Моя унылая космоопера

Часть -1. Предисловие.

Есть вещи, которые невозможно объяснить. Их можно только положить перед кем-то, как горсть монет на стол, и сказать: смотри.

Я не знаю, зачем я это пишу.

Точнее — знаю, но это знание не передать словами. Если скажу «чтобы не забыть» — совру, потому что забыть невозможно. Если скажу «чтобы рассказать другим» — совру, потому что другим это не нужно. Если скажу «чтобы понять самому» — совру, потому что понимание здесь не работает.

Я пишу это как акт. Как жест.

Представь человека, у которого есть ключ. Старый, тяжёлый, выточенный кем-то, кого уже давно нет. Он идёт к двери, за которой, как он точно знает, — только пустота и ветер. Он идёт не потому что надеется. Он идёт потому что ключ существует. Потому что кто-то его делал. Потому что он сам нёс его всё это время. И если не попробовать эту дверь — тогда зачем вообще всё было?

Вот, примерно, зачем я это пишу.

Если подумать — мы же всегда ищем смысл. Нам кажется, что если мы поймём, «о чём» история, мы её разгадаем. А может, история вообще не загадка. Может, она — семя. И её задача не быть разгаданной, а прорасти в том, кто её слушает.

Может, именно поэтому люди вообще рассказывают истории?

Читайте как хотите. В любом порядке. Или не читайте вообще — просто знайте, что эти слова есть. Где-то в мире, где должны быть люди, где должны быть дороги и машины, дома и города. Где-то в мире, где должен был быть мир.

Это всё, что осталось от попытки. Но попытка была. А значит, это всё — не зря.

Часть 0. Где-то в мире.

«Где-то в мире, где должны быть люди, где должны быть дороги и машины, дома и города. Где-то в мире, где должен был быть мир. Здесь, в этом мире, едкий дым отравляет комнату. Вентиляция усердно кряхтит, изображая работу. О... Ты всё-таки пришёл.»

Вэй с непреодолимой тяжестью поставила водник на комод и направилась встречать долгожданного гостя. Стеклянный глаз слабо блеснул в свете неоновой вывески за окном. Он лишь кивнул ей и сел на кровать.

«Где мы там остановились? Ну да... Есть один мир, другой мир. Я расскажу тебе про него. Я плохо его помню, но очень хорошо знаю. Так бывает, когда твоё прошлое становится для тебя мифом. Ты изучаешь его по артефактам, как археолог, и в конце концов начинаешь знать каждый изгиб легенды лучше, чем собственную ладонь. Но помнишь ли ты, каково это — чувствовать ту ладонь? Вот и я... Поэтому, не ручаюсь за достоверность. Если где-то в этом рассказе кто-то окажется не тем, кем был — Простите, это не ложь. Это мой способ расставить все по местам, хотя-бы в моей голове. Ведь спросить больше некого.»

Часть 1. Энди

Энди. Чтобы понять, почему он стал тем, кем стал — нужно начать с Изотопа-1030. Не с планеты, со станции. С металлической обшивки в вакууме, где он родился.

Он вырос в мире, который сам назвал себя цивилизацией. Мир, живущий строго по инструкции. Мир расписаний смен, сквозняков в бесконечных коридорах и тяжёлой работы. Его родители были военными, не какими-то героями, а чиновниками в форме, управляющими сектором снабжения. Они верили в Систему и хотели для сына предсказуемого пути по её карьерной лестнице: академия, лейтенантские нашивки, кабинет с видом на стыковочные доки.

Энди же хотел не кабинет. Он хотел космос. Не как администратор, а как тот, кто в нем живёт. С детства он разбирал и собирал рабочих дронов, знал наизусть схемы гравитационных компенсаторов, мечтал о вылазках на заброшенные внешние сектора станции, туда, где заканчивалась цивилизация и начиналась неизведанность.

Отец сказал: «Нет, — однозначно и без апелляций. — В нашей семье не будет ремонтных обезьян, болтающихся в скафандрах на краю обрыва. Ты будешь офицером. Точка.»

