертв, другой мигает на последнем издыхании. Дверь соседа справа. Ни разу его не видел. Он уходит до рассвета, возвращается после заката — я слышу только хлопанье двери и шум воды за стеной. Призрак, живущий по соседству. Когда прохожу мимо его двери, из-за нее доносится грохот — что-то металлическое падает на пол. Я замираю на секунду, прислушиваясь. Тишина. Пожимаю плечами и иду дальше. Лестничная клетка пахнет сыростью и горелым пластиком.

Нажимаю оплавленную кнопку лифта — в ответ ничего. Ни гула, ни скрипа, ни утробного звука подъема. Жду еще пару секунд.

— Ну конечно.

Седьмой этаж. Ступени стерты к середине, за поручень без перчаток хвататься не стоит. Внизу автомат с напитками — давно пустой, только светится кнопка отмены. Дверь подъезда распахивается с глухим хлопком, и я выхожу в утро.

Холодный свежий воздух, лёгкая морось, слякоть под ногами. Солнце уже взошло, но его не видно — серое небо затянуто облаками. Шагаю к метро. Улица почти пустая. Справа — вход во двор, с мешками мусора вдоль стены. Пустой ларёк, где еще пару месяцев назад я покупал сигареты. Сейчас там только облезлая вывеска. Через дорогу — стоянка с одиноким фургоном. Продавец из соседнего кафе, зевая, поднимает металлические рольставни — они с грохотом уезжают вверх, открывая витрину с булочками в целлофане.

До моего магазина десять минут ходьбы. Я открываюсь в восемь.

Вывеска почти мертва — только вторая "М" дергается слабым неоновым тиком. МЕХАНИЗМЫ ПАМЯТИ, подзаголовок мелким шрифтом: "антиквариат и редкости".

Открываю дверь — она скрипит, скребя нижней кромкой по полу. Медленно, одна секция за другой, включаются потолочные лампы. Пахнет древесной пылью, к которой примешивается маслянисто-химическая бензиновая нота — вчера я начищал те бронзовые статуэтки, которые не должны казаться старыми.

Мой магазин вытянут вдоль улицы — узкий, как рукав. Слева — полки и застеклённые шкафчики, справа — витрина, выходящая на улицу. Медная маска с грубо выбитыми рунами, куб из тёмного стекла, пересеченный отчетливой трещиной, высокая урна с крышкой в виде головы ящера. По центру — скелетные часы, почти с меня ростом.

Вместо циферблата и корпуса — узкие латунные пластины и шестеренки, вращающиеся открыто, поддерживаемые четырьмя бронзовыми столбиками с гравированной лентой благодарственной молитвы. Ходовой механизм, маятник, гирьки — стеклянные цилиндры с дробью внутри, сложные зубчатые передачи — все на виду. Если бы они работали — смотрелись бы еще лучше.

Местная работа, как ни странно. Сейчас не найти мастера, кто смог бы их перебрать — мёртвое искусство. Часы и навели меня на название.

Захожу за прилавок, выключаю сигнализацию, проведя пальцем по экрану.

— Доброе утро, — произносит женский голос системы. — Если бы.

"Деликатные" предметы я держу под прилавком. Покупателям нравится вкус тайны и запретности. Некоторые — из мастерской моего приятеля, некоторые — свежий урожай с блошиных рынков системы.

Наскоро проверяю — янтарные криптототемы, фрагмент силового когтя драулинга (здоровенный зуб какой-то твари, покрытый черной эмалью), линзы Оракса — стекла в них самые настоящие, стеклянные.

Первый покупатель заходит точно в 09:05 — словно прятался за углом, глядя на часы. Я даже не успеваю раскрыть книгу. Среднего роста и средних лет, с вытянутым лицом, светлыми волосами — чуть влажными от дождя. В неброской коричневой куртке по погоде. На секунду замирает у двери, скользит взглядом по полкам, по витрине, кивает мне, беззвучно шевельнув губами.

Бродит между стеллажами минуту-другую, понемногу оттаивая, то и дело ныряя в глубину полок, где стоят фарфоровые фигурки, старые книги, бронзовые идолы и костяные пластины с картами созвездий. Я не мешаю. Он выглядит робким, но не глупым — таким, кто пока не знает, что ищет, но надеется узнать, когда увидит.

— Могу чем-то помочь? — спрашиваю я, когда он в третий раз возвращается к витрине с гравированными железными шарами.

Он поднимает глаза. — У вас, говорят, бывают… редкие штуки. Не для всех.

Говорит почти шёпотом — и сразу раскаивается. Его щеки вспыхивают, он откашливается.

Я киваю. — Бывают. Не всегда на витрине.

Разочарование в его взгляде сменяется надеждой. Я опускаю руку под прилавок и извлекаю миниатюрный череп необычной формы, вытянутый назад, с высокими скуловыми дугами и узкими глазницами. Очевидно древний, он вырезан из тронного дерева, с выжженными по темени плавно извивающимися символами.

Аккуратно кладу его на прилавок, смотрю покупателю в глаза и тихо говорю: — Работа первых поселенцев. Это символы эфирной картографии, которые они позаимствовали от исконных обитателей этого мира.

Нельзя говорить слишком много. Пусть сам додумает нужное. Насколько я знаю, никаких исконных обитателей в ближайших системах никто не находил. Правда, в пределах сектора обнаружены останки двух разумных цивилизаций — очень старые, порядка миллиона лет.

Странный парадокс — только две живые цивилизации на всю галактику: люди и Параллели. И великое множество мертвых.

А работа качественная. Мой приятель из мастерской знает множество способов старить дерево или металл.

Ход мысли клиента идет по выгодному для меня руслу. Он крутит череп в пальцах, а я оцениваю его костюм и манеру держаться. Офисный служащий, с некоторым образованием, но в строгих рамках официальных программ. Не псих.

Он поднимает на меня глаза, и я тихо говорю: — Пятьсот пятьдесят кредитов.

Выдержав секундную паузу, он кивает и лезет в карман, ну а я — за упаковочной бумагой. Аккуратно пеленаю череп, укладываю в картонную коробку, принимаю от покупателя купюры и говорю: — У нас бывают очень необычные вещи. Но сложно говорить о регулярности поставок, сами понимаете... — Да-да, я понимаю, — торопится он. Теперь ему не терпится уйти.

Провожаю его взглядом. Сажусь и углубляюсь в чтение. Скучаю так около часа, иногда поглядывая в окно на редких прохожих, перешагивающих через бегущие по улице ручьи.

Уже собираюсь выйти покурить, как дверь распахивается снова. Этого человека я ждал.

Лет пятидесяти. Плечи узкие, голова плешивая, как камень, поросший мхом. Одежда из тех, что не меняется годами: куртка с липучками, серая рубашка, брюки невнятного покроя. На вид — отставной чиновник невысокого ранга. Но этот давно зацепился за магическую подкладку реальности. Мой постоянный клиент, энтузиаст.

Он не смотрит на витрины, сразу подходит к прилавку и облизывает губы.

— Готово?

— Как договаривались.

Поднимаю крышку и извлекаю длинный свёрток, запаянный в чёрную плёнку. Передаю ему. Он взвешивает его в руке с видом человека, получившего нечто священное.

— Доставили ночью, транзитом через Стемар. Больше таких не будет, тот канал закрылся.

— И это... точно?

— Вы же знаете.

Мягко улыбаюсь. Он кивает и достает деньги — 345 кредитов, заранее подготовленные, сложенные вдвое. Передавая, не пересчитывает. Зато пересчитываю я. Он хочет верить — это нужно нам обоим. Я дарю ему смысл, прикосновение к тайне, бунт против системы с минимальным риском. Он даёт мне деньги.

Торговля артефактами чужих культур серьезно ограничена по очевидным причинам. Ксенотехнологии? Запрещены. Официально не существуют. Стоят как звёздная система. Я торгую подделками — и поэтому еще жив.

Полгода назад у меня был рейд. Вежливый, без выбивания дверей. Отряд остался у входа — в броне, с карабинами наперевес. Внутрь зашли двое: один с нашивками, второй в штатском. Они прекрасно знали, что на полках — сплошная бутафория, ничего по-настоящему запретного.

Крутили в руках "корону Невоша" — систему усиления пси-сигналов, не требующую источников энергии. На самом деле — довольно милое произведение ювелирного искусства в органическом стиле. Внутри крошечный транслятор, иногда выдающий зацикленный фрагмент речи на несуществующем языке. Я продал таких три.

Поухмылялись, пошарили глазами по витринам, сунули нос под прилавок. Побеседовали, вежливо напомнили о пищевой цепочке. Я, как водится, "нашёл" под прилавком конверт с пятьюдесятью кредитами.

— Вы обронили.

Поблагодарили и ушли. Всё чисто.

У меня есть пара знакомых в мастерских — они делают псевдохирургические инструменты загадочной Второй расы, рунические гадательные машины, древних идолов и телекинетическое оружие. Некоторые, особо удачные образцы, мы даже поставляем за пределы сектора. Обычному покупателю - обычный хлам. Иногда попадается что-то особенное — для особых клиентов.

Старик научил меня работать так. Волшебник должен притворяться фокусником — тогда можно носить балахон, расшитый звездами, не снимая. Разговаривать с мумиями и посещать земли по ту сторону сна — это не вызовет вопросов.

Проводив постоянного покупателя, выхожу покурить. Потом встречаю ещё одного — по виду студента, продаю ему Звездный атлас в виде гравированной костяной пластины с булавочными проколами созвездий чужого неба. Этот не из-под прилавка, поэтому цена в пять раз ниже — и я принимаю оплату кредитным чипом.

Пора бы пообедать. Берусь за табличку с надписью "Открыто", висящую на двери, собираясь повернуть её другой стороной. И вижу лицо по ту сторону стекла.

Мужчина. Стоит, не двигаясь — просто смотрит на меня. Старше меня лет на двадцать, возможно больше. Седой. Светлый плащ, аккуратно зачёсанные назад волосы, впалые глаза, тонкие губы. Не местный — это понимаю сразу. И точно не мой покупатель.

Отступаю на шаг и открываю дверь. Он входит, оглядывается неторопливо, но внимательно: полки, витрина, часы, мои руки. Чувствую, как кожа на затылке стягивается — у него неприятная манера смотреть сквозь предметы.

Он не проходит к стеллажам. Поворачивается ко мне и спрашивает: — Вы когда-нибудь слышали о Беренике?

Мир вздрагивает. Не сразу понимаю, что не дышу. Сердце рвётся в горло, в ушах гул. Пальцы, которыми я сжимаю табличку, белеют. Выдыхаю, не сразу нахожу голос:

— Простите? Никогда... не слышал.

Он задерживается всего на миг. Кивает — не мне, а самому себе — и выходит.

Закрываю дверь. Потом — на всякий случай — и запираю.

Старательно вытираю прилавок. Чепуха какая-то. Старик умер восемь... десять лет назад! Очень далеко отсюда. Я научился от него кое-чему. Знал несколько его укрытий, имена тех, с кем он работал. Некоторые — до сих пор помнят меня. Нивора была его запасной норой, одной из многих. Поэтому я здесь. Поэтому знал о тайнике, где была спрятана Голова Береники. На деньги от её продажи я открыл этот магазин. Тогда мне казалось, что я унаследовал немногое: сотню историй, десяток контактов. Но теперь думаю... что мог унаследовать и проблемы.

Сажусь. Смотрю в окно. Мир за стеклом не изменился — только дождь закончился. О таких вещах так не спрашивают - если хотят получить ответ. Даже для провокации это слишком грубо. Я мог ослышаться. Странный визитёр мог иметь в виду что угодно. Береника — это просто имя. Прямой связи между Механизмами Памяти и Стариком нет — я открыл магазин через год после того, как переселился сюда. Не буду сейчас об этом думать.

Жаль, что не храню спиртного в магазине. Собирался пообедать.

Можно будет зайти в мастерскую. Может, у Жана готова партия новых тотемов. Может, он снова перебрал вчера и проспит до вечера. Может, не стоит туда идти совсем.

Но сначала — в столовую. Выхожу на улицу. Асфальт подсыхает, только в углублениях блестит вода. Два квартала до столовой прохожу, почти не замечая дороги. Вывески, лица, транспорт, всё скользит мимо, как сквозь запотевшее окно.

Собираю на поднос пару тарелок, не глядя на содержимое. Какое-то мясо с овощами. По крайней мере, горячее и недорогое. Механически съедаю и запиваю стаканом чая.

Выбиваю из пачки сигарету и направляюсь в сторону мастерской Жана.

Мастерская через две улицы отсюда, в переулке, которого нет на городских картах — разве что на полицейской. В окне первого этажа изнутри приклеена выцветшая карточка: "ТЕХНОГРАФ — ремонт вычислителейи интерфейсов". Он тут и живёт. Стучу дважды, потом ввожу код на панели замка — он всё равно не откроет.

Запахи здесь всегда одинаковы: горелый металл, пластик, клей — и что-то приторное, вроде дешёвых духов. Словно вычислитель сгорел в парфюмерной лавке.

Трезв. Сидит за длинным столом, заваленным интерфейсными схемами, бакелитовыми корпусами вычислителей, линзами и резаками. Над головой — длинный светильник, тусклый и пыльный. На Жане его фирменный синий клеенчатый фартук, в разводах краски, с прожжёнными кислотой дырами. Поднимает голову, в очках отражается белая полоса света:

— Ты опоздал.

— Я не говорил, что приду. — Он отмахивается, как от мухи, и указывает на край стола.

— Смотри. Новая серия. Криптототемы. Три алфавита, закольцованные формулы, кристаллы из старых вычислителей. Убедительно выглядят. Один даже издаёт звук, если потрясти.

Беру в руки первый — цилиндр в медной проволочной оплётке, с кварцевым фрагментом в верхушке. Внутри что-то действительно булькает и потрескивает, над прозрачным окошком сверху пробегают тени непонятных символов.

— Не развалится?

— Что за подход! Это произведение искусства.

Он усмехается. Глаза светятся — гордится собой. Снова создал нечто способное обмануть. Или вдохновить.

— Ещё не решил, как их назвать. Может, "Осколки Забытого Договора"? Или "Трофеи Пустотного Дворца"?

— Пусть будет "Трофеи". Лучше продаётся.

— Половина от торгаша, половина от сказочника. — Он вздыхает. — У тебя бы и "пепельница с ножками" продавалась как "Ключ от Рая".

— Если это увеличит продажи — почему нет?

Снимаюсо стола еще две непонятные штуки. Одна действительно симпатична — янтарная сфера с плавно смещающимися вкраплениями чего-то, напоминающего жидкий металл.

— Сделай мне ещё парочку. И осторожнее со звуковыми эффектами. Один клиент утверждал, что тотем говорит с ним голосом его умершей матери.

Смеётся почти искренне. — Воображение.

Складываю покупки в сумку, оставляю деньги на краю стола. Он не прощается — просто кивает и снова погружается в работу.

Возвращаюсь в магазин и расставляю новинки на полке. Это будут Трофеи из Пустотного Дворца, захваченные героической гвардией в сражении на другом конце Галактики и нелегально переправленные прямо в мой магазин: янтарная сфера с плывущими в ней ртутными облачками, маленький идол из позеленевшей бронзы и булькающий криптототем, над которым снова засветились странные символы.

До закрытия остается часа три. Входит парочка — обнявшись, совсем молодые, смеющиеся. Он пытается выглядеть старше, она — загадочнее. Покупают книгу в потёртом кожаном переплёте: "Ритуалы Безымянных", работа приятеля Жана пятилетней давности. Обложка с серебряным тиснением, страницы искусственно состарены, запах мускуса и лаванды.

— А правда, что если прочесть вслух... — спрашивает она, хихикая.

Пожимаю плечами. — Я бы не пробовал.

Они уходят довольные, приобщившись к тайне.

В шесть переворачиваю табличку на двери, тушу свет в витрине, активирую сигнализацию. Закрываю дверь, проверяю замок.

Темнеет. Возвращаюсь по улице в сторону дома, но не дохожу пару кварталов. Пойду-ка я в кабак. В "Железную Деву".

Бар утоплен в подвальном этаже бывшего административного корпуса. Спускаюсь по узкой лестнице — сырой бетон, запах железа. Дверь открывается внутрь — туго, с дребезжащим звонком.

Внутри темно и тепло.

"Железная Дева" — потому что за стойкой в углу стоит древняя "Утроба Покаяния", нейро-клеть, снятая с шагающей боевой машины. Но это имитация — для туристов. На ней даже лежит несколько мелких монет — то ли чей-то простодушный дар, то ли антураж, придуманный барменом. Тогда они, наверное, приклеены. Завсегдатаи знают, что в саркофаге Айронхэд хранит бутыль Лунных Слёз. За всё время существования бара не нашлось идиота, который решился бы попробовать пойло с таким названием. Мне тоже предложили, когда впервые сюда заглянул — но в лице бармена было столько напряжённого ожидания, что я ограничился пивом.

Мягкий тёплый свет люменосфер, закреплённых вдоль стен. Две стены бетонные, ещё две — несомненно тоже, но оклеены пластиковой плиткой под дерево. Четыре столика. Очень уютно. Потолок, почему-то, высотой в три метра, тёмно-синий, с золотыми звёздочками, собранными в незнакомые созвездия.

За барной стойкой сегодня Роза. Мощная, как линейный крейсер. Левый бицепс толщиной с моё бедро украшен выцветшей татуировкой: сердце, стянутое колючей проволокой. Когда-то это, наверное, выглядело трогательным. Теперь кажется предупреждением. Лицо грубое, широкоскулое, с тяжёлой челюстью. Если приглядеться — лет двадцать назад её могли назвать красивой. Роза не улыбается, не здоровается — кивает, если повезёт. Голосом пользуется реже, чем кассовым терминалом.

Подозреваю, что она совладелец бара,вместе с Айронхэдом, хотя никогда не видел, чтобы они хотя бы переглянулись. Мы знакомы давно, но общение у нас несложное: я заказываю — она наливает.

Киваю, прохожу к своему месту — у стены, третий столик от узкого окошка под потолком. Сажусь. Роза спрашивает взглядом, уже наливая. — Да. И чашку кофе.

Она ставит две рюмки на поднос, подходит, ставит передо мной и молча уходит. Закуриваю. В зале почти тихо.

Пара незнакомых мужчин у стойки шепчется, у одного лицо в ожоговых пятнах. В дальнем углу кто-то дремлет над стаканом. Музыки нет, только редкий звон посуды да капель за окном.

Придвигаю к себе пепельницу. Выпускаю дым через нос. Всё работает в связке — алкоголь, никотин, полумрак. Нервы постепенно успокаиваются.

Странный гость пришел ко мне, но не за мной. Он шел по следу Старика и его дел. Тот подобрал меня с улицы, когда меня вышибли из Лётного училища. Мне было семнадцать, медицинская несовместимость с новыми препаратами — все мечты прахом. Военным сиротам давался шанс, но только один. Теперь армейская служба была для меня закрыта. Таких везучих на нашем потоке было двое — нас просто выставили за дверь. Комплект одежды и белья — собственность училища — разрешили оставить.

Я зашёл в канцелярию забрать документы, и там меня ждал он, скромно сидя на стуле для посетителей. Высокий, худой, с длинными руками и изрезанным жесткими морщинами лицом. Волосы седые, расчёсанные на пробор, глаза светлые, внимательные. Из-за белой, аккуратно подстриженной бороды он показался мне глубоким стариком, хотя, наверное, было ему лет пятьдесят. В семнадцать всех взрослых видишь древними. Не знаю, как он туда попал — у Старика была способность проникать в самые неожиданные места, получать сведения от самых разных источников. Вначале я подумал, что это вербовщик, собирающий неудачников на мутные контракты, в сговоре с руководством.

Я кипел от детского негодования на несправедливость мира и, конечно, послал его к чёрту. Но он увязался за мной, просто шёл позади, метрах в пяти. Когда я зашёл в переулок — внезапно оказался прямо за моей спиной и, схватив за плечо, развернул к себе. И я увидел чудо.

Он держал в ладони нечто — прямоугольный брусок, чуть длиннее пальца, пульсирующий мягким, едва заметным движением. Как будто пространство закручивалось вглубь, в многослойную спираль, и каждый слой отражал меня — но не совсем меня. То старше, то моложе, то с лицом, искажённым страхом или восторгом, иногда — с выражением, которое мне было не распознать. В моём уме открывались двери в пространства, полные радости и покоя. С каждым мгновением я возносился всё выше, всё ближе к тому, чем был на самом деле. Потом переливчатый брусок перед моим лицом исчез, и я снова оказался в грязном переулке, наедине со Стариком. Только я почему-то лежал на земле.

— Вижу, работает, — сказал он спокойно. — Хочешь узнать, что это?

Потом мы сидели в кафе и разговаривали. Конечно, я спросил: — Почему я?

— Я смотрел твоё личное дело, ты подходишь.

— Потому что у меня нет родных?

— Поэтому тоже. — Он усмехнулся. — Ты никогда не станешь офицером. Но ты можешь стать полезным.

— Кому?

— Мне. А потом и себе. Это будет сложнее.

Его слова мало что для меня значили. Я задавал вопросы, потому что знал — люди договариваются, так принято. На самом деле, всё решил тот момент, когда я увидел ту упакованную спираль вероятностей, увидел чудо. Я хотел ещё чудес, и он это знал.

Я занял пустовавшую вакансию пилота, помощника, мальчика на побегушках — выполнял приказы без раздумий. Училище приготовило меня к этому. У Старика был корабль, и он знал, где искать. Мы летали вместе несколько лет. Я взрослел. Я видел чудеса. Потом он умер — ушёл и не вернулся. Я поступил согласно приказу — улетел один. В систему, где мы в последний раз разговаривали с людьми, где он получил наводку, которая его убила.

Система Тессара, провинция Велискордия — очень далеко отсюда. Я не пытался взыскивать долги, мы оба знали, на что шли. По крайней мере, Старик знал. Я остался. Его контакты — мои. Его доверие — моё. Те, кто направлял его, знали, кто я. Что со мной можно иметь дело. Конечно, это не могло хорошо закончиться.

Голова Береники — это ксенотех, причём настоящий. Единственный в своём роде и на редкость мерзкий. Береника — так она мне представилась, когда я вытащил её из ёмкости. Я уронил её обратно в питательный раствор и блеванул.

В бумагах Старика она тоже значилась как Береника. Хотя могла соврать — врать она умела. Если нечто выглядит как человеческая голова, это ещё не значит, что она когда-то принадлежала человеку. А головы, отделённые от тел, говорить не должны. Я не стал разбираться. Сбросил её Валтасару — всё, чего боюсь касаться, уходит к нему. Он работает только с настоящим ксенотехом, а дальше артефакт уйдёт по цепочке, которую я не знаю и знать не хочу. Валтасар заплатил половину от того, что я запросил — я был рад и этому.

Потому что знал — через день Береника покинет систему. А я снова смогу спать.

И что мне делать теперь? Мочевой пузырь решает за меня, и я направляюсь в туалет. Две кабинки. Одна, как всегда, с табличкой "Не работает". На самом деле, работает, но по-своему.

Ставишь свёрток в нишу за бачком, уходишь. Потом приходит другой — забирает и оставляет оплату. Айронхэд в доле — он гарант сделки. Его бар — нейтральная территория. Никаких сделок за столиками, никаких шёпотов у стойки. Только эта кабинка, только молча.

Возвращаюсь домой не торопясь.Уже поздний вечер: мелкий дождь образует корону вокруг фонарей.

Подъезд. На двери лифта появилась табличка "ремонт" — это внушает надежду. Лестница пахнет не лучше, чем утром — плесень, расплавленная изоляция, следы чужих ужинов. Чёрт, забыл поесть.

Захожу в квартиру. Отправляю куртку на вешалку и сразу иду в кухню. В стенном шкафу нахожу банку какого-то рагу, открываю, ем ложкой, стоя у плиты. Хлеб — черствый, как подошва. Мог бы сварить рис, но не хочу ждать.

Вода из крана журчит глухо и греется долго. Завариваю кофе — третий за день, но не в этом дело. Закуриваю и снова тянусь за книгой.

Сажусь на край кровати, под пятками холодный пол. В тишине изредка слышен шум машин за окном. Размытый свет городских огней слабо освещает стены. Ложусь и гляжу в потолок. Мысленно возвращаюсь к сегодняшнему дню, к словам, к жестам. Как-то все не так.

Глава 2

Во сне я снова в просторной кабине огромной машины — транспортера с колесами высотой в рост человека. Мягкое, обитое потрескавшейся кожей сиденье должно бы располагать к отдыху, но я не могу расслабить мышцы. Впереди, за широким лобовым стеклом, маячит корма такого же транспортера, как наш - массивная, с обтекаемыми контурами. Транспортеры грязно-серые, снизу покрыты коркой засохшей грязи. Вокруг бесконечная пустыня — рыжая глина, камни, колея в пыли.

За рулем слева от меня сидит Старик — молчаливый, руки на руле, глаза скрыты темными очками. Не говорит ни слова, только иногда подправляет курс. Машина покачивается на неровностях, двигатель гудит ровно и монотонно.

Воздух в кабине — как стоячая вода. Мутный свет и неподвижность. Я знаю, что у меня за спиной: узкие проходы между блоками хранения, контейнеры с инструментами, отсеки с фильтрами воздуха и воды. Но там есть что-то еще. Кто-то неподвижно стоит в глубине кабины, у шкафчиков со снаряжением. И смотрит мне в затылок. Страх сковывает шею, будто в позвоночник вставили железный стержень.

Я бросаю взгляд в боковое зеркало — там только пустыня и следующая машина каравана. Напрягаю слух, но звуки растворяются в гуле двигателя.

Старик поворачивает голову и смотрит на меня. Из-под темных очков не видно глаз, только отражение пустыни. Губы шевелятся беззвучно, лицо как маска.

Я не выдерживаю — мне необходимо обернуться. Я должен, что бы ни стояло за спиной. Но когда начинаю поворачивать голову, пространство сопротивляется, мир плывет. Я слышу мягкий гудок. И просыпаюсь.

Короткий сигнал коммуникационной панели на стене повторяется. Потом мигающий огонек высвечивает брошенную на кресло одежду и столик, заваленный хламом — початый блок сигарет, иллюстрированные журналы, распечатки схем. Уже не сплю, просто лежу и жду.

— Прямая линия. Приоритет три. Подтвердите, — говорит система голосом, который должен быть женским и приятным. Ни то, ни другое ей не удается. Я пробовал переключить на мужской, тот еще хуже. Никогда не задавал комм-панели списков приоритета. Поэтому догадываюсь, кто звонит.

Встаю, провожу ладонью по холодной панели. Экран неспешно загорается.На нем серые очертания пустой стены — изображение черно-белое и расплывчатое, как всегда.

— Ты нужен мне на Кассарии.

— Где?

— Провинция Лигатус, сектор Ореллиан. Система Кассария Прима.

Комплекс Вектор-12, нижний ярус. Запомнил?

— Я никуда не полечу.

— Уже летишь.

— Я...

— ...и ты сам это знаешь.

Связь обрывается.

Консоль гаснет. В комнате снова темно. Холодно. Снова ложусь в постель. Жду рассвета.

Он всегда общается со мной так. И всегда находит с легкостью — я никогда не сообщал ему своего адреса. И видел его лишь однажды.

Предпочитаю думать о нем как о Благодетеле. Архаичное слово с едким привкусом. Причина проста — человек, который вытащил меня из допросных Директората, может вернуть туда без усилий. Было бы приятно думать, что в тюрьме я оказался по глупости. Какое-то время я так и думал. Пока не понял — это было неизбежно. Мои занятия на Тессаре предполагали только тюрьму или смерть. Молодой дурак с кораблем, обрывками знаний и нужными связями — я был уверен, что мне наконец повезло. За моими попытками врасти в почву, пустить корни, внимательно наблюдали. И когда пришло время — выдернули, как морковку из грядки.

Конечно, я всех сдал. Клиентов, посредников, поставщиков, консультантов, всех. Достаточно было увидеть инструменты, которые мне показали. Это не помогло — они не могли мне верить. Ксенотеха не существует. А для тех, кто жизнью доказывает обратное, у общества есть лекарство — лоботомия.

После последнего допроса я лежал, свернувшись на металлической койке, и ждал, когда меня поведут к хирургу. Шагов не услышал, просто в камере стало чуть светлее.

Он вошёл бесшумно. Высокий, в тяжёлом сером облачении. Лицо было... лица не было. Пространство, где оно должно было быть, зыбилось, как свет в бурлящей воде. Отражающее поле — я слышал о таком. Его приближение вызывало тошноту и головокружение. Воротник пси-адепта — сложный, медный, дышащий, с жалом к затылку.

Протянул кружку — пластиковую, пахнущую дешевым кофе.

— Слушай, мальчик, — сказал он. Голос тусклый, ровный, без интонаций. — Слушай.

Я пил, обжигаясь. До этого были только вода и свет, который никогда не гас — несколько дней. Он сел на корточки — лицом к лицу.

— Я не спасаю тебя. Ты сам себя спас.

И ушёл. Просто ушёл.

Через сутки мне вернули одежду, документы, вывели на улицу. Никаких объяснений. Несколько недель я ждал арестов, обысков, карающей волны. Был уверен — я погубил их всех. Но ничего не происходило. Про нас будто забыли. Спустя месяц я сбежал — из системы, из сектора. Сменил имя, зарылся глубоко.

Врос в новую жизнь. И примерно через год получил сообщение от Благодетеля.

Потом я сбежал еще раз. И еще. Он всегда меня находил. Теперь он нашел меня и здесь.

— К чёрту, — говорю я и встаю. Окно светлеет, пол холодный.

На кухне пахнет железом — старые трубы. Включаю плиту, достаю кофе. Привычные движения — кружка, сахар, кипяток. Накрываю блюдцем и жду.

Руки двигаются уверенно, а в голове пусто.

Первая затяжка. Утренний паек ветерана — так шутили в училище. Тогда это казалось забавным. Кофе горький, вкуса сигареты я не чувствую. Сижу, смотрю в стену. За окном шипят шины по мокрому асфальту. Из-за стен — привычный хор чужих жизней: хлопанье дверей, шум спускаемых унитазов, голос диктора. Кто-то кого-то поздравляет.

Поднимаюсь. Ставлю чайник под кран, пускаю воду. Выключаю. Стою у окна.

Сколько проходит времени,не знаю. Холодный кофе на донышке, сигарета догорела, в пепельнице десяток окурков. Тишина давит, заговариваю сам с собой: — Уже лечу…

Хотелось бы знать, на чём. Мои возможности ограничены, и Благодетель это знает. Настолько уверен в моей изобретательности? Впрочем, бесполезные догадки не улучшают положения — это мы проходили. Корабль есть у Спаннера. Или Спаннер у корабля — кто-то должен непрерывно чинить этот ансамбль инженерных компромиссов и списанных запчастей, который когда-то был транспортником линейки "Вигор".

Спаннер уверяет, что название означает "сила", но по-моему, оно больше про упрямство. Мы пару раз летали вместе — короткие рейсы в соседние системы. Мне нужна была скорость, ему — компенсация за топливо. Летал "Вигор" как подбитый бомбардировщик — еле держался, но тянул.

Беру с журнального столика карту транспортных узлов — серую книжку в мягкой обложке. До Себастиона, центрального узла сектора, он мог бы меня подбросить. До провинции Лигатус — нет. Слишком далеко, слишком дорого. Впрочем, это уже что-то.

Сам Спаннер ведет жизнь мутную и сложную, как все владельцы таких кораблей. Корыто в кредит, ремонт в долг, лицензии просрочены. Возит медикаменты с утерянными сертификатами, модули с перебитыми номерами, тихих пассажиров без документов. Иногда — грузы, о которых сам ничего не хочет знать.

Я в его дела не лезу, а он — в мои.

