Один на миллиард световых лет

Глава 1

Вот, слушай. Это будет странная история. Смешная, страшная и немного дурацкая. Как сама жизнь.

Меня зовут Глеб. Мне сорок три, у меня небольшой животик, аллергия на кошек и бывшая жена, которая считает, что я «эмоционально недоступный сухарь». Именно поэтому, наверное, именно меня выбрали для проекта «Нырок».

Началось всё, как и положено начинаться великим событиям — с дурацкой анкеты в интернете. Я сидел на работе (я системный администратор в небольшой фирме, занимающейся продажей утеплителя), ковырял зубочисткой клавиатуру и думал, что жизнь — это бесконечный вторник. И тут в почте письмо: «Примите участие в уникальном научном эксперименте! Оплата высокая. Требуются мужчины 35-45 лет с устойчивой психикой, склонностью к монотонной деятельности и отсутствием бурной социальной жизни». Под последним пунктом я мог расписаться кровью. Моя социальная жизнь последние полгода состояла из походов в «Пятерочку» и споров с голосовым помощником Алисой о смысле бытия. К анкете прилагался тест. Триста вопросов. Например: «Как часто вы разговариваете с неодушевленными предметами?» (вариант «постоянно» я выбрал не задумываясь). Или: «Что вы почувствуете, если на три дня останетесь в полной изоляции?» Я честно написал: «Наконец-то высплюсь».

Через неделю мне позвонили. Голос в трубке, бодрый до тошноты, представился доктором Бубликом. Я подумал, что это розыгрыш. Бублик! Доктор Бублик! Звучит как персонаж из детского мультфильма про веселую выпечку. Но мужик оказался настоящим. Евгений Павлович Бублик, руководитель лаборатории нейрокосмических исследований при каком-то засекреченном НИИ, который в документах значился как «ФГУП "Заря"», а в народе назывался «Шарашка имени Кюри». Он пригласил меня на собеседование.

Институт находился за МКАДом, в месте настолько депрессивном, что даже навигатор отказывался туда прокладывать маршрут и предлагал «бросить машину и идти пешком, молясь». Серое здание с облупившейся штукатуркой, внутри пахнет больницей и горелым сахаром. Охрана — два амбала, похожие на переквалифицировавшихся вышибал. Меня провели в кабинет, где на стенах висели плакаты с изображением нейронов, похожих на разноцветную лапшу, и диаграммы, понять которые не смог бы и Эйнштейн, если бы предварительно не выпил литр тормозной жидкости.

Сам Бублик оказался маленьким, лысоватым, круглым, в заляпанном кофе халате. Очки съехали на кончик носа, а глаза горели тем безумным огнем, который бывает либо у гениев, либо у людей, которые забыли вовремя принять таблетки. Он радостно пожал мне руку и сразу, без предисловий, вывалил суть проекта.

— Представляете, Глеб, — затараторил он, бегая по кабинету и роняя бумаги, — мы научились откреплять сознание от тела! Не дурацкая эзотерика, не сон, а чистая физика! Квантовая запутанность, нуль-транспортировка информационной матрицы! Мы можем послать ваш разум в любую точку пространства, мгновенно! Как файл по электронной почте, только без спам-фильтра!

— А тело? — спросил я, прикидывая, не пора ли вызывать санитаров.

— Тело тут полежит. В камере. Как в солярии, только без загара, — он хохотнул. — Мы его поддержим. Наноботы, питательные растворы, массаж электрическими импульсами. Вернетесь — будете как новенький. Может, даже лишний вес сбросите. Наноботы, знаете ли, любят жирок.

Идея была проста и грандиозна. Человечество давно грезило далекими звездами, но упиралось в скорость света и хрупкость белковых тел. А зачем тащить тело? Зачем эти дурацкие корабли с консервами и туалетами? Достаточно кинуть сознание. А Войд Эридана — это особая точка. Гигантская область пространства, где плотность материи стремится к абсолютному нулю. Там нет звезд, планет, пыли, даже отдельных атомов водорода — на миллиарды светолет. Идеальное место, чтобы изучить, как сознание реагирует на Абсолютное Ничто.

— Но почему я? — задал я резонный вопрос, чувствуя, что за этим кроется какой-то подвох.