И вот он, Энди, в 17 лет, стоит перед выбором: бунт или компромисс. Он выбрал третий путь — поступил в инженерный корпус. Это была не фронтовая служба, но это была работа с машинами, а не бумагами. Он стал инженером-наладчиком в отсеке по производству ценных компонентов — тех самых, которые держали на плаву экономику всего их сектора.

Именно там, в цеху, под мерцающим светом резервных ламп, он впервые встретился с Томом. Том таскал грузы, выглядел голодным и злым. Энди, патрульный инженер, сделал ему замечание о неправильной фиксации груза. Тот лишь рассмеялся — Думаешь, эти инструкции спасут тебя, когда все полетит к черту?

А ещё там был О`Брайан. Медик, который иногда заходил в цех проверить показатели атмосферы. Спокойный, невозмутимый, полностью погруженный в работу. С глазами, которые видели больше, чем показывали. Он и Энди говорили о новых моделях биомониторов. О`Брайан был единственным, кто интересовался не только тем, работает ли оборудование, но и тем, как оно работает и влияет на людей. Это казалось странным для обычного медика. Теперь то я понимаю — что-то было не так. Но тогда Энди видел в нем лишь коллегу, и немного философа.

Всю жизнь на Изотопе Энди только и делал, что мечтал. Мечтал не обслуживать космос, а покорять его. Он уже почти смирился, почти поверил, что его удел — поддерживать чужой полет, а не совершать свой.

Пока пираты не вскрыли корпус станции, как консервную банку.

Это не была война, это был хаос. Взрывы в отдаленных секторах, крики по общему радиоканалу, аварийные отключения гравитации. Система, в которую так свято верили его родители стала рассыпаться в считанные минуты. Приказ «Всем в капсулы» прозвучал по закрытому каналу, когда коридоры уже были залиты кровью и дымом.

Он не помнил, как добежал до эвакуационного сектора. Помнил только толпу, панику — и странное спокойствие О`Брайана, который и протащил его через давку. Помнил дикое лицо Тома, который локтями пробивал себе дорогу сквозь толпу таких же обезумевших людей, в попытках попасть в ту же капсулу.

Шлюз захлопнулся, автоматика отстрелила их от станции. За стеклом Изотоп-1030 — его единственный дом, который разрывался на части. А потом — тишина, только гул системы жизнеобеспечения. Трое выживших в тесной банке — инженер, вор и таинственный медик. И бесконечность черного океана за иллюминатором.

Спасательная капсула рассчитана на трёх человек. После недлительного процесса отстыковки необходимо перевести системы в режим энергосбережения и лечь в саркофаги криосна. Капсула может дрейфовать по космосу тысячелетиями, пока бортовой ИИ ищет пригодную для выживания планету, на корректирование курса до которой хватит того малого запаса топлива, что хранится в баках маневровых двигателей.

Энди не смотрел на звезды в тот момент. Он смотрел на панель управления, подсчитывая остаток топлива, кислорода, шансов. Его мечта о космосе наконец сбылась самым кошмарным образом. Он был в самом сердце неизвестности. И тогда он ещё не успел осознать, что худшее ещё впереди. Что его настоящая жизнь начнётся не среди звезд, а в грязи чужой планеты, и что его главным творением станет не идеальный механизм, а хрупкая, израненная семья.

Дневники.

Мама сказала, что теперь я большая и должна записывать важные вещи. А то, что случилось сегодня, было ну о-о-очень важным. Папа нашёл эту тетрадку с замочком и старую ручку в ящике на мостике. Говорит, такие раньше все использовали, пока не придумали самописцы. Мне нравится, она скрипит по бумаге.