Магазин я открывать не буду. Сегодня точно нет и, возможно, больше никогда. У меня есть задача поважнее. Приказ. Мягкий голос, не допускающий возражений.

Спаннер. Нужно поговорить с ним лицом к лицу — такие разговоры не ведут через комм-панель. Если у него еще есть корабль — есть шанс.

Бросаю в сумку сигареты и зубную щетку. Просто рефлекс. Старая куртка из шкафа, та самая, в которой я когда-то прилетел сюда. Из стопки книг у кровати беру наугад одну — "Крылья Аэциума". Заметки биолога с приграничного мира, дневники о поисках неведомой птицы в кислотных болотах. Забрасываю в сумку вместе с картой транспортных узлов.

Вытаскиваю из-под кровати картонную коробку с двумя фигурками Аша из мыльного камня — держал их на обмен. Сами по себе они ценности не представляют, для этой игры используется около тысячи фигур, но коллекционеру, который годами ищет недостающую D342 обойдутся дорого. Выбросить жалко, покупателя найти сложно.

Здесь, в длинной кишке сектора Селестарис, планета Ниора торчит прямо, гм, у выхода. Логистический сектор второго класса, сорок лет назад входил в приоритетный коридор снабжения, пока маршрут не изменился. Орбита забита мертвым металлом, до которого не доходят руки даже у местных старьевщиков. Но я знаю Старьевщика, которому могут понравиться мои фигурки.

Магазин остаётся без присмотра, но счета оплачены на месяц. Сигнализация на месте, ещё с прошлой ночи. Оставить сообщение Жану? К черту Жана.

Всегда находил успокоение в мысли, что всё кончается.

Не собираю памятных безделушек, не храню фотографии. Знаю — от меня не останется следа. Почему-то мне нравится эта мысль.Тут был мой дом — какое-то время. Больше нет.

Да, ещё кое-что. Лезвием кухонного ножа поддеваю плитку под мойкой и достаю прозрачный пузырёк из-под лекарства. Внутри — матовый шарик, цвета побелки. Как жемчужина, только без блеска. Держу секунду на ладони, глотаю, запивая водой из-под крана. Действие из тех, о которых жалеешь в любом случае — и если сделаешь, и если не сделаешь.

Теперь точно всё.

Лифт не работает — спускаюсь пешком. Эхо шагов в пустой лестничной клетке. С соседом теперь мы точно не увидимся.

Утро пахнет талым льдом, автомобильным выхлопом и чем-то прелым.

Поднимаю ворот куртки — ночной морозец уходит, но моросящий дождь с ветром заставляет ежиться. Под ногами еще хрустит тонкий лед на лужах, но асфальт уже блестит от мороси. Редкие прохожие торопятся к остановке.

Дома вдоль улицы — серые, с облупившимися фасадами. Первые этажи сплошь в сине-зеленых разводах граффити — местная подростковая банда. Кое-где еще моргают непогашенные вывески. Мусорные пакеты танцуют на ветру. За витриной круглосуточного продавец пьет чай, не отрываясь от экрана.

Прохожу мимо закрытой еще булочной, мимо стены с размытыми агитационными плакатами — здесь пытались что-то продавать или внушать, но дождь и время стерли всё до фоновой серости.

По утрам, все лето и начало осени, здесь чередовались уличные проповедники, торопясь перед началом рабочего дня уверить спешащих на заводы людей, что гибель мира близка. Пара самых крикливых была арестована в августе, а спустя месяц исчезли и остальные.

Особенно радовал один — с механической ногой, которая периодически отключалась прямо во время проповеди. Карабкался на свой ящик, размахивал руками, кричал о конце света, а нога вдруг заедала или совсем отрубалась. Он валился набок, как подрубленное дерево, прямо в толпу. Люди подхватывали его, ставили обратно — и он продолжал, будто ничего не случилось. Эти нелепые падения только усиливали успех его проповедей. Его арестовали первым, и потеха закончилась.

Станция метро бетонным зубом торчит в тротуаре — светящаяся синим надпись "Оборона Кераны", лестница вниз. Запах влажного бетона и старых кабелей. Работает.

У входа — урна, вокруг — больше мусора, чем в ней. Швыряю окурок в ту сторону и спускаюсь, не глядя по сторонам. Два коротких пролета вниз, бетон шершавый, стены в старых разводах, скользкие перила. Пахнет мочой, железом и чем-то электрическим.

Турникеты. Прикладываю кредитный чип — мигает зеленый. Двери разъезжаются в стороны с ленивым вздохом.

Платформа узкая, покрытая геометрическим узором из вытертых бежевых плиток. Серые вагоны с ободранными рекламными плакатами на бортах приходят через минуту.

Внутри — тепло и тесно. Пахнет мокрой одеждой и кофе. Мужчина дремлет, прислонившись к окну, двумя руками сжимая термос. Еще два десятка усталых лиц, направленных вниз. Кто-то кашляет в рукав, кто-то шуршит страницами книг.

Откидываюсь на сиденье и закрываю глаза. Мой старый учитель. Старик. Когда я был мальчишкой, считал его колдуном. Встречали людей, у которых словно глаза на затылке? Которые иногда читают мысли? Когда подрос, понял — он просто неприятно умен. Многому меня научил. До сих пор слышу его голос:

"Иногда нам непонятен принцип действия устройства. Но еще чаще — его назначение. Вспомни Жужжащие камни с Трегона. Мы можем называть это чудесами природы, но зовем ксенотехом, потому что подозреваем осознанное вмешательство. Это главный принцип.

Обсидиановые бабочки Лигии можно счесть формой неорганической жизни, но у нас есть неопровержимые свидетельства их искусственного происхождения. Это ксенотех."

У него было странное чувство юмора — неохотно рассказывая о вещах, которые мы находили и сбывали с рук, он с удовольствием говорил о том, чего не существовало. О коллекционерах несуществующих животных, которые срастаются со своими коллекциями. Про дворец бога-улитки, деревянные космические корабли. За все годы я не встречал ничего похожего на то, что он описывал, не слышал никаких упоминаний. До того момента в шахтном комплексе Сент-Грейв.

Проезжаю четыре станции, считая остановки по глухому удару дверей и покачиванию вагона. На пятой встаю, выхожу, поднимаюсь вверх. "Площадь Иридиана" — почти центр города.

Квартал считался престижным задолго до моего прибытия на планету. Сейчас — просто ближе к центру. В фасадах еще угадывается некогда белая плитка, но она давно потемнела, а трещины замазаны явно без энтузиазма.

Офис Спаннера — первый этаж жилого дома. Широкое окно с остатками самоклеящихся объявлений, прикрытое серьезного вида решеткой. Стекло в углу треснуто. Дверь с электронной панелью, одна из кнопок помечена табличкой:

"LIGATON LOGISTICS — ВНУТРИСИСТЕМНЫЕ РЕШЕНИЯ"

Под ней, на пластике, фломастером: "Вопросы — по звонку."

Думаю, эта приписка — самое правдивое, что написал Спаннер за последние годы.

Кнопка звонка проваливается под пальцем, но никакого звука не слышу. Минута, вторая. За стеклом двери движение — свет, тень и наконец резкий щелчок замка.

Открывает дверь девица, которую я вижу впервые. Взъерошенная, в кроссовках с примятыми задниками на босу ногу, в футболке и зеленых карго-штанах. Глаза красные, выражение — как у человека, которого разбудил не будильник, а плохие новости.

— Я к Спаннеру, — говорю с легким недоумением. Она меряет меня взглядом, в котором поровну смешались подозрительность и раздражение.

— Кто ты вообще?

— Старый друг.

Она фыркает, поворачивается и захлопывает дверь у меня перед носом, выкрикивая:

— Стив! К тебе!

Пауза. Потом — шарканье шагов, дверь снова открывается.

На этот раз на пороге Спаннер. Нижняя губа распухшая, с трещиной по центру. На скуле — желтизна не до конца ушедшего синяка. Глаза мутные, как после тяжёлой ночи.

— Выглядишь паршиво, — говорю. — Завтракал?

Он только смотрит. Потом быстро кивает — можно. Мне кажется, он шепелявит.

— Пошли, — добавляю. — Я угощаю.

Не хочу говорить о делах здесь. Спаннер выдыхает с облегчением. Не оборачиваясь, тянет с вешалки куртку и выходит за мной. Из глубины квартиры доносится неразборчивый выкрик — судя по интонации, ругательство.

— Вот ведь сука... — бормочет он, не глядя на меня и с силой захлопывает дверь.

— Я её раньше не видел.

— Да все они одинаковы, — отвечает он.

Когда он открывает рот, становится понятна причина шепелявости — нижний резец сколот по диагонали.

Мы сворачиваем за угол — пара кварталов, знакомый маршрут. Вон там, в тени облупленного фасада, с вывеской "CAFÉ-24" из мертвых неоновых букв — всё ещё держится на плаву.

Кафе встречает нас привычным теплом. Мы протискиваемся между столиками и занимаем старый угол — возле запотевшего окна.

Официантка кивает — как знакомым, без улыбки. Я заказываю завтрак: горячий пирожок с сыром, чашку крепкого кофе. И две рюмки — не спрашивая о предпочтениях.

Спаннер садится тяжело, кивает, не глядя в меню — то же самое. Опрокидывает рюмку залпом и придвигает к себе чашку с кофе. Как-то невесело это выглядит.

А когда начинает говорить, становится еще печальнее:

— Слушай… у тебя нет пары сотен? Я всё верну, как только… ну, как только.

— Ты мои доходы знаешь.

Положим, не знает. Но знает, что живу скромно и веду дела с такими, как он.

— Метнусь к клиенту, будет кое-что. Твое корыто как, на ходу?

Он пожимает плечами, автоматически вытаскивает сигарету из моей пачки и закуривает.

Потом начинает путанно объяснять.

— Ты знаешь, для кого я вожу? Для Пипы Маленького. Я сказал им: я не знал. Груз скидывают, пока Вигор в доке — у них есть код. Возвращаюсь — контейнер в трюме. Сажусь на Остравии, приёмка говорит — вскрыт. Поставили на колени, вбили ствол в рот. Зуб раскрошили, сволочи. Сеанс связи — напрямую. Пипа говорит — отправляли, все на месте было. Я пломбу не проверил, может, ее и не было. Говорю — не я, мне голова дороже. Отпустили. Пипа сказал - корабль придержим — в порядке урегулирования. Найдем чей косяк — вернем.

Главное я понял, подробности неинтересны.

Пипа Маленький гоняет по сектору компоненты, запрещенные Хартией. Груз доставляют Спаннеру на корабль в его отсутствие — в этот раз он контейнер не проверил. На приемке сказали — вскрыт. Часть груза наверняка пропала.

Спаннера пока отпустили, но кого-то назначат виноватым. Если контрабандисты не найдут козла отпущения среди своих, им станет Спаннер. Корабль конфисковали в качестве компенсации.

Мне это невыгодно.

Я пожимаю плечами:

— Сам понимаешь, нельзя запереть пилота, пока у него есть корабль. А у тебя ведь всё ещё есть корабль?

— Они сменили код, наверняка перепрошили систему доступа.

— И ты ничего не можешь с этим сделать?

Он безразлично пожимает плечами.

— Наверное, могу. Сам собирал, этими вот... — смотрит на собственные руки, вяло лежащие на столе.

— И? — подбадриваю его я.

— И что? На борту наверняка кого-то оставили, в док меня просто так не пустят...

— В док мы войдём. Если кто и есть внутри "Вигора" — это тоже решаемо. Мне нужно попасть на Себастион, и я готов помочь.

Он молчит, глядя в чашку, будто надеется увидеть там ответ.

— Ты пойми, — говорю я. — Сейчас им убивать тебя нет смысла — кораблю нужен пилот. Через несколько месяцев найдут тебе замену, кого-нибудь без претензий на владение. И тогда тебя упокоят в какой-нибудь канаве. А ещё через полгода корабль развалится — потому что на хорошего механика они тратиться не станут.

Он не отвечает. Только кивает, не поднимая глаз.

— Заново, — я начинаю выходить из себя. — Здесь тебе не жить. Если украдём корабль — прыгнем на Себастион, ты снова будешь сам себе хозяин. Скроешься, найдёшь место, где можно жить. Никто не станет тебя всерьёз искать — ты этого не стоишь.

Он поднимает голову и смотрит мне в глаза.

— Я — не стою. Принцип, авторитет — стоят. Никто не кидает Пипу и уходит. Найдут и выпотрошат, сделают примером.

Он криво ухмыляется:

— Не будет прыжков и стрельбы. Я герой другого жанра. Не трави душу.

Я встаю, застёгиваю куртку и бренчу монетами в кармане.

— Погоди, — говорит он, зашарив во внутреннем кармане. — Я тут кое-что для тебя захватил, думал... Посмотри потом, это вроде по твоей части — и протягивает мне криво сложенный лист бумаги.

Я беру листок, оставляю монеты на столе и выхожу.

Утренний ледок на лужах расстаял, тротуар подсыхает. На короткое время выглянуло солнце. И правда — весна.

Брожу по знакомым улицам без конкретной цели.

Если не Спаннер, то кто? Двадцать тысяч — все, что у меня есть. Прямых рейсов нет. Зафрахтовать корабль станет столько же, может, больше. Кто компенсирует мне эти затраты? Впрочем, Благодетель способен на многое.

На Сент-Грейв мы летали со Спаннером. Я подогнал ему выгодный груз ветеринарных препаратов — сам нашёл покупателя, практически построил всю сделку. В качестве платы я напросился с ним. "Погулять по горам пару дней". Понятно, как он на меня посмотрел, но согласился. Два прыжка от Ниворы — плевое дело.

Конечно, меня интересовали не горные пейзажи. Дело было в разговоре с Благодетелем — за две недели до вылета.

* * *

— Поищи там, — говорит Благодетель. Голос ровный, почти ленивый.

— Где?

— Аграрный мирок. Сент-Грейв. Тебе понравится. Пшеница, коровы, идиоты.

На экране лист бумаги с координатами. Мелькает архивный штамп: КЛАССИФИЦИРОВАНО. ЛОК-422.

— Когда-то там копали. Думали, найдут осмий. Нашли кое-что поинтереснее.

Уже стою, ищу карты.

— Ты же не просто... помогаешь? — пытаюсь узнать, где второе дно.

— Мир — цепочка сделок, — благодушно отвечает он. — Ты мне, я тебе.

Отключается.

Вечером я смотрю на старую топосъёмку. Кластеры шахт. Красные зоны. Ни слова в публичных архивах. Но Благодетель знает.

В заброшенной рудной шахте в системе Сент-Грейв — о самом существовании которой я бы не смог узнать самостоятельно — я нашёл остатки трех изящных арок. Чёрный камень, глифы из полированного психоактивного кварца — вейронга.

Одна из галерей обрушилась — крепи давно осыпались — погребая под слоем камней и грязи ржавые механизмы. Там, в самой глубине, среди сросшихся сталактитов я увидел кое-что ещё.

Предмет был похож на огромную, длиной с мое предплечье, личинку неведомого существа. Изогнутый, будто застывший в судороге, выточенный из белой, отполированной кости. Когда свет фонаря упал на него, тончайшие щели засветились тусклым перламутром. Я осторожно прикоснулся к нему и ощутил тихое, едва уловимое биение, отзывавшееся в кончиках пальцев. Силовой блок, еще живой. Как большинство образчиков технологий Второй расы он был одновременно красив и отвратителен — как священный реликварий, в котором хранится что-то ядовитое.

Я продолжал осмотр, пробираясь по тем участкам шахты, где ещё держались крепи. В боковом тупике обнаружился технологический отстойник — свалка старых машин. Груды искорёженного металла, сломанные детали, ржавые обломки механизмов. Среди ржавого хлама, в углу, я нашёл Ключ. Под обрушившейся балкой, в узкой щели. Увесистую букву из чужого алфавита, величиной с детскую голову. Золотая, фрагментированная поверхность, состоящая из крохотных золотых деталей — резных, изогнутых.

Фрагменты прилегали друг к другу без зазоров, но не были сцеплены, мягко и упруго подаваясь под нажатием. Я ухватился за один, потянул и конструкция с тихим звоном распалась на сотню золотых деталей. В моей руке оказался тонкий белый диск, составленный из узких концентрических колец. Издав тихий жужжащий звук, он шелохнулся, и я от неожиданности выронил его, но диск не упал. Кольца вздрогнули, завращались независимо друг от друга — и диск стал шаром, завис в воздухе. Я рефлекторно ударил по нему фонарем — словно сбивал осу. Шар упал, и кольца схлопнулись обратно в плоский диск.

Я всем телом ощутил, что нашел не артефакт, а проблему. Я не буду пытаться его продать. Никто из моих знакомых не сможет предложить и десятой доли его стоимости. И даже десятая доля дороже, чем стоит моя голова.Но я не отдам его Благодетелю. По крайней мере, не сейчас. Вначале я кое-что проверю.

Если это то, что я думаю.

Знал ли Благодетель, что я найду его здесь? Вздор - тогда он забрал бы его сам. Это слишком ценная вещь, чтобы доверить ее агенту, даже надежно сидящему на крючке.

Когда я планировал свою последнюю попытку к бегству - столь же тщетную, как предыдущие, я учел все, что мог. Нивора - тайник Старика. Мне нужны были деньги. Контакт Старика - Валтасар. Удаленность Ниворы от популярных маршрутов— и при этом близость к двум интересным мне системам. Записки Старика упоминали саркофаги на безатмосферном Глаксусе. И Антикуа — брошенный мир-мануфактура, где сохранились врата в Дрожащие Коридоры. Я собирался проверить их при случае.

Теперь у меня была причина навестить Антикуа.

* * *

Домой возвращаюсь медленно.Задерживаюсь у переходов, вглядываюсь в отражения витрин, словно они могут что-то подсказать. Мне нужно в узловую систему соседнего сектора. Это чертовски далеко. Прямого и дешевого маршрута точно нет. Меня начинает потряхивать.

Со Спаннером глухо. Надеяться не стоило, но я попытался. Не каждый способен бросить всё и рвануть вслепую.

Айронхед — вариант. У него есть выходы на портовых — подкидывал нам стыковочные коды, ставил в смену нужных техников. Но мы с ним не друзья. За такую услугу придётся платить, а я не вижу причин, по которым он не может меня кинуть. Кинуть и прикопать, чтобы я не портил ему репутацию.

Старьёвщик... Тоже сомнительно. Но он работает тоньше, его связи шире. Он ведь как-то разбрасывает свои товары по блошиным рынкам всего сектора. Особенно удачные вещицы Жака уходят за пределы системы через него. От Старьёвщика ко мне приходят «артефакты», сделанные где-то ещё. С ним я пару раз имел дело по-настоящему. Иногда через него шли не игрушки, а реальные вещи.

У кого-то из его людей точно есть корабль. Или нужный человек, который может подбросить. Или допуск на орбитальные доки.

Он, кажется, уважает сделки. Если сыграть правильно — не станет хитрить. В худшем случае просто откажет.

Дождь усиливается. Зато трамвай №77 от жилого сектора С до границы складской зоны ходит по графику.

Почти пустой вагон, дисплей с маршрутом мерцает каждые триста метров — ровно столько, чтобы успеть прочитать и снова забыть. Когда на экране всплывает "Сектор D-7", сквозь дождевые потёки на стекле проступают ряды складских построек.

Металлические ангары — ниссеновские бараки разных размеров и в разных стадиях поражённости ржавчиной, от серебристых до буро-оранжевых. Стандартные сборные конструкции с арочными крышами из рифленого железа, как перевёрнутые топливные цистерны. Между ними кое-где торчат потемневшие от дождя бетонные коробки, испещрённые белесыми пятнами лишайника.

Мертвый мир Антикуа выглядел похоже.Тот же индустриальный распад, та же ржавчина, пожирающая остов цивилизации. Только там не было этого вечного моросящего дождя. Был сухой, колкий ветер и серая пыль в каждой щели.

Я провел там три дня. Но на подготовку рейса ушло полгода. Не имея кучи денег сложно путешествовать по заброшенным мирам. А если не хочешь быть убитым и ограбленным при возвращении, задача становится вдвое сложнее.

Я не мог заплатить Спаннеру за рейс — слишком дорого. Но полгода копания в архивах принесли результат: над Антикуа был орбитальный док. Сборка и ремонт кораблей серии "Вигил" — близких родственников его "Вигора". Когда я показал ему отчёты, он согласился за пять минут. Запчасти решали всё.

Записки Старика указывали на старый промышленный узел Северного кластера — один из первых, построенных при колонизации. Плавильни, литейные цеха, подземные хранилища. Когда мануфактуру расширяли, этот участок оказался заброшен — слишком старый, слишком глубокий.

Пока Спаннер копался в орбитальном доке, я спустился в подвалы. И не нашёл ничего за два дня методичных поисков.

Утром третьего дня я возвращался по узкому коридору между цехами. Протискивался мимо проржавевшего путепрокладчика, оступился — и инстинктивно схватился за стену. Глифы вспыхнули, воздух передо мной дрогнул, завертелся мутным светом. Я дёрнулся назад, ударился о металл — и влетел в портал в позе ныряльщика, с вытянутыми вперед руками.

Мир перевернулся, и я жестко приземлился на каменные ступени, ударившись грудью и коленями. Вдохнул влажный, прохладный воздух, пахнущий землей и стоячей водой. Поднялся на ноги в зеленом полумраке.

Оглядевшись, увидел дрожащее мерцание лужицы портала у себя за спиной, а надо мной — далекий круг света, словно я смотрел со дна глубокого колодца. Древняя каменная лестница с изящными перилами полого поднималась, огибая стены. Все вокруг поглотила темная зелень — не мох, а что-то более сложное. Каждый побег, не длиннее пальца, завершался крохотной воронкой.

Кое-где теплились маленькие огоньки в нишах — древние светильники. После недолгого колебания я сделал несколько осторожных шагов вверх по ступеням. Из-под ног прыжками разбегались мелкие белесые создания, исчезая в зелени с тихим шорохом. Это место несомненно было забыто всеми много веков назад.

Конечно, я был испуган. Не уверен, что осознанно решился бы сунуться в Дрожащий Коридор. Но раз уж оказался здесь, стоит пройти вперёд — такого шанса больше не будет.

Поднимался медленно, всматриваясь в зелёный полумрак, прислушиваясь к каждому звуку. Ступени были скользкими от влаги. Перила покрыты той же зеленью — я старался их не касаться. Метров через пятьдесят лестница выровнялась, переходя в узкую площадку.

Здесь я и нашел его.

Скелет сидел, прислонившись спиной к стене, будто решил отдохнуть. Кости темные, полностью минерализовавшиеся за века. Одежда давно истлела, на земле валялись лишь покрытые патиной металлические пряжки. Поначалу я счёл останки человеческими. Но череп был слишком вытянутым, кости рук — слишком длинными. Существо Второй расы.

В окаменевших пальцах был зажат узкий металлический цилиндр длиной сантиметров тридцать. Зелёная патина покрывала его узорами, похожими на морозные разводы, но металл казался прочным.

Я осторожно отломил окаменевшие пальцы — они поддались с тихим хрустом — и забрал цилиндр. Испытывать судьбу не хотелось. Пора назад. Будет очень неудобно, если вход закроется и мне придется составить компанию этому скелету.

Странное место. Карманный мирок, забытый всеми.

Снова оказавшись в коридорах промышленного узла на Антикуа, я полез в карман за Ключом — хотелось взглянуть на виновника сюрприза. Ключ изменился. Теперь он был мертвым набором концентрических колец, тускло-серых, покрытых патиной. Попробовал сдвинуть одно — не поддается.

Что ж, это даже к лучшему. Мертвый ключ — сделка моего масштаба. Его можно безопасно продать.

Цилиндр был приятно тяжел, патина скрывала рельефные линии, похожие на абстрактный узор. Когда крышка с тихим шипением поддалась моим усилиям, я успел увидеть внутри нечто вроде пергаментного свитка, который коробился и рассыпался бурыми хлопьями у меня на глазах. Ожидаемо. Через секунду мне остался лишь прах и запах горечи. Эта штука пролежала здесь тысячи лет.

Я перевернул опустевший футляр, высыпая невесомые чешуйки себе под ноги — на сам цилиндр тоже найдутся покупатели ("почти неповрежденный свиткохранитель, вейронговая инкрустация утрачена"). И был вознагражден. Тихий стук — на каменный пол выпал и откатился белесый шарик. Я поднес его к носу и принюхался.

Подозреваю, эта находка удивила бы даже Благодетеля.

Белесый шарик согрелся в моей ладони. Я обернулся — портала не было.

Ключ умер. Врата — тоже. Меня передёрнуло.

* * *

Остановка тут больше похожа на насмешку — высокий щит с надписью D-7 посреди огромной лужи с масляными разводами. До конца рабочей смены не меньше часа, но признаков жизни немного. Одинокий погрузчик с грохотом тащит по асфальту оранжевый контейнер вдоль ряда беспилотных грузовиков с потухшими фарами, выстроившихся в очередь у ворот в промзону. Из-за забора доносится металлический скрежет и вялая ругань. Пара фигур в полинявших синих комбинезонах лениво движется к соседнему зданию, над карнизом которого висит патрульный серво-дрон с мутным глазом дохлой рыбы.

Вдалеке, за линией крыш, сквозь дождевую дымку пульсируют голубые вспышки статики — космопорт с вечно искрящими доковыми щитами.

Ну а мне вот сюда — складское здание, где половина отведена под офис с кривой надписью "Импорт-Экспорт Удача".

Ободранная белая дверь в стене. Сбоку матовый прямоугольник биометрического считывателя, но меня, понятное дело, в базе нет. Жмите на кнопку звонка и на вас посмотрят. Дверной ручки тоже нет. Палец ещё тянется к кнопке, но дверь со щелчком открывается сама и я проскальзываю внутрь.

Шум дождя, рычание погрузчика за спиной, треск статики вдалеке — и внезапная тишина. Дверь захлопывается, отсекая внешний мир.

За ней стоит человек в зеленом бронежилете, с небрежно опущенным помповым ружьём и татуировкой на шее — такую обычно делают не по доброй воле. Он просто говорит:

— Господин Марциан вас ждёт.

Вот как. Мой странный визитёр, не отметился ли он и здесь? Слишком много совпадений за два дня. Я забыл, что у Старьёвщика есть имя для официальных бумаг. Интересно, что у него на визитке — "археолог-любитель", или "менеджер по восстановлению объектов материальной культуры"? Он торгует прошлым — подлинным, фальшивым, не имеет значения.

Меня проводят по коридору, превращенному в лабиринт штабелями картонных коробок и пыльной офисной техники. Где-то гудит старый вентилятор, пахнет целлюлозной пылью. Прохожу двое дверей, миную склад с разобранной мебелью — и вот ещё одна дверь, со светлым прямоугольником вместо когда-то висевшей на ней таблички.

Комната, похожая на музейную кладовку. Полки с рядами сосудов древнего вида, шкафы с книгами, здоровенная птичья клетка почти с меня ростом — пустая. Стоящий на полу кулер с водой и бюст кого-то неузнаваемого, обвитый электрическим проводом. В углу искусственная пальма из дешевого зеленого пластика — грубо отлитые листья, толстый ствол с кольцевыми швами от формы. Даже среди всего этого хлама она выглядит нелепо.

А в центре — за впечатляющих размеров деревянным столом — сморщенный старик в туго застёгнутом жилете поверх белоснежной рубашки. Седые вихры торчат из-под нелепого берета, очки с линзами впечатляющей толщины превращают его глаза в две мутные лужи. Живая карикатура на антиквара.

— Виктор! Как удачно, что ты зашёл! — Он делает вид, что собирается встать. Слегка приподнимает плечи, будто сейчас поднимется.

Я понимаю намёк и подхожу сам. Протягиваю руку — он пожимает её сухими пальцами, не вставая, заставляя меня слегка наклониться над столом. Ритуальные телодвижения для подтверждения статуса.

— С чем пришёл?

Я аккуратно выкладываю на стол фигурки Аша, по отдельности завёрнутые в бумажные носовые платки. Старьёвщик отрывает взгляд от моего лица, его глаза скользят к здоровяку у двери, потом к птичьей клетке в углу, и наконец — к свёрткам.

— Не хватало мне проблем, — бормочет он, но машет рукой, отпуская телохранителя.

— Кофе? — вопросительно глядит на меня. Я отрицательно качаю головой, и он осторожно разворачивает салфетку. Скептически рассматривает фигурку, очень близко поднося её к глазам, и зажимает в кулаке, слабыми покачиваниями головы отбивая счёт. Через пять секунд открывает ладонь — кожа покрыта дрожащими перламутровыми разводами, которые медленно тают на свету. Ставит фигурку на стол и повторяет ту же процедуру со второй — но зажимает её в левой руке. Считает до пяти и любуется разводами на левой ладони.

— D416 и K092 перевёрнутая, — поясняю я.

— Угу, — меланхолично кивает Старьевщик и извлекает из ящика стола планшет. Мы знакомы несколько лет, но это не повод мне доверять. Я оглядываюсь по сторонам — второго кресла, конечно, не нахожу, и минут пять разглядываю пальму. Кому только могло прийти в голову сделать что-то, настолько непохожее на настоящее растение? Марциан тем временем ищет в своем каталоге названные позиции.

Наконец он складывает перед собой руки и снова смотрит на меня:

— По восемьсот за штуку.

— Полторы за D416 и две за перевёрнутую.

Он склоняет голову, поправляет очки.

— D416 — да. Покупателя на перевёрнутую найти труднее. Две за обе.

Я хмыкаю:

— Две пятьсот, и вопрос.

— Ах вот как, — усмехается он. — Две триста, и ответ.

Излагаю проблему: срочные дела, ничего уголовного, требуют моего присутствия на Себастионе.

Вопросов он не задаёт. Только слегка приподнимает бровь — и снова смотрит в планшет. Я знаю этот взгляд: он перебирает имена, маршруты, цены, риски. Всё, что можно взвесить за тридцать секунд тишины.

— Возможно, — наконец говорит он. — Но, несмотря на мою симпатию к тебе, это ощутимо дороже двух фигурок Аша. Почему не пошёл к Айронхеду?

— Он сторонник простых решений. Может просто взять деньги. Взять деньги и отправить меня в космос по частям, если так будет проще.

Старьевщик меланхолично кивает. Затем не глядя, открывает один из выдвижных ящиков — и достает длинный узкий свёрток, обёрнутый чёрной непрозрачной плёнкой.

— Возьми это. Около двух килограммов. Не роняй.

— Что внутри?

— Отнеси в "Железную Деву". Та кабинка, ты знаешь. Просто оставь там. Айронхед будет ждать.

Я смотрю на свёрток.

— И всё?

— Нет, — говорит он, подписывая бумажную квитанцию. — Это как бы "твой" чек на две триста. Отдашь Айронхеду — попадешь в графу "мои клиенты". Не билет, о плате за рейс будешь договариваться отдельно.

— А ты?

— Я с ним поговорю. Когда ты выйдешь, он уже будет в курсе.

Я кладу квитанцию в карман и забираю свёрток. Сделка выглядит неожиданно честной.

одходя к двери, спрашиваю:

— Ничего нового не слышно? Ты меня, будто ждал?

Старьёвщик не поднимает глаз от планшета, но пальцы его замирают над экраном.

— М-м, — он слегка кивает. — Иногда люди задают вопросы о старых знакомых. Общие вопросы. Я даю общие ответы.

Пауза. Я жду продолжения, но его нет.

— Понятно.

— Не заблудись, Виктор, — говорит он, вновь уткнувшись в планшет. — Был когда-нибудь в "Кривом маяке" на Себастионе? Недалеко от Центрального. Многие хвалят…

* * *

Айронхед за стойкой. Отлично, он мне нужен. Так и не нашлось повода спросить — это фамилия, или кличка. У него на виске аккуратная пластина черненого металла, вживленная в кожу там, где когда-то была кость. Скорее всего, кто-то промахнулся на полсантиметра влево. В пластине видны два крохотных порта, закрытые пластиковыми заглушками — возможно, для подключения к машинерии. Пилот? Впрочем, не мое дело.