Бублик замялся, почесал лысину и выложил на стол мою распечатанную анкету.

— Видите ли, Глеб… Мы протестировали множество кандидатов. Экстраверты сходят с ума за первые минуты сенсорной депривации в нашей тестовой камере. Интроверты держатся дольше, но начинают галлюцинировать агрессивно: бросаются на стены, пытаются открутить себе голову воображаемой отверткой. А вы… Вы уникальны. Ваш профиль — «эмоционально стабильный шизоид с элементами бытового пофигизма». Простите за профессиональный жаргон. Вы умеете долго находиться в изоляции, не теряя связи с реальностью. И еще вы, судя по всему, не очень эмоциональны. Нам нужен холодный разум.

«Эмоционально недоступный сухарь», — эхом отозвался в голове голос бывшей жены. Я вздохнул. В глубине души я понимал, что Ленка была права. Я действительно не умел плакать на грустных фильмах, орать от восторга и делать предложение руки и сердца, стоя на одном колене в ресторане. Я просто плыл по течению, как бревно с покерфейсом.

— Сколько? — спросил я.

— Что «сколько»?

— Денег.

Бублик назвал сумму. У меня слегка закружилась голова. За эти деньги можно было купить квартиру. Не в Москве, конечно, но в приличном Подмосковье — легко. Или десять лет не работать. Или купить Ленке ту шубу, о которой она мечтала, и наконец доказать, что я не жмот, а просто «рациональный». Правда, Ленка уже год как ушла к какому-то фитнес-тренеру с бицепсами размером с мою голову, но шубу можно было хотя бы подарить на Новый год, чтобы она поняла, кого потеряла. План был так себе, но деньги решали.

— И что я должен буду делать? — уточнил я, уже соглашаясь.

— Просто быть. Вас выбросит в центр Войда. Ваша задача — фиксировать ощущения. Мы будем считывать нейронную активность. Через восемь часов по бортовому времени камеры включится обратный отсчет и мы выдернем вас обратно. Восемь часов, Глеб! Это как рабочий день. Только без обеда.

— А что, если я там… ну… испугаюсь? — спросил я, хотя слово «испугаюсь» не очень вязалось с моим образом. Но где-то в печенке уже скребся холодок.

— А вот это мы и проверяем! — радостно воскликнул Бублик. — Ваши эмоции — главный предмет исследования. Если испугаетесь — отлично! Мы запишем. Боитесь ли вы пустоты, Глеб? Это фундаментальный вопрос!

Я пожал плечами. Пустоты я не боялся. Я боялся только одного — что в холодильнике закончится пиво в пятницу вечером. Но это, как оказалось, была лишь вершина айсберга.

Подготовка заняла месяц. Меня заново обследовали. Врачи были странные. Один, по фамилии Глюк (я не шучу, нейрофизиолог Глюк, специалист по измененным состояниям сознания), постоянно пытался меня загипнотизировать, сверкая карманным фонариком, и задавал неудобные вопросы о детстве. Я рассказал ему про случай в песочнице, когда у меня отобрали совочек, и про то, как я потом три дня строил во дворе баррикаду из снега, чтобы отгородиться от мира. Глюк удовлетворенно кивал и записывал в блокнот: «Вытесненная травма. Компенсаторное фантазирование. Склонность к аутистическому мышлению». Мне было плевать. Пусть пишут что хотят, главное — деньги.

Были и тренировки. Меня сажали в маленькую темную комнату, полностью звукоизолированную, и оставляли на час, два, три. Первое время я спал. Потом начал развлекаться: придумывал шахматные партии, вспоминал таблицу умножения на двести знаков, сочинял стихи. Стихи выходили так себе, в основном про пустоту и тишину, но инструкторам нравилось. Они говорили, что у меня «высокий уровень интроспекции». На самом деле я просто представлял, как куплю на гонорар огромный телевизор и буду целыми днями смотреть сериалы, никого не видя. Эта мысль грела.

Самым сложным было прощание с внешним миром. Официально я числился в отпуске. Соседям сказал, что еду в санаторий лечить нервы. Ленке решил не звонить — с какой стати? Она сама ушла, хлопнув дверью, и бросила на прощание: «Ты даже не способен сказать, что тебе больно! Ты как холодильник, только без лампочки!» Я тогда промолчал. И сейчас промолчал. Но в глубине души, в той самой, которую я считал атрофированной, что-то саднило, как заноза.