Ладно. Начну. Меня зовут Бэлли, мне четыре года. У меня есть мама Зиппи и папа Энди. А ещё был дядя Том и дядя Омар, но их теперь нет. Я их почти не помню, только по рассказам. Мама иногда плачет, когда я спрашиваю о них. Дядя Том был у нас Батюшкой, все его слушались, но однажды он ударил человека с другого поселения. Его застрелили, и началась война. А потом, когда мы улетали с орбитальной станции, на нас напали злые железные роботы. Дядя Омар сражался с ними на платформе, а один выстрелил в него из страшного синего копья. Папа сказал — прямо в сердце. С тех пор мы только втроём и наш старый корабль «Айрис-два», который везде пищит и скрипит.

А сегодня... сегодня было страшно и круто. Мы наконец приземлились на планету. А мама с папой сразу стали ругаться, а потом и драться. Я слышала крики и удары. Потом они пошли в лазарет — подлечивать синяки. А я... я тихонько выскользнула наружу. Хотела просто подышать, посмотреть на новые звёзды.

И тут я их увидела. Из-за горизонта шли какие-то непонятные. Не люди и не звери, а будто и те, и другие сразу. Как в старых комиксах про фурри, только грязные и злые. И они тащили с собой какие-то трубы на колёсах. Папа потом сказал — миномёты.

Я не растерялась! Помнила, что на складе лежит мой пояс-щит. А ещё — моя самая ценная вещь. Ракетница «Тройка». Её мне давно подарил дядя Том, в тот день он научил меня чистить Фурию. Он смеялся и говорил, что оружие любит ласку. У него тряслись руки, и он всё уронил. Мы потом долго смеялись. Весело было. Потом он ушёл в свою лабораторию и долго не выходил. Наверное, работал. Он много работает.

Папа учил меня, как целиться. Я её схватила, присела за камнем, дождалась, пока они все столпились у своих труб... и нажала на спуск!

БА-БАХ! Прямо в самую их кучу. Огонь, дым, крики... Они меня сразу увидели. И побежали за мной. Я бежала что есть сил назад к кораблю и кричала: «Папа! Папа!».

И он пришёл. Выскочил из шлюза со своей большой энерговинтовкой. Раз — очередь! Два — очередь! И у двух этих фуррей просто слетели головы! Остальные завизжали и бросились бежать обратно за горизонт! :)

Папа потом долго меня ругал, что я одна убежала. Но в его глазах я увидела... гордость? Наверное.

А теперь я сижу на своей скрипучей койке. За дверью родители снова говорят, но уже не кричат. Всё тело болит, но внутри такое чувство будто я их защитила. Нас всех.

Весело было. И страшно. Но больше весело. <|°^°|>

Часть 2. Прибытие.

Криокапсулы открылись с тихим шипением. Бортовой компьютер издавал монотонный писк, голос без интонации повторял: «До столкновения с поверхностью 4 часа. Перейдите на ручное управление». Тошнило, в голове кружились остатки, как казалось, тысячелетних снов. Дежурные светильники источали тусклый, ядовито-желтый свет, который лишь подчёркивал бледность лиц товарищей. Том и О`Брайан молча смотрели на Энди.

Энди подошёл к пульту управления. Десятки кнопок, тумблеров, безымянных индикаторов сливались в единую кашу. Глаза не фокусировались, руки были тяжелыми, будто чужими. Он заставил себя дышать медленно, не паниковать. Его взгляд выцепил один единственный тумблер, подсветка которого мигала с назойливой, уставшей настойчивостью — Ярко, потом тускло, будто тратя последние силы. Энди нажал, писк прекратился, из динамиков донеслось: «Режим энергосбережения отключён. Переход на ручное управление».

Экран бортового компьютера вспыхнул голубоватым холодом. В центре висела планета — грубый, пиксельный шар с континентами. «Alpha-Tetrius-6003». Иконка их капсулы — крохотный треугольник — медленно ползла по траектории, упрямо стремясь к точке касания. Таймер: [03:57:20]. Четыре часа.

Из динамиков прозвучал отчёт: «Спасательная капсула класса «Номад». Продолжительность полёта в состоянии криосна: 1734 стандартных года. Маршрут проложен через гравитационные колодцы четырёх планетарных тел для торможения. Зафиксировано семнадцать коррекций курса. Целевой объект: планета класса «Гамма»(пригодная для дыхания). Координаты предполагаемого приземления занесены в буфер. Шанс успешной посадки: 67.3%».

