Сны космонавта

Глава 1

Сны космонавта.

А еще я весне благодарен,

За Отчизну, что все же живёт.

И за то, что однажды в апреле Гагарин

Совершил свой высокий полет.

Фёдор Иванович лежит на земле и смотрит в небо. Бескрайнее, лазурно-голубое, без малейшего намека на дымку или облака. Его левая рука покоится на груди, а правая, вытянутая вдоль тела, касается ладонью травы. Фёдор Иванович прикрывает глаза, отключив, таким образом, одно из шести чувств, чтобы целиком сосредоточится на своих ощущениях. Трава под ладонью густая и чуть влажная, гладкие травинки скользят и приминаются под пальцами, когда он набирает их в ладонь. Он срывает одну, комкает ее между подушечками большого и указательного пальцев и подносит к лицу. Вдыхает ее свежий, чуть сладковатый запах, задерживает дыхание, пытаясь удержать его в легких и памяти. Где-то неподалеку играет радио, группа из его советского прошлого поет: «И снится нам не рокот космодрома, не эта ледяная синева…». Фёдор Иванович открывает глаза и смотрит перед собой.

Небо. Бескрайнее, далекое, таинственное. С детства оно влекло и завораживало его. Сколько он помнил себя, его главной мечтой было дотянуться до неба, увидеть его близко, так близко, что можно было бы даже потрогать его рукой.

Лётчиком он захотел стать сразу, ровно в тот момент, когда отец подарил ему игрушечный самолет. Фёдор Иванович вспоминает себя еще совсем мальчишкой, бегавшим по огороду, возле деревенского дома своих родителей, в лугах, близ деревни, по огромному полю, простиравшемуся до самого леса. В руках он держал самолетик, как все дети изображал звуки работающего двигателя, отдавал команды, будучи и диспетчером, и пилотом одновременно. И небо было такое же синее, солнце ослепительное и трава такая же зеленая, только деревья были гораздо выше. Мечта эта была искренняя, надежная и твердая. До тех пор, пока он не узнал про космонавтов.

Не то что бы он не знал об этом до, тогда еще, целых восьми лет. Слышал, конечно, ведь первый космонавт Юрий Алексеевич Гагарин открыл дорогу в космос еще в апреле 1961 года, когда Феде стукнуло целых два года. Только он не придавал этому особого внимания, в силу возраста. А тут в школу на урок пришел настоящий космонавт, без скафандра, но с медалями и захватывающими историями про космос, ракету и космический полет. После этой встречи Федя и думать больше ни о чем не мог. Федя грезил космосом, рисовал его на картинках, играл с друзьями во дворе в «Гагарина», и при этом совсем не ассоциировал это имя с человеком. Для него это был чемпион, герой, победитель и первооткрыватель, больше чем человек, скорее даже это было имя нарицательное. Ему хотелось соприкоснуться с тем событием, которое было связанно с этим именем. Феде часто снилось, как он, облачившись в скафандр, шагает по бескрайнему полю, раздвигая перчатками высокую зеленую траву, шагает туда, в самый центр, где стоит уже на старте огромная блестящая космическая ракета. Вот он взбирается по лестнице, неуклюже поднимаясь по ступенькам, держась за перила, подтягивает себя вверх и забирается внутрь. Усаживается в настоящее «космонавтское» кресло, которое тут же принимает его и уютно обволакивает, словно объятия надежного друга. Перед глазами пульт управления, на нем множество кнопок и приборов, переливающихся, словно лампочки на ёлке. Оживает рация, передающая циклограмму – точное расписание команд из центра управления полетами. Федя слушает команды про «минутную готовность», «протяжку», «продувку», «ключ на старт», «пуск», «зажигание» и, наконец, вот она, самая главная: «Предварительная, промежуточная, главная, подъем! Поехали!!!».

«Поехали!» – кричит в ответ Федя. – Есть контакт подъема!»

И чувствует, как гудят разгонные блоки, как вибрирует тело ракеты и сам момент отрыва. В этот момент он просыпается и долго смотрит в потолок, сон такой реальный по ощущениям, но все же что там дальше? Что там видят они, побывавшие в космосе?

Фёдор не знал, где учат на космонавтов, поэтому после окончания школы поехал в город поступать в авиационный институт. «Отсюда, поди, ближе к космосу», — рассуждал он и не ошибся. После окончания института его по распределению отправили на завод, и уже там он прошел отбор и был зачислен кандидатом «космонавт – испытатель» в отряд космонавтов. И вот, будучи уже совсем близко к заветной мечте, он не прошел медкомиссию.