В день «нырка» я приехал в институт. Погода была мерзкая: дождь со снегом, слякоть, небо цвета мокрого бетона. Бублик встретил меня в лаборатории. Там стояла капсула — большой белый саркофаг с прозрачной крышкой, внутри мягкое ложе, все в проводах. Рядом мониторы, мигающие лампочки, пахнет озоном и разогретой электроникой. Ассистенты в белых халатах суетились, проверяя показатели. Глюк настраивал какой-то прибор, похожий на гибрид шлема виртуальной реальности и пыточного устройства.

— Раздевайтесь до пояса, надевайте этот комбинезон, — скомандовал Бублик, протягивая мне нечто серебристое, напоминающее пижаму космонавта из дешевого фантастического фильма. — В нем датчики. Будет слегка покалывать, не обращайте внимания.

Я разделся. Посмотрел на свой живот. Он был бел, округл и совершенно не готов к космическим приключениям. «Ну и рожа, Шарапов», — подумал я и полез в комбинезон. Ткань была холодная и липла к телу, как жадная медуза.

Меня уложили в капсулу. В вену на локтевом сгибе воткнули катетер — тонкую трубочку, по которой побежала золотистая жидкость.

— Это коктейль из наноботов и питательной смеси, — пояснил Бублик, ловко орудуя шприцем. — Они будут восемь часов кормить ваше тело, выводить токсины и делать микромассаж клеток. Кстати, побочный эффект — может немного жечь в желудке. Это боты восстанавливают микрофлору. У вас, кстати, гастрит, вы знали? Ну, теперь будет меньше.

К вискам приклеили холодные электроды. На голову надели тот самый шлем, который оказался удивительно тяжелым. Затылок сдавило. Перед глазами возник полупрозрачный экранчик, на котором бежали какие-то зеленые столбики.

— Сейчас мы введем вас в состояние управляемой комы, — бодро сказал Бублик. — Вы заснете, а через долю секунды проснетесь уже Там. Первое, что вы почувствуете — это отсутствие тела. Не пугайтесь, это нормально. Сознание инертно, оно будет пытаться воссоздать привычные ощущения. Может казаться, что у вас есть руки, ноги, даже зуд в носу. Это иллюзия. Не поддавайтесь. Главное — наблюдайте и запоминайте.

— Что мне делать, если я увижу… ну, что-то? — спросил я. В горле пересохло.

— В Войде Эридана нечего видеть, — серьезно сказал Бублик. — В том-то и дело. Там нет фотонов, которые могли бы попасть на вашу сетчатку. Нет звуковых волн. Нет запахов. Ничего. Но ваш мозг, привыкший к стимуляции, начнет создавать свои собственные картинки. Это будут галлюцинации. Отнеситесь к ним как к кино. Интересному, но ненастоящему.

— А если кино станет страшным?

— Тогда вспомните, что вы — единственный реальный объект во всей этой чертовой бесконечности. Вы — точка отсчета. Держитесь за это.

Он отошел к пульту. Глюк поправил мне шлем и шепнул на ухо: «Не верьте ничему, кроме собственного дыхания. Удачи, космонавт».

— Начинаем обратный отсчет, — раздался усиленный динамиками голос Бублика. — Десять… девять… восемь…

Я закрыл глаза. Сердце билось ровно, как метроном. «Эмоционально недоступный сухарь», — повторил я про себя и улыбнулся. Хоть какая-то польза от этого.

— Три… два… один… Поехали!

И меня выключили.

Первое, что я почувствовал — тишина. Это было так неожиданно, что я чуть не закричал, но рта не было. Всегда, всю жизнь, в ушах шумит кровь, бьется сердце, скрипит где-то половица, гудит холодильник на кухне, воет ветер за окном. Мы не замечаем этот шум, потому что привыкли к нему, как к воздуху. Но когда он исчезает — это удар под дых. Тишина была такой плотной, такой абсолютной, что в ней можно было утонуть, как в киселе. Она давила на перепонки, которых у меня не было. Я попытался вдохнуть. Легких не было. Попытался пошевелить пальцами ног. Ног не было. Попытался сглотнуть слюну — даже слюны не было.