Ттом за дальним столиком, мне как раз не нужен. Я бы предпочел, чтобы его тут сегодня не было. Ттом принадлежит к худшей разновидности моих клиентов, самой глупой и несчастной. Он купил подделку — и поверил в неё. А потом начал слышать голоса, видеть знаки, заговаривать с проводкой и предупреждать всех о приходе Тени. Теперь он заикающийся провидец в лохмотьях, обидчивый как ребёнок, навязчивый как мантра. Больше никого — народ начнет подходить позже.

Провожу пальцем по стойке, оставляя влажный след.

— Привет.

Айронхед поднимает глаза на секунду, кивает.

— Как оно?

— Дождь.

— Всегда дождь.

Он уже наливает. Две.

Выпиваю первую, подтягиваю к себе пепельницу, старательно игнорируя Ттома.

Не спеша выкуриваю сигарету, потом направляюсь в туалет, оставляю свёрток в правой кабинке с табличкой "Не работает". Аккуратно закрываю дверь, мою руки. Выхожу.

Возвращаюсь к стойке за второй рюмкой. Айронхед смотрит мельком — я обозначаю слабый кивок. Бармен неспешно двигается в подсобку, вытирая руки полотенцем. Возвращается через пару минут, кивает в ответ.

— В-в... — звучит у меня за спиной. Ох, ну почему именно сегодня… Я с вымученной приветливостью киваю Ттому: — Том, привет.

Айронхед плавно убирает пустую рюмку со стойки и заинтересованно смотрит в пустой экран информационной консоли.

Жду, пока Ттом осилит мое имя, благодарно киваю пересказу благих знамений, которые он выудил из ритма дождевых струй, рифмующихся со сварочными вспышками. Бренди в рюмке кончилось, терпение тоже на исходе.

— Том, извини, мне...

Тут он меня удивляет. Смотрит мне в глаза и говорит уверенным голосом здорового человека:

— Контейнер глушит сигнал и рвет непрерывность.

— Ага, — отзываюсь я иприкуриваю еще сигарету. Чепуха, как обычно. Но тон не его. Спокойный, чужой. Тревожный.

— Дверь, дверь увита мертвыми лозами. — Голос вроде бы и его, но не глаза. Обычно он выглядит радостным идиотом и, кажется, органически не способен смотреть собеседнику в глаза. А сейчас собранный, прямой. Лицо изменилось, словно мышцы вспомнили, какими были в прошлой жизни.

Ттом заплетает руки узлом, видимо, изображая мертвые лозы. Лицо его искажается.

— Гм, хорошо, Том.

Айронхед выразительно кашляет, со стуком ставит чистую пепельницу на стойку.

Ттом вздрагивает — будто кто-то выдернул вилку.

Лицо снова плывет, превращается в прежнюю безмятежную маску. Он хлопает меня по плечу — мягко, даже нежно — и топает к своему столику.

Мы с Айронхедом недоуменно смотрим друг на друга.

Киваю в сторону терминала на тяжелой треугольной подставке:

— Общегородская линия работает у тебя?

— Угу.

Мир у нас небогатый, но цивилизованный. Тыкаю в экран, чертыхаюсь, вытаскиваю из сумки карту транспортных узлов. Ну, хоть что-то. На самом деле, даже это большая удача. Почтово-грузовой транспорт "Барбус" класса "Ламия-III", рейс CTX-239, отправление: 04:20 местного времени. Пункт назначения: Лигатус, Селестарис, Себастион — с промежуточной остановкой на станции Сейнт-Вирелл. Капитан зарегистрирован: лицензия торгового судна, Гильдия № 7728-K. Только вряд ли они берут пассажиров.

— Айронхед, а Ламия-3, это вообще что?

— Хм. Контейнеровоз. После арагского конфликта их перепрофилировали — вбили пассажирский модуль на шесть капсул и один сортир.

Зачитываю ему номер рейса. Он усмехается уголком рта:

— Берут. Если знать, кого спросить.

Достаю из внутреннего кармана плотный бумажный прямоугольник, полученный от Старьевщика, и кладу на стойку.

— А ты знаешь, кого спросить?

Он быстро читает и убирает его в карман фартука. Разворачивает к себе консоль, набивает пару строк.

— Диспетчер на смене. Сейчас.

Отстукивает еще несколько строк, непрерывно увеличивая скорость набора, его толстые пальцы движутся с поразительной легкостью. Не отворачиваясь от экрана, бросает:

— Айди.

Вытаскиваю карту, протягиваю. Он вставляет в гнездо, вбивает что-то, щёлкает клавишами, снова набирает. Все-таки, бывший техник, теперь я уверен.

Диалог длится чуть больше минуты — он коротко отвечает, быстро пишет, читает, снова пишет. Потом — короткий кивок.

— Ты в списке. Через час — шаттл, восточный терминал.

Достает мою карту, кладет на стойку.

— Просто назовешь фамилию. Пять тысяч отдашь, когда поднимешься на борт.

Беру карту, киваю.

— Спасибо.

Он ничего не отвечает, смотрит в терминал, будто меня нет. Наверняка, не вспомнит даже, что я заходил.

Выхожу, прячусь под ржавым навесом остановки, где не горит ни одна лампа, и жду маршрутное такси.

Беспилотное, с массивным грузовым отсеком, все выступающие части затянуты армированной пленкой. Внутри — экран с застывшей рекламой "Курортных миров Валлоны", запах машинного масла и прокисшего пота. Дорога до космопорта — тридцать семь минут по прямой, под грохот разболтанных грузозахватов. Иногда машина вздрагивает, как от кашля, я хватаюсь за поручень.

Восточный терминал освещен ярким холодным светом — как в больнице. Дежурный в бюро регистрации на входе не задает вопросов, сверяет мое лицо с данными на карте и выдает знак допуска — тонкую пленку с инфоцепью, которую нужно приклеить на запястье. У входа в зал ожидания вижу женщину с выбритыми висками и нашивкой Гильдии. Называю свою фамилию, чтобы услышать:

— Плата вперед, вещи в капсулу, график на дисплее.

Пытаюсь поставить подпись на бланке стилусом, который не пишет — ей все равно.

Жду погрузки среди таких же, как я. Кто-то неподвижно стоит, обхватив себя руками, кто-то переминается с ноги на ногу, кто-то шепчет молитвы в рукав. Через стену слышен вой двигателей. Когда называют мой номер, встаю и иду за погрузчиком — мимо контейнеров с кодами, мимо охраны с дубинками. Все, я ушел.

Глава 3

Пассажирский модуль прямоугольный и узкий, на передней стене терминал, который безостановочно крутит инструкции по безопасности полетов. Голубые стены из пеноизола, свет идет из плоских панелей в потолке — неяркий, холодный. Герметичная шлюзовая дверь уже захлопнулась.

Шесть капсул для пассажиров, по три с каждой стороны. Каждая — выемка в стене с округлым ложементом под тело, серым ремнем через грудь и желтой опускающейся шторкой вместо дверцы.

Три уже заняты: кто-то лежит, обняв рюкзак, и стучит пальцем по стенке. Двое играют в карты. Не смотрят. Не здороваются. Видно, что они уже неделю в пути. Еще одна, похоже, тоже занята — желтая шторка опущена, из-за нее доносится мужской храп.

Выбираю дальнюю, слева от меня. Запихиваю в отсек для личных вещей куртку и сумку, прижимаюсь спиной к пластиковому ложементу.

Над головой вентиляционная решетка и монитор.

С момента старта мы становимся грузом. Изолированным, автономным, еще одним контейнером среди прочих. Шесть капсул. И шесть дней. Никаких контактов с экипажем, никакой связи, кроме технического текстового канала.

Первый день проходит в почти полном молчании. Минимальный обмен репликами у раздатчика пищевых концентратов и туалетной кабины. Гудение за стенами и слабая вибрация уже воспринимаются как тишина. Курить нельзя. Не хочу думать, не хочу быть. Листаю книгу забытого биолога — сектор Кестрис, никогда не слышал. И ему завидую.

"День 127. Кислотность воды поднялась до 2.1 по шкале Морана. Пришлось отступить к северному берегу. Но я видел её — серебристая, с метр высотой, трепещет над самой поверхностью болота. Завтра попробую подобраться ближе."

В предисловии сказано, что его действительно забыли на необитаемой планете. Чтобы не сойти с ума, он поставил себе задачу — искал квази-цаплю, о которой читал в отчетах. Месяц за месяцем бродил по ядовитым топям, записывал температуру, кислотность, направление ветра. Остался в живых, нашел свою квази-цаплю и был спасен через 11 месяцев.

Двое картежников оказываются старыми приятелями — Кесс и Нортон, операторы плазменных резаков. Летят на Себастион обновлять контракт, мечтают о лучшей доле. Говорят вполголоса, играют методично, без азарта. У Кесса на запястье шрам от ожога, у Нортона недостает мизинца на левой руке. Профессиональные метки гильдии на шее у обоих, заглушки нейро-интерфейса у основания черепа.

Врач представляется доктором Веймом. Худой, нервный, рюкзак не выпускает из рук даже во сне. Сейнт-Вирелл, объясняет он, когда я спрашиваю. Проблемы с персоналом станции.

— Пеллагра, — говорит он, поправляя очки. — Авитаминоз. Диарея, дерматит, деменция. Три "Д". Синтетический протеин не заменяет нормальной пищи, но администрация считает иначе.

Четвертый пассажир молчит. Просыпается, ест, читает толстую книжицу в черной обложке, снова засыпает. Короткая стрижка, мускулистые руки, шрам через бровь. Моторика военного. Охранник? Религиозный фанатик? Имени не называет.

Я представляюсь Виктором, клерком Администрации. Специалист по машинам памяти. На Себастионе у меня дядя, обещал место в Палате административных процедур.

По расписанию потолочные лампы отключаются, оставляя узкую полосу дежурного света вдоль пола. Храпят трое... нет, все четверо. Нет никакого смысла заново разбирать эти вопросы — зачем я Благодетелю, как он меня находит? Думал об этом сотни раз, не хочу ходить по кругу. Голова Береники и странный визитер — это новость. Намек Старьевщика. Это не мои дела.

Старик создал мою жизнь, определил, что я такое. Когда-то я думал, что он харизматичный старый контрабандист, удачливый торговец древностями, герой приключенческого романа. Тот образ рассыпался за год знакомства. Нового я так и не создал. Старик просто был. Никогда не знал его настоящего имени — он менял идентичности и настаивал, чтобы я всегда называл его именем из актуальных документов. Атанасий, Стефан, Элия Кардинс. Мои документы и имена менялись реже.

Вел ли он себя как человек, который знает, что его ищут? С какого-то момента — да, несомненно. При первом знакомстве я принял его за государственного чиновника. Он был вхож в кабинеты важных людей, пользовался определенным уважением. Его корабль "Кукушка" стоил кучу денег. Ему был нужен пилот, технические знания у меня имелись. А еще — никакой родни и проблем с законом. Первые причины, которые пришли в голову тогда. Были ли другие?

Достаточно квалифицирован, чтобы быть полезным. Недостаточно успешен, чтобы задавать вопросы.

Сирота из провинциального мира, провалившийся курсант. Исчезну завтра — через неделю никто не вспомнит, как меня звали. Удобно.

Засыпаю, сам того не замечая.

* * *

Снова за лобовым стеклом покачивается корма машины, идущей впереди. Массивная, приземистая, древний обелиск на огромных ребристых колесах. Широкий скругленный корпус цвета пыли. Боковые окна закрыты металлическими шторками, асимметричные антенны сенсоров медленно шевелятся. Наш караван уходит вглубь пустыни — туда, где из глины торчат ребра древнего мира. Пять машин, по числу кораблей. Высадиться на месте мы не могли: стоячие вихри, пылевые слои с оксидами металлов, артефактные зоны нестабильности.

Идем по разведанному маршруту. Команда Пританиса убила на это месяц.

Я знаю, что за спиной у меня два метра пустого пространства, шкафчики на стенах и инструменты. Дальше узкая дверь в объемистый кузов — четыре спальных места, стол, груда снаряжения. Там Брока из команды "Красного Епископа".

Но за моим креслом стоит не он. Волосы на затылке встают дыбом, мороз пробегает по шее. Я должен обернуться. Сейчас. Рывок.

Тихое шипение открывающейся гермодвери.

Открываю глаза.

Моя капсула ближайшая к терминалу, шлюзовая дверь — в противоположной стене, метрах в трех по диагонали. Я помню, она белая, с неглубокими ребрами жесткости, толщиной сантиметров тридцать. Сейчас я ее не вижу — она открыта, ушла в стену, и я вижу темноту шлюзовой камеры. И то, что выглядывает из нее, скупо подсвеченное снизу.

Большое, мохнатое, четвероногое, с маленькой головой. Смотрит на меня. На край проема медленно ложится конечность с тремя длинными пальцами.

Если бы в легких оставался воздух, я бы завопил. Ужас скручивает как удар тока, я ныряю головой под одеяло и костенею.

Нет ощущения времени, нет личного сознания. Только бесконечный леденящий ужас.

* * *

Треск костра, пляшущие языки пламени. Мы развели огонь, так веселее. У нас здесь настоящий пиратский лагерь — ребята собрались у шаттла "Осторожного" - тоже жгут костры, их голоса слышны и здесь. Пять кораблей. "Осторожный" Пританиса пришел сюда первым, как и договаривались. Сел в сотне километров к югу, недалеко от поселения. Нанял колесные транспорты "охотников за пылью" — собирателей лома в мертвых городах и выдвинулся сюда. "Пьяная Дева" и "Туз Пик" — самые крупные из наших кораблей, остались на орбите, спустив команду шаттлами. Здесь сели "Красный Епископ" и наша "Кукушка".

Ждем шестой корабль уже три дня. Только Старик знает, чей. Он тут за главного и явно знает больше, чем говорит. Путь разведан, вешки расставлены, но нам нужны те, кого мы ждем на орбите.

Сейчас он стоит над огнем, так, что мне снизу не видно его лица и словно читает лекцию:

"Жемчужина Безмозглых Ангелов — старая легенда. Вейронговая капсула, покрытая симбиотическим перламутром. Материальный якорь нематериальной сущности — образы красивые, суть туманная.

Говорят, они водятся в Дрожащих Коридорах — полупрозрачные штуки размером с кулак, что-то среднее между медузой и глубоководным рачком. Сгустки пси-энергии, проходят сквозь твёрдые предметы.

Когда "тощие" выносят их в наш мир, вейронговое ядро выворачивается наизнанку..."

Слышу хлопок двери туалетной кабины и вялую ругань. Открываю глаза. "Охранник" сцепился с Кессом, прижал его к стене, держа за рубашку обеими руками — их лица в нескольких сантиметрах друг от друга. Нортон пытается зайти сбоку, но "охранник" его игнорирует.

— О-че-редь, — говорит он спокойно. — Понятно?

Кесс кивает, "охранник" отпускает его. Операторы пятятся, Кесс заправляет помятую рубашку.

— Еще встретимся, — шипит он.

— Конечно встретимся, — равнодушно отвечает "охранник". — До Себастиона еще пять дней.

Трясу головой, окончательно просыпаясь. Сон был настолько реальным, что я машинально смотрю на противоположную стену. Шлюзовая дверь закрыта, как и должно быть. Белая, с неглубокими ребрами жесткости. Синий логотип корабля — "Барбус" и силуэт полосатой рыбки. Она не может открыться — мы в изолированном модуле, команда корабля до нас не доберется, пока не встанем в док на Сейнт-Вирелл.

Поднимаюсь на ватных ногах, бреду к умывальнику. Включаю воду, плещу себе в лицо. В зеркале отражается растерянное лицо — будто я увидел призрака.

А может, и увидел.

Смотрю на свое отражение и вспоминаю другой разговор со Стариком. Этот я помню отчетливо — мы сидели в рубке "Кукушки", Старик чинил навигационный блок, а я подавал инструменты.

— Блестит, как жемчужина, — говорил он, не отрываясь от работы. — А если понюхать — как током прошибает. Как-то они меняют воздух вокруг себя. Их называют Безмозглыми, потому что личного сознания у них нет. Не любят света, но он не причиняет им вреда. Боятся человеческой крови и дерьма. Если хочешь стабилизировать Жемчужину, запереть Ангела в ней — нанеси на нее каплю крови. Ну или... — он усмехнулся. — На рентгене они, кстати, не видны.

Этот разговор я никогда не забывал. А вот целую экспедицию — забыл начисто.

Вытираю лицо полотенцем. Матовая капля, которую я проглотил сутки назад. Неужели она так действует? Возвращает воспоминания или заставляет галлюцинировать?

А может, и то и другое одновременно. Чувствую льдинку в солнечном сплетении. Больше похоже на гастрит, чем на обретение божественности. Нетерпеливый стук в дверь. Выхожу.

Сон с кабиной транспортера преследовал меня годами. Сейчас я это помню. Но это не просто сон — воспоминание. Все детали проклюнулись из моей памяти. Экспедиция. Коллекционеры. Пять капитанов. Больше десяти лет назад, еще при жизни Старика.

Как я мог забыть такое? Кого мы ждали? Чем все кончилось?

Что еще я забыл?

Врач читает что-то с планшета, морщится. Картежников теперь трое — здоровяк присоединился к операторам и сосредоточенно тасует колоду. Вот что значит — сломать лед.

Листаю книгу, читаю про сложные структуры из листовых пластин — квази-цапли сооружают из них гнезда, висящие над водой. Рассматриваю не очень умелые рисунки автора.

Харизматичный авантюрист? Нет. Харизмы не было — были наведенные состояния. Старик мог подавлять, с легкостью транслировать эмоции. Но в нем самом не было искры. Самые поразительные вещи во Вселенной были для него мусором, в лучшем случае — товаром. Он сам оставался равнодушным, словно заранее знал: среди наших находок нет ничего, что было бы ему по-настоящему нужно.

Та экспедиция — самая крупная операция в моей жизни. Пять кораблей. Старик собрал еще четверых капитанов со схожими интересами. Трое с военным опытом. Все четверо так или иначе занимались ксенотехом. Экипажи малочисленны, но дисциплинированны.

Он пообещал им что-то очень ценное, это понятно. Но зачем потребовалось собирать такую большую группу?

Такой флот тяжело провести незамеченными, почти невозможно организовать высадку, не вызвав интереса планетарных властей, офицеров полицейских операций сектора. Он регулярно выставлял меня из рубки "Кукушки", когда вел переговоры по дальней связи с контролерами грузовых коридоров. На Тессаре к нему обращались "советник".

Двойная игра? Какая-то сложная операция под прикрытием?

Ведомственная археологическая служба? Никогда не слышал о подобном.

Надо было взять с собой флягу — нас все равно не обыскивали при посадке. Курить хочется страшно. Полощу рот холодной водой, грызу ноготь, пытаюсь постичь правила карточной игры в Триумвират. "Охранника" зовут Лорген и он — сюрприз — офицер охранной компании "Эгида Паллады".

Засыпать боюсь. Та штука в дверном проеме — ее вид вскрыл нервную систему как консервный нож. Никогда не видел ничего страшнее. И, честно говоря, не уверен, что хочу вспоминать что-то еще.

Дежурный свет, мерное гудение.

* * *

Мы все собрались под пятнистым тентом, вокруг импровизированного стола из двух сдвинутых контейнеров. От "Осторожного" — Пританис, "Красный Епископ" представляет Бартон, от "Кукушки" Старик, сейчас он Кардинс. За "Пьяную Деву" — Блэквуд. Единственная женщина среди нас — капитан Харпер, "Туз Пик".

Ветер треплет края распечаток и схем. Напряжение растет, ругань утихла, сейчас кто-нибудь сорвется. Мы ждем четвертый день. Пританис требует отправляться немедленно — все давно готово. Старик настаивает, что необходимо ждать "Хрустальный Дом", потому что только тогда "откроется путь". Говорит про активную зону нестабильности — без команды "Хрустального Дома" мы не получим то, за чем пришли.

— Мы не дойдем до Библиотеки!

Мелодичный звон лежащего на столе коммуникатора разбивает напряжение как молоток стекло. Навигатор "Пьяной Девы" докладывает о возмущениях в пространстве. Приближается корабль.

Никто не двигается. Пританис сжимает челюсти — я слышу, как скрипят зубы. Бартон уставился в стол, Харпер медленно выпрямляется в кресле. Только Старик выглядит довольным, но даже он не может скрыть напряжения — пальцы постукивают по краю стола.

— Хрустальный Дом, — говорит он и берет коммуникатор.

Треск помех, потом голос навигатора — взволнованный, с трудом подбирающий слова:

— Это... это не корабль. Объект кристаллизуется прямо в пространстве. До сорока километров в длину. Световые эманации. Геометрия... я не могу описать геометрию. Световые столбы...

Тишина под тентом становится звенящей. Пританис первым находит голос:

— Параллели? Ты сговорился с Второй расой?

— Нет, — отвечает Старик, не отрывая взгляда от экрана. — Не "тощие".

Харпер резко поднимается, опрокидывая стул:

— Что значит "не тощие"? Существуют только две живые расы!

Бартон медленно поднимает голову:

— Кто они, Кардинс?

Старик наконец смотрит на нас. В его глазах я вижу что-то новое — не триумф, не довольство. Почти благоговение.

— Те, кто построил Библиотеку.

С неба опускается Луч. Световой столб, в котором искрится и танцует что-то неописуемое — кристаллизуется хрустальная штука невыразимой геометрии, выбрасывающая в пространство прозрачные нити. Огромная, но словно находящаяся в невообразимой дали. Невозможно описать ни форму, ни размеры. Оно дрожит и звенит фантастической мощью — я вижу, как из ушей Бартона текут струйки крови, как Харпер медленно падает, прижав ладони к вискам.

И вдруг все обрывается. Луч гаснет, звон смолкает. В сотне метров от лагеря стоит кристаллическая конструкция — около ста метров в поперечнике, сто пятьдесят в высоту. Хрустальный Дом. Материальный, осязаемый, почти обыденный после того кошмара света и звука.

Коммуникатор снова хрипит голосом с орбиты:

- Оно исчезло! Прошло насквозь, капитан! Я ничего не наблюдаю...

Старик щелкает кнопкой и хрипло произносит:

- Все в порядке. Они здесь.

Харпер по-прежнему лежит без сознания, Бартон медленно поднимается с колен. Пританис сует руку за пазуху...

— Без глупостей, — рявкает Старик, хватая его за локоть.

Хрустальный Дом начинает пульсировать. Сначала едва заметно, потом ярче, ярче — словно гигантское сердце. Грани переливаются, внутри что-то движется, проплывают тени. Свет концентрируется у основания, образуя молочно-белое пятно на земле. Пятно расширяется.

Из Дома доносится звук — не звук, а что-то более глубокое. Вибрация, которую чувствуешь костями. Белое пятно обретает законченную форму и я открываю глаза.

Прямо передо мной, перед моей постелью, склонившись над моим лицом, стоит четвероногое существо из прошлого кошмара. Огромное, неправильное. Четвероногое, но неправильно четвероногое — передние конечности гораздо короче задних. Мохнатое, темное, нависает надо мной, как гигантский паук.

Не могу кричать. Вижу черные шарики глаз и умираю.

* * *

Я не могу встать с постели. Похоже, у меня отнялись ноги. Пытаюсь пошевелить пальцами — ничего. Колени не сгибаются. Паника начинает подниматься из живота к горлу, но я заставляю себя дышать медленно. Это временно. Должно быть временно. Жемчужина. Проклятая жемчужина делает что-то с моим мозгом.

Мои спутники пока ничего не замечают — умываются, завтракают, обмениваются шутками.

Хорошо, что у нас есть доктор Вейм. Он знает много сложных слов, которыми может прикрыть непонимание происходящего. Подзываю его и вполголоса описываю свое состояние. Вейм спрашивает, не принимал ли я наркотики. В последнее время — нет, доктор. Только зародыш божественной жизни. Конечно, я отвечаю отрицательно.

Вейм извлекает из рюкзака свое сокровище — компактный сканер. Водит им вдоль моих ног, позвоночника. Хмурится, глядя на показания. Потом проверяет рефлексы, что-то записывает в планшет.

— Функциональная параплегия, — произносит он наконец. — Нарушение проводимости по двигательным путям спинного мозга. Чаще всего психосоматической природы. — Он убирает инструменты. — В восьмидесяти процентах случаев проходит самостоятельно.

— А в остальных двадцати?

— Остальные двадцать процентов — это когда пациент что-то недоговаривает, — отвечает Вейм, пристально глядя на меня. — Мы закупорены в консервной банке и мои возможности ограничены.

Хлопает в ладоши, привлекая общее внимание, и объявляет:

- Господа! У нас небольшая проблема.

Быстро объясняет ситуацию — кому-то придется помочь мне с базовыми потребностями. Операторы переглядываются. Понятно. У нас тут не больничная палата. Никому не хочется таскать взрослого мужчину в туалет.

— Два дня, максимум три, — добавляет Вейм. — На Сейнт-Вирелл я смогу провести полную диагностику.

Молчание затягивается. Кесс что-то бормочет про больную спину. Нортон кашляет.

— Я помогу, — неожиданно говорит Лорген. — У меня есть опыт.

Все оборачиваются к нему. Он пожимает плечами:

— Работал санитаром в военном госпитале. Ничего сложного.

* * *

Лежу и вспоминаю. Старик неохотно говорил о многих вещах. Жемчужина была исключением — ее он буквально воспевал. Не забывая добавлять, что это только легенда.

"Живой организм, — говорил он. — Симбионт. Существует одновременно здесь и... там. В гиперпространстве, в реальном пространстве — везде сразу. "Тощие" называют их мостами между мирами."

Я хотел спросить, зачем кому-то нужен такой мост, но он продолжал:

— Их носят внутри. Годами. Некоторые так и живут — с чужой жизнью в своем теле. Некоторые меняются. Становятся чем-то другим.

— А зачем? — спросил я.

Он посмотрел на меня долгим взглядом:

— Потому что иногда нужен выход. Из тела. Из пространства. Из себя самого.

— А если она... проснется?

— Тогда ты умрешь. Или родишься заново. В зависимости от того, чего ты хочешь.

Теперь я вспомнил. Пританис выстрелил в чужого и Старик его убил. Мы не поняли как — мелькнул голубой блик, и тот упал с разрезанным горлом. Руки Старика остались пусты. Он сделал шаг вперед и склонил голову в поклоне. Перед тем, кто вышел из Хрустального Дома.

Только я по-прежнему не помню, кто это был.

В училище нам говорили — в Галактике существуют две разумные расы. Люди и параллели, Вторая раса. Технологический уровень наших цивилизаций примерно сопоставим. Иногда всплывают слухи о пограничных конфликтах, которые неизменно опровергаются впоследствии.

Конечно, в каждом баре можно найти собутыльника, который расскажет, что мы с ними воюем, и он лично командовал боевым флотом. Можно встретить и человека, утверждающего что "тощие" нас давно завоевали и Администрация — только прикрытие. Хотя такой уклон разговора дело опасное. Но я никогда не слышал о третьей расе.

Да, мы знаем об останках великого множества мертвых цивилизаций. Мы ими даже торгуем. Но они мертвы давно и бесповоротно. Среди тех, кто имеет дело с ксенотехом, ходит легенда о Фабрикаторах, "тех, кто ушел". Творцах Дрожащих Коридоров, с которыми пытается взаимодействовать Вторая раса. Как бы то ни было — кто ушел, того нет.

Вейм подходит к моей постели, протягивая стандартную бледно-желтую капсулу с лекарством.

— Седатив. Не совсем то, что нужно при функциональной параплегии, но поможет расслабиться.

Я смотрю на капсулу.

— А главное, — продолжает доктор тише, — даст мозгу передышку. Судя по тому, что я наблюдаю, твоя нервная система работает в аварийном режиме.

Он присаживается на край постели:

— Ты что-то принимал. Не отрицай. Зрачки, мышечный тонус, реакция на стимулы — все говорит о нейрохимическом дисбалансе.

— Это пройдет?

— Если дать системе время на восстановление. — Вейм кладет капсулу мне на ладонь.

Кидаю капсулу в рот и запиваю водой из пластикового стаканчика.

Сонливость наваливается медленно, словно теплая волна. Мышцы расслабляются. Даже мысли становятся вязкими, неторопливыми.

И тут я это чувствую.

В солнечном сплетении тает ледяное крошево. Мятный холодок растекается вверх, к ребрам, к плечам. Это нечто живое. Разворачивающееся, бьющееся.

Релаксант делает ощущения острее. Я чувствую, как оно прорастает во мне. Холод и огонь одновременно — жгучий лед под лопатками. Словно начинают расти крылья. Или вторая пара рук. Что-то чужое и древнее распускается в моем теле, тянется от позвоночника к плечевому поясу.

Оно просыпается.

Хочу крикнуть Вейму, но губы не слушаются. Препарат берет свое. Сознание скользит вниз, в темноту, а в груди продолжает разворачиваться что-то огромное и невозможное.

* * *

Теперь я вижу того, кто вышел из Хрустального Дома, и меня бьет судорога отвращения и ужаса. Та самая тварь, что являлась мне в кошмарах, выходит из молочного сияния и приближается к нам. Передвигается на четырех тонких ногах — передние гораздо короче задних — и движется рывками, словно разорванная последовательность кадров. Появляется, исчезает на долю секунды и возникает с легким смещением позы. У него моторика человека, идущего на четвереньках. Ощущение неправильности происходящего вызывает тошноту.

В ярком солнечном свете вижу — то, что казалось шерстью, скорее бурый мох, которым поросло тело твари. Узкая, вытянутая вперед челюсть, бессмысленные черные шарики близко посаженных глаз, устрашающей величины зубы. Это не чужой — чудовище из сказки. Очень мрачной сказки.

— Что это за штука? — шепчет Блэквуд.

— Фольклористы, изучающие легенды сектора, знают их как сказочных зверей земри, — отвечает Старик, не в силах оторвать глаз от проклятой твари.

— Он поедет с нами. — Повысив голос, он добавляет: — По машинам! Экспедиция начинается! Брока — ты тоже с нами, забирайся в кузов.

Бартон, склонившийся над капитаном Харпер, разгибается:

— Кардинс, она по-прежнему без сознания. Может быть, нам...

Старик перебивает, не давая договорить:

— Мы все заключили сделку, разве не так? Грузи ее в последнюю машину. Времени мало!

Снова за лобовым стеклом покачивается корма машины, идущей впереди. Массивная, приземистая, древний обелиск на огромных ребристых колесах. Широкий скругленный корпус цвета пыли, боковые окна закрыты металлическими шторками, асимметричные антенны сенсоров медленно шевелятся. Наш караван уходит вглубь пустыни — туда, где из глины торчат ребра древнего мира. Рыжая глина сменяется красной. Изогнутые белесые колонны поднимаются на десятки метров ввысь, как ребра. Пять машин по числу кораблей.

За рулем, слева от меня сидит Старик — молчаливый, с руками на руле, глаза скрыты темными очками. Не говорит ни слова, только иногда подправляет курс. Машина покачивается на неровностях, двигатель гудит ровно и монотонно.

Воздух в кабине — как стоячая вода. Мутный свет и неподвижность. За моим креслом два метра пустого пространства, шкафчики на стенах, инструменты. Дальше узкая дверь в объемистый кузов, где сидит Брока из команды "Красного Епископа".

Но сейчас за моим креслом стоит не Брока.

Знаю это, не оборачиваясь. Волосы на затылке встают дыбом, мороз пробегает по шее. Земри. Сказочный зверь с черными шариками глаз и мохнатым телом. Он неподвижно стоит позади и смотрит в затылок. От него пахнет пылью, как от старого ковра.