— Шестьдесят семь процентов. Почти как подбросить монетку — Энди отвёл взгляд от цифр.

На панели была ещё одна кнопка. Не мигающая. Просто подсвеченная слабым зелёным. Он нажал. Голос сменился, стал чуть мягче, почти живым. «Alpha-Tetrius-6003. Четвёртая планета в системе. Атмосфера: азотно-кислородная, пригодная для человека. Гравитация: 0.94G. Поверхность: континенты с умеренным климатом, обширные океаны. Биологические сигнатуры: присутствуют. Уровень технологического развития: не обнаружен».

Энди ощутил во рту вкус металла и чего-то горького. Не страх. Пустота. Он провёл пальцем по экрану, вызвав данные о маневрировании.

— Запас топлива для двигателей ориентации — в красной зоне. Достаточно для одной, от силы двух попыток скорректировать снос.

— Что? — хрипло спросил Том.

— Садимся, — коротко бросил Энди. Его пальцы уже бегали по сенсорным панелям, отключая автоматику. — Приготовьтесь. Будет жёстко.

Оставшиеся три часа слились в одно непрерывное напряжение. Капсула вошла в атмосферу. Сначала — тишина, лишь лёгкая вибрация. Потом гул, переходящий в рёв. Свет в иллюминаторах сменился на багровый, затем на ослепительно-белый от трения. Перегрузка вдавила их в кресла. Энди не отрывал глаз от экрана. Он видел, как цифры скорости падают, но не достаточно быстро. Видел, как компьютер предлагает задействовать последний резерв парашютов на высоте в пять километров.

Глухой, тяжёлый удар снизу, будто гигантский молот вколотил их в землю. Металл скрипел, ломался где-то сзади. Свет погас, потом моргнул аварийными красными лампами. Тишину разрезал звук шипящего пара и треска остывающего корпуса.

Энди отстегнул ремни. Тело жаловалось на каждое движение, но кости были целы. Он оглянулся. Том откинулся в кресле, глаза закрыты, но грудь поднималась. О`Брайан стоял неподвижно, уставившись в одну точку на панели, пальцы судорожно сжимали и разжимали подлокотник. Его губы беззвучно шевелились, будто он повторял про себя мантру или... считал секунды.

— Живы? — спросил Энди. О`Брайан вздрогнул, будто его выдернули из глубокой воды.

— Пока что, — его голос был слишком спокойным, почти шёпотом. — Все системы... в порядке.

Но Энди заметил, как его взгляд снова скользнул к тому самому безымянному индикатору, который мигал быстрее других.

Когда всё стихло, Энди увидел в отражении иллюминатора своё лицо — бледное, с каплями крови из рассечённой брови.

— Смотри, — прошептал Том, и в его голосе впервые появилось что-то, кроме злости.— Зелень. Похоже на... на газон в секторе «Дельта». Помнишь?

Энди помнил. Искусственную траву, по которой они с отцом...

— Готовьтесь выходить, — сказал Том, и его голос снова был железным. — Здесь нет газонов. Здесь никого нет.

А О`Брайан в это время уже открывал аварийный люк, и его спина была напряжена, будто он ждал за ним не пейзаж, а...

Дневники.

Механоиды нашли нас. Энди рванул в небо на пустующей оболочке корабля, уводя их от базы ценой себя. Не сработало. Они всё равно напали. Мэтт в истерике заперся в холодильнике. Мы с О`Брайаном и Джойс вышли навстречу. О`Брайан погиб сразу – дробь пробила гермошлем, и его крик оборвался так же быстро, как и он сам. Джойс срезали следом, но я успел затащить её окровавленное тело обратно, в рушащийся корпус «Айриса-1». Бесполезно.