Я был точкой. Математической точкой, осознающей саму себя. Поначалу это даже показалось забавным. Как будто ты стал мыслью в чистом виде. «Я мыслю — следовательно, я существую», — пронеслось в голове с некоторой долей самодовольства. Но потом я попытался осмотреться и понял весь ужас.

Здесь не было «осмотреться». Не было пространства. Не было координат — право, лево, верх, низ. Я висел в абсолютно изотропной среде. Я мог представить, что лечу, но лететь было некуда. Я попытался найти хоть какой-то ориентир — далекий огонек, вспышку, блик — ничего. Даже темноты не было. Темнота подразумевает отсутствие света, но здесь отсутствовал сам принцип «света» и «тьмы». Я бы назвал это бесцветностью. Или доцветовым состоянием. Этаким философским ничто.

И вот тут началось самое интересное.

Мозг, как верный, но глуповатый пес, оставшись без привычных раздражителей, начал судорожно искать себе занятие. Сначала он подсунул мне меню из воспоминаний. Запахи. Резко, до головокружения, запахло маминым борщом. Я так явственно почувствовал аромат вареной свеклы, чеснока и лаврового листа, что чуть не поперхнулся несуществующей слюной. Тепло разлилось по несуществующему телу. Я увидел кухню: старые обои в цветочек, плиту с треснувшей эмалью, маму в переднике. Она что-то говорила, но звука не было. Я напрягся и услышал обрывок: «Глебушка, ты опять не обедал! Сейчас я тебе сальца нарежу…» Картинка была объемной, цветной, почти осязаемой. Я мог бы поклясться, что чувствую шершавую поверхность клеенки на столе. Я потянулся к иллюзии, и она пропала. Не рассеялась — именно пропала, как картинка на экране, из которого выдернули шнур. И я снова остался один в серой (нет, бесцветной) бесконечности.

Тогда мозг решил зайти с другой стороны. Он включил режим «а что, если». И показал мне Ленку. Мою бывшую жену. Она сидела на нашем диване, поджав ноги, и смеялась над моей шуткой. Я вспомнил этот момент. Наше первое свидание. Я тогда сказал какую-то глупость про то, что программисты делятся на два типа: тех, кто отлаживает код, и тех, кто женится. Она смеялась так заразительно, что у меня внутри все переворачивалось. Я увидел морщинку у её левого глаза, маленькую родинку на мочке уха, выбившуюся прядь волос. Она была прекрасна. И недосягаема. Это осознание пришло не сразу, а медленно, как холодная вода, просачивающаяся в ботинки. Её больше нет. Она не здесь. Она вообще неизвестно где, в другом мире, в мире запахов и света, а я — в абсолютной пустоте, отделенный от нее миллиардами световых лет. Не просто расстоянием — отсутствием самого понятия расстояния. Отчаяние кольнуло в первый раз. Остро, как игла. Я мысленно одернул себя: «Это галлюцинация. Соберись, тряпка».

Я попытался применить рациональный подход. В конце концов, я же системный администратор. Я привык структурировать хаос. Что мы имеем? А имеем мы пустоту. Ладно. Давай её измерим. Я попытался оценить масштаб. И совершил ошибку.

Я вообразил расстояние в один световой год. Представил эту немыслимую пропасть — девять с половиной триллионов километров, которые свет пашет целый год. Представил сотню таких лет. Тысячу. Миллион. Потом я дошел до миллиарда и понял, что до ближайшего атома водорода — миллиард световых лет. Миллиард. Я уменьшил себя до размера песчинки, мысленно положил эту песчинку на край Войда и попытался докатить её до ближайшей галактики. Я катил её миллиарды лет. Я старел, рассыпался, возрождался и снова катил, а вокруг — ничего. Эта мысль не умещалась в голове. Она была слишком большой. Мой разум, привыкший оперировать гигабайтами и часами до дедлайна, сломался об эту бесконечность, как ноготь о бетонную стену. Я физически (о, ирония!) ощутил, как трещит моя нейронная сеть. Это была паника в чистом виде, но без выброса адреналина — потому что выбрасывать его было некуда. Просто холодный, липкий ужас, размазанный по вечности.