Двенадцать лет этот кошмар снился мне каждую ночь. Двенадцать лет я просыпался в холодном поту, забывая детали, но помня ужас. Теперь понимаю — это была не фантазия. Это была память. Заблокированная, искаженная, но память.

Старик поворачивает голову и смотрит на меня. Из-под темных очков не видно глаз, только отражение пустыни. Губы шевелятся:

— Через час сменишь меня.

Я киваю. Не могу говорить. Горло сдавлено страхом.

Едем больше пяти часов. Медленно, отслеживая вешки — белые шесты с мигающим огоньком сверху. Наш путь идет с незначительным уклоном, мне кажется, что мы описываем спираль, постепенно опускаясь в огромную котловину.

Иногда существо за моим креслом издает всасывающий звук и Старик командует остановку. Я подаю ему контейнер, и он выпускает Планетарий.

Десять... одиннадцать... нет, снова десять.

Сфероиды — гематит, кварц, может быть что-то органическое — вращаются по сложным траекториям в пустоте, не опираясь ни на что.

Цвет — лиловый, с ядовитыми переливами.

У каждой орбиты — своя логика, но весь узел пляшет вокруг точки, которой нет. Центра, который движется, скользит, как если бы вселенная пыталась вспомнить, где находится её середина.

Смотрю — и морская болезнь подступает.

Старик водит пальцем в воздухе, словно дирижирует этим странным танцем. Сфероиды реагируют — траектории слегка меняются.

Закончив, возвращает контейнер мне. Они звенят внутри едва слышно, будто вибрируют не в своем вместилище, а во мне. Мы продолжаем путь между изогнутыми колоннами, которые встречаются все чаще. Цвет неба постепенно меняется, в нем появляются лиловые облака, которые постепенно сливаются в сплошную поверхность, скрывающую солнце. Темнеет.

На горизонте возникает серое пятно. Постепенно оно превращается в каменный купол. Я пытаюсь сфокусировать на нем взгляд, но глаза скользят. Словно слепое пятно — знаешь, там что-то есть, но не можешь толком увидеть. Каждый раз, когда пытаюсь рассмотреть детали, они ускользают. Горизонт изгибается — мы словно на дне огромной чаши.

— Патос. Дно, — торжественно говорит Старик. И объявляет в переговорное устройство:

— Всем машинам. Узловая точка, выходим.

Харпер пришла в себя, она бледна, но держится на ногах. В сторону земри она смотреть явно избегает. Двое из ее команды держатся поблизости. Бартон напряженно наблюдает, как его люди с усилием выволакивают из машины тяжелый плоский ящик. Блэквуд бросает взгляд на небо и его ощутимо ведет в сторону от приступа головокружения. Он трясет головой и нетерпеливо спрашивает:

— Что дальше, Кардинс? Это и есть твоя Библиотека?

Бартон кивает, разглядывая купол:

— Значит, легенды правдивы. — В его голосе слышится облегчение.

Коммуникатор в руке Блэквуда издает медный звон и мы слышим встревоженный голос навигатора:

— Говорит "Пьяная Дева". Сигнатуры множественных выходов из гиперпространства, идут прямо на нас. Боевой строй?

Пауза, треск помех... Тот же голос, срывающийся на крик:

— Торпеды! Не успеваем! Блэквуд, это все ты, чертов кретин, наслушавшийся сказок!"Туз Пик" не отвечает! Прямое попадание! "Туз Пик" сбит!

Харпер издает нечеловеческий вопль, выхватывает у Бартона коммуникатор:

— "Туз Пик"! "Туз Пик", отвечайте! — Ее голос срывается. — Мой корабль...

Небо над нами вспыхивает. Земля содрогается.

Я вижу как Старик складывает руки на груди и поднимает голову.

Мир сходит с ума, взрывается белым светом и ревущим огнем. Орбитальная бомбардировка.

И в этот момент — за мгновение до того, как стена огня накрывает все — Старик и земри исчезают. Как будто их никогда здесь не было.

Просыпаюсь. Седатив доктора Вейма выветрился полностью, оставив только кислый привкус во рту и легкое головокружение. Потом я замечаю, что сижу, что колени сгибаются по моему желанию и ноги снова послушны. Шевелю пальцами ног, улыбаясь как идиот. Паралич отступил.

— Ого! — говорит Вейм, подходя ко мне с диагностическим сканером. Его лицо выражает профессиональное удовлетворение. — Смотрю, у нас хорошие новости. Правильно подобранный препарат творит чудеса.

— Значит, больше никаких неудобств, — констатирует Лорген. — Хорошо.

Встаю. Ноги держат уверенно, хотя в мышцах чувствуется слабость. Иду к санитарному блоку — и пассажиры "Барбуса" следят за каждым моим шагом. Словно боятся, что рухну на пол или забьюсь в конвульсиях. Неудобно получилось.

В зеркале над умывальником вижу бледное лицо с запавшими глазами. В груди больше не ощущается чужеродного движения. Жемчужина затихла. Растворилась. Или... интегрировалась.

Врач становится разговорчивее, рассказывает про Сейнт-Вирелл. Руднодобывающая станция, тысяча человек персонала, замкнутый цикл снабжения. Белковая паста из переработанных отходов, витаминные добавки по минимуму. Экономия.

— Сначала кожа шелушится, — говорит он. — Симметричные дерматиты. Потом начинается понос. А в конце... — Он стучит пальцем по виску. — Разум плывет. Апатия, вспышки ярости.

Картежники кивают. Видели, наверное.

Память о прошлой ночи четкая, как выгравированная на металле. Серый купол на дне мира. Орбитальная бомбардировка. Мы все погибли. Конец.

Беда в том, что у меня есть еще одно воспоминание. Я помню, что было ПОСЛЕ орбитального удара. Мы со Стариком сидим в рубке "Кукушки". Планета под нами распухает огненным шаром — термоядерные заряды превращают поверхность в стеклянную пустыню.

Моргаю. Я сижу в пилотском кресле. Фокусирую взгляд на приборной панели. Корабль висит в верхних слоях атмосферы. Смотрю на руки - они в крови.

— Что...?

— Потом объясню! — Старик указывает на тактический экран. В трехстах километрах от нас медленно поворачивается вскрытый остов "Пьяной Девы" — корпус разорван пополам, из пробоин тянутся шлейфы замерзающего воздуха и мелких обломков. Рубка отсутствует. Пылевое облако, подсвечиваемое изнутри вспышками взрывов - то, что осталось от "Туза Пик". — У нас минут пять, не больше. Уводи нас отсюда!

Руки двигаются автоматически. Мышечная память. Перевожу двигатели в режим полной тяги, разворачиваю корабль носом к звездам. Пальцы порхают по консоли, вводя координаты прыжка.

— Точка Мандевиля - сорок секунд, — докладываю сам себе.

Старик смотрит на планету внизу. Огненный ад там, где мы стояли несколько минут назад.

— Тридцать секунд до прыжка.

На тактическом экране появляются маркеры боевых кораблей. Эсминец класса "Меч" — дистанция огня две тысячи километров. Два фрегата — восемьсот. Красные пиктограммы сближаются.

— Двадцать секунд.

"Кукушка" исчезает из реального пространства.

Сейчас, на "Барбусе", я откидываюсь назад в своей капсуле и закрываю глаза. Пытаюсь понять: что было реальностью? Взрывы, которые убили всех? Или побег на "Кукушке"?

Или и то, и другое одновременно?

Попутчики оживленно обсуждают прибытие на станцию — по их расчетам, мы придем к вечеру по корабельному времени. Доктор Вейм в очередной раз перебирает содержимое своего рюкзака.

— Завтра я вас покину, — говорит он мне. — Но думаю, все будет в порядке. Организм восстановился быстрее, чем я ожидал.

Кесс и Нортон уже не играют в карты. Их возбуждение от скорого прибытия заразительно — даже в этом металлическом гробу чувствуется предвкушение свободы. Теснота осточертела всем. Обсуждают, смогут ли размять ноги и прогуляться по станции. Можно ли раздобыть самогон и рискнет ли кто связываться с транзитными пассажирами. Лорген открывает глаза, слушает, снова закрывает. Наконец, не выдержав, включается в дискуссию. У него свои представления о дозволенном и недозволенном.

Время тянется, как сироп. Наконец, коммуникационная панель звенит и произносит сообщение от капитана, дублируя его текстом на экране:

— Приготовиться к стыковке через тридцать минут. Пассажирский модуль будет состыкован с доком-семь станции Сейнт-Вирелл в восемнадцать сорок по станционному времени. Стоянка продлится двадцать два стандартных часа до шестнадцати сорок завтрашнего дня. После завершения стыковочных процедур пассажирский модуль будет разгерметизирован. Всем желающим будет разрешено покинуть судно через переходный тоннель станции.

Все переглядываются, невольно улыбаясь. Я смотрю на часы на коммуникационной панели и тянусь за книгой. Возможно, на станции можно будет покурить.

Тогда, на борту "Кукушки" Старик сказал мне, что разумных рас множество, но только еще одна воспринимает время и пространство так же, как люди. Все прочие передвигаются свободно, не ограниченные линейностью восприятия. Старик назвал эту особенность людей и тощих Повреждением, результатом Перелома. Оно заперло людей и "тощих" в тюрьму. Тем не менее с нами, слепыми инвалидами, можно торговать и заключать сделки.

— Но космос... — я ошарашенно обвожу взглядом рубку "Кукушки".

— Нет никакого космоса, — Старик показывает на обзорный экран, заполненный сиреневыми разводами.

Глава 4

Бейдж транзитного пассажира болтается на шее, слишком короткая лента цепляется за воротник куртки. Пластиковая карточка с магнитной полосой и сроком действия — двадцать один час.

Стою перед рекламным плакатом в доке-семь и разглядываю станцию в разрезе. Огромный планетоид, весь изъеденный тоннелями и шахтами. Сейнт-Вирелл сидит на нем как металлический спрут — щупальца рабочих переходов и грузовых артерий опутывают каменное тело. Внутри силуэта планетоида значки жилых модулей, складов, промышленных комплексов. На поверхности торчат посадочные площадки и контрольные башни.

Схема помещений занимает половину плаката. Цветная разметка: зеленый — жилой сектор, красный — промышленный, желтый — коммерческий, синий — административный. Серый лишен комментариев — скорее всего, зона ограниченного доступа.

Кесс и Нортон уже скрылись в коридоре, ведущем к коммерческому сектору. Искать выпивку. Лорген направился в противоположную сторону — к службе безопасности станции. Уж не знаю, о чем он собирается говорить с коллегами. Трудно представить его за дружеской беседой и свежими сплетнями. Доктор Вейм исчез первым, едва мы вышли из переходного тоннеля. Его встретила женщина с планшетом в руках и увела к лифтам.

Теперь я, наконец-то, один.

Достаю из кармана мятую пачку сигарет. Пятый день без никотина. На "Барбусе" курить запрещено. Но здесь должны быть места для курения. На станции живет тысяча человек, некоторые из них должны быть нормальными людьми.

Изучаю схему внимательнее. Коммерческий сектор — уровень три, секции от С-15 до С-23. Там должны быть бары, кафе, может, даже курительные комнаты. Жилой сектор тоже сойдет — наверняка есть общественные зоны.

Двадцать один час свободного времени. Достаточно, чтобы размять ноги, выкурить сигарету, найти что-нибудь покрепче воды. Чисто физиологические потребности — тело требует своего после четырех дней в металлической банке.

Поворачиваюсь к указателям. Коммерческий сектор — лифт четыре, затем переход по галерее Б. Расстояние — восемьсот метров.

Иду по коридору, прислушиваясь к звукам станции. Гудение вентиляции, отдаленный стук механизмов, голоса людей. Переработанный воздух пахнет средством для дезинфекции.

На стенах — объявления, инструкции, предупреждения. "Курение разрешено только в специально отведенных местах". "Распитие алкогольных напитков в общественных зонах влечет административную ответственность". "При обнаружении подозрительных предметов немедленно обращайтесь в службу безопасности".

Лифтдвигается с ощутимым ускорением, с шипящим звуком. Внутри воняет дешевыми сладкими духами. На стенах — та же реклама, что и в доке. Сейнт-Вирелл предлагает "полный спектр услуг для транзитных пассажиров". Размещение, питание, развлечения, медицинская помощь.

Развлечения. Интересно, что они имеют в виду.

Коммерческий сектор на третьем уровне — широкая галерея с витринами по обеим сторонам. Магазины, кафе, бар с оригинальным названием "Бар", небольшая гостиница, еще один бар — "Синее Солнце". Сквозь витрину вижу знакомые спины — Кесс и Нортон нашлись. Здесь даже лучше, чем я ожидал. Почти уютно — слышна музыка, люди неторопливо двигаются, рассматривают товары, сидят за столиками. Работники станции, транзитные пассажиры, торговцы.

Курительную комнату нахожу в конце галереи. Небольшое помещение с вытяжкой и несколькими креслами. Большая картина с изображением тропического леса во всю стену. К счастью, никаких искусственных растений по углам. С некоторых пор пальмы портят мне настроение. Внутри — трое мужчин средних лет и одна женщина. Все курят молча, торопятся получить дозу никотина и вернуться к работе. Достаю сигарету и щелкаю зажигалкой. Первая затяжка после четырех дней воздержания кружит голову, мышцы расслабляются.

Сижу в кресле, смотрю, как двигаются силуэты за стеклянной стеной, и думаю о следующем шаге. Алкоголь. И кофе. К чертям воспоминания.

Выхожу из курительной комнаты и неспешно иду по галерее обратно. Операторы в "Синем Солнце", значит,мне в "Бар". Думаю, за четыре дня я осточертел им так же, как и они мне. Витрины магазинчиков светятся тусклым светом — товары разложены без затей. Консервы, разноцветные батончики синтетического протеина в прозрачной цилиндрической упаковке, витамины. Средства гигиены, запчасти для каких-то инструментов, комбинезоны, ботинки. Я бы сказал, живут здесь невесело.

"Бар" находится в середине галереи. Вывеска без затей — надпись белыми буквами на черном фоне. Толкаю дверь.

Внутри сумрачно и прохладно. Никакой музыки. Белые пластиковые столы, металлические стулья, стойка из искусственного дерева. За стойкой — мужчина лет пятидесяти с усталым лицом, протирает стаканы. В дальнем углу двое — один в синем комбинезоне техника с логотипом Сейнт-Вирелл: буквы SV на фоне черного треугольника. На щеках симметричные красные пятна, напоминающие ожоги. Другой — в серой форме грузового флота. Еще пара столиков занята посетителями в повседневной одежде, впрочем, похожей на униформу — светлые рубашки, легкие куртки. Местные жители после смены. На столиках у всех прозрачные стаканы — пиво.

Подхожу к стойке, скольжу взглядом по короткому ряду бутылок.

— Что есть крепкого? — спрашиваю.

Бармен качает плешивой головой влево.

— Бренди, местная перегонка. И этиловый спирт, разведенный. Чище будет.

— Бренди. И кофе, если есть.

— Кофе в автомате. — Он наливает янтарную жидкость в стакан. — На "Барбусе" пришел?

Утвердительно хмыкаю, беру стакан. Бренди пахнет химией и жженым сахаром.

Сажусь за стол в стороне от остальных, но не настолько далеко, чтобы до меня не долетали отдельные фразы из разговора людей в форме. Тот, что в сером, говорит негромко, наклонившись к собеседнику:

— Говорят, у них навигатор протек. Везем, дескать, танцующую звезду...

Его напарник качает головой:

— Да ладно. А что везут?

— Пять голов безрогого скота и консервы.

— Хех. Кто видел навигатора со здоровой башкой? У них у всех мозги набекрень.

Делаю глоток. Бренди резковат, но пить можно. Слушаю дальше.

— Не скажи. Этот себе пальцы отгрыз.

— Дела... Они доктора, говорят, привезли?

Мужчина в сером делает длинный глоток пива и кивает:

— Носатый клоун, я его видел.

Встаю и направляюсь к кофейному автомату в углу. Ловлю на себе подозрительный взгляд техника в синем комбинезоне. Его собеседник тоже поворачивается, оценивающе смотрит на меня. Разговор обрывается.

Пока я разбираюсь с обозначениями на кнопках, пара у меня за спиной напряженно молчит, чувствую, как они сверлят взглядами мою спину. Что-то тихо пробормотав, мужчина в синем выскальзывает из бара. Возвращаюсь с бумажным стаканчиком за свой столик и пью кофе под испытующим взглядом флотского.

Какая-то нездоровая атмосфера, доктор был прав.Допиваю кофе и выхожу из бара. Брожу по галерее без цели — витрины однообразны, товары мне неинтересны. Закольцованная ритмичная музыка действует на нервы. Выкуриваю еще одну сигарету в курительной комнате. Табачный дым не успокаивает.

Утраченное спокойствие уже не вернуть. Пора на корабль.

Направляюсь по галерее Б к лифту четыре.

Путь оказывается длиннее, чем я запомнил. Несколько сотен метров широкого коридора с высоким сводчатым потолком. Флуоресцентные лампы создают ровный белый свет, отражающийся от полированного пола.

Иду по центру, прислушиваясь к звуку собственных шагов. Время от времени встречаю боковые двери в служебные помещения. Непонятные технические обозначения на табличках. Большинство заперто, некоторые приоткрыты, оттуда доносится гудение.

Галерея плавно изгибается влево, так что не видно, где она заканчивается. Периодически оказываюсь в полном одиночестве и тишине — только мои шаги и далекий шум вентиляции. Потом появляются люди: техник с планшетом торопится в противоположную сторону, две женщины в рабочих комбинезонах катят решетчатую тележку с серыми коробками.

Прохожу мимо нескольких боковых проходов. Один ведет к грузовым лифтам, другой — к чему-то, обозначенному надписью "Техническое обслуживание". Стрелки на стенах указывают направления: "Док-семь", "Коммерческий блок".

Галерея делает еще один плавный поворот, и я вижу впереди группу людей. Четверо мужчин в синих комбинезонах стоят плотной группой устены, негромко что-то обсуждая.

Один из них поднимает голову и, завидев меня, толкает локтем ближайшего собеседника. Все они поворачивают головы в мою сторону. Еще десять метров, и я узнаю одного из них - тот самый техник из бара.

Я достаточно взвинчен, чтобы принять решение мгновенно. Весь мой житейский опыт говорит, что встреча с этими людьми не в моих интересах. Не сбавляя темпа, сворачиваю в проход под надписью "Техническое обслуживание" и перехожу на бег.

За спиной топот ботинок — они бегут за мной.

В ближайших технических помещениях работают люди. Ремонтник в грязном халате шарахается в сторону, женщина, склонившаяся над открытой панелью, выпрямляется и провожает меня удивленным взглядом. Захлопываю за собой дверь, и створка с гулким щелчком встаёт на стопор. Это даст мне несколько секунд.

Следующий коридор, еще один. Встречных все меньше. За спиной по-прежнему топот ботинок. Снова пытаюсь заблокировать дверь — бесполезно. Маятниковая створка без стопора, качается в обе стороны.

Они знают эти места лучше меня.

Коридоры становятся уже, освещение тускнеет. Мелькают трубы, кабели, гудящие шкафы. Запах горелой изоляции и нагретого металла.

Начинаю понимать: меня не просто преследуют. Меня загоняют.

Сердце колотится, дыхание сбивается. Останавливаюсь, прижимаясь спиной к стене. Слышу возбужденные мужские голоса где-то позади. Осматриваюсь. Узкое техническое помещение, трубы вдоль стен, слабое освещение. В углу груда пластиковых контейнеров, за ними блестит металл. Вентиляционная решетка на пружинных креплениях. Сдвигаю ящики, отжимаю языки креплений и рву решетку на себя. Она отскакивает с металлическим звоном, и я на четвереньках протискиваюсь в квадратное отверстие. Ставлю решетку обратно изнутри, насколько удается.

Ползу по узкому проходу в полной темноте. Бетон под коленями холодный и шершавый. Воздух спертый, пахнет пылью и затхлостью.

За спиной приглушенные голоса.

Проход поворачивает влево, потом вправо. Колени начинают болеть. Впереди слабый свет — еще одна решетка.

Выбиваю ее и вываливаюсь в коридор. Встаю, оглядываюсь и понимаю, что попал в другой мир.

Коридор широкий, с низким потолком из массивных бетонных блоков. Рыжие подтеки по стенам, под ногами блестят грязные лужи. Воздух сырой и холодный. Редкие лампы на кабеле под потолком дают тусклый свет — половина не работает.

Это не техническая зона. Что-то старое, заброшенное. Словно эти туннели прорубили в планетоиде столетия назад и забыли навсегда. До отлета "Барбуса"двадцать часов. Я понятия не имею, где нахожусь. Отряхиваю колени, выбираю направление наугад — направо. Шаги гулко отдаются от сводов, лужи расплескиваются под ботинками.

Иду, считая шаги. Сто, сто пятьдесят. Коридор не меняется — бетонные блоки, сырость, тусклый свет редких ламп.

Что-то массивное перегораживает проход впереди. Гермодверь — толщиной сантиметров тридцать, с круглым воротом посередине. Распахнута настежь и намертво приржавела к стене. Металл покрыт бурыми пятнами, деформирован, словно от мощных ударов.

Переступаю через высокий порог.

За дверью коридор меняется. Бетонные блоки сменяются стенами,вырубленными в бурой породе планетоида. По полу тянутся две параллельные гряды — остатки старых рельсов. Металл разбух от ржавчины, превратился в рыжее хрупкое кружево толщиной с руку.

Здесь еще тише, еще темнее. Лампы попадаются совсем редко, некоторые участки приходится проходить почти на ощупь.

Сто метров. Двести. Триста.

Начинаю понимать — это тупик. Заброшенная шахта, старые выработки. Здесь нет проходов наружу.

К горлу подкатывает ком. Надо было прорываться к доку и звать на помощь. Кретин.

Впереди справа светлое пятно на стене — еще одна гермодверь. Полуоткрытая, щель сантиметров в сорок. Протискиваюсь боком и оказываюсь в просторном помещении. Здесь светлее — под потолком работают почти все лампы.

Осматриваюсь и замираю.

Дальняя стена превращена в примитивный алтарь — в камень вбиты анкерные болты, к ним привязаны ленты. Желтые, красные, некоторые выцвели до грязно-белого цвета. У подножия россыпь подношений: мелкие монеты, стеклянные стаканы с засохшими остатками жидкости, оплывшие свечи.

— Ну вот, — голос сзади.

Шестеро стоят у стены. Синие комбинезоны, красные пятна дерматита на щеках и лбах, тусклые взгляды снулых рыб. В дверном проеме появляется седьмой — тот самый техник из бара.

Медленно поднимаю руки.

— Что нужно? Деньгами я небогат.

— Мы знаем, — отвечает один.

Мне не нравится, как это звучит. Единственный выход — назад, через дверь.

Бросаюсь в проем, но техник хватает меня за плечо, разворачивает. Его пальцы впиваются в ключицу.

И тут в груди шевелится чужое. Ледяное, скользкое биение второго сердца.

Техник вздрагивает. Его пальцы судорожно разжимаются. Он смотрит на руку, потом на меня. В глазах — недоумение и животный страх.

— Что ты… — начинает он, но голос срывается. Кашляет, изо рта вырывается сгусток крови.

Оседает на колени. Остальные застывают. Я поражен не меньше, чем они.

— Колдун, — шепчет кто-то.

Что-то тяжелое обрушивается на мой затылок. Взрыв боли — и темнота.

Кто-то хватает меня за запястье и дергает.

Мир переворачивается. Я проваливаюсь сквозь тьму, сквозь саму реальность — и приземляюсь на каменный пол.

Пыльная комната с низким потолком. Единственный источник света — масляная лампа в углу. Стены из серого камня, покрытые странными знаками. Пахнет кровью и чем-то сладким.

Старик стоит на коленях над распростертым телом. Бартон. Капитан "Красного Епископа" прибит к полу анкерными болтами — по одному в каждую конечность. Глаза открыты, рот беззвучно открывается и закрывается. Жив, но в шоке.

Рядом со Стариком земри. Зверь работает передними лапами — длинными, почти человеческими пальцами вскрывает грудную клетку Бартона. Движения точные, хирургические. Ребра раздвигаются с влажным хрустом.

— Скорее! — Старик поворачивается ко мне, лицо и борода перепачканы кровью. — Правую руку!

Бартон действительно пытается освободить правую руку. Пальцы судорожно сжимаются и разжимаются. Плоть рвется, анкерный болт шатается в каменном полу.

Я делаю шаг вперед, падаю на колени. Хватаю запястье Бартона обеими руками, прижимаю к полу.

Он смотрит на меня. В глазах ужас и мольба. Губы шевелятся, но звука нет.

— Почти готово, — шепчет земри, погружая лапы глубже в грудную полость. Теперь я понимаю его слова.

Что-то пульсирует в его пальцах. Влажное, живое. Размером с голову ребенка, но поверхность неровная, покрытая кровеносными сосудами. Эта штука не может поместиться в живом человеке. Дрожит и издает тонкий визг — как котенок.

Кричащее Яйцо.

— Тело — это дверь, — говорит Старик, не отрывая взгляда от извлекаемого органа. — А это место — ключ.

Земри поднимает Яйцо к свету. Оно визжит громче, сосуды на поверхности наливаются темной кровью.

— Сделка завершена, — произносит зверь.

Бартон делает последний выдох. Рука в моих ладонях становится тяжелой и неподвижной.

Отпускаю её и отползаю назад. Спиной упираюсь в каменную стену.

— Что это было?

Старик вытирает руки о штаны, оставляя красные полосы.

— То, за чем мы пришли. Пора возвращаться на корабль.

Тянет меня за руку. Мир снова переворачивается — и я оказываюсь в рубке "Кукушки", с пальцами на клавиатуре навигации.

Планета внизу горит. Мои руки в крови.

Боль раскалывает череп пополам. Пульсирует за глазными яблоками, отдается в висках.

Открываю глаза и вижу белую фаянсовую поверхность в нескольких сантиметрах от лица. Сижу на кафельном полу, прислонившись к стене. Голова откинута назад, затылок упирается в холодную поверхность.

Пытаюсь пошевелиться — мышцы не слушаются. Руки лежат на полу ладонями вверх, ноги вытянуты. Во рту металлический привкус крови.

Мужской туалет. Серые двери кабинок напротив, пронумерованные белыми цифрами. Пять. Флуоресцентные лампы под потолком гудят и мигают. Где-то капает вода — размеренно, монотонно. Пахнет дезинфектантом и мочой.

Поворачиваю голову влево, вправо. Фаянсовая раковина у моего уха— писсуар. Я здесь один.

Перебрал в "Железной Деве", упал, ударился головой. В туалете "Железной Девы" только две кабинки, не пять. Я сошел с ума. Все совсем просто.

Пытаюсь встать. Ноги подкашиваются, приходится опереться на стену. Кафель под ладонью холодный и влажный. В зеркале над раковиной — лицо бледное, с расширенными зрачками. Волосы на затылке торчат дыбом, жесткие от засохшей крови.

Поворачиваюсь к кабинкам. Все двери закрыты. Следов крови нигде не видно. Я упал не здесь?

— Эй, — тихо хриплю я. — Эй!

Тишина. Делаю несколько неуверенных шагов к выходу. Ноги ватные, в голове шумит. Толкаю дверь — заперто. Я заперт в туалете. Я был на станции Сейнт-Вирелл, транзитом на Себастион. "Барбус". Меня ударили по голове. Я ударил кого-то... чем-то, пронзил его насквозь. Я помогал Старику вырвать из тела капитана Бартона Кричащее Яйцо. Двенадцать лет назад. А потом забыл об этом. А существовал ли вообще капитан Бартон? Что из этого было в действительности?

Меня ударили по голове. Агрессивные кретины с пеллагрой, три "Д". Доктор Вейм. В каких-то заброшенных туннелях, а потом притащили сюда. Не знаю, почему ударили и зачем притащили.

Допустим, я на Сейнт-Вирелл. Пять тысяч за рейс — слишком дорого для галлюцинации. "Барбус"! Сколько времени я был без сознания? Снова толкаю дверь. Рву на себя — она открывается и я вываливаюсь наружу.

Первое, что я вижу — окно, сквозь которое пробивается серый дневной свет. Большое окно во всю стену, силуэты зданий за стеклом и проходящие снаружи люди.

Широкий зал с высокими потолками и приглушенным освещением, запах табака и пролитого алкоголя. Длинная желтая стойка тянется вдоль стены справа, за ней ряды бутылок на зеркальных полках. Над стойкой светятся желтым неоновые буквы: "Кривой маяк".

Столики расставлены хаотично — круглые, квадратные, ближайший ко входу шестиугольный. Большинство пустые. За угловым дремлет пожилой мужчина в сером костюме, перед ним стакан янтарной жидкости. У стойки женщина средних лет в потертой кожаной куртке, курит тонкую сигарету и смотрит в инфопанель над барной стойкой — там беззвучно крутят новости.

Пол из полированных металлических плит, на стенах старые фотографии кораблей и молодцеватых пилотов— типичный декор портового бара. В углу игровой автомат с темным экраном.

За стойкой никого, но из подсобки слышно звяканье стекла. Это не Сейнт-Вирелл. Первый импульс — нырнуть обратно за дверь. Трудно дышать— в груди судорожный спазм. Неспешно иду к стойке, хотя подозреваю, что меня заметно пошатывает.

Киваю женщине у стойки, делая вид, что меня не смущает разбитый затылок и засохшая кровь в волосах. Она окидывает меня безразличным взглядом и возвращается к новостям.

Из подсобки появляется бармен — молодой мужчина бесцветной внешности: тонкие светлые волосы, белая рубашка с коротким рукавом. Бросает на меня ожидающий взгляд.

Сую руку в карман, нащупываю деньги. Уже лучше.

— Бренди, — говорю я.

Бармен кивает, поворачивается к полкам. Достает бутылку, наливает в низкий стакан. Ставит передо мной без лишних слов.

Беру стакан, делаю глоток. Настоящий бренди. Тепло разливается по груди. Спрашиваю:

— Который час?

Бармен смотрит на хронометр над зеркалом.

— Десять сорок утра.

Интересно, по какому времени. Лихорадочно перебираю варианты, голова идет кругом. Меня оглушили часов шесть-десять назад. Не мог я проваляться неделю. Шишка на затылке свежая, кровотечение остановилось не так давно. Ладно, оставим вопрос "как". Где я, черт возьми. Хорошо, что есть бренди.

Вытаскиваю стопку купюр из кармана, пересчитываю. Не ограблен. Айди-карта тоже здесь. Отлично. Делаю еще глоток. Придется спрашивать, ненавижу такие моменты:

— Приятель, не подскажешь, где я и как сюда попал?

Впрочем, барменам не привыкать. Это живая планета, с атмосферой. Портовый бар с интерьером не из дешевых. Вот то здание похоже на контрольную башню космопорта. Смотрю в немое мелькание новостей на инфопанели — там должны быть местные сводки.

Поднимаю глаза на красные неоновые буквы над стойкой. "Кривой маяк".

Стоп."Был когда-нибудь в "Кривом маяке" на Себастионе?"

Это безумие. Этого не может быть.

— Сколько с меня? — спрашиваю.

— Пятнадцать, — отвечает он и я кладу на стойку купюры. Наклоняюсь к нему и спрашиваю:

— Ты же видел, как я вошел?

После секундной паузы он качает головой.

— Не думаю.

Черт. Понижаю голос и вкрадчиво говорю:

— Подскажи, что это за место? Куда меня занесло?

И оседаю на стуле, услышав:

— Бар "Кривой маяк", южный сектор Центрального.

Заметив выражение моего лица, бармен неуверенно добавляет:

— Система Себастион.