Ночью того же дня, когда пришло сообщение о его негодности, Фёдору приснился сон. Ракета стартовала, он был за штурвалом. Он стремился в небо, она помогала ему в этом. Набрав высоту, они вместе вышли в верхние слои атмосферы, Фёдор не мог поверить своему счастью, его сердце трепетало как птица в клетке, в ушах стоял звон, тело сжимали перегрузки, но он чувствовал неописуемый восторг. Вот, сейчас, еще совсем немного, и он преодолеет земное тяготение и выпорхнет, наконец, в тёмное, неизведанное пространство космоса, посмотрит сверху на земной шар и что-то поймет для себя. Поймет, почему его так всегда влекло к этому неизведанному, необъятному, не поддающемуся измерению пространству. Фёдор на мгновение закрывает глаза и ощущает, как ракета начинает подрагивать. «Что-то не так», — мысленно говорит он себе. Вибрация усиливается, сквозь тряску он слышит скрип и скрежет металла, видит как по внутренней обшивке и стеклу иллюминаторов начинают ползти трещины. «Словно цыпленок, внутри яйца», — мелькает в голове у Федора абсолютно не уместная в данной ситуации мысль. Что-то орёт передатчик, а Фёдор смотрит вверх, в точку, где трещины сходятся и начинают расширяться, раздирая корабль на неравномерные куски. Он отстегивает удерживающие ремни и несколько минут парит в пространстве, удерживаемый неведомыми силами. Обломки парят рядом, еще сохраняя форму ракеты и продолжая движение вверх по инерции. Федор почти достиг разошедшегося верха ракеты и она выпускает его, окончательно распадаясь обломками дождя из металла. «Странно, инструкторы говорят, что к невесомости сложно привыкнуть, а я отлично владею своим телом», — думает Федор. Поднимает над головой руку в скафандре, чтобы удостовериться и вдруг видит небо. Огромное,синее, глубоко синее, почти черное. Он тянется к нему, не только рукой, всем своим существом, каждой мышцей, сухожилием, клеточкой. В какой-то слепой исступленной тяге ему хочется достигнуть его, или хотя бы просто прикоснуться, хоть на минуту почувствовать единение. Кажется ему, что от этого прикосновения зависит что-то очень важное, но сначала нужно осуществить контакт. И в этот момент, когда он весь уже как натянутая струна, на пределе своих возможностей, весь скручен неимоверным усилием, покрыт испариной, все тело ломит от боли, его ладонь, наконец, касается купола неба. Стекло. Вот что он чувствует. И разочарование. Мелькает мысль, а что же собственно ты ожидал почувствовать?

- Все что угодно, — отвечает Фёдор сам себе, чувствуя отчаяние. – Все что угодно, но только не это!

Рука сжимается в кулак, он дергается, извивается всем телом, силясь приблизиться насколько возможно ближе, и вложив все оставшиеся силы, с остервенением бьет по стеклу. Стекло неожиданно легко трескается, крошась на прозрачные, острые как лезвие осколки и обрушивается на Фёдора мерцающим смертоносным дождем. Мир возвращается в исходное состояние, снова начинает действовать сила притяжения и Фёдор чувствует, что начинает падать. Неуклюже, кубарем, вверх тормашками, он возвращается с неба на землю, испытывая страх, сожаление и разочарование, осколки впиваются в скафандр, пробивая его, хлещут по шлему, надежды на счастливое возвращение нет, и он кричит. Громко, протяжно, на разрыв, вкладывая все свои разбитые чувства и мечты в один этот крик. Выходит не по-геройски, но вполне по-человечески. И Фёдор просыпается, весь в испарине, с гулко бьющимся сердцем и звенящим в ушах своим собственным криком.

Долгих пятнадцать лет ничего не происходит. Долгих пятнадцать лет тренировок, разочарований и надежд. И, наконец, Фёдор слышит заветные слова, о том, что он включен в состав следующей экспедиции. И наступает счастье: пять полетов, суммарной продолжительностью шестьсот семьдесят суток. За это время он совершил девять выходов в открытый космос общей длительностью почти шестьдесят часов. Восторг и слава, наслаждение и исполнение мечтаний. Впереди последний в его карьере полет, потому что уже пятьдесят шесть лет, хотя астронавт Джон Гленн поставил уже рекорд, став самым возрастным космическим путешественником, отправившись в полет в возрасте семидесяти семи лет.

***

Бортовой врач Аким Саввич тихо переговаривается с кем-то из команды. Второй голос трудно разобрать, а Фёдору Ивановичу отчего-то совсем не хочется прислушиваться.

- Как же так, Аким Саввич, кто его до полёта допустил? – вдруг отчетливо слышит Фёдор Иванович.

- Кто обычно допускает, тот и допустил. Медкомиссию он прошел, вопросов ни у кого не возникло. Есть незначительные отклонения по некоторым показателям, но они были не критичны.

- Там такой «рачище»…- опять вступает неопознанный голос, далее становясь неразборчивым.

- Может так и было запланировано, — задумчиво тянет Аким Саввич. – Мы взяли все образцы, наблюдаем, негласно конечно, ты же понимаешь.

- Само собой, эксперименты на людях официально запрещены, а тут вроде случайно вышло, никто не…, — не успевает закончить собеседник.

- Тише ты, — обрывает его Аким Саввич. - Вдруг услышит.

- Не услышит, он в медикаментозном сне, сам же говорил, — парирует голос.

- Так-то оно так, но не этично при умирающем, — отвечает Аким Саввич.

Фёдор Иванович лежит на больничной кровати медицинского отсека, не открывая глаз. Он слышит весь разговор, но нет ни сил, ни желания проявлять себя. Фёдор Иванович думает о том, что, сколько бы ему не осталось, свою жизнь он прожил, так как захотел. Занимаясь любимым делом и ни минуты не сомневаясь в правильности выбора. И прежде чем опять погрузиться в сон, Федор Иванович успевает подумать: «Однако какая ирония, всю жизнь я мечтал приблизиться к небу, коснуться его и увидеть, что там дальше, за ним… А теперь, на ее исходе, находясь в космосе - трава у дома – это все о чем я мечтаю».

***

Фёдор Иванович лежит на спине и смотрит в небо. Бескрайнее, лазурно-голубое летнее небо. На нем ни облачка, лишь ослепительное летнее солнце и воздушный змей, который запускает его внук. Он где-то рядом, Фёдор Иванович слышит его восторженные крики и заливистый смех, слышит, как шлепают по траве его босые ноги, слышит, как он кричит отцу: «Папа, я лечу, я лечу»! Фёдор Иванович улыбается и вновь загребает пальцами траву. Радио все так же вещает: «…А снится нам трава, трава у дома, зелёная, зеленая трава».