Именно тогда пришло Оно. Отчаяние с большой буквы. Я назвал его Валера. Почему Валера? Не знаю. Просто имя показалось подходящим для такого вселенского засранца. Валера Отчаяние пришел без стука и уселся в углу моего сознания, как старый знакомый. Он не навалился грузом, а проник в каждую пору, как запах гари.

— Ну что, Глебушка, — прошелестел он голосом, похожим на шум помех в радиоприемнике, — доигрался? Вот она, твоя хваленая пустота. Ни мамы, ни Ленки, ни пива по пятницам. Только я.

— Заткнись, — мысленно сказал я. — Это галлюцинация.

— Конечно, галлюцинация, — охотно согласился Валера. — Но от этого не легче, правда? Ты — один. Один-одинешенек. Навсегда. Представляешь? Они сказали — восемь часов. А что, если их часы сломались? Что, если Бублик подавился бубликом и умер? Или просто забыл про тебя? Они там суетятся, пьют кофе, обсуждают футбол, а ты тут висишь, как сопля в вакууме.

Это была пытка. Самая изощренная пытка, какую только можно придумать. Я пытался заткнуть Валеру логикой, но логика в пустоте не работала. Логика требует причин и следствий, а здесь были только причины для безумия и следствия в виде полного распада личности.

Тогда я решил применить стратегию. Я же играл в стратегии! «Цивилизация», «Герои», даже в «Сталкера» с модами на выживание. Я начал обживать пустоту. Как Робинзон Крузо свой остров, только остров у меня был из ничего. Сначала я построил воображаемый дом. Стены из кирпича, приятного красноватого цвета. Крыша — шифер. Крыльцо. На крыльце — коврик с надписью «Welcome». Откуда воображение брало эти детали? Видимо, из глубин памяти. Дом вышел на славу, но с одним недостатком — он просвечивал. Сквозь стены проступала вездесущая серость, и это бесило. Я сосредоточился, напряг свою волю, представил плотность материала, его вес, запах. Стены стали чуть плотнее. Валера хихикнул из угла:

— Молодец. Куличики лепишь.

Я не обращал внимания. Я создал стол. Стул. Камин (ага, в пустоте — камин! А что, дрова — это просто энергия, а энергии у меня — целая вечность). Я сел за стол и попытался сгенерировать тарелку борща. Борщ удался, но был немного фиолетовым, как в плохом шутере. Я попробовал его на вкус. Вкуса не было.

— Добавь соли, — посоветовал Валера.

Я добавил. Вкус появился, но это был вкус маминого борща. Теплый, родной, из детства. Я ел несуществующий суп несуществующей ложкой и плакал несуществующими слезами. Это было удивительно приятно.

Потом я решил, что мне нужен собеседник. Раз уж я тут надолго. Я слепил из пустоты Бублика. Евгения Павловича собственной персоной, в том же заляпанном халате и с теми же безумными глазами. Галлюцинаторный Бублик сел напротив меня, поставил локти на мой воображаемый стол и спросил моим же голосом:

— Ну что, Глеб, каково оно? Исследуете?

— Хреново, — честно ответил я. — Ты — галлюцинация, и суп у меня фиолетовый. И твой институт — дыра. И проект твой — идиотизм. Зачем вы послали меня сюда, Бублик? Какой в этом смысл?

— Смысл? — Бублик-морок ухмыльнулся. — А какой смысл в том, что вы, Глеб, сорок три года ходили на нелюбимую работу, продавали утеплитель, который никому не нужен, и не могли сказать жене «люблю»? Думаете, в этом был смысл? А тут — великое познание! Вы — первопроходец!

— Пошел ты, — сказал я и стукнул ложкой по столу. Стол жалобно звякнул и исчез. Вместе с Бубликом. Я остался один. Валера в углу зааплодировал.

Время шло. Или не шло. Я потерял счет. Я создавал миры и разрушал их. Я был Богом, демиургом, сумасшедшим архитектором. Я построил город. Огромный мегаполис из стекла и бетона. Запустил в него миллионы воображаемых человечков. Они жили, любили, ссорились, умирали. Я наблюдал за ними, как за муравьями. Это развлекало какое-то время. Но потом я понял страшную вещь: все их жизни, все их драмы — это просто мои мысли. Я разговаривал сам с собой миллионами голосов. Это был высший пик одиночества, обернутый в яркую обертку социума. Я стер город одним движением мысли. Он исчез, как сон.