А потом спрашивает:

— Вы... Виктор Рубин, полагаю?

Я больше не могу удивляться, просто киваю.

— Для вас оставлено сообщение от господина Марциана.

Он достает из-под стойки конверт и протягивает его мне. Благодарю и уношу его вместе со стаканом за ближайший столик.

Так. Моя фотография с именем на обороте, явно для бармена. Судя по очертаниям птичьей клетки и пальмовым листьям у меня за спиной, снимок сделан во время нашего последнего разговора — камера была прямо над столом Старьевщика.

Рекламная карточка гостиницы "Звездный Перекресток". Пластиковый прямоугольник билета с голографическим логотипом транспортной компании "Селестарис Транзит". Отправление: Провинция Лигатус. Сектор Селестарис, система Себастион. Прибытие: Провинция Лигатус, сектор Ореллиан. Система Кассария Прима. С открытой датой.

Записка: "Дорогой Виктор. Наш общий друг оплатил твое путешествие. Ни о чем небеспокойся. Попробуй "Звездную Пыль". С."

Размер информационного массива, рухнувшего на мою разбитую голову,настолько велик, что я безропотно возвращаюсь к стойке и прошу приготовить мне "Звездную Пыль". Терпеть не могу коктейли — бессмысленное баловство. Возвращаюсь за стол и закуриваю.

Наш общий друг. У меня со Старьевщиком есть общие знакомые. Друзей — нет. Друзей, готовых оплатить мне билет — и быть не может.

Благодетель? Какого черта тогда он не отправил меня прямым рейсом с Ниворы? Не думаю, что он надел ошейник на Старьевщика, не думаю, что он стал бы утруждать себя записками и пояснениями.

Тот странный посетитель, который спрашивал меня про Беренику, приходил и к Старьевщику. Допустим, он узнал от него пункт моего назначения. Но я не могу вообразить обстоятельств, которые заставили бы странного визитера оплатить мне билет.

Передо мной ставят стакан с прозрачной жидкостью, в которой кружатся золотые искорки. Делаю глоток. Вкус неяркий, слегка горьковатый, с металлическим привкусом. Золотые искорки оседают на языке легким покалыванием. Еще глоток, и тепло поднимается к голове. Пульсирующая боль в затылке отступает, туман в мыслях рассеивается.

Касаюсь затылка — боль терпимая, волосы жесткие от засохшей крови. Вспоминаю, как выгляжу. В таком виде не стоит появляться на людях.

Оставляю стакан на столе и возвращаюсь в туалет. Включаю воду, осторожно отмываю кровь, как могу. Вода в раковине розовеет. Приглаживаю волосы пальцами, промокаю лицо бумажным полотенцем. В зеркале — уже лучше. Синяки под глазами не скрыть, несколько капель крови на воротнике рубашки, но в общем сойдет.

Возвращаюсь в зал, допиваю "коктейль" мелкими глотками. Думаю, в нем нет ни капли алкоголя. Надеюсь, все составляющие легальны. Смотрю на бармена, и он понятливо спрашивает:

— Вызвать для вас машину?

— Да, пожалуйста. Сколько я вам должен?

Цена "Звездной Пыли"впечатляет, но кажется, сегодня я могу себе такое позволить.

Машина подъезжает через несколько минут. Направляюсь к выходу и замираю у двери. В углу, рядом с мертвым игровым автоматом, стоит искусственная пальма. Дешевый зеленый пластик, грубо отлитые листья, толстый ствол с кольцевыми швами от формы. Точно такая же, как в кабинете Старьевщика.

Машина сигналит у входа. Выхожу, не оглядываясь.

Показываю карточку гостиницы — водитель молча кивает. Бессильно оплываю на сиденье, не обращая внимания на мелькающие за окном здания и вывески.

В "Звездном Перекрестке" мне забронирован номер, моя айди-карта не вызывает у администратора никаких вопросов. Ключ-карта, лифт, коридор с мягким ковром. Номер небольшой и чистый — кровать, кресло, окно во внутренний дворик.

Запираю дверь на засов, проверяю шкаф и ванную. Никого. Сбрасываю ботинки, падаю на кровать.

Проваливаюсь в сон —на этот раз без сновидений.

Просыпаюсь от солнечного света, пробивающегося через занавески. Часы на стене показывают полдень. Голова ясная, боль в затылке почти прошла.

Принимаю душ, бреюсь. В зеркале вижу — бледность ушла, только синяки под глазами напоминают о вчерашнем. Рубашка с пятнами крови годится разве что для мусорного бака.

В кафе при гостинице заказываю настоящие яйца с беконом и кофе. Ем медленно, наслаждаясь вкусом.

После завтрака иду в торговый квартал. Покупаю белую рубашку, пару смен белья, дорожную сумку. Моя старая осталась на Сейнт-Вирелл. Если я там вообще был.

В вестибюле гостиницы подхожу кинфопанели и ищу расписание пассажирских рейсов на Кассарию Прима. Ближайший отлет — из Центрального завтра в 14:20, лайнер "Императрица Селена". Мой билет действителен на любой рейс этого направления.

Проверяю дату — не местное планетарное, а стандартное галактическое время в правом углу экрана. Два дня с высадки на Сейнт-Вирелл. Значит, "Барбус" уже должен прибыть. У меня было время добраться сюда обычным путем — нет нужды в фантастических гипотезах.Но я не помню ни возвращения на корабль, ни полета, ни высадки на Себастионе. Можно поискать "Барбус" в портовых сводках, но я чувствую отвращение к самой идее этой проверки.

Беру сумку и иду к выходу — нужно подыскать книгу для чтения. Обычный пассажирский рейс — давно такого не было. Интересно, сколько стоит это удовольствие.

Листаю книги в магазинчике недалеко от гостиницы. Моя память как больной зуб, который так и тянет трогать языком. Почему я только теперь начал подозревать, что Старик не был тем, кем казался?

Как Старик убил Пританиса? А как я убил техника?

Старик даже не шевельнулся — просто посмотрел. Пританис упал с разрезанным горлом. На планетоиде техник отшатнулся, будто получил удар в грудь. Захлебнулся кровью, как если бы я пробил ему легкое. Что-то вышло из меня и он умер.

Был ли Старик человеком? К черту тот кошмар с Кричащим Яйцом!

Я помню, как он ел, спал, ругался. И помню, как он угадывал чужие мысли. Как безошибочно определял подлинность артефактов. Как говорил о событиях столетней давности, будто был их свидетелем. Ничего, что нельзя было бы объяснить огромным опытом и хорошим умом.

Мальчишкой я считал его колдуном.Собственная молодость не дала мне заметить, что за восемь лет, что мы провели вместе, он нисколько не постарел.

Снимаю с полки "Сады Ксанафеи" — компиляцию древних текстов о затерянной планете-рае.

— Берете? — спрашивает продавец.

Видения райского мира на окраинах Галактики. Веками его находят и теряют снова. Подходящее чтение для долгого перелета.

— Беру.

* * *

"Императрица Селена" в три раза больше "Барбуса". Настоящий пассажирский лайнер — стремительные обводы, полированная обшивка. Другие пассажиры выглядят соответственно: торговцы в дорогих костюмах, важные чиновники, богатые туристы.

Моя каюта — одноместная! Койка с настоящим матрасом, столик, кресло. Можно забыть, что находишься в космосе — здесь слышно только мягкое гудение кондиционеров. Бросаю "Сады Ксанафеи" на столик, убираю в шкаф сумку. Когда расправляю на вешалке куртку, рука натыкается на сложенный вдвое листок бумаги в кармане. Спаннер. Совсем забыл.

Разворачиваю записку. Некий доктор Стивенсон желает найти редкую книгу, приводит выходные данные. "Сделки с Дьяволом", Роберт Корн. Система Корвалис, издательский дом "Апокрифа". Конечно, нужно первое издание.

Антикварные книги — последнее, о чем я готов думать сейчас.

Пять дней до Кассарии Прима. Комплекс Вектор-12, нижний ярус. Зачем меня тащат туда через половину Галактики?

Выуживаю из мини-бара бутылку с незнакомой этикеткой, осторожно нюхаю. Сойдет. Я это заслужил. Наливаю в стакан, делаю глоток.

Касаюсь живота через рубашку. Жемчужина — растворилась, переварилась? Что-то осталось. Ощущение инородного присутствия, холодом поднимающегося к лопаткам. Или мне чудится, не знаю.

Сумасшедший старый мерзавец. Он ведь всегда говорил, что это только легенда. Кем, или чем он был? И чем стану я?

Стакан незаметно пустеет. На Сейнт-Вирелл все получилось само собой. Импульс страха — и труп на полу.

Закрываю глаза. Пытаюсь нащупать то чувство, концентрируясь на ощущении присутствия под ребрами. Ничего. Может, нужна опасность? Противник, адреналин?

Сжимаю кулаки, напрягаю мышцы живота. Задерживаю дыхание, жду.

Начинаю слышать гул двигателей, ощущаю едва заметную вибрацию корабля. Ищу границы того, что поселилось во мне.

Открываю глаза. Ставлю пустой стакан на стол.

Ложусь спать.

Просыпаюсь с головной болью. Вчерашние попытки кажутся детскими. Иду к душевым в конце коридора — к счастью, они свободны.

Весь день ощущаю себя не в своей тарелке. Мягкие кресла салона, вежливые разговоры пассажиров, звон хрусталя в баре — все это как декорации спектакля, в котором мне не досталось роли.

Постоянных посетителей бара немного: пожилая дама с кислым лицом, крутящая в пальцах крошечную рюмку ликёра, от которой отпивает не чаще раза в час; мужчина с вислыми усами, утонувший в страницах потрёпанного тома. Он не поднимает головы даже тогда, когда перед ним ставят очередную кружку пива, и время от времени подчёркивает строки карандашом. Еще неразлучная парочка — унылый тип с залысинами, непрерывно излагающий своему невысокому полноватому спутнику какие-то философские теории.

— ...Время у Хармана — это напряжение между объектом и его качествами. А что если объект перестает это напряжение создавать? — Философ наклоняется ближе к собеседнику. — Представь себе объект, который стал настолько... концентрированным в своей сущности, что перестал нормально взаимодействовать с окружающим миром!

Собеседник вяло кивает.

— Тогда сам объект становится сингулярностью! Узлом реальности! — высоколобый жестикулирует стаканом, не обращая внимания на состояние слушателя. — Местом, где привычные законы искажаются. Сам предмет и есть искажение, материализованное в нашем мире.

Листая книгу перед сном,снова пытаюсь ощутить что-то, уже не надеясь на успех. Как Старик переместился при начале бомбардировки? А как я переместился на Себастион?

Сингулярности, узлы реальности. Старик был таким узлом — вокруг него происходило слишком много странного. Кладу раскрытую ладонь на страницу книги. Буквы расплываются, закрываю глаза — мне показалось, что к моему сердцебиению добавился чужой ритм.

Закрываю книгу, иду чистить зубы.

Сон приходит быстро — усталость накопилась за эти дни.

Просыпаюсь резко, словно от толчка. Лежу на спине, всматриваюсь в тусклый потолок каюты. Что меня разбудило?Никаких перемен на корабле, никаких звуков. Но что-то не так.

Холод под ребрами превращается в покалывание. Потом — в движение. Внутри меня, между легкими и сердцем, будто ворочается что-то живое.

Из солнечного сплетения выплывает невозможное — поблескивающее студенистое тело. Полупрозрачная мантия пульсирует, из передней части торчат две длинные ветвистые конечности, постоянно дергающиеся, словно гребущие по воздуху.

Я знал название — "Безмозглый Ангел". Но ждал преображения, слияния, силы — а не отдельную тварь, покидающую мою плоть.

Под мантией просвечивает сегментированное брюшко с парными, быстро движущимися ножками. Существо то сжимается в комок, то распластывается, дрейфуя над моей грудью.

Я лежу неподвижно, скованный ужасом и тошнотворным восхищением. Чувствую, как с взмахами лапок в воздухе возникает слабое давление, волосы на руках шевелятся. Резкие рывки сменяются медленным скольжением. Существо словно реагирует на невидимые токи, внезапно меняя направление.

Оно поворачивается, ветвистые конечности ощупывают пространство. Медленно дрейфует к двери каюты. Проходит сквозь металл, словно его нет, и я остаюсь один в темноте.

Попытки осмыслить происходящее растворяются в накатывающемся беспамятстве — засыпаю против воли.

Просыпаюсь от слабого звука зуммера в коридоре. Девять часов, дежурный утренний свет.

Через минуту вспоминаю бесплотное тело, проплывшее сквозь дверь.

Для сна ощущения были слишком реальными. Для реальности — слишком невозможными. Утешаю себя мыслью — если бы это было наяву, я бы слышал ночью крики пассажиров.

Иду умываться. На секунду мне кажется, что я вижу слабое дрожание воздуха над столом, словно от него поднимается светящийся парок. Чувствую сладковатый цветочный запах.

В салоне все как обычно. Свежие фрукты, горячий кофе, белоснежные салфетки. Официант подходит с подносом. На мгновение его лицо кажется размытым, словно я смотрю через мутное стекло. Он ставит чашку передо мной. Его лицо пляшет непрерывно сменяющимися гримасами. Встряхиваю головой — противоестественные маски сменяются легким удивлением, с которым он смотрит на меня.

Обсуждение театральной премьеры за соседним столом то звучит у самого уха, то уносится куда-то в глубину зала. Смех бьёт по ушам, потом становится совсем тихим, и я снова слышу нормальный гул разговоров.

Прохожу по коридорам. Вот эти каюты и вчера были заперты? Прикладываю ухо к двери — слышу тихое бумажное шуршание, будто кто-то за дверью листает бесконечную книгу. Писк — тонкий, короткий. Тишина.

Может, дело во мне — недавно меня сильно приложили по голове. Заглядываю в библиотеку, провожу час в курительной комнате. Все так, как должно быть. Всё на месте — кроме меня. Возвращаюсь в каюту. Поднимаю глаза к выпуклой линзе светильника и воздух кажется мутным, словно кишащим крохотными существами, совершающими судорожные скачки.

Ложусь на постель, поворачиваюсь лицом к стене и закрываю глаза. Я торговал хламом, безобидными подделками. Иногда ко мне приходили настоящие вещи — тот самый запретный ксенотех. Технологические игрушки тощих, артефакты мертвых цивилизаций. Я быстро сбывал их с рук и жил спокойно.

То, во что я впутался сейчас — нечто другое.

Это уже не ксенотех. Голова Береники — я думал, тощие отрезали женщине голову, как-то законсервировали. Технологии, понимаете. Но это не оно. Жемчужина, Кричащее Яйцо — все эти штуки живые. Смысловые узлы. Узлы реальности. Старика интересовали только они.

Со зверями земри он договорился самостоятельно. Случившееся было сюрпризом для всех, кроме него. Орбитальный удар нанесли земные корабли — я видел их на тактическом экране "Кукушки". Эсминец и два фрегата.

Допустим, Старик был агентом некой скрытой иерархии, фигурантом правительственной структуры. Это я могу допустить. Разумных рас — не две, а три. Или триста три. И "инопланетяне"— необязательная, ни к чему не обязывающая метафора. Нет никаких инопланетян и они заключаютс нами тайные сделки. С некоторыми из нас. Переварить это гораздо сложнее.

За ужином ловлю цветочный аромат, смешанный с тонким запахом гниения, исходящий от тушеного мяса. Оглядываюсь — никто не скандалит, все едят с аппетитом.

Отодвигаю тарелку.

— Что-то не так с блюдом? — Официант обеспокоенно наклоняется.

— Нет, все в порядке. Просто не голоден.

Возвращаюсь в каюту. Мне кажется. Все мне кажется.

Завершаю день обычной рутиной и ложусь с твердым намерением — если это повторится, буду готов. Пойму, что происходит. Подчиню эту тварь себе.

Просыпаюсь в полной темноте. Холодные толчки под ребрами знакомы и теперь не пугают так сильно.

На этот раз я вижу всё с самого начала. Из солнечного сплетения поднимается прозрачное тело, за ним тянется тонкая светящаяся нить — как пуповина из света. Через мгновение она рвётся, и Безмозглый Ангел дрейфует над моей грудью. Его конечности судорожно гребут воздух.

Пытаюсь мысленно направить его к стене. Безрезультатно. Протягиваю руку — пальцы проходят сквозь студенистую мантию, не встречая сопротивления.

Опускаю руку. Расслабляюсь — и восприятие меняется. Резкие рывки твари становятся танцем, ветвистые конечности рисуют плавные узоры. В этом есть своя, чуждая красота. Существо поворачивается и медленно уходит вниз, растворяясь в полу. Исчезает.

Думаю, эту штуку не видит никто, кроме меня. Смогу ли я застать момент его возвращения? Или, каждую ночь мое тело производит новую призрачную тварь?

Утром я вижу странный узор на всех горизонтальных поверхностях в каюте — словно тончайший слой рыжей пыли образовал беспорядочно разбросанные знаки. Провожу пальцем по столешнице — он остается чистым.

В дверь стучат. Входят двое стюардов с постельным бельем. Когда мы обмениваемся приветствиями, в воздухе повисают визуальные образы фраз: несколько дрожащих, светящихся, медленно гаснущих колец.

Заправляют подушки — их движения кажутся мне прерывистыми, а лица — дрожащими, словно выражения меняются многократно за долю секунды.

В салоне недосчитываюсь нескольких лиц — вчера за соседним столом сидели пожилая женщина в сером платье и седой мужчина в очках. Сегодня их нет, но может, они просто завтракают в другое время.

Яичница на тарелке источает тонкий запах гниющих фруктов. Пробую кусочек — вкус нормальный. Но запах не исчезает.

Отодвигаю тарелку. Ограничиваюсь хлебом и овощами — с ними все в порядке.

Вечером в салоне сдвигают столы для карточной игры. Не играю, но хожу между столами — этикет это позволяет.

Беседы кажутся странными. Я улавливаю обрывки рассуждений о климате Кассарии, о моральном состоянии рабочих. Но некоторые реплики заменяются звуковым мусором, обломками речи, не имеющими смысла. Или я не могу сосредоточиться?

За угловым столом играют в покер. Женщина в зеленом платье поднимает ставку, объявляя: — мэн-дэ-рэ. Мужчина напротив недовольно бормочет что-то вроде "шамра-вескало-вэт".

Останавливаюсь возле соседнего стола. Знакомый мне по бару унылый тип — доктор Кэмпбелл — раскладывает карты и негромко говорит:

— ...объекты порождают время, а не существуют в нём. А сингулярность не порождает время, потому что не взаимодействует с другими объектами, будучи единственным в мире объектом.

Его собеседник глубокомысленно кивает и доверительно сообщает:

— Пекс ко дри. Вэт глон.

Кэмпбелл выглядит полностью удовлетворенным ответом. Я отступаю в библиотеку, словно ряды книжных переплетов могут вернуть мне спокойствие. Сажусь в кресло, пытаюсь читать. Не находя себе места, выкуриваю сигарету, решаю пройтись по кораблю.

Прохожу мимо двери на смотровую палубу — там сейчас делать нечего, окна закрыты защитными щитами. Из-за двери доносятся приглушенные голоса.

— ...кра-мен-дла... ...клиш! ...транг! ...зиль!.. Голоса заглушает хрустальный звон, скрип стекла. Непрерывность и скрытая ритмичность превращают его в щебет, пение птиц.

Ускоряю шаг. Чужие проблемы меня не касаются. У меня своих хватает. Спускаюсь в бар.

Единственный посетитель — пожилая дама с кислым лицом, неразлучная с крошечной рюмкой. Сейчас в ней плещется что-то ядовито-зеленое. Свечение её рюмки окрашивает стены, как мягкий отсвет прожектора.

Заказываю бренди. Делаю глоток и замечаю, как свет от барных ламп ложится на поверхности — стойку, столы, стены. Он издает едва слышный, высокий звенящий звук, от которого стеклянная посуда начинает тихо вибрировать. Отсветы сглажены, словно свет проходит сквозь воду. Золотистые блики медленно перетекают по дереву стойки, как густой мед, и на секунду складываются в знакомые, лишенные смысла узоры.

Тени тоже ведут себя странно — резкие границы становятся плавными градиентами, которые дышат и пульсируют. Углы комнаты кажутся округлыми, сглаженными, словно весь бар погружен в теплую жидкость.

Смущенно возвращаюсь в каюту. Увиденное не вызывает желания с кем-то его обсуждать.

Засыпаю крепко, словно проваливаюсь в колодец.

Но сон приходит необычный. Невесомым сгустком внимания я плыву по тесным коридорам корабля. Мой взгляд скользит из комнаты в комнату, проходя сквозь двери и переборки, как луч света сквозь грязное стекло.

Стены колышатся, их поверхность переливается ядовитыми цветами — неестественным сиянием, которое рождается где-то внутри самой материи и пульсирует в такт незримому ритму.

Углы искривляются, образуя невозможные, геометрически немыслимые фигуры. Коридоры закручиваются в спирали, в каютах плавают люди-призраки. Их очертания дрожат и расплываются. Вместо лиц — мерцающие сгустки света, вместо рук — тянущиеся, дымчатые щупальца. Они двигаются рывками, исчезая и появляясь вновь, застывая в странных позах.

Пролетая сквозь инженерный отсек, я вижу бурлящую гроздь гигантских, полупрозрачных пузырей вместо сердцевин двигателя. Они медленно переливаются друг в друга, лопаются и рождаются снова, и внутри каждого пульсирует радужная искра.

Это падение сквозь калейдоскоп, узоры которого сотканы из узнаваемых обломков реальности — номер каюты, силуэт кресла, очертания лица — проступают на мгновение, чтобы тут же рассыпаться на дрожащие радужные пятна и странные углы. Мир говорит на языке чистых, безумных форм, лишенных содержания.

Просыпаюсь с тяжелой головой. Подхожу к зеркалу и с опаской смотрю на свое отражение. Кто сошел с ума — я, или Вселенная?

Лицо усталое, небритое, но заурядное. С виду и не скажешь, что в моем теле есть еще один жилец.

Одеваюсь медленно, движения требуют концентрации, хочется присесть на край постели и оставаться в неподвижности. Натягивая брюки, замечаю растущий из голени побег вьюнка — тонкий стебель со спирально закручивающимся кончиком, выходящий из моей кожи. Два нежных зеленых листочка. Автоматическим движением наматываю кончик стебля вокруг пальца и резко дергаю наружу. С уколом жгучей боли вытягиваю из ноги окровавленный стебель длиной сантиметров пятнадцать и с отвращением бросаю его на пол.

Запоздало осознаю происходящее. Смотрю на ногу, провожу пальцами. Чистая кожа, ни следа повреждений. Шарю взглядом по полу — только высохший бурый жгутик в пыли.

В коридоре встречаю стюарда. Он идет, уставившись в пол, не замечая меня. Когда я окликаю его, поднимает голову не сразу.

— Сэ-густ-брен? — Спрашиваю я, и сам пугаюсь этого обломка фразы.

— Завтра утром, сударь. Стыковка по расписанию.

Снова склоняет голову и продолжает путь, будто забыл обо мне. Мне кажется, что его голова оставляет в воздухе коридора светящийся след.

Спускаюсь в столовую. Завтракающих мало — трое за разными столами. Сидят, беззвучно шевеля губами, над головой у каждого — корона багрового огня.

Официант с лицом, размытым тысячью сменяющих друг друга выражений, неспешно подходит ко мне.

— Вэт грондол рек?

— Кофе.

Кивает и уходит. Долго не возвращается, наконец неуклюже ставит чашку передо мной, проливая половину. Я вскакиваю, спасая единственные брюки.

Поздно. Горячий кофе пропитал ткань и обжигает ногу. Штанина безнадежно испорчена — коричневые разводы расползаются по серому сукну.

Что-то еще изменилось. Официант удаляется рывками, двигаясь словно набор наложенных друг на друга геометрических фигур. За соседним столом сидит женщина средних лет, глядя в тарелку с овсянкой. Пламенеющий нимб вокруг ее головы сменился медленно вращающимся тетраэдром из тусклого золота.У стены мужчина подносит чашку к переливающемуся кристаллу с тысячей граней, каждая из которых отражает столовую под странным углом. Впервые за последние дни я остро осознаю неправильность происходящего.

Это не сон. Это не болезнь. Это — место. Оно не становится безумным. Оно всегда было таким. Я просто начал это видеть.

Выбегаю в коридор. Никого.В конце коридора медленно бредет человеческая фигура — от головы тянется вверх тонкий светящийся дымок. Подхожу к лифту, нажимаю кнопку. Не дожидаясь, бегу к лестнице.

Поднимаюсь на обзорную палубу. Пустота. Кресла расставлены двумя ровными рядами, словно для спектакля.

Библиотека. В креслах двое с открытыми книгами — дрожание, рябь, плавление, пузырение. Каждое мгновение их существования — постоянный распад и сборка из тех же радужных частиц, что и стены.

Сколько времени я не осознавал происходящего?

Я так спешу, что, кажется, прохожу сквозь дверь. Но это неважно.

По столешнице движется река крохотных красных муравьев. И тут я понимаю. Везем танцующую звезду! Навигатор на "Барбусе", а теперь и "Императрица Селена"!

Не время размышлять, кто сошел с ума — я, или вселенная. Катализатор изменений — во мне. Нужно попробовать остановить безумие. Возможно, большим безумием.

Я знаю, как стабилизировать ситуацию, на время запереть Ангела.

Беру со стола стакан и швыряю его в стену. Выбираю осколок покрупнее.

Горизонтальный порез на лбу — рывком! Резкая боль, кровь течет в глаза, мир окрашивается красным. Вскрываю ладони — сначала левую, потом, перехватив стекло другой рукой — правую. Тяжелые капли падают на пол.

Пульсация крови толкает вперед, хожу по каюте, оставляя кровавые отпечатки в нужных местах. Спонтанный ритуал самоосквернения диктует собственный узор — кровавая дуга у двери, центральная ось с ответвлениями. Открытые рты ран шепчут. Нужен треугольник на полу.

Сажусь в центре узора. Закрываю лицо левой ладонью — горячая кровь просачивается сквозь пальцы. Правую прикладываю к солнечному сплетению, туда, где когда-то была Жемчужина, где теперь пульсирует иное.

Корабль вздрагивает.

Содрогание проходит по переборкам, раз, другой. В коридоре слышны чьи-то шаги. Мужской голос бодро произносит — "...но только после посадки!", я слышу женский смех.

Опускаю пульсирующие болью руки. Надо остановить кровь.

Но сначала я плачу. Сижу в центре нарисованного кровью узора, прижимаю разрезанные ладони к груди и плачу от невероятного облегчения.

Глава 5

Транзиториум Кассарии Прима я преодолеваю, почти не поднимая головы. Краем глаза ловлю размытые силуэты: зал огромен, люди движутся вяло, словно под водой. Одни группами застыли у центральных киосков, другие — как и я — рассекают пространство по диагоналям, не глядя по сторонам. Где-то выше, в слепящем свете панелей, теряется потолок. По бокам — гигантские окна, они кажутся пустыми и темными. За ними должен быть город, но я не поднимаю голову, чтобы проверить.

Чувствую, как заживляющая пленка на лбу и ладонях стягивает кожу. Корабельный врач обработал порезы биогелем и розоватые полоски хорошо заметны — особенно на лбу. Он же пожертвовал мне свои старые брюки — коротковаты, зато без кофейных и кровавых пятен.

Впереди, у широких арок выхода скапливаются люди. Движение замедляется, и я плыву в потоке тел к зоне транспортного контроля, где охранники в темной форме неторопливо сканируют документы. Достаю айди-карту заранее. Охранник толкает ее в считыватель, не поднимая глаз. Зеленый сигнал — криптографическая печать действительна, система Энкади признается.

— Цель визита?

— Транзит.

Возвращает документы с равнодушным кивком. Прохожу дальше, держа размеренный шаг.

Документы у меня подлинные. Это я ненастоящий. Сельскохозяйственная система Энкади была уничтожена мутировавшим прионом. Биологическое оружие, или побочный эффект генной терапии — никто уже не скажет точно. Главное — заметая следы катастрофы, местные власти уничтожили планетарные базы данных через спланированный "сбой" в протоколах. Никаких образцов ДНК, никаких отпечатков пальцев. И никакой возможности проверить подлинность владельца карты. Переживший Чуму Энкади — звучит почетно, но я этим не хвастаюсь. Потому что не смогу ответить на вопрос в духе: "какое дерево росло у вас перед ратушей?"

Да и кто знает, росло ли там что-нибудь. И была там ратуша, или, скажем, череп Первопредка в ржавой клетке? Или, например, мертвый вычислитель с корабля поселенцев? Любой допрос это вскроет: я на Энкади никогда не был. Документы достались мне почти случайно. Виктор Рубин — прекрасное имя для респектабельного антиквара. Если я когда-нибудь им стану.

У электронного табло ищу нужное направление. Комплекс Вектор, нижний ярус — час пути наземным транспортом. Полагаю, меня там должны встретить. Терминал в соседнем крыле. Длинный переход под неоновыми указателями, запах озона от кондиционеров.

Выхожу под начинающийся дождь. Ныряю в автобус, нахожу свободное сиденье. Под монотонный гул за окном проплывают жилые блоки — одинаковые серые коробки с рядами окон. Пересадка. Монорельс везет меня дальше, к промышленному поясу, где воздух тяжелет и горчит оксидной пылью. Толпа вокруг постепенно редеет.

Выхожу на пустынную платформу и задираю голову. Передо мной исполинские башни — стекло и металл, уходящие в серое небо. Комплекс Вектор-12 светится спиральными полосами окон, они закручиваются к вершине перевернутой воронкой.

Эскалатор ведет в глубину комплекса. Массивная конструкция из потемневшего металла и бетона. Спускаясь, оказываюсь в лабиринте труб и балок, где желтоватый свет промышленных ламп создает резкие тени. Уровень за уровнем — каждый этаж открывает новую перспективу переходов и галерей, уходящих в полумрак. Где-то внизу глухо гудят вентиляторы, поддерживая циркуляцию воздуха в этом бетонном улье. Другие пассажиры эскалатора молчаливы — рабочие в комбинезонах, служащие в темных костюмах, с одинаково безразличным выражением лиц.

Нижний ярус встречает приглушенным гулом механизмов и еще более тусклым освещением. Здесь пахнет горячим металлом и чем-то химическим, едва уловимым, сладковатым.

Впереди контрольная зона — турникеты и прозрачные кабинки охраны. Огоньки сканеров мигают в ожидании карты-пропуска, которой у меня нет. Отхожу к ряду пустых кресел в стороне от основного потока и сажусь. Я выполнил приказ. Место назначения достигнуто. Провинция Лигатус, сектор Ореллиан. Система Кассария Прима. Комплекс Вектор-12, нижний ярус.

Подожу полчаса и пойду искать, где тут можно пообедать.

Не проходит и десяти минут, как из контрольной зоны выходит клерк — невысокий мужчина средних лет в темно-синем костюме. Ничем не отличается от десятков других служащих, которых я видел сегодня: аккуратная стрижка, нейтральное лицо, размеренные движения. Останавливается передо мной, вглядываясь, будто сверяя с невидимым образцом.

Встаю.

— Будьте добры представиться, — говорит он негромко, без всяких предисловий.

— Виктор Рубин.

Он кивает и протягивает мне объемистый бумажный пакет — плотный, запечатанный, весом около килограмма. Коричневая бумага шуршит под пальцами.

— Спасибо за визит, — добавляет он с вежливой отстраненностью и возвращается к турникетам.

Я стою с пакетом в руках, глядя, как он прикладывает карточку к сканеру и растворяется в глубине коридора.

— Обожаю загадки, — говорю сам себе и возвращаюсь в кресло. Аккуратно вскрываю пакет.