Пишу это, понимая, что шансов нет. Мы заперты в железном гробу. Снаружи – лязг, скрежет, рёв. Они пробьют стены. Сейчас. Я осушил последний флакон Go-сока, сбросил броню – её тяжесть стала невыносима. Остался один путь – бежать. Бросить всех. Бросить мертвых и умирающих.

Я схватил винтовку и рванул к двери. Железные убийцы не ожидали такой глупости. Я вырвался, оставил за спиной лай орудий и наш бывший дом. Я один. Энди и Зиппи улетели в никуда. О`Брайан мертв. Джойс и Мэтт – там, и теперь наверняка мертвы. Я бреду. Без еды, без сил. Только винтовка и сумка с медикаментами на поясе. Бреду туда, куда ушёл «Айрис-2».

Сутки пути. Радиомаячок, настроенный на их частоту молчит. Мы думали, механоиды ведут охоту по гравитационной волне двигателя. Энди унёс его подальше, чтобы спасти нас. Не спас, они нашли нас иным путём. Корабль был пуст, почти без оборудования, но я верю, что Энди сумел посадить его. Вера – всё, что у меня есть. Ноги подкашиваются. Я падаю каждые два десятка шагов.

24.86024 83.48036. Последнее, что было на экране радиомаячка, прежде, чем он предательски поглотил последний заряд батареи. «Айрис-2» где-то на севере. Но между нами стена скал, непроходимых для полуживого человека. Выбора нет, только идти. Найти корабль. Найти Энди и Зиппи, или то, что от них осталось.

Надежда кончилась, зима впивается в кости стальными клыками. Хорошо, что перед самым нападением я успел поучиться строить у Энди. Мы закладывали фундамент «Айриса-2» вместе. Эти знания теперь спасают. Я повалил деревья, срубил ветви, соорудил подобие хижины. Внутри – жадный, дымный костёр. Он не отогреет, но хотя-бы не даст умереть сразу.

Встретил путников, отдал пару горстей жалких ягод за мешочек психинового порошка. Я рассказал им свою историю, но они лишь покачали головами – о корабле здесь не слышали. Теперь я в новой хижине. Сыплю порошок на раскаленный камень. Вдыхаю едкий дым. Забытьё – единственное спасение.

Снится чистое небо. Солнце на фундаменте «Айриса-2». Я тащу стальные балки, вмуровываю в землю гравилит. Где-то сзади смеются О`Брайан и Мэтт, орут свою дурацкую песенку про голубей, которые летят над нашей зоной. Осенний ветер бьёт в лицо. Энди поправляет мои руки, показывает, как класть обшивку... Туман. Глухие удары о землю. Треск ловушек. Стены рушатся. На нас плывёт стена металла и смерти... Я просыпаюсь в холодном поту. До рассвета вечность. Руки трясутся. Я плачу за грубым подобием стола, а по крыше барабанит дождь. Каждая капля – очередь из моей Фурии по сентипеде. Каждый раскат грома – удар тарана по корпусу «Айриса-1».

Что стоит жизнь человека, застрявшего в прошлом? Что стоит любая вещь в мире, где всё, что имело значение, обращено в пыль? Где прошлое – это лишь кошмары по ночам, а будущее потеряно где-то между трусливым побегом и горстью опия в дымной хибаре?

Напали кабаны, больные агриозом. Я вскинул Фурию, три очереди – и их туши обрушились в грязь. И тогда я увидел. «Айрис-2». Они живы.

Корабль сел в паре километров, в долине. Я закинул винтовку за спину и побежал, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Они живы.

Корабль внутри всё так же пуст. Они отстроили лишь маленькую комнату – точь-в-точь как мои убогие хибары в пути. Они видели, как механоиды десантируются на базу в момент, когда ускорители уже рванули их прочь, за горы, в безопасность. Они были бессильны что-либо сделать.

Теперь я с ними. Я рассказал всё. Энди молча обнял меня. В его глазах была та же боль. Мы сломлены, мы в руинах. Но мы живые. И пока мы живые – не всё безнадежно.