А потом начался бред. Настоящий, густой, как кисель. Мои видения перестали подчиняться контролю. Они вырывались из каких-то подвалов подсознания. Я видел гигантские геометрические фигуры — октаэдры, додекаэдры, — плывущие сквозь меня. Они звенели, как хрустальные бокалы, и разговаривали скрипучими голосами на языке, похожем на треск ломающегося пластика. Я пытался понять их речь, и мне казалось, что они говорят о смысле бытия, о том, что вселенная — это просто мысль, которая пошла не так. Потом пришли цвета. Такие яркие, невообразимые — цвет ультрафиолетовой боли, цвет инфракрасной печали, цвет, которого нет в человеческом спектре, — и это было прекрасно и ужасно одновременно. Я плавал в этих цветах, захлебывался ими, они ввинчивались в мое сознание, как штопор.

В один момент (хотя какой там момент!) я увидел себя со стороны. Но не тело. Тела не было. Я увидел своё сознание как сложную структуру из светящихся нитей, напоминающую гигантский нейрон, парящий в пустоте. От меня тянулись бесконечные аксоны и дендриты, они искали, с кем соединиться, но вокруг было не с кем. Я был нейроном без мозга. Одинокой мыслью без мыслящего. Это зрелище почему-то вызвало самую острую боль. Не физическую — экзистенциальную. Боль от того, что ты создан для связи, а связи нет. Что ты — телефон без sim-карты, брошенный в Марианской впадине.

— Вот видишь, — прошелестел Валера Отчаяние. Теперь он был повсюду, он раздулся до размеров всей пустоты. — Ты никто. Ты нигде. Ты никогда.

Я перестал справляться. Я перестал рисовать закаты. Я перестал звать Лену. Я перестал спорить с Валерой. Я просто сдался. Это не было похоже на падение в пропасть — скорее, на медленное растворение в воде. Я перестал цепляться за свою личность. Зачем? Зачем помнить имя «Глеб», профессию «сисадмин», вкус борща? Всё это — случайный набор данных, пыль на ветру. Единственная правда — это пустота. Тихая, бескрайняя, спокойная. Я начал сливаться с ней. Я чувствовал, как мое «я» тает, размывается, теряет границы. Еще немного — и я стану частью Войда Эридана, последняя мысль погаснет, и настанет абсолютный покой. Вечный вторник без конца и начала.

И в этот самый момент, на самом дне, в той точке, где мое сознание уже готово было захлопнуться, как диафрагма фотоаппарата, внутри что-то щелкнуло. Как в хорошей стратегии, когда ты понимаешь, что проигрываешь битву с превосходящими силами противника, но вдруг видишь на карте одну-единственную клетку, которую не догадался занять враг. Маленький шанс. Последний герой в твоей армии, спрятанный в тумане войны.

Прямо передо мной, в центре абсолютного ничто, начал разгораться свет. Крошечная, алая, пульсирующая точка. Я не галлюцинировал. Я знал это точно, потому что у меня уже не осталось сил на галлюцинации. Я истратил их все. Это было что-то иное. Реальное. Точка росла, ширилась, пульсировала в ритме, который я узнал. Бам-бум. Бам-бум. Это был не обратный отсчет таймера. Это было мое собственное сердце.

Где-то там, за триллионы километров, в бетонной коробке НИИ, в капсуле, опутанное проводами, лежало мое глупое, теплое, несовершенное тело. Оно не сдалось. Оно продолжало дышать. Сердце, этот упрямый мышечный мешок, гнало кровь по венам, и этот ритм оказался громче, чем все безмолвие Вселенной. Он пробивался сквозь нуль-пространство, как радиосигнал сквозь помехи. Моя собственная жизнь звала меня обратно.

Я потянулся к этой точке всем своим существом. Я не поплыл — я рванулся, как утопающий к соломинке. Я карабкался по лучу собственного пульса, я вгрызался в него, как в канат над пропастью. Точка превратилась в дверь, в туннель, в теплую нору. Она пахла маминым борщом, Ленкиными духами, озоном лаборатории и старой пылью моего системного блока. Это был запах жизни.

Бам-бум. Бам-бум. Бам-бум!