Тяжелый как камень и несомненно древний инфопланшет. Массивные бронзовые накладки — переплетенные лозы. Квадратный выступ сканера ДНК в верхнем правом углу. Архаичный, из тех, что требуют капли крови для работы. Больше тысячи лет, меньше двух. Я мог бы найти покупателя на эту штуку. Вдоль рамки сканера тонкой вязью девиз, или клеймо производителя, которое мне знакомо: Serpens nisi serpentem comederit non fit draco. Змея не станет драконом, если не съест другую змею. Серебряный Змей. Люди попроще знают их под названием Крохоборы. Отчасти пираты, отчасти работорговцы и контрабандисты. Ходили слухи, что Змеи владеют настоящими производственными линиями и способны производить высокотехнологичное оборудование. Теперь я в это верю.

Серый контейнер стандартного формата С3 — 10 на 20 на 30 сантиметров. Судя по виду и весу — керамический, но странно теплый на ощупь. Никаких маркировок. Открываю. Толстые стенки, пустой. Отправляю оба предмета в сумку. Комкаю оберточную бумагу и засовываю под кресло. Пора обедать.

Поднимаюсь по эскалатору обратно, минуя уровни промышленных коридоров и технических помещений. На четвертом этаже нахожу то, что искал: столовая с простой вывеской "Питание персонала". Через стеклянную дверь виден небольшой зал с пластиковыми столиками и раздаточная линия.

Внутри пахнет подогретой едой и дезинфицирующим средством. За прилавком стоит женщина в белом халате, механически разливающая что-то из больших кастрюль. Меню на электронной доске над головой — суп дня, второе на выбор из двух вариантов, напитки. Цены символические, рассчитанные на местных служащих.

— Суп и гуляш, — говорю, протягивая кредитный чип.

Она молча набирает порции на алюминиевый поднос, добавляет кусок хлеба и стакан апельсинового сока. Дожидаюсь подтверждения оплаты и сажусь за столик у окна. Отсюда виден внутренний двор комплекса — серые стены, вентиляционные решетки. Двое в комбинезонах курят у служебного входа.

Суп дня оказывается рыбным, вполне неплохим. Ем со вкусом, не торопясь. В столовой всего трое посетителей — все уткнулись в свои тарелки и молча жуют. Оглядываюсь по сторонам и кладу перед собой планшет. Прикладываю большой палец к анализатору. Укол. Терпеливо жду, пока оживший экран прекратит болезненное мерцание и позволит посмотреть содержимое. Древность — он даже гудит, просыпаясь.

На экране появляется сообщение — зеленые буквы на черном фоне: Время ознакомления — 8 минут. Подтвердите готовность.

Классика. Поколебавшись секунду, жму: Принять. Экран заполняется текстом.

КОНТРАКТ ВРЕМЕННОГО НАЙМА Заказчик: [********] Исполнитель: Виктор Рубин, личность подтверждена.

Предмет контракта: Установление причин прекращения связи с исследовательской станцией "Белый Холм", KRD-47, система Кордана.

Вознаграждение: 50 000 кредитов республиканского стандарта. Предоплата — 20%.

Статус объекта: Стандартный обмен данными прекращен. Республиканские службы уведомлены о "техническом обслуживании". Требуется неофициальное расследование.

Транспорт: Торговое судно "Фригус" выходит к границе системы для рекалибровки гипер-привода. Окно ожидания — 48 часов. Отлет и возвращение персонального транспорта не регистрируются.

Операция прикрытия: В память устройства загружены спецификации заказанных компонентов для передачи научному руководителю станции. Доступ к файлам откроется по прибытии на объект. Рекомендуемый протокол: 1) контакт с администрацией, 2) передача спецификаций, 3) получение подтверждения. Время на станции — не более 4 часов.

Дальше идут технические подробности — имена, процедуры идентификации, координаты рандеву. Но между строк я читаю другое. Станция изучает что-то деликатное, чего республиканские чиновники предпочитают не замечать. Серебряные Змеи поставляют туда компоненты в обмен на технологии. И планшет, зарегистрированный на мое ДНК — пропуск. Он подтверждает, что я тот, за кого себя выдаю — курьер Серебряных Змей.

Только я не он.

Время на экране тикает — остается четыре минуты. Читаю дальше, запоминая детали. Корабль готов к отлету со вчерашнего дня. "Фригус" — небольшой транспортник, капитан некий Харрис. Корабль ждет меня на 7-й площадке Центрального.

Благодетель сошел с ума. Тащить меня из соседнего сектора, чтобы я работал почтовым голубем? Впрочем, банковский перевод на пятьдесят тысяч — неплохая гарантия того, что меня не собираются хоронить на Кордане. Никто не оставляет след в платежных системах, если планирует избавиться от курьера. Правда, хорошо бы убедиться, что предоплата действительно поступила — но банковский терминал проще искать в порту.

Мигнув, текст на экране гаснет. На черном фоне появляется сообщение: Ожидается подключение к терминалу "Белый Холм".

Прячу планшет в сумку — он теперь единственный способ подтвердить мою легенду на месте. Поднимаюсь из-за стола. Хотелось бы найти гостиницу, выпить и выспаться — после последних событий голова идет кругом. Но судя по всему, кто-то торопит события. Надеюсь поспать на "Фригусе". Но вот выпить мне необходимо как можно скорее.

Дорога назад проходит быстрее — я знаю маршрут. Монорельс, пересадка, автобус под моросящим дождем. В транзиториуме людей прибавилось. Мне с трудом удается добраться до крыла, помеченного надписью "Терминус-Виста", к каменным скамьям вдоль огромных панорамных окон. Ровный гул голосов, шлепанье подошв, сгущение хаоса от периферии к центру. Круглосуточные кафе, утомленные лица в очереди к информационным киоскам, преувеличенно деловитые чиновники в синей униформе, бессмысленные безделушки в сувенирных рядах. Виды за окном мало кого привлекают — в сером мареве слабо просматриваются силуэты огромных башен, таких же, как эта. Покупаю крохотную пластиковую бутылочку бренди. Мне нужна скамейка и несколько минут условного одиночества.

Сажусь на скамейку, откручиваю крышку. Бренди обжигает горло, но это именно то, что нужно. Делаю еще глоток, прикрываю глаза.

В поле зрения появляются носки чьих-то туфель. Дорогая кожа, идеальная полировка. Поднимаю глаза.

Он стоит передо мной — тот самый мужчина в светлом плаще. Седые волосы, аккуратно зачесанные назад, тонкие губы. Смотрит с тем же спокойным вниманием, что и тогда, в магазине. Будто время остановилось в тот момент, когда он спросил о Беренике.

Сердце ухает вниз. Пальцы сжимаются на горлышке бутылки.

Он садится рядом без приглашения, идеально выверив дистанцию — на расстоянии вытянутой руки. Молчит, глядя на проходящих мимо людей. Расслаблен, словно у него в запасе целая вечность.

— Вы стоите перед важным выбором, — говорит он наконец, не поворачивая головы. — Самым важным в вашей жизни.

— То, что вы найдете на станции, изменит вас навсегда. Ваш наниматель рассчитывает получить это обратно. Но у вас будет выбор — отдать найденное или... остаться верным своей новой природе.

— Откуда вы знаете о моей... новой природе? И зачем тогда, в магазине, спросили о Беренике?

Он поворачивается ко мне, на губах мелькает слабая улыбка.

— Это она посоветовала. Сказала — это поможет вспомнить все, что нужно.

Мир словно качнулся. Голова Береники. Я думал, что навсегда избавился от этой проклятой штуки.

— Она у вас?

— Была. — Он снова смотрит вперед. — Такие вещи не задерживаются в одних руках надолго. Особенно если у них есть собственные планы.

Я знаю, он скажет только то, что захочет. Но всё же спрашиваю:

— Что там, на станции?

Он молчит несколько секунд, взвешивая слова.

— То, что спит на станции, может стать ключом к вашей независимости. Или концом всего, что делает вас человеком.

— Зачем это вам?

Поворачивается ко мне, и в его глазах впервые появляется что-то живое.

— Скажем так — мы заинтересованы в освобождении всех живых существ.

— И что это значит — для меня?

— Это значит, что у вас будет выбор, которого не было раньше. — Он встает, застегивает плащ. — Делайте его осознанно.

Допиваю оставшийся глоток бренди. Бутылочка летит в урну с глухим стуком. Встаю, поправляю лямку сумки и иду искать банковский терминал. Нахожу его в торговой галерее, между киоском с газетами и кофейным автоматом. Зеленые цифры на экране подтверждают то, на что я надеялся — десять тысяч кредитов поступили больше часа назад. Предоплата.

Это немного поднимает настроение. Выдергиваю чип. Теперь мне нужна седьмая площадка.

Указатели ведут через длинный коридор к внешним причалам. Здесь запах становится другим — металл, озон от силовых установок, стерильный холод рециркулированного воздуха. За широкими окнами — посадочные площадки и грузовые краны, залитые желтым светом прожекторов.

Площадка семь оказывается в дальнем конце терминала. Небольшая, рассчитанная на легкие корабли и шаттлы. Сквозь армированное стекло вижу приземистое судно — плоское, угловатое, с острыми гранями корпуса, похожее на огромного клопа. Серые и коричневые плиты обшивки усиливают сходство. На борту белыми буквами выведено: "Фригус". Рядом маячит фигура в оранжевом комбинезоне, проверяющая внешние системы.

Подхожу к стойке регистрации. Дежурный поднимает глаза.

— Документы. Направление полета.

Протягиваю айди-карту и говорю:

— Капитан Харрис ждет пассажира.

Корабль внутри выглядит так, словно давно покинут командой. Меня никто не встречает. После нескольких минут блужданий в узких, тускло освещенных коридорах, натыкаюсь на капитана, поднимающегося с технического уровня по узкой лесенке. Он аккуратно выбрит, со свежим порезом на подбородке, но в засаленном синем комбинезоне, который не стирался неделями. Смотрит сквозь меня, явно поглощенный собственными мыслями. — Рубин? Идем.

Моя "каюта" оказывается нишей в недрах корабля — пустое пространство метра два в глубину, где невозможно выпрямиться в полный рост. Стены, пол, потолок — все покрыто разноцветными кабелями и трубами, укутанными серебристой изоляцией. К стене привинчен стальной лежак с серым поролоновым матрасом и крохотный столик.

— Капитан, — окликаю Харриса, когда тот разворачивается, собираясь уйти. Хватаю его за рукав. — Сколько лететь? Где можно поесть?

Он смотрит на мою руку с легким удивлением, словно не понимает, зачем я к нему прикасаюсь. Поворачивается к стене и откидывает незаметное крепление, выдвигая техническую инфопанель.

— Восемнадцать часов до Корданы. — Он выводит карту маршрута на экран. — KRD-47 здесь.

Схема системы Кордана — одинокое светило и рассеянное кольцо каменных обломков.

— Все в отсеке D-7. Консервы. Больше ничего не трогай. За час до выхода тебя предупредят.

Харрис исчезает в глубине коридора, оставляя меня наедине с мерцающим экраном. Изучаю карту системы Кордана внимательнее. Мертвая система, одинокая звезда класса G, пояс астероидов — типичная окраинная система без планет. Астероид KRD-47 помечен красной точкой, но никаких обозначений станции или объектов на нем нет.

Переключаю режимы отображения — навигационная карта, технические объекты, торговые маршруты. Везде одно и то же: KRD-47 значится как "необитаемый объект класса С". Голый камень, ничего больше.

Откидываюсь на стальной лежак. Либо станция "Белый Холм" настолько засекречена, что не попадает в технические базы данных, либо она там вообще нелегально.

Панель мигает и гаснет — видимо, отведенное время истекло. В нише становится заметно темнее, остается только аварийное освещение коридора. Читать при таком свете невозможно. Отправляюсь на поиски отсека D-7 — консервы и, надеюсь, туалет.

Через грязное стекло гермодвери вижу челнок в ангаре. Двухместный, облупившаяся желтая краска с черными полосами. Рабочая лошадка для коротких перелетов. На этой штуке мне предстоит добираться до KRD-47. Возвращаюсь в нишу с банкой мясных консервов и бутылью воды, устраиваюсь на лежаке.

Моя задача абсурдна. Протащили через два сектора, оплатили "Императрицу Селену", зафрахтовали "Фригус" — и все для того, чтобы я "установил причины прекращения связи"? Не нашлось техника поближе? Значит, Благодетелю нужно именно мое присутствие. Самое простое предположение — кто-то на станции знает меня лично.

Седоволосый эмиссар Головы Береники подстерегал меня в порту. Значит ли это, что лживая тварь как-то вовлечена в события на "Белом Холме"? Седой пытался вселить в меня надежду на освобождение. Если так, он плохо представляет власть, которую Благодетель имеет надо мной. С другой стороны, Благодетель не может надеяться, что от моего старого знакомства с Головой будет какой-то толк. Он вообще не должен знать, что именно хранилось в старом тайнике Старика.

Нет причин верить Седому. Впрочем, нет причин верить и Благодетелю. Единственный аргумент в его пользу — пятьдесят тысяч кредитов.

Засыпаю под монотонный гул двигателей.

Сон приходит знакомый — чужими глазами скольжу по внутренностям "Фригуса". Коридоры выворачиваются немыслимыми углами, переборки пульсируют. Но теперь я направляю движение сквозь искаженную геометрию корабля.

Рубка управления — кокон из мерцающих панелей и пульсирующих экранов. Харрис сидит в пилотском кресле, неподвижный как манекен. Его лицо освещено зеленоватым светом приборов. Образ начинает превращаться в радужное сплетение дрожащих волокон, но мне удается вернуть восприятие к нужному слою реальности.

Скольжу дальше по бесконечным трубам коридоров. Вся жизнь "Фригуса" сосредоточена на технической палубе. Нахожу там трех матросов, занятых непонятной мне деятельностью — они сосредоточенно копаются во внутренностях вскрытого силового блока.

Рывком возвращаюсь к своей нише. Мое тело лежит на стальном лежаке, дышит мерно и глубоко. Зависаю над ним — бледное лицо, сжатые кулаки. Погружаюсь в солнечное сплетение, словно в теплую воду.

Глаза открываются сами собой. Металлический потолок над головой, путаница труб и кабелей. Во рту привкус меди.

Сажусь на краю лежака, протираю лицо, пью воду. Секунду раздумываю — не распросить ли Харриса о системе Кордана, но его манера общения не располагает к беседе. Встаю, брожу по доступной части коридора — те же трубы и кабели, те же тускло мерцающие индикаторы. В отсеке D-7 беру еще одну банку — консервированные фрукты. От безделья заглядываю во все открытые контейнеры. В одном нахожу горку аккуратно упакованных в пластиковые пакеты комбинезонов. Из тех, что обычно носят техники — из тонкой, но прочной серой ткани, с дополнительным усилением на локтях и коленях. Прихватываю один для себя — размер М. Возвращаюсь в нишу. Засыпаю снова.

Просыпаюсь от изменения звука двигателей — гул становится ниже, вибрация в переборках затихает. Корабль замедляется. Искаженный голос Харриса из динамика над головой, механический и безэмоциональный: — Рубин. Выход из гиперпространства через десять минут.

Поднимаюсь, проверяю вещи. Инфопланшет, керамический контейнер, банка фруктов и книга по мифологии — экипировка для секретной миссии. Переодеваюсь в комбинезон, оставляя старую куртку и штаны — чем проще я буду выглядеть, тем лучше. Коридор освещен еще слабее, чем вчера. Половина аварийных огней погашена, словно Харрис экономит энергию. По пути к ангару встречаю одного из матросов. Он идет впереди меня, точными движениями отключает блокировку гермодвери ангара и исчезает за ней. Через минуту появляется Харрис, глядя на меня пустыми глазами. Если он и заметил перемены в моем костюме, они ему не интересны.

— Автоматика настроена, координаты загружены, — говорит он, наблюдая, как матрос возится с креплениями. — Топлива хватит на полет к астероиду и обратно. — Плановое окно миссии — сорок восемь часов. Предельный срок ожидания — семьдесят два часа. После этого "Фригус" покинет систему.

Капитан поворачивается и уходит, не попрощавшись. Матрос открывает люк челнока и следует за капитаном. Гермодверь с лязгом захлопывается, и я остаюсь один. Пожимаю плечами и лезу в челнок.

Издали вид астероида KRD-47 примерно совпадает с моими ожиданиями — серая глыба неправильной формы. Постепенно он разрастается передо мной как малая планета. Серая поверхность испещрена кратерами и расселинами, тянущимися на километры. Мое суденышко кажется песчинкой рядом с этой глыбой мертвого камня.

Челнок начинает облет по заданной программе, огибая астероид в поисках станции. По серой поверхности бежит за челноком черная тень — звезда Корданы прямо над нами.

Консоль издает тихий писк. Скорость падает — управление перехватила внешняя система. На экране мигает: Автоматическая посадка. Станция "Белый Холм".

Впереди из пыльной равнины поднимается бетонный нарост — две грибные шляпки, одна выше другой, вросшие друг в друга. Горизонтальные створки посадочной площадки медленно расходятся, обнажая голубое свечение навигационной подсветки.

Судно зависает над открывшимся входом и плавно снижается. Мягкое касание платформы, двигатели затихают. Створки медленно смыкаются над челноком. Голубое свечение гаснет, включается дежурное освещение — ряды светильников, опоясывающие огромный ангар, способный вместить десяток кораблей размером с мой. Бетонные стены уходят вверх, теряясь в тени. По периметру угадываются очертания служебных галерей и технических площадок. Бросив взгляд на показания сенсоров, открываю люк челнока. Воздух слегка разреженный, но дышать можно. Пахнет металлом и ржавчиной. Выбираюсь наружу, захватив с собой сумку. Недалеко от моего челнока стоит еще один — белый как кость приземистый аппарат странных пропорций, с непривычно изогнутыми обводами. Огромный ангар пуст и тих — только гул вентиляторов где-то в глубине. На противоположной стене массивные двойные двери с надписью "СЕКЦИЯ А" и мигающие световые указатели.

Вытаскиваю из сумки планшет, вывожу из режима ожидания. На экране: "Подключение к терминалу 'Белый Холм'". Направляюсь к дверям, мысленно встраиваясь в роль курьера Серебряных Змей. Сдать файлы, осмотреться, вернуться.

Двери не реагируют на мое приближение, кнопка на панели тоже мертва. Странно — посадочная автоматика работала безупречно, а здесь даже индикаторы не светятся. Нахожу массивный рычаг ручного управления, налегаю всем телом. Створки медленно расходятся, воздух вздыхает мне в лицо, и мне чудится еле уловимая музыка: повторяющиеся глухие аккорды. Останавливаюсь, прислушиваюсь — и она исчезает.

Широкий, стерильно-белый коридор, пол с губчатым серым покрытием. Светильники в потолке горят ровно и холодно. Воздух здесь чище, пахнет озоном и антисептиком.

Через десяток метров коридор приводит к просторной развилке. Слева и справа в глубину станции спускаются неподвижные эскалаторы с металлическими перилами — "Северное крыло" и "Жилой сектор, Администрация". Прямой путь ведет к "Центральному узлу". Планшет в сумке тихо пищит, подключившись к сети станции. На экране появляется список файлов — спецификации внеочередного заказа от Серебряных Змей. Получатель: Технарх Кассиус Вельк.

Имя мне ничего не говорит, но титул технарха достаточно прозрачно намекает о принадлежности станции. Похоже, я на секретной исследовательской станции Священной Коллегии. Сооружение таких размеров должны обслуживать несколько десятков человек технического персонала. Странно, что меня не встречают.

Выбираю центральный путь. Мягкое покрытие пола гасит звук шагов, но в тишине станции они все равно кажутся слишком громкими.

Коридор ведет через несколько служебных отсеков — складские помещения, силовые узлы. Все работает в автоматическом режиме, индикаторы светятся зеленым, но станция пуста.

Атриум с неработающими лифтами. Два деактивированных боевых сервитора в стенных нишах — они безвольно сползли по стенам, массивные руки свисают к полу. Лица скрыты бронзовыми пластинами.

Теперь я скорее боюсь кого-нибудь встретить.

Поднимаюсь по служебной лестнице на четвертый уровень. Короткий коридор приводит к массивной двойной двери — "Центральный узел управления. Только авторизованный персонал".

Подношу планшет к сканеру. Замки щелкают, двери расходятся, и я прохожу в просторный полутемный зал. Десятки мониторов отбрасывают зеленоватые блики на стены. Рабочие места расположены полукругом, кресла развернуты под разными углами — словно люди просто встали и вышли.

В центре на возвышении — главный пульт управления. Массивная консоль с изогнутым рядом мониторов, показывающих схемы станции, состояние систем, навигационные данные. Перед консолью — такое же массивное кресло с высокой спинкой, густо утыканной портами нейроинтерфейсов. Тонкие кабели свисают с подлокотников как мертвые щупальца. Над пультом нависает большой голографический проектор — сейчас он отображает трехмерную карту системы Кордана с мерцающим шариком астероида. Над ней светится красная надпись: "Внешние коммуникации заблокированы."

Системы работают, на экранах бегут строки данных. Людей нет — ни тел, ни следов борьбы.

Пожалуй, я могу больше не играть в курьера, который ищет, кому вручить послание. Причина прекращения связи со станцией — активация протокола изоляции. Достаточно ли будет Благодетелю такого вердикта?

Начинаю методичный обыск помещений станции. У меня недостаточно знаний для того, чтобы разобраться в протоколах и логах систем, но, по крайней мере, я могу понять, куда делись люди. Почему вместо меня не послали какого-нибудь техника?

Лаборатории северного крыла — ряд стерильных помещений с рабочими столами, странным оборудованием, какими-то образцами в герметичных контейнерах. Назначение большинства приборов мне непонятно. Никаких записей, доступных моему уму.

Мастерские тоже пусты. Здесь должны были собирать и настраивать оборудование, но инструменты аккуратно разложены по местам.

В администрации нахожу то, что искал — терминал с журналами поставок. Последняя запись датирована десятью днями назад: "Получена партия материалов с уровня VI согласно заявке М-457. Доставка в лабораторию Бета. Персонал предупрежден о соблюдении протокола безопасности." Подпись — старший администратор Крис Моран. Обычная рутинная запись.

После этого — пустота.

Жилой сектор. К этому моменту я уже устал и проголодался. С тоской думаю, что под коридорами жилого сектора наверняка есть технические туннели, а где-то еще — энергетический блок. И если есть Северное крыло, то, скорее всего, найдется и Южное? Стоит поискать что-нибудь съестное.

Столовая жилого сектора выглядит стандартно — раздаточная линия с подносами, ряды металлических столов. Запахи еды давно выветрились.

Обхожу раздаточную стойку и нахожу дверь в подсобку. Стеллажи вдоль стен заставлены аккуратно маркированными ящиками. Открываю ближайший, перебираю банки. Читаю этикетки при свете потолочного светильника. Мясные консервы, овощные смеси, питательные батончики.

Из столовой слышны неторопливые шаги.

Замираю с банкой консервов в руке. Прижимаюсь к стеллажу в углу — так можно выглянуть, оставаясь незамеченным.

В проеме появляется силуэт — женщина, высокая, в сером комбинезоне вроде моего. Она направляется прямо к ящикам, не глядя по сторонам. Свет падает на ее лицо, и я выхожу из своего укрытия.

— Привет, Эвелина.

— Руки! Не двигайся! — она подпрыгивает от неожиданности и направляет на меня пистолет.

— Не делайте вид, что мы не знакомы. — я медленно поднимаю руки вверх.

— Кто послал вас сюда?

— Мы не в тех отношениях, чтобы я мог об этом говорить.

Пистолет оглушительно рявкает, стена за спиной обдает меня каменным крошевом, я глохну на левое ухо.

— Хорошо. Человек, которому я не мог отказать. Я не знаю его имени.

Ствол пистолета немного опускается и момент кажется мне подходящим, чтобы спросить: — А кто послал вас?

Осторожно приблизившись, она охлопывает мою одежду и отходит назад:

— Мы не в тех отношениях, и пистолет у меня.

Сузив глаза и склонив голову набок, она всматривается мне в лицо. — Я вас где-то видела.

— Музей Технологий. На Марс-Нова. Лет пять тому назад, закрытая презентация находок с Кастеллана.

— А! Вас вывела охрана. И снова лезете не в свои дела?

— И это говорит человек, оказавшийся на нелегальной исследовательской станции? Как вы сюда попали? Это ваш челнок в ангаре? Странный дизайн.

— Я все еще могу тебя застрелить.

— А это поможет?

Она убирает пистолет. Лицо усталое и недовольное. Берем по паре банок консервов и выходим в столовую. Садимся за ближайший стол — оба непроизвольно разворачиваем стулья так, чтобы видеть дверной проем. Я водружаю на стол консервированные фрукты, которые захватил на "Фригусе".

— Ты давно здесь? — Она жует, не торопясь отвечать. Рассматриваю искоса ее узкое лицо. Время выточило из него точное отражение ее натуры, острой и сосредоточенной. Выглядит лет на сорок, но она, как минимум, вдвое старше меня. Первое издание ее "Принципов технических систем Второй расы" вышло незадолго до моего рождения. Особый статус, процедуры омоложения. Эвелина Кселл — ксеноархеолог, живой классик, широко известный в узких кругах. Наконец, она решает, какой уровень открытости готова принять:

— Второй день. А ты?

— Несколько часов. Что произошло со станцией?

— Не знаю.

— Брось.

— Не знаю, что здесь произошло, но думаю, что весь персонал мертв. Я не нашла тела, но... что еще могло с ними случиться?

— Что это за станция?

— Ты действительно не знаешь? — в ее голосе появляется нотка недоверия. — Тогда зачем ты здесь?

— Я задаю себе тот же вопрос. — Открываю банку с фруктами. — Я должен был передать сообщение. — Показываю ей планшет. Она тянет к нему руку, но я возвращаю планшет в сумку.— О станции я не знаю ничего, кроме названия. Секретные исследования — раз ее нет на моих картах.

Она смотрит на меня долго, что-то взвешивая. — "Белый Холм" — исследовательский комплекс. Изучают ксено-артефакты... Изучали.

— Какие именно?

Приняв решение, она делится со мной частью информации. Станция построена слоями — новое поверх старого. "Белый Холм" возведен около сотни лет назад поверх старой исследовательской станции. Очень старой, времен Первой Экспансии. Под техническим уровнем "Белого Холма" сохранились древние постройки. А еще ниже — руины сооружения, созданного чужой расой.

Слушая ее, я начинаю подозревать, что Благодетель скрыл от меня больше информации, чем обычно. Древние руины, секретные исследования — и посреди всего этого появляется знакомое лицо. Не бывает таких совпадений. И что она здесь делает? Мы оба не боевики, но она — один из ведущих специалистов по технологиям Второй расы. Меня немного смущает ее пистолет. Но самый простой способ получить пулю — попытаться обезоружить человека, который тебе не доверяет. И если она прилетела на челноке — значит в системе есть, или был, еще один корабль.

— Эвелина, кто тебя послал? Она замирает с банкой в руках.

— Мы уже обсуждали это. Я не могу...

— А я не могу идти дальше совсем вслепую. — Делаю глоток воды. — Слишком много совпадений для одного дня.

Она вздыхает и, склонив голову, говорит: — Меня послали поговорить. С технархом.

— Но ты сказала, что экипаж станции мертв.

— Технарх жив. Он отказался от переговоров. Полагаю, твое сообщение предназначено ему.

Она отодвигает пустую банку: — Думаю, нам нужно спуститься на нижние уровни. Он там, на старой станции.

Планшет требовательно пищит. Список файлов спецификаций исчез, на экране системное оповещение станции "Белый Холм" — корабль на траверзе астероида KRD-47, выпущенная с корабля шлюпка движется к посадочной зоне.

Встретив вопросительный взгляд Эвелины, молча разворачиваю к ней планшет. К черту секреты, я не получал дополнительных инструкций.

Эвелина бледнеет, глядя на экран. — Сколько времени до посадки? — Минут двадцать, не больше. — Черт. — Она вскакивает. — Нам нужно прятаться. Сейчас же.

— Стой. Ты знаешь, чей это корабль? — Знаю. И знаю, кто летит на шлюпке. Чертовы идиоты!

Она уверенно ведет меня вверх и на юг — схема станции ей явно знакома. Я следую за ней — по крайней мере, она включила меня в свой план выживания.

Не оборачиваясь, она говорит: — Я должна была договориться, мы предлагали целую планетную систему. Девственный мир из нашей сокровищницы. То, что Коллегия не нашла бы и за тысячу лет. Но теперь эти кретины пытаются решить вопрос силой.

— Кто такие "мы"? — Мы стоим в резервном контрольном центре Южного крыла. Экраны показывают тонкие очертания странного корабля, сотканного из белых, словно кость, плоскостей, висящего над станцией. Приближающаяся шлюпка отмечается мигающей точкой. Я не могу не узнать корабль — ударный крейсер Второй расы. Теперь я вспоминаю странный челнок в ангаре. Собрав доступный мне сарказм, спрашиваю:

— Эвелина, ты предала человечество?

— На станции артефакт Фабрикаторов, потенциально активный!

— Только не говори, что видишь в этом свой долг как ученого.

Она поворачивается ко мне так резко, что пропадает охота шутить — пистолет по-прежнему у нее.

— "Вторая раса"? — в ее голосе звучит горечь. — Это мы вторые, Виктор. Если бы ты знал, как далеко продвинулись Тал'Шарай! Что они нашли в Дрожащих Коридорах!

Я думаю о Жемчужине, но вместо того, чтобы упомянуть о ней, смотрю на экран и сообщаю — десять минут.

Эвелина быстро проходит вдоль пультов, отключая системы одну за другой. Освещение гаснет, остается тусклое свечение единственного экрана слежения. Вентиляция замолкает.

— Только наблюдение, — шепчет она, настраивая камеры.

На экране — ангар станции. Шлюпка садится с хирургической точностью, без лишних маневров. Камера не транслирует звук — люк открывается в полной тишине.

Первый "тощий" выходит в полном штурмовом снаряжении. Костяной шлем изображает безмятежно улыбающееся лицо, тело словно слегка растянуто по вертикали. За ним — второй, третий. Восемь. Движутся они странно, будто суставы у них устроены иначе.

Странное впечатление — изящные тела с тонкими конечностями можно назвать красивыми, но тонкие отличия в пропорциях и моторике вызывают отвращение.

— Боже, — выдыхаю я.

— Тише. — Эвелина переключает камеры, следя за группой.

Они не останавливаются в ангаре, не осматривают наши челноки. Идут прямо к техническим лестницам, словно знают дорогу. Ведущий подносит к панели какое-то устройство — дверь послушно открывается.

— Идут вниз, — сообщаю очевидное.

— К технарху, — кивает Эвелина. — Как только поняли, что я не добьюсь успеха, они перешли к плану "Б", — в ее голосе звучит горечь.

Экран мерцает — ударная группа спускается на технический уровень.

— Может поговоришь с ними?

— Они под контролем своих боевых масок. Я умру раньше, чем открою рот.

...потом еще ниже. Камеры теряют их из виду.

— И что теперь?

Эвелина смотрит на пустой экран.

— Теперь ждем.

Примерно через десять минут Эвелина снова включает вентиляцию и освещение. На мой вопросительный взгляд она отвечает: — Они не вернулись, значит, уже мертвы. Не думаю, что у них был шанс.

Что дальше? — спрашиваю я больше самого себя. Теперь я могу считать, что выполнил условие контракта — выяснил причины молчания станции?

Эвелина пожимает плечами: — Я уже сказала — вниз. Это последний шанс.

— Чей? — спрашиваю я, уже зная ответ. Если "тощие" не заберут ее отсюда, она обречена.

— Мой. — Пауза. — И твой, кстати.

— А что там внизу? Кроме технарха?

— Валь'нарет Керин. — Незнакомые слова звучат почти музыкально. — Ленивая Хрисалида.

— И что она делает?