Я открыл глаза. Свет ударил по сетчатке, как кувалдой. Я зажмурился, замычал. Надо мной горели безжалостные лампы дневного света. Пахло озоном, спиртом и жженым кофе. Круглое, взволнованное лицо Бублика заслоняло полпотолка. Он был жив, здоров и даже, кажется, жевал тот самый баранок. По крайней мере, крошки на халате были.

— Глеб! Глебушка! Ты меня слышишь? — орал он, брызгая слюной. — Есть контакт! Мальчики, он вернулся!

Вокруг суетились ассистенты. Глюк светил мне в глаза фонариком и что-то записывал. Кто-то пытался снять с меня шлем, кто-то отклеивал электроды, оставляя на коже липкие следы. Я попытался что-то сказать, но из горла вырвался только сип, похожий на сдувание шарика. Язык был как чужой, сухой и шершавый.

— Тихо, тихо, не разговаривайте, — заботливо сказал Бублик, отстегивая ремешки. — Восемь часов три минуты. Немного задержались с обратным отсчетом, прошу прощения. Там реле заело. Вы как?

Я только моргал. Восемь часов? Это была шутка. Я провел там вечность. Миллиарды лет одиночества. Я передумал столько мыслей, сколько не передумает всё человечество за свою историю.

Меня вынули из капсулы. Руки-ноги были ватными, но слушались. Я сел, свесив ноги. Кожа была бледная, с мраморным рисунком, но катетер уже отсоединили, и на его месте красовался аккуратный пластырь. Мне дали стакан воды. Вода. Обычная, тепловатая, из кулера. Она текла по пищеводу, и это было лучшее ощущение в моей жизни. Я чувствовал каждую клетку своего оживающего тела. Как щиплет в груди — это легкие расправляются. Как ноет в желудке — наноботы, наверное, устроили там вечеринку. Как чешется нос — самый обыкновенный, человеческий зуд.

— Что вы видели? — пристал Бублик с диктофоном. — Зафиксированы колоссальные всплески гамма-активности! Вы там строили что-то! Это невероятно!

Я молчал. Я просто смотрел на свои руки. Они дрожали. На левом запястье — родинка. На правом — шрам от консервной банки. Мои руки. Теплые, живые, неуклюжие.

— Дайте ему отойти, — вмешался Глюк. — У него сенсорный шок. Ему нужно время.

Меня закутали в колючее термоодеяло и отвели в ординаторскую. Налили горячего чаю с коньяком. Чай был обжигающий, сладкий, с плавающей лимонной долькой. Я пил его мелкими глотками, и каждый глоток был откровением. За окном по серому московскому небу ползли облака. Шел снег с дождем, та самая мерзкая крупа, которую я ненавидел. Но сейчас она казалась мне произведением искусства. Вентиляция жужжала. За стеной смеялась женщина — какая-то лаборантка рассказывала анекдот. Где-то капала вода из крана. Мир ломился в мои органы чувств, как рок-группа в крошечный клуб. Он был шумным, несовершенным, хамоватым. И абсолютно, потрясающе живым.

Я допил чай, вежливо отодвинул диктофон Бублика (он так и крутился рядом, как пчела над вареньем) и встал. Колени дрожали, но держали. Я прошел по длинному коридору, где пахло хлоркой и старыми обоями. Вышел на крыльцо. Дождь лупил по бетонным ступеням, по лужам, по моей непокрытой голове. Я подставил лицо небу. Холодные капли стекали за шиворот, текли по щекам, смешиваясь с чем-то соленым. Я плакал. Впервые за много лет, со смерти матери, я плакал — не таясь, не стесняясь, по-настоящему. Каждая капля касалась кожи, и это было похоже на крошечный взрыв сверхновой. Каждая капля кричала: «Ты есть! Ты есть! Ты есть!».

Я стоял так, пока не продрог до костей. Потом дрожащими, плохо слушающимися пальцами достал из кармана куртки (кто-то заботливо положил, наверное, Глюк) мобильник. Экран засветился. 18:34. Среда. Пропущенный вызов от начальника с работы. Спам от мебельного магазина. Мир продолжал вертеться.

Я нашел единственный нужный номер. Тот, что не стирают, даже если очень хочется. Даже если удалил из записной книжки — цифры сами впечатались в подкорку.