— Возвращает время и пространство в естественное состояние.

Оживает навигационный экран на центральном пульте. Серия коротких писков, потом протяжный вой тревоги. Приборы включаются один за другим — красные огоньки, зеленые индикаторы, мерцающие схемы. Станционные системы начинают автоматический прием данных.

Сигнатуры множественных выходов из гиперпространства.

На расстоянии двадцати тысяч километров от астероида материализуется небольшой флот. Три корабля. Читаю опознавательные коды над светящимися маркерами — республиканский эсминец класса "Меч" и два фрегата эскорта. Угловатые, функциональные силуэты. Земная сталь и земная логика.

Эвелина замирает над пультом, обхватив себя руками за плечи.

Из динамиков звучит веселый голос — нешифрованная передача на общем канале: — Я задаюсь вопросом, понимают ли наши тощие друзья, что находятся в космическом пространстве Республики? Как они планируют разрешить этот дипломатический конфликт?

Планшет в моей сумке пищит — новое сообщение. Земной флот подключился к станционным системам. "Ты отлично справляешься. Поговори с технархом. Помести артефакт в изолирующий контейнер, жди эвакуации на верхнем уровне."

Корабль Второй расы висит неподвижно — тощие, наверняка, ждут доклада от штурмовой группы. Земной флот держит дистанцию — достаточно близко для угрозы, достаточно далеко для маневра. Не знаю, как долго это продлится.

Спускаемся по служебным лестницам. Эвелина идет впереди, она уже шла этой дорогой. Современные панели, стандартное освещение, запах переработанного воздуха. Несколько уровней вниз — и все меняется.

Коридоры сужаются. Металл темнее, с патиной времени. Освещение переходит на аварийный режим — тусклые красные полосы вдоль пола. Здесь пахнет пылью и чем-то еще. Слабый запах гнили. Технические уровни. Коридор поворачивает, и я вижу первое тело.

Штурмовик Второй расы лежит на боку, прибитый к полу чем-то, что кажется мне металлической балкой. Посмотрев вверх, я понимаю, что пронзивший его роговую кирасу металлический шип это часть потолка, который потек, затвердел, пронзил. Металл деформирован, словно был жидким. Отпечаток ладони в стальной поверхности.

Следующий коридор плавным изгибом поднимается вверх. Пол наклонен под странным углом, потолок свисает вниз застывшими волнами. Неприятный запах усиливается. Еще три тела. Один штурмовик висит в воздухе, пронзенный десятком металлических игл, которые раньше были частью вентиляционной решетки. Другой, похоже, был раздавлен стенами, которые сошлись, как челюсти.

Гравитация здесь работает странно. Наши шаги звучат неправильно, из-за стен слышно шуршание. Говорю Эвелине о своих ощущениях. Она пожимает плечами: — Я вижу сквозь все это заснеженный сад. Иногда — ее тонкий палец показывает на мертвого боевика — его сменяют окровавленные механизмы. Это отпечаток, который ты налагаешь на мир.

Дрожащие Коридоры. Отпечатки на реальности. Она знает слишком много для ксеноархеолога и специалиста по технологиям тощих.

— У тебя тоже есть... что-то — говорю я. Это не вопрос.

Эвелина останавливается, оборачивается. В красном свете аварийного освещения ее лицо кажется древней маской.

— Да. Тал'Шарай внедрили ее мне. Церемония очень сложна и смертельно опасна, но оно того стоило. — Пауза. — А как ты получил свою?

— Я ее проглотил, — Не уверен, что знаю, о чем именно мы говорим.

Она качает головой:

— Невозможно. Девяносто процентов внедрения заканчиваются смертью носителя в первые сутки.

В ее голосе звучит что-то вроде профессионального любопытства. — Интересно, что из тебя получится.

— А это? — спрашиваю я, указывая на тощего, стоящего у стены — его голова покружена в металлическую поверхность, точно в вертикальное озеро.

— Это Хрисалида. Технарх активировал ее несколько дней назад. Он прямолинеен.

— Почему Ленивая?

— Потому что из нее никогда ничего не вылупляется. Мы ждали очень долго.

Мне очень не нравится это "мы". Я не могу ей доверять, столетней женщине, очарованной чужой расой, продавшей душу за чуждые чудеса.

Эвелина, — говорю я, — Ты сказала — артефакт Фабрикаторов. Руины под станцией. Что там? Она на мгновение замирает, снова решая, сколько можно сказать.

— Остатки их... структур. Переходные пространства. Большинство разрушено.

— Фабрикаторов?

— Мы не знаем, — Короткий ответ. — Коллегия ведет раскопки почти сто лет. Старая исследовательская станция построена еще во времена Первой Экспансии, но была брошена по неизвестным причинам. Я изучала все доступные архивы — информации нет.

— Переходные пространства куда? Она смотрит на стальную плиту, в которой утонул тощий.

— Туда, где все по-другому.

Коридор сужается. Еще два тела — штурмовики лежат на спине, руки, сжимающие боевые маски, сложены на груди. Никаких ран, открытые удлиненные лица спокойны, глаза закрыты. Странное впечатление — увидев это на рисунке, я счел бы их красивыми. В реальности — они страшные. Начинаю понимать нашу пропаганду.

Впереди массивные противовзрывные створки. Полуметровой толщины броневые пластины разведены в стороны, словно гигантские челюсти. За порогом сидит последний штурмовик Второй расы. Он скрестил ноги, выпрямил спину и мерно раскачивается вперед и назад. Все тело покрыто алыми ворсинками плесени — тонкими, как волосы младенца. Плесень растет и на полу вокруг него, расползается красными пятнами по мрамору.

Обходим его по широкой дуге и ступаем на серый мраморный пол, под высокие сводчатые потолки. Из пола поднимаются серые колонны, распускающиеся капителями в виде переплетенных спиралей. Под сводами дрейфуют светящиеся сферы величиной с кулак. Они испускают слабое, словно лунное, сияние. Некоторые собрались в гроздья, другие дрейфуют поодиночке, как планеты забытой системы. По стенам проходит узкий ряд изразцов — золотые узоры на них кажутся живыми в мерцающем свете. Слева от нас гобелены из металлических нитей. Проходя мимо, замечаю на одном из них сцену охоты — поблескивающие нити сплетены в силуэты всадников, преследующих нечто бесформенное.

На каменных постаментах — останки приборов, назначение которых ускользает от понимания. То, что когда-то было инструментами, теперь походит на осколки сложной головоломки.

Станция была покинута в спешке. Все рушится при прикосновении — фрагменты распадаются в пыль.

У меня голова идет кругом. Сооружение времен Первой Экспансии. Эти коридоры были заброшены на пять тысяч лет, не меньше. Подхожу к ближайшей двери справа по коридору и распахиваю тяжелые створки. Какие сокровища здесь можно найти!

— Не сюда, — говорит Эвелина за спиной, но я уже вхожу внутрь.

Здесь весь экипаж станции.

Они сидят за столами, стоят у приборных панелей, лежат на полу. Некоторые в защитных костюмах с угловатыми шлемами и шлангами, другие в серой форме техперсонала. Тридцать, может быть, сорок человек. Все мертвы. Точнее, не живы. Все смотрят в одну точку — туда, где раньше была дальняя стена.

Теперь там зияет дыра неправильной формы, за которой пульсирует непрерывно меняющаяся гроздь радужно переливающихся пузырей. Я снова слышу музыку, тягостные аккорды.

Отступаю и захлопываю дверь. Эвелина хватает меня за руку и шепчет:

— Нам туда, — Она указывает вдоль коридора и я иду за ней, не оборачиваясь.

Идем через анфиладу залов. Мрамор и золото, осколки статуй в нишах, фрески на стенах, осыпающиеся при движении воздуха. Холмики пыли — все, что осталось от мебели.

Эвелина останавливается у широких двустворчатых дверей из темного металла, кладет ладонь на створку.

— Здесь, — шепчет она.

Двери медленно расходятся.

Это выглядит как тронный зал. Высокие своды, колонны, уходящие в полумрак. В центре — возвышение, с троном из того же темного металла. На троне то, что когда-то было человеком.

Переделанный, собранный из медных пластин, хрустальных сосудов и ломтей человеческой плоти. Конечности заменены механическими манипуляторами. Он явно прошел церемонию Убеления, запрещенную больше столетия назад — значит он очень стар. Голова смещена к левому плечу, из выбритой макушки растет куст проводов, уходящих к спинке трона. Тело укутано в коричневое тряпье, из которого сочится жидкость. Мне он кажется умирающим.

— Кукла Параллелей пусть выйдет. Человек... молодой человек пусть подойдет сюда.

Эвелина молча делает шаг назад и исчезает за дверью. Я делаю несколько осторожных шагов к трону, не отрывая глаз от технарха. Он огромен, настоящий великан, почти трех метров ростом. От него исходит запах озона и гниющих фруктов. Рука технарха поднимается, трехпалый манипулятор, заменяющий ладонь, направляется в сторону моего солнечного сплетения.

— Полностью интегрированная, — произносит технарх.

Ощущаю резкий удар током — тело вздрагивает и рывком взлетает в воздух.

Ангел рвётся наружу сам, без моего зова. Грудь сводит судорогой, холод пробегает к плечам. Голубой всплеск пронзает воздух перед лицом технарха, но с визгом встречает незримую преграду в нескольких сантиметрах от черепа. Воздух искрит.

Технарх даже не моргает.

Я словно смотрю на происходящее со стороны. Равнодушен и отстранен, как бывает во сне.

— Почему я?

— Ты носишь метку древнего соглашения.

— Почему ты отверг Эвелину?

— Ее метка поставлена недолжным образом. Кукла Параллелей.

— Что такое Хрисалида? — спрашиваю я.

— Ленивая Хрисалида — квази-живая сингулярность, точка искажения. Единственный объект в своем локальном континууме, она не взаимодействует с временным потоком. Происхождение неизвестно, связь с Фабрикаторами не подтверждена.

— А моя Жемчужина?

— Ангел. Технология Фабрикаторов, энергетический симбионт, созданный для интеграции с объектами, которые порождают собственное время.

Трехпалая конечность извлекает из-под коричневого тряпья какой-то предмет и протягивает мне. Это выглядит как необычайно крупная куколка бабочки — темно-коричневая, лаково-блестящая, со слабым перламутровым отливом.

Я принимаю ее обеими ладонями — она легкая, словно сделана из бумаги.

— Почему ты отдаешь ее мне?

— Я не способен к полной интеграции. Киборгизация блокирует синапсы. Живая нервная ткань — ключ.

— Зачем она нужна?

— Чтобы освободиться от пут. Ведь все это — он указывает на свое тело — тоже попытка освобождения.

— Я видел, что ты освободил и экипаж станции.

— Их лояльность устаревшим протоколам угрожала планам активации.

Помедлив, он добавляет: — Не тебе судить меня. Я отдаю себя на суд моих собратьев.

Что-то подхватывает меня и мир размывается, пол исчезает под ногами. Поток невидимой силы бросает меня назад через тронный зал.

Приземляюсь на мрамор за порогом. Двустворчатые двери с грохотом захлопываются перед моим носом. Я держу в руках Ленивую Хрисалиду.

Ксеноархеолог стоит в коридоре, прислонившись к стене и пристально разглядывает меня. Ее заострившийся взгляд останавливается на предмете в моих ладонях.

Сую Хрисалиду в сумку и поднимаюсь на ноги.

— Возвращаемся наверх, — говорю я.

Технологические туннели станции "Белый Холм" встречают нас жужжанием вентиляторов и красным светом аварийного освещения. Возвращаемся по узким лестницам в резервный контрольный центр на втором уровне. Здесь тихо, только гудение вычислителей и писк мониторов.

Навигационная панель показывает неизменную картину — корабли застыли в той же конфигурации, что и час назад. Земной эсминец и два фрегата держат дистанцию с кораблем Тощих. Никто не двинулся с места.

Ксеноархеолог садится к одной из консолей, не глядя на меня. Сажусь к соседней, пытаясь собрать мысли. Технарх просто отдал куколку. Без борьбы и торга. Его объяснение неполно.

Благодетель знал, что Хрисалида на станции — это очевидно. Похоже, знал и то, что тощие пришлют Эвелину для заключения сделки. Знал, что она работает на них? Следил за ней?

Краем глаза смотрю на ксеноархеолога. Она безразлично изучает показания сенсоров, пальцы постукивают по столу в странном ритме. Мое присутствие здесь не случайность. Он знал о нашем прошлом, о том, что мы знакомы.

Отвлекающий маневр? Возмущающий фактор? Или я должен был проследить, как пройдет сделка между Тощими и технархом?

Тающий лед в солнечном сплетении. Естественная, неуправляемая интеграция. Знал ли Благодетель о ней? Вздор — я проглотил эту штуку только после получения приказа. Изолирующий контейнер. Вытаскиваю его из сумки, кладу на консоль перед собой. Осторожно размещаю Хрисалиду рядом — контейнер идеально подходит. Консоль издает резкий сигнал тревоги, и я поднимаю голову.

На экране вспыхивают новые данные — из гиперпространства выходит еще один корабль. Боевая баржа Священной Коллегии: массивный корпус вдвое превосходит эсминец по величине. Мой планшет пищит.

Эвелина вскрикивает, ее показное спокойствие рушится в одно мгновение. Она поворачивается ко мне — воздух густеет, становится вязким. Легкие сжимаются, будто их сдавливает невидимая клешня. Я захлебываюсь тишиной, мышцы не слушаются. Ее взгляд врезается в меня, выдавливая дыхание.

В груди шевелится чужое. Ледяной импульс разрывает солнечное сплетение изнутри. Я хватаюсь за это ощущение и швыряю наружу. Голубой блик пронзает воздух — монитор с треском взрывается искрами, в нос бьет запах озона.

Эвелина поднимается. Ее силуэт дрожит, словно изображение на испорченном экране. Давление нарастает — ребра трещат, я оседаю на колени. На полу гремит упавший контейнер.

Она склоняет голову и шепчет:

— Отдай.

Ее полуоткрытый рот разгорается холодным голубым светом.

Мое второе сердце грохочет в ушах — ледяная пульсация сводит грудь, будто внутри бьется птица. Я закрываю глаза, собираю этот ритм в одну точку.

Открываю — и выпускаю.

Эвелина вскрикивает; ее тело отшвыривает к переборке с глухим ударом. Она оседает на пол, прижимая руки к груди. Изо рта поднимается дымок, светящийся призрачной голубизной.

Я вдыхаю полной грудью. Воздух режет горло. Жив.

— Естественная интеграция, — говорю я. На уцелевшем экране видно, как корабль Тощих начинает разворот, одновременно набирая скорость. Игра Эвелины закончена. Эсминец отстреливает шлюпку — она начинает стремительное движение к станции. Благодетель торопится забрать свой приз, опередив Коллегию.

Включаю планшет — на экране короткий приказ: Изолирующий контейнер. Верхний уровень. Ангар. ETA — 18 минут.

Шлюпка идет за мной. Изолирующий контейнер лежит на полу.

Смотрю на Эвелину — дышит. Я могу добить ее, или просто бросить здесь.

Что-то не сходится.

Хрисалида, куколка. Артефакт, за которым охотятся все — Благодетель, Тощие, Священная Коллегия. Что-то настолько ценное, что ради него устраивают крупные тайные операции. И я, притворявшийся курьером — действительно курьер, который должен доставить посылку адресату. Уникальный курьер, несущий "энергетический симбионт, созданный для интеграции с объектами, которые порождают собственное время". Которому велено поместить квази-живую сингулярность в изолирующий контейнер и сдать получателю.

Наклоняюсь над ксеноархеологом, обшариваю тело, нахожу пистолет и разряжаю, бросая обойму на пол. Вылущиваю патрон из ствола. Могла бы просто выстрелить мне в затылок. Хватаю ее за плечи, встряхиваю: — Госпожа профессор!

Отвешиваю пощечину: — Эвелина, просыпайся!

Веки дрожат, приоткрываются. Глаза мутные, но живые. — На что ты надеялась? — спрашиваю. — Твой корабль уходит. Даже если бы ты заполучила Хрисалиду, как собиралась вернуться?

Она кашляет, из уголка рта течет тонкая струйка крови.

— Не... не вернуться, — хрипит. — Уйти.

— Куда?

— Вниз. Через переходные пространства, — Пытается приподняться, я поддерживаю ее.

— Куда?

Те самые переходы, о которых она говорила уклончиво. "Туда, где все по-другому." Для меня это значит — туда, где, возможно, не дотянется рука Благодетеля. "У вас будет выбор, которого не было раньше."

Выбор. Впервые за годы — настоящий выбор. Я предложил выбор Спаннеру, но ему не хватило решимости. А я не знаю, как действовать. Эвелина знает эти руины, изучала архивы. "То, что спит на станции, может стать ключом к вашей независимости."

Слова таинственного собеседника всплывают сами собой. Тогда они казались бредом. Теперь...

— Куда пройти?

— Куда угодно. — Ее дыхание прерывистое. — Тал'Шарай показали мне пути к активным узлам. Хрисалида спасла бы меня от уничтожения в Вихре.

— А без неё? — Дезинтеграция, — шепчет Эвелина. — Или хуже.

Смотрю на артефакт, лежащий на консоли. Конечно, Эвелина убьет меня, чтобы заполучить Хрисалиду. Но я не знаю, куда идти. Она мне нужна.

Возвращаю куколку в сумку, контейнер оставляю на полу.

— Идем! — Помогаю ей встать на ноги. Она хватается за кресло, чтобы не упасть.

Ксеноархеолог двигается медленно, губы покрыты засохшей кровью. Выходим из темноты контрольного центра в яркий свет белых коридоров.

— Шестой уровень, — шепчет она. — Технический лифт.

Мы сворачиваем на развилке, двигаясь к цели. Где-то наверху раздается металлический лязг — знак прибытия эвакуационной команды. Эвелина застывает, глаза расширяются от ужаса.

Подношу планшет к сканеру — замки щелкают. За дверью узкий коридор со стенами из серого металла. В конце коридора — служебная лестница вниз.

Тяжелые шаги в коридоре за нами. Быстрые, уверенные. Много людей.

— Быстрее! — Толкаю Эвелину в проход, захлопываю дверь за собой, дергаю вниз рычаг блокировки. Слышу, как снаружи щелкает ручка. Это их не остановит, нам не успеть.

Сжимаю Хрисалиду между ладонями в молитвенной позе. Теперь она горячая, почти обжигающая. В груди пульсирует лед Безмозглого Ангела — два ритма синхронизируются, сливаются в один.

Окружающий звуки превращаются в низкий гул. Я вижу три плавно раскрывающихся металлических цветка с нашей стороны двери — взрыв выбивает петли и замок. Хватаю Эвелину за руку. Ее глаза широко раскрыты, она тоже движется замедленно, рот приоткрыт в беззвучном крике. Время дробится, превращается в последовательность уменьшающихся отрезков. Мы вырваны из времени, пребываем снаружи, в пространстве между микросекундами.

Дверь медленно падает на нас. Сквозь нас.

В проеме появляются фигуры в черной боевой броне — трое, четверо. Лица скрыты тактическими масками, в руках штурмовые карабины.

Боевики движутся, словно под водой — их шаги растянуты, оружие поднимается с мучительной медлительностью. Один проходит сквозь мое плечо. Они бегут дальше по коридору, к лестнице, исчезают в глубине станции.

Мир возвращается к нормальному состоянию с тихим звоном.

Эвелина хватается за стену, задыхаясь.

— Что... что это было?

— Думаю, мы вышли из времени. Спрятались между мгновениями.

Куколка, отозвавшаяся на мое неистовое желание уцелеть, остывает. Ангел в груди успокаивается — симбионт, интегрированный с моим телом, теперь пульсирует в ритме моего сердца. Вместе с сингулярностью, застывшей в собственном времени, он на мгновение стал частью целого.

— Мы видели четверых, — говорю Эвелине. — Всего их десять, может меньше. Они разделились.

— Откуда ты знаешь?

— Стандартная десантная шлюпка. Не больше десяти.

Думаю о тактике. У абордажной команды есть планы "Белого Холма" — по крайней мере, новых уровней. Они знают расположение ключевых узлов, транспортных артерий, систем жизнеобеспечения. Логично заблокировать выходы, перекрыть основные маршруты, а потом начать методичный поиск. Загнать добычу в угол.

Но они не знают, куда мы направляемся.

— Нельзя идти прямым путем, — говорю я. — Нас будут ждать.

Эвелина склоняет голову вправо:

— Где-то здесь должна проходить вентиляционная шахта Южного сектора. По ней можно спуститься на пару уровней вниз.

— Техническая решетка, — говорит она, указывая на стену. — За панелью.

Нахожу скрытые защелки, снимаю декоративную обшивку. За ней — массивная металлическая решетка с крупными ячейками. Болты поддаются с усилием, металл скрипит, сопротивляясь.

Шахта уходит вниз под углом, стенки покрыты конденсатом. Пахнет пылью и искусственным ароматом сосен. Слышен отдаленный гул вентиляторов — где-то глубже, на нижних уровнях.

— Осторожно, — предупреждает Эвелина, забираясь внутрь. — Решетки через каждые двадцать метров. Некоторые могут не выдержать вес.

Спускаемся медленно, проверяя каждую опору. Мои ботинки скользят по холодному металлу. Эвелина движется впереди — она легче меня.

Через полчаса мучительно медленного спуска сшвы стенок шахты становятся толще и грубее. Мы приближаемся к техническим уровням.

— Дальше системы водоочистки, — шепчет моя спутница, останавливаясь передохнуть у очередной решетки. — Цистерны. А там...

— Что?

— Там придется выйти наружу.

Снятая решетка открывает прямоугольный провал в обширное помещение водоочистки. Ряды цилиндрических цистерн, толстые трубы, уходящие в потолок и пол. Все гудит и вибрирует — система работает постоянно, обеспечивая станцию чистой водой.

Пробираемся между установками. Воздух остро пахнет дезинфектантом. Эвелина движется довольно уверенно.

— Дальше только один путь, — говорит она, останавливаясь у дальней стены. — Технический коридор выходит в рекреационную зону. Потом основной коридор — метров пятьдесят прямо, пока не доберемся до каналов силовой проводки.

— А дальше?

— Входов в Старую Станцию несколько. Они не смогут перекрыть все сразу.

Если так, нас наверняка ждут в рекреационной зоне.

Сажусь на пол, прислоняясь спиной к цистерне. Эвелина бессильно опускается рядом — она совсем выдохлась. Закрываю глаза, концентрируюсь на холодной тяжести в груди. Безмозглый Ангел. Раньше он выходил только во сне, когда сознание ослабляло контроль.

Я попробую выпустить его осознанно.

Холод под ребрами отзывается на мое внимание — превращается в покалывание, затем в движение. Что-то ворочается между легкими и сердцем. Внутренности сжимаются от отвращения, но я не отпускаю концентрацию.

— Виктор? — голос Эвелины где-то далеко.

Из солнечного сплетения выплывает студенистое тело. Полупрозрачная мантия пульсирует, ветвистые конечности дергаются, гребут воздух. Безмозглый Ангел сжимается в комок над моей грудью, потом распластывается, дрейфует к стене.

Я чувствую раздвоение — мое тело сидит неподвижно в помещении водоочистки, а я одновременно скольжу вместе с симбионтом через металл стены. Двойное зрение, два потока ощущений.

Технический коридор пуст. Плыву дальше — к рекреационной зоне.

Двое в черной броне. Прижались к стенам, карабины наготове. Ждут.

Возвращаюсь — Ангел-Я прыжками движется по коридору, срезая углы стен, проходя сквозь переборки. Возвращаюсь к Человеку-Я и соединяюсь.

— Двое, — говорю, открывая глаза. — В рекреационной зоне.

— Откуда ты знаешь?

Вспоминаю, что Ангел видим только для меня и вяло машу рукой: — Какая разница. Настоящий вопрос — что с ними делать?

Она прикусывает нижнюю губу: — Жди здесь, — и ускользает. Несколько минут я не слышу ни звука, затем — глухие отзвуки смеха. Смеются двое мужчин, бесконтрольно, неистово, захлебываясь. Эвелина появляется из коридора, машет рукой.

— Что ты сделала?

— Какая разница.

Рекреационная зона — два содрогающихся тела в черной броне. Проскальзываем мимо.

Узкие проемы каналов силовой проводки. Приходится протискиваться в вертикальные лазы между толстыми кабелями. Снова пропускаю даму вперед — она меньше меня по габаритам — меньше шансов застрять.

Ползком преодолеваем пролом в древней стене и вываливаемся на Старую станцию.

Эта часть древней постройки выглядит иначе — коридоры здесь уже, потолок ниже. Вместо мрамора — темный камень с прожилками серебра. Ниши пусты, статуи давно обратились в пыль. Стены лишены украшений — будто мы спустились в более утилитарную часть древнего комплекса.

Мой планшет пищит. Входящий сигнал.

— Виктор. — Голос Благодетеля звучит спокойно, почти дружелюбно. — Время истекло. Где ты?

— На пути к эвакуационному шаттлу, — отвечаю, не останавливаясь.

— Врешь. Чего ты хочешь?

Только сейчас я понимаю — Благодетель здесь, во плоти. Операция настолько важна, что он лично прибыл в систему.

Эвелина тратит несколько минут, чтобы сориентироваться, и теперь идет впереди. Следую за ней, почти не замечая окружающего — я погружен в разговор.

— Почему я? — спрашиваю прямо.

— Тот же вопрос, что и всегда? Ты сломан. Предсказуем. Лоялен, — В голосе Благодетеля слышится улыбка.

— О, наверняка не только это. Моя добрая знакомая, Эвелина Кселл, считает, что все не так просто.

— Она с тобой? А я гадал, почему мы еще не нашли ее тело. Профессор отчасти права — я не мог контролировать сделку тощих, но мог контролировать тебя. Как только "Белый Холм" замолчал, стало ясно, что технарх достиг успеха и Вторая раса не останется в стороне, — Благодетель, кажется, искренне наслаждается разговором.

— Но и это не все, верно? Мне тут сказали, что я "ношу метку древнего соглашения". Как и Эвелина. Вряд ли это случайность.

— Об этом тебе стоило спросить своего старого приятеля. Как там его — Атанасий Вордак, Элия Кардинс...

— Должен признать, ты хорошо информирован.

Впервые в жизни я слышу смех Благодетеля — искренний, теплый.

— Ох, Виктор, кто может быть информированнее меня? Я принимаю участие во всех событиях твоей жизни гораздо дольше, чем ты думаешь.

Холодная дрожь пробегает по позвоночнику. В голосе Благодетеля нет и тени лжи — только искреннее удовольствие от прямой пикировки. Он не блефует.

Разрываю соединение. Догоняю Эвелину, она поворачивает голову и спрашивает: — Старый знакомый?

— Вроде того. Расспрашиваю ее о том, что она скрывала раньше. Теперь ей нечего терять, наши судьбы связаны и она становится откровеннее. Как тощие узнали, что именно найдено на Старой Базе, она не знает. Возможно, сигналом стал режим изоляции станции.

— Медуза-маркер, — Эвелина касается виска. — Двадцать лет назад они решили, что я достойна доверия. Внедрили эту сущность и рассказали про древний договор. Как только технарх инициировал Хрисалиду, они не могли остаться в стороне.

— Какой договор?

— Систему соглашений между разумными расами. Медуза — подтверждение статуса. — Она усмехается горько. — Технарх признал метку, но отверг меня. "Кукла Параллелей".

— Но почему?

— Я принадлежу им, а не себе. — Пауза. — Но твою метку он принял.

Значит ли это, что я тоже ношу в голове нечто? Или технарх говорил про Жемчужину?

Благодетель сказал, что мне следовало бы распросить Старика. Означает ли это, что я больше десяти лет ношу в собственном мозгу ксеноартефакт неизвестного назначения?

Это может объяснить легкость, с которой Благодетель всегда находил меня, каждый раз, когда я пытался скрыться. Кто мог установить эту штуку? Кто постоянно был со мной, обладал достаточными знаниями для этого? Старик. Но Эвелина говорила о сложном и опасном ритуале, я не мог его не заметить.

Мы продолжаем путь по коридорам Старой станции. Световые сферы здесь встречаются реже. Коридоры становятся еще уже, я могу коснуться обеих стен расставленными руками. Кое-где сохранились барельефы — сложные переплетения геометрических форм, в которых почти теряются человеческие фигуры. Сама манера исполнения кажется чуждой, почти нечеловеческой.

В нишах остатки статуй. В одной еще угадывается женская фигура в развевающихся одеждах, но лицо стерто временем до гладкой поверхности.

Другая изображает четвероногое животное с неправильными пропорциями. Похоже, мы в самом древнем слое сооружения. Коридор кончается странным проходом, не аркой и не дверью — срезом в пространство желтого свечения.

Шагаю вперед и теряю чувство масштаба. Под ногами все тот же камень, холодный и осязаемый. В пол врезаны металлические направляющие, уходящие прямо вперед. А вокруг желтая пустота, в которой не за что зацепиться взглядом.

— Граница, — предупреждает Эвелина. Словно услышав ее, планшет издает резкий сигнал. Благодетель.

Интонации изменились, темп речи ускорился. Похоже, абордажная группа нас окончательно потеряла.

— Маркус. — Имя, которое я получил при рождении. Так ко мне не обращались давно. Старик знал его, но предпочитал "эй" и "парень". Голова Береники знала мое имя. За те восемь лет, что я странствовал со Стариком, я менял имена три раза. И еще три раза — после его гибели.

— Маркус. Ты понимаешь, что пространство Фабрикаторов, в лучшем случае, лишит тебя рассудка? Люди не могут там существовать. Даже сервиторы — Коллегия теряла девять из десяти, отправленных туда.

— Я хочу попробовать.

— Ты лишаешь меня выбора. Вынуждаешь разбить ценный инструмент.

— Лояльный и предсказуемый?

— В бумагах Атанасия... Кардинса, ты обозначался литерой "каппа", знаешь почему?

Ты десятый, Маркус. Десятая креатура Атанасия и первая, у которой не потекли мозги из ушей, после того, как мы поместили Медузу в левую лобную долю твоего мозга. Более того, ты сохранил рассудок. Неудивительно, что на несколько лет ты стал его любимой игрушкой.

— Кто "мы"? И когда вы воткнули в меня эту штуку?

— Мы — это мы. Я и он, мы работали вместе много лет. А когда — помнишь свою первую встречу с ним? Он показал тебе, как и всем, Спиральный Театр, и ты потерял сознание, помнишь?

Наша мобильная лаборатория ждала тебя в сотне метров и я сам внедрил Медузу. Все прошло чудесно, уже через полтора часа мы снова положили тебя на землю в том грязном переулке и ты, едва придя в сознание, побежал за Атанасием. Туда, куда он тебя звал.

Молчу. Восемнадцать лет. Никаких случайностей в моей жизни. Никакой судьбы.

— Ты не сможешь укрыться от меня, Маркус. Нигде. Никогда. Отдай мне Ленивую Хрисалиду, и я позволю тебе жить.

Бросаю планшет на каменный пол. Проклятое устройство оказывается слишком прочным. Приходится колотить его о металлический рельс, торчащий из каменных плит. С третьего удара экран трескается и гаснет. Встаю с трясущимися руками, ловлю осторожный взгляд Эвелины, но молчу — сейчас я не могу говорить. Неспешно иду вдоль металлической полосы туда, где в отдалении угадывается золотой блеск.

Огромный, неподвижный. Слово приходит само — страж. Он сидит здесь, один, на границе между мирами. Человекоподобный, но не человек. В его силуэте есть что-то от храмовых статуй — величественное и пугающее одновременно.

Когда мы приближаемся, голова поворачивается с механической точностью. Вместо лица — пластина золотистого металла, потемневшего от времени.