Гудок. Второй. Третий. Четвертый. Сейчас сбросит. Она всегда сбрасывает, если видит мой номер.

— Алло? — голос Лены был удивленным и немного сонным. Она, наверное, спала после ночной смены (она медсестра). — Глеб? Ты чего? Что-то с телефоном?

Я молчал. Слушал, как она дышит. Как на заднем плане бубнит телевизор — там шло какое-то ток-шоу про измены. Как мурчит кот — тот самый, на которого у меня аллергия и которого она забрала с собой.

— Глеб, ты чего молчишь? — в ее голосе прорезалась та самая, знакомая до боли нотка раздражения. Самая живая нота на свете. — Опять твои фокусы? Если ты выпил, положи трубку и ложись спать.

— Я там был, — сказал я, и голос мой был хриплым и чужим, как несмазанная дверь. — Там ничего нет, Лен. Вообще ничего. Только тишина. Только пустота.

— Где — там? Ты что, в подвал упал? — она уже не раздражалась, она начинала тревожиться. Это была хорошая смена интонации.

— Нет. Я — сухарь, помнишь? Эмоционально недоступный. Меня послали в космос это проверить. В абсолютную пустоту. И я понял две вещи. Только две вещи за всю эту вечность.

Она молчала. Даже телевизор, кажется, сделал тише. Только кот мурчал.

— Первое: твой борщ, который я всегда ругал за пересол и за то, что ты кладешь слишком много перца, — это лучшее, что я пробовал во Вселенной. Потому что во Вселенной, Лен, больше вообще ничего нет. Только он. Я сидел там и ел его, представляя, и он был как якорь. Единственная еда, которая имеет вкус.

В трубке что-то подозрительно хлюпнуло. То ли кот чихнул, то ли она.

— А второе? — тихо спросила Лена.

— Второе: я ошибался. Это всё — настоящее. Не сон, не иллюзия, не череда серых будней, которые нужно пережить. Ты — настоящая. И мама была настоящая. И та дурацкая герань на подоконнике, которую ты забывала поливать, — настоящая. И я люблю тебя. Я должен был сказать это тысячу раз, когда мы были вместе. Я говорю сейчас. Просто чтобы ты знала. Пока.

Я нажал отбой, сунул телефон в мокрый карман и зашагал по лужам к остановке. Маршрутка подошла через пять минут. В салоне пахло бензином и чьим-то мокрым пуховиком. Водитель слушал шансон. Женщина с сумкой на колесиках ругалась по телефону. Подросток в наушниках ковырял в носу, думая, что его никто не видит. Это было так обыденно, так прекрасно, так по-человечески, что я засмеялся. Прямо в голос, закашлялся, распугав пассажиров.

Валера Отчаяние остался там, в Войде Эридана, сворачиваться клубочком и грызть свой несуществующий хвост. А я ехал домой. Потому что у меня теперь был дом. Не квартира с холодильником и одинокой кроватью. А вся эта мокрая, шумная, нелепая, пересоленная, волшебная планета.

На следующее утро я проснулся в своей постели. За окном орали воробьи, деля хлебную корку. Снизу доносился запах гари — соседка опять жгла блины. На телефоне висело сообщение от Бублика: «Глеб, срочно явитесь для детального отчета! У нас сенсация! Есть идея послать вас в сверхскопление Девы!!!». Я удалил сообщение и пошел ставить чайник.

Вечером я купил цветы, бутылку вина и поехал к Лене. Без предупреждения. Она открыла дверь, удивленная, в старом халате и с половником в руке. За её спиной, в глубине квартиры, горел свет и пахло борщом.

— Ты зачем пришел? — спросила она, но уже без вызова.

— Пробовать борщ, — сказал я. — И говорить. Долго и нудно, как я умею. О том, что было. И о том, чего не было. Можно?

Она помолчала секунду, оглядела меня с ног до головы, заметила мокрые следы от ботинок на полу и сказала:

— Только ноги вытри. И сахар кончился. Сгоняешь в магазин?

— Конечно, — ответил я. — Хоть в соседнюю галактику.

И я сгонял. В «Пятерочку», что за углом, где злая кассирша тетя Зина вечно ворчит на ценники. Это было лучшее путешествие в моей жизни. Потому что оно имело пункт назначения. И этот пункт был — дом.