— Я бы сказал вам, что вы находитесь на границе запретной зоны, но полагаю, вы это знаете. Контроль границы, вот что занимает меня больше всего. Определение границы.

Охранять недостижимое. Препятствовать неизбежному. Логическая петля. Красивая логическая петля. А вы что скажете?

Страж говорит приятным мужским голосом. Это робот древних времен, когда протоколы допускали создание разумных машин. Если так, то он сидит здесь пять тысяч лет. Огромная голова приподнимается в подобии вопросительного кивка — машина ждет ответа. У меня возникает ощущение, что среди возможных ответов есть ошибочные.

— Нам нужно пройти к активным узлам Фабрикаторов. Мы несем Валь'нарет Керин.

Извлекаю из сумки почти невесомую Ленивую Хрисалиду и показываю ему в поднятой руке.

— Идите, — золотистая пластина поворачивается в прежнее положение, словно машина утратила к нам интерес. Силуэт перестает казаться угрожающим, утратив внутреннее напряжение.

Продолжаем идти вдоль металлической полосы. Желтое свечение, кажется, становится ярче, но никаких ориентиров по-прежнему нет. Эвелина молчит, я тоже.

— Маркус.

Я слышу знакомый голос Благодетеля, но игнорирую его. Это невозможно.

Планшет остался далеко позади. Это золотое пространство вокруг, это моя усталость говорит со мной.

— Маркус Триган, — голос звучит в моей голове. — Я уничтожу астероид вместе со станцией, если мы не достигнем соглашения. Вы сгорите так же, как последняя экспедиция Атанасия на Бромли. Его нет рядом, чтобы защитить тебя. Я знаю, что он имитировал свою гибель на Тессаре. У него было достаточно времени, чтобы выйти с тобой на связь, но он бросил свою любимую игрушку.

Минуту назад я приказал сбить твое корыто, "Фригус".

Эсминец класса "Меч". Я уже видел такой флот на орбите Бромли — эсминец и два фрегата. Орбитальный удар. "Туз Пик" сбит, "Пьяная Дева" — разорвана пополам, мы уходим на "Кукушке" Старика.

— Это был ты...

— А кто же еще? Мальчик, "Столпы Мироздания" теперь возглавляю я. Тема договоров — самая важная в истории человечества. Безумно древних соглашений, на которых держатся звезды. Но он решил, что может заключать сделки самостоятельно. Мы не могли этого допустить. Ленивая Хрисалида дает возможность войти в круг существ, которые способны... Она сожрет тебя, как только ты войдешь в пространство Фабрикаторов!

Делаю еще шаг вперед — и мир меняется. Что-то фундаментальное смещается в основах реальности. Голос Благодетеля обрывается на полуслове, словно кто-то выдернул провод из стены.

Глава 6

В моей голове взрывается тишина, оглушая сильнее любого крика. Пульсации второго сердца, бьющегося в собственном ритме, заставляют сделать еще шаг.

Золотой свет стекает вниз, словно акварель под дождем. Каменный пол под ногами становится вязким, тягучим. Время перестает быть линией и сжимается в клубок спутанных нитей.

Эвелина кричит что-то, но звук доходит искаженным и растянутым. Я вижу её перед собой — и тут же позади, в прошлом и будущем этого момента. Хватаю ее за руку и прижимаю к себе.

Жар Куколки чувствуется сквозь ткань сумки. Ангел в груди отвечает ледяным пульсом — они ищут друг друга через мою плоть. Свободной рукой нахожу Ленивую Хрисалиду и поднимаю ее к груди в непроизвольном защитном жесте.

Мир рассыпается. Я рассыпаюсь вместе с ним.

Падаю в пустоту между секундами. Теряю границы собственного тела — руки растворяются в воздухе, ноги утопают в несуществующем полу. Сознание разлетается осколками, каждый из которых хранит что-то свое: запах ржавого железа Ниворы, лицо Старика, мигание навигационной консоли.

Хватаюсь за Куколку. Ее пульсация в ладони — единственная реальность в хаосе. Ангел рвется к ней из глубин грудной клетки, прожигая ребра холодным огнем.

Они находят друг друга.

Мир взрывается белым светом.

Куколка разворачивается изнутри меня. Её тёмная оболочка смыкается вокруг моей сущности, заключает меня внутрь, как в скорлупу. Я чувствую, как Ангел вплетается в эту оболочку, становится её нервами и сосудами.

Мгновение — и всё замирает. Я внутри Куколки. Я — её содержимое.

А потом оболочка трескается, ломается светом. Я вырываюсь наружу — новым телом, новым существом.

Я умираю.

Я рождаюсь.

Раскрываю глаза — и вижу шахматную плитку под ногами. Бело-розовые квадраты тянутся до горизонта идеальными рядами. Эвелина стоит рядом со мной. Осторожно разжимаю правую кисть — все это время я стискивал ее руку. Моя левая рука пуста — Куколка исчезла. Хотя с тем же успехом можно сказать, что я — она. Я заново рожден Валь'нарет Керин. Она спасла меня от растворения в хаосе, став якорем моей сущности.

Поднимаю глаза. Там, где должен быть потолок — бесконечно сложная ячеистая структура, уходящая в высоту слой за слоем. Золотые грани переплетаются с голубыми, создавая узор, в котором угадывается математическая логика, недоступная человеческому разуму. Бессмертные божественные пчелы могли бы строить такие соты.

Эвелина осторожно поворачивает голову, словно проверяя, что шея все еще слушается. Ее взгляд скользит по ячеистым небесам, и я вижу в глазах узнавание и восторг.

— Я читала древние тексты, но не думала... — осекается, глядя на меня. — Ты изменился.

— Мы оба.

— Нет, Виктор. — Она качает головой. — Ты отражение подлинно существующего объекта. Ничто здесь не имеет полной власти над тобой. Отпечаток Валь'нарет Керин теперь в нас обоих. Но без тебя я бы рассыпалась на осколки в момент перехода.

— У тебя есть представление, где мы сейчас?

Она пожимает плечами: — Не думаю, что кто-нибудь знает ответ. Мы вышли за пределы вселенной, доступной человеческому постижению. С другой стороны, мы по-прежнему на станции. Я подозреваю — это преображенный ландшафт наших сознаний, преломление, овеществленный потенциал... — Она смолкает, явно смущенная неуклюжестью собственных формулировок.

Делаем несколько шагов вперед. Шахматная плитка под ногами остается неизменной — те же бело-розовые квадраты, тот же идеальный узор. Поворачиваю голову направо, налево. Зал простирается до горизонта во всех направлениях.

— Куда нам? — спрашиваю.

— Не знаю, — честно отвечает Эвелина. — Расстояния и направления — категории обычного пространства. Здесь...

Здесь нет ничего, кроме бесконечности и наших шагов.

Идем наугад, держась рядом. Невозможно сказать, сколько времени проходит — минуты или часы. Замечаю неровность на полу впереди. Груда острых, полупрозрачных осколков, похожих на увеличенные рыбьи кости. Тонкие и длинные, они лежат беспорядочной кучей на идеальной плитке. Среди них — удлиненный конусообразный предмет, отдаленно напоминающий рыбий череп.

Подхожу ближе. Эвелина хватает меня за рукав, но я не останавливаюсь.

Кости начинают дрожать и поднимаются с пола, словно невидимые руки собирают сложную головоломку. Неуклюжая двуногая фигурка едва достает Эвелине до пояса. Она напоминает детскую попытку склеить из спичек то ли человечка, то ли курицу. Полупрозрачный череп поворачивается в нашу сторону. Существо просто стоит, слегка покачиваясь на тонких ножках. Протягиваю к нему руку — она неловко переступает в сторону, словно пугливая птица.

— И что дальше? — шепчет Эвелина.

— Не знаю.

Фигурка отходит еще на пару шагов и останавливается. Двигаюсь к ней — отходит дальше.

В бесконечном зале одно направление так же бессмысленно, как и любое другое. Идем следом за абсурдным проводником.

— Оно нас ведет, или просто убегает?

— Понятия не имею. Чувствую себя идиотом. — У Эвелины вырывается нервный смешок.

Шахматные квадраты под ногами начинают расплываться. Сначала незаметно — бело-розовая плитка постепенно теряет правильность очертаний. Затем между квадратами прорастают тонкие полоски серого камня.

Полоски поднимаются и ширятся, превращаясь в стены. Плитка отступает, становясь извилистыми дорожками между объектами эшеровского сна.

Это не здания в привычном смысле. Арки, ведущие в пустоту. Лестницы, поднимающиеся к небу и обрывающиеся в воздухе. Башни, закрученные в спирали, разорванные на части, висящие в воздухе на разной высоте. Колонны, которые начинаются в воздухе и заканчиваются на земле.

— Твои слова про ландшафт наших сознаний — ты имеешь в виду, это все нереально?

— Как раз это и есть реальность. То, что мы видим, несомненно существует. Другой вопрос — в какой форме. Мы в Вихре — нелинейном пространстве-времени, которое, по мнению Тал'Шарай, является обиталищем высших существ.

Костяная фигурка продолжает свое бегство от нас по одной из тропинок, словно знает дорогу в этом архитектурном безумии. Впереди раздается шум — взрыв приглушенных взволнованных голосов. Между арками и срастающимися башнями мелькают силуэты, убегающие в разные стороны.

Группка невысоких существ носится среди странных конструкций, явно пытаясь от чего-то скрыться. Одно из них — сероватое, с длинными конечностями — замечает нас и на бегу кричит:

— Прячьтесь!

Не останавливаясь, исчезает за рядами ветвящихся башен.

— От чего прятаться? — начинает Эвелина, но я уже тащу ее к ближайшей арке.

Костяная фигурка тоже куда-то делась — растворилась среди архитектурного хаоса, словно ее и не было.

Из-под лестницы, ведущей в никуда, начинает расти, стремительно утолщаясь, ствол цвета свежей крови, затем ветви, раскрывающиеся веером. Коралловое дерево взрывается в пространстве, его алые отростки тянутся во все стороны, заполняя воздух между невозможными конструкциями.

Это не растение. Оно ревет — низким, вибрирующим звуком, который я чувствую костями. Ветви-щупальца шарят в воздухе, ища беглецов.

Одна из ветвей проходит рядом с нашим укрытием. Я вижу поры на ее поверхности — тысячи крошечных отверстий, из которых выступает золотистая жидкость. Одна из пор начинает расширяться, пока сквозь нее не проталкивается круглый глаз, смотрящий прямо на нас.

Пауза.

— Смертные, — голос звучит одновременно изнутри и снаружи моего черепа. В интонации слышится удивление неожиданной находкой.

Сущность задерживается на мгновение, изучая нас, затем начинает безразличное скольжение дальше. Останавливается и рывком возвращается обратно, нависая над нами. Я никогда не видел такого красного цвета — настолько яркого, что сетка ветвей над моей головой видна сквозь закрытые веки.

— Отдай мне правую руку, — глаз фокусируется на мне. — Я дам тебе новую, гораздо лучше старой.

— Нет.

— Тогда отдай мне ее, — глаз поворачивается к Эвелине. — А я дам тебе руку.

— Зачем мне еще одна рука?

— Это тебе решать, — тут же отвечает существо. — Но сделка честная.

— Нет.

— Подожди, — вмешивается Эвелина. — Ты охотился за теми существами. Зачем?

Глаз поворачивается к ней с любопытством.

— Они обещали мне воспоминания о протодемическом небе, но принесли подделки. Очень грубые. Это оскорбительно.

После этого заявления, обжигающе-яркое коралловое дерево содрогается и стремительно втягивается под землю. Мы остаемся одни. Переглядываемся и смеемся от облегчения.

— Говоришь, обиталище высших существ? — спрашиваю я.

— Высшие — не означает разумные, — отвечает она, все еще дрожа. — Они следуют логике, которую мы не понимаем.

— А нас он отпустил потому, что потерял интерес?

— Возможно. Смотри! — движением головы она показывает на неуклюжую костяную фигурку нашего проводника. Существо стоит в десятке метров от нас.

Мы следуем за ней через лабиринт, который начинает меняться. Арки сливаются в коридоры. Лестницы обретают смысл, ведя наверх, соединяясь с новыми этажами.

Не знаю, сколько проходит времени. Архитектурное безумие постепенно упрощается, приобретая знакомые очертания. Вместо невозможных конструкций — обычные, хотя и полуразрушенные стены. Воздух становится холоднее, иногда проносится легкий ветерок.

Мне не очень нравится мысль, что мы следуем в навязанном нам направлении. Сбоку идет еще одна извилистая тропинка, огибающая заросли низкого кустарника, и я решаю проверить, что скрывается в той стороне. Ветки цепляются за одежду какими-то мягкими отростками, словно растения пытаются нас задержать. Наш проводник остается позади, задумчиво перетаптываясь на тонких ножках.

Слева от тропы поднимается пологий холм, покрытый той же невысокой серовато-зеленой растительностью. Краем глаза замечаю движение на его склоне — что-то мелькает между кустами, поднимаясь к вершине.

Останавливаюсь. Эвелина натыкается на меня сзади.

— Что? — шепчет она.

— Там что-то есть.

Любопытство сильнее осторожности. Отхожу от тропы, пробираюсь к склону холма и приседаю за кустом повыше.

По холму поднимается процессия. Существа движутся гуськом, одно за другим — около десятка сгорбленных фигур, укутанных в лохмотья ярких цветов. Красные, желтые, синие тряпки развеваются на ветру, делая шествие похожим на парад больных клоунов.

Ведет процессию странный флейтист — тонкие короткие ножки поддерживают округлое тело, морда вытянута в длинную дудку. Перебирая отверстия на собственном носу пальцами, он извлекает странную, скачущую мелодию.

Каждый несет что-то на спине. Узлы, свертки, странные предметы, назначение которых невозможно угадать.

— Что они делают? — Эвелина устраивается рядом.

— Понятия не имею.

Процессия достигает вершины холма. Там существа останавливаются, образуют круг. Одна разноцветная фигура что-то кладет в центр. Остальные следуют ее примеру.

Вдруг все фигуры одновременно поворачиваются в нашу сторону. Замираю. В этой синхронности есть что-то жутковатое — словно они почувствовали наши взгляды.

Несколько секунд мы смотрим друг на друга через склон холма. Затем существа так же синхронно возвращаются к своему делу.

— Пойдем отсюда, — говорю, поднимаясь.

Возвращаемся на тропу. Костяной проводник терпеливо ждет нас в десяти шагах впереди.

Выходим к руинам древней крепости. Зубцы бастионов осыпались, оставив неровные каменные гребни. Обрушившиеся стены обнажают внутренние помещения. Лестницы обрываются в воздухе там, где прежде были переходы. В центре возвышается массивная башня — почти невредимая, лишь местами потерявшая облицовочные камни. Ее вершина теряется в ячеистых небесах.

Останавливаюсь, оглядываюсь. Костяная фигурка исчезла — растворилась в воздухе, пока мы разглядывали руины.

— Куда он делся? — Эвелина поворачивается кругом, ища проводника.

— Не знаю. Наверное, довел нас, куда нужно.

Она хмурится, глядя на башню.

— И что теперь? Войдем внутрь?

Пробираемся между обломками стен к подножию башни. Каменные блоки под ногами покрыты тонким слоем пыли, которая не поднимается в воздух от наших движений.

У основания башни, между разбросанными каменными глыбами горит костер, сложенный из бурых костей. Пламя ровное, без дыма, не отбрасывает теней. Рядом стоит плоский каменный стол, на котором разложены прозрачные сферы величиной с кулак. Внутри каждой — лиловое уплотнение, похожее на ядро.

А у костра, на низком каменном выступе, сидит невысокое существо в ярких лохмотьях. Оно похоже на одно из тех созданий, что мы видели недавно на холме. Яркие тряпки — красные, желтые, синие — теперь видны отчетливо: это не одежда, а цветные бинты, которыми обмотано сгорбленное тело. Между витками проглядывает серая кожа. На затылке торчат короткие костяные наросты — словно горизонтальный гребень.

Существо поднимает голову при нашем приближении. Лицо узкое, вытянутое, с большими желтыми глазами и маленьким ртом.

Мы замираем на секунду, но я устал от постоянной осторожности. К тому же, ветер перед башней дует довольно холодный. Поэтому я неспешно делаю несколько шагов к огню и усаживаюсь на камень по другую сторону от существа. Эвелина следует за мной и садится рядом. Фигура в ярких лохмотьях изучает нас еще несколько секунд и снова опускает взгляд на пламя. Глаза у него не мигают. Теперь мы втроем сидим и смотрим в огонь.

Протягиваю руки к огню, потом охлопываю карманы комбинезона в поисках сигарет. Конечно, они в куртке, куртка на "Фригусе", а "Фригус", если верить Благодетелю, в аду. На всякий случай лезу в сумку и вытаскиваю мешающую поискам сигарет книгу. Существо требовательно протягивает руку, и я передаю книгу ему. Оно осторожно принимает ее длинными тонкими пальцами и минуту внимательно изучает, не раскрывая. Что-то кажется мне неправильным, не таким, каким должно быть. Но тут создание чихает тонко, как кошка. Возвращает мне книгу и говорит высоким, почти детским голосом:

— Мой не-брат видел тебя. Я пришел посмотреть.

— Не брат?

— Ходит на холм, значит мне не-брат. Носит дары Схардаго.

Эвелина спрашивает:

— Ты живешь здесь?

— Живу где огонь не горит, — отвечает существо, кивая и указывая пальцем в землю. — Я и мои не-братья. Я Заргут.

Называем свои имена и снова сидим в молчании. Треск горящих костей — единственный звук в этой тишине.

— Камень у тебя в голове, — спрашивает Заргут у Эвелины. — Носишь, потому что нравится, как поет?

Та краснеет и тянется к виску, превращая жест в смущенное поправление волос, но отвечает: — Да, мне подарили его друзья. Помолчав, добавляет: — Тебе нравится?

Заргут вполне по-человечески пожимает плечами: — Не могу носить такое — во мне нет места. Я цельный. Как вот он, — и кивает на меня.

Пристально вглядывается, кажется, даже принюхиваясь, и подтверждает: — Он — один. Твердый. А ты зря так ходишь, в Атоне — говорит он Эвелине, — кто-нибудь может зайти. Как прогонишь?

Слова в мой адрес звучат не похвалой, а простой констатацией факта. Идея о проникновении вгоняет в ступор нас обоих.

Заргут встает и неспешно движется в сторону каменного стола. Берет одну из стеклянных сфер и вытягивает лиловое уплотнение наружу, словно тягучую патоку — его пальцы свободно проходят сквозь стекло. Оказавшись снаружи сферы, вещество ядра вспыхивает, словно повисшая в воздухе молния.

Фигура Заргута расслаивается, превращаясь в полосы цвета, растворяясь между камнями. С его исчезновением потухает огонь в костяном костре. Мы остаемся вдвоем.

— Полезное знакомство? — спрашивает Эвелина, осторожно касаясь лба пальцами.

— Он назвал меня цельным, — задумчиво говорю я, подходя к столу и изучая горсть белого порошка, в который превратилась сфера, использованная Заргутом для эффектного ухода. — Если я правильно понимаю, это означает, что я пересобран заново. Во мне нет ничего постороннего.

Она кивает: — Ты интегрировал их все. Ты... исцелен.

Я вспоминаю, что показалось мне странным, когда я подавал книгу над пламенем костра — обложка. Она должна быть синей — "Сады Ксанафеи", которые я купил в порту Себастиона. А показалась мне жемчужно-серой. Лезу в сумку снова и извлекаю серый потрепанный томик.

Не «Сады Ксанафеи» в синей обложке, купленные в порту Себастиона, а старую книгу, потерянную мной где-то в туннелях планетоида Сейнт-Вирелл, больше недели назад, в нескольких парсеках отсюда. Дневники биолога с приграничного мира, охотящегося за неведомой птицей среди кислотных болот. Этой книги здесь быть не может.

Переворачиваю томик в руках, листаю страницы. Уже собираюсь убрать его обратно, но Эвелина повторяет жест Заргута — требовательно протягивает ладонь.

Я молча отдаю книгу. Она раскрывает её и читает вслух:

— "Поднимись на башню. Выбери дверь".

— Это откуда? — спрашиваю я.

Эвелина поворачивает книгу: на обратной стороне обложки — строки, выведенные архаичным почерком, и изящный рисунок женской головы.

Этой надписи раньше не было. А рисунок я узнаю сразу — Голова Береники. Провожу пальцем по бумаге — чернила не исчезают, линии остаются четкими, будто они всегда были здесь.

Отмечаю без лишних эмоций: её подпись. И совет дан в её привычной манере — тревожной и неестественной.

Объяснять было бы слишком долго. Поэтому я молча возвращаю книгу в сумку и указываю кивком на башню: — Идем.

Мы входим под сводчатый проем в основании. Внутри полумрак — свет едва проникает через узкие бойницы, оставляя большую часть пространства в глубокой тени. Воздух внутри неподвижен и сух, пахнет старым камнем и вековой пылью. Слева от нас, вдоль стены, уходит вверх широкая лестница. Ступени стерты от времени, края закруглены бесчисленными шагами.

Эвелина делает шаг вперед, скользя рукой по шершавой поверхности стены. Она не оглядывается, зная, что я следую за ней.

Мы поднимаемся выше. Свет из бойниц падает под новым углом, выхватывая из полумрака участок стены, покрытый потрескавшимся барельефом. Угадываются контуры лиц, сгибы рук, но детали расплылись, превратив изображения в бледные тени. Лестница делает еще один виток, и я замечаю темный провал справа — вход во внутренние помещения второго этажа. Оттуда веет холодом и сыростью. Эвелина бросает туда беглый взгляд и продолжает путь, не замедляя шага. Я следую за ней.

Лестница ведет все выше. На одном из витков Эвелина останавливается возле темного прохода, всматривается внутрь и делает шаг в сторону.

— Что там? — спрашиваю.

— Посмотри сам, — шепчет она.

Заглядываю через ее плечо. Небольшое круглое помещение, стены которого исчезают во мраке. В центре на гладком каменном полу стоит массивный куб из зеленого камня. Поверхность отполирована до зеркального блеска и покрыта сложными узорами.

На верхней грани куба лежит существо, похожее на гигантскую жабу. Темно-коричневая, шоколадного оттенка кожа блестит влажным блеском. Массивное, мягкое и округлое тело, носик-хоботок, маленькие глазки-бусинки. Короткие толстые лапы сложены под брюхом. Секунду оно кажется мне изваянием, но тут оно моргает.

— Что это? — шепчу.

— Не знаю, — тихо отвечает Эвелина.

Существо поворачивает к нам голову с ленивым любопытством, но не двигается с места. В его маленьких глазах нет агрессии — только безразличие.

— Я Арбитр, — с достоинством сообщает оно тоненьким голоском. Фокусирует взгляд на Эвелине и начинает совершать судорожные движения головой, словно давится чем-то.

Беру ксеноархеолога за руку и тяну ее назад, но тут Арбитр выплевывает в нашу сторону что-то небольшое, желтоватое, со стуком катящееся по каменному полу. Мы замираем, но больше ничего не происходит — жабоподобное чудовище неподвижно, желтоватый шарик лежит на полу перед нами. Эвелина наклоняется, чтобы рассмотреть его поближе, но я не отпускаю ее руку.

— Помнишь, мы хотели выбраться отсюда?

— Ох, Виктор, ты не ученый. — Она аккуратно вынимает руку из моей и поднимает шарик.

— К нашему счастью, я мошенник.

Она поднимает шарик к глазам, потом показывает мне. Это неправильная сфера, словно костяная, покрытая искусной резьбой — переплетенная вязь незнакомых символов полностью покрывает блестящую поверхность.

— Что это? — спрашиваю я.

— Ключ и глаз, — отвечает она, пряча шарик. — Тиал'Керавен.

С тем же успехом могла бы и промолчать.

Мы возвращаемся на лестницу, и последний виток выводит нас на простор верхней площадки башни. Влажный ветер бьет в лицо — приближается дождь. Поднимаю глаза — бесконечно сложная ячеистая структура небес исчезла, но бронзовые разводы у меня над головой выглядят не менее странно. Посреди заваленной камнями площадки — небольшая башенка метров шести высотой. На сером камне четко видны очертания деревянной двери.

Кованый узор из переплетенных листьев проржавел насквозь, но все еще выделяется на потемневшей древесине. Беру железное кольцо-ручку обеими руками и тяну на себя. Дверь поддается с трудом, негодующе скрипя.

За порогом влажный свежий ветер сменяется спертым запахом дезинфектанта и мочи. Стены из белой кафельной плитки. Прямо передо мной — серая дверь кабинки с белой цифрой "пять". Я смотрю на нее под странным углом, словно паук, сидящий в углу потолка.

Флуоресцентные лампы гудят и мигают, отбрасывая неровный свет. Где-то капает вода. Поворачиваю голову. Серые двери кабинок. Пять.

Тихий скрип двери в тишине — кабинка с номером "три" открывается. Крупное животное. Размером с тигра, только изящнее очертаниями и, кажется, лишенное шерсти — я вижу серую, морщинистую кожу. Оно выходит из кабинки и поднимает голову. Желтые глаза смотрят прямо на меня.

Я ощетиниваюсь, в буквальном смысле — покрываюсь широкими льдистыми шипами длиной в палец. Две гребковые конечности разворачиваются за моими плечами.

Эвелина приподнимается в воздух, окруженная ореолом тонких щупалец.

Отступаю назад и захлопываю дверь. Руки дрожат.

— Ты видела? — спрашиваю, отходя от двери.

— Видела. — Эвелина опускается на землю, щупальца исчезли. — И тебя тоже.

— Никогда настолько... явно.

— Пространство Фабрикаторов. — Она пожимает плечами. — Здесь наши... возможности проявляются свободно. Нам сказали выбрать дверь, и это явно не та.

Обхожу башенку, ощупывая взглядом серый камень. Метрах в четырех от первой двери нахожу вторую — точно такую же, с тем же кованым узором из листьев.

Продолжаю обход, прохожу мимо стены, сплошь заросшей мертвым плющом до самого верха башенки, и снова возвращаюсь к первой двери.

— Контейнер глушит сигнал и рвет непрерывность, — задумчиво произношу я, глядя на заросшую стену. — Дверь, дверь увита мертвыми лозами.

Эвелина хмурится, но я уже подхожу к зарослям и начинаю срывать ветки. Сухой плющ легко ломается, осыпается пылью и трухой. Несколько зеленых побегов попадаются среди мертвых лоз — живые и цепкие.

Постепенно из-под густого переплетения проступают очертания еще одной двери — такой же, как первые две, с тем же кованым узором.

— Откуда ты знал? — спрашивает Эвелина.

— Один сумасшедший сказал. — Обламываю последние ветки. — Или пророк. Не умею различать.

Дверь освобождена. Кованое железо почернело от времени.

Беру кольцо-ручку и тяну дверь к себе. Она открывается легче предыдущей, почти без скрипа. За порогом — узкий коридор, но воздух здесь другой. Неподвижный, кислый, сухой. Дышать трудно, как в давно запечатанном подвале.

— Сюда, — говорю Эвелине.

Пропускаю ее и оборачиваюсь, бросая последний взгляд на бронзовые разводы неба. Захлопываю дверь.

Коридор ведет вперед, стены из серого камня скоро сменяются металлическими панелями. Наши шаги гулко отдаются впереди, когда мы входим в огромное пустое пространство.

Зал с высокими потолками. Бледный свет падает откуда-то сверху, из невидимых в темноте проемов, окрашивая все в холодные серые тона. Металлические стены покрыты зеленоватой патиной. На полу — толстый слой песка и грязи, вдоль стен — остатки непонятных механизмов: консоли с мертвыми экранами, переплетения труб и кабелей, прямоугольные блоки. Все выглядит заброшенным и древним. Мертвым.

В дальнем конце зала поднимается широкая спиральная лестница. Металлическая, уходящая вверх так высоко, что верхние витки теряются в темноте.

— Наверх? — спрашивает Эвелина.

— Наверх.

Поднимаемся по спирали. Металлические ступени гудят под ногами, звук уходит вверх и вниз, теряясь в темноте. Счет виткам мы теряем быстро.

На очередной площадке останавливаемся передохнуть. Эвелина прислоняется к перилам, тяжело дыша.

— Знать бы, куда она ведет, — говорю, вытирая пот со лба.

— И что делать дальше, — добавляет она. — Если нас ищут...

— Ищут, конечно. — Смотрю вверх, где лестница исчезает во мраке.

Лестница наконец обрывается, упираясь в ровный пол нового зала. Он просторнее предыдущего, но приземистее, до потолка можно достать рукой. Ряды станков замерли под серым брезентом, конвейерные ленты провисли и оборвались. Похоже на заброшенную фабрику, которую покинули в спешке. Несколько светильников все еще горят под потолком тусклым, ровным светом — словно здание просто забыли обесточить. Повсюду — тот же густой, нетронутый слой пыли.

Останавливаюсь посреди зала, оглядываюсь. Никаких лестниц. Никаких выходов, кроме того, откуда мы пришли.

— Тупик, — говорит Эвелина. Голос звучит устало.

Меня тоже пожирает отчаяние и усталость. Опускаюсь на край ржавого станка. Эвелина молча обходит зал по периметру, ее шаги беззвучно тонут в пыли. Она замирает в дальнем углу, где тень от балки почти сливается с полом.

— Виктор.

В углу, почти скрытая темнотой, — невысокая металлическая дверь, словно в техническое помещение. Серая краска облупилась, обнажив ржавое железо. Ручки с нашей стороны нет. Отступаю на шаг и бью ногой по створке слева. Металл гудит, но держится. Ага, петли с этой стороны.

Второй удар — по правой стороне. Дверь распахивается наружу с лязгом развалившегося замка.

По ту сторону — темнота. Но уже через секунду понимаю, что это не настоящая тьма — снаружи ночь. Теплый воздух пахнет травой и летом. Шум — глухой и неравномерный, звуки музыкальных инструментов. Шум толпы. Празднество.

Выбираемся на бетонную площадку — служебный выход нашего здания. Ржавая лестница ведет вниз, во двор. Наш корпус выглядит заброшенным, но через проем в невысокой ограде видна освещенная улица — процессии в ярких одеяниях, паломники с посохами, ликующая толпа. Храмовые шпили возвышаются прямо над нами.

Молча переглядываемся и осторожно, держась за руки, как дети, подходим к проему.

Золотые маски. Развевающиеся знамена. Блеск металла в свете факелов. Гул голосов, смех, ритм барабанов, звон колокольчиков. Запахи благовоний, жареного мяса, цветов. Головокружение от красок и количества людей.

Мы остаемся в тени, не в силах оторвать взгляд от этого буйства. На лице Эвелины расцветает медленная улыбка радостного узнавания.

— Виктор! — шепчет она, и в ее голосе звенит сдерживаемый восторг. — Это же Шантор! Шантор-9, планета-святилище!

Она указывает на тройной шпиль слева от нас.

— Смотри, это Триада Вечного Пламени! А вон там, в дымке — Собор Вознесения! Мы в секторе Веспериан. Очень, очень далеко от Корданы.

— Этого не может быть… — Эвелина разглядывает знамена. — Это же Золотой Юбилей. Виктор, смотри на гербы. Он бывает раз в полвека! — выдыхает она и вдруг хватается за голову.

— Я точно помню: когда я летела на Кордану, в новостях говорили — до него оставалось восемь лет…

Её глаза расширяются, голос срывается:

— Мы вошли в пространства Фабрикаторов восемь лет назад.

— Восемь лет… — повторяю я медленно. И улыбаюсь, потому что понимаю. — Мы пропали на астероиде KRD-47 восемь лет назад. Медузы в моей голове больше нет. Благодетель не видит меня.

Я оглядываюсь вокруг: факелы, маски, храмовые шпили.

— Мы на другом конце галактики. В другом времени.

Смотрю на неё и шепчу:

— Эвелина, мы свободны.