Гастон Леру

Заколдованное кресло

Глава 1. Смерть героя

Гастон Леру

Gaston Leroux

LE FAUTEUIL HANTÉ

Перевод с французского Л. Ефимова

* * *

– Поскорей бы все кончилось…

– Да уж. Но говорят, он вообще ничего не боится!..

– Дети у него есть?

– Нет! И он вдовец к тому же!..

– Тем лучше!

– Все-таки будем надеяться, что он не погибнет. И давайте поспешим!

Услышав эти мрачноватые речи, г-н Гаспар Лалуэт, почтенный человек, торговец картинами и антиквариатом, вот уже десять лет проживавший на улице Лаффит, а сегодня вышедший прогуляться по набережной Вольтер, чтобы порыться на лотках продавцов старинных гравюр и прочей древней рухляди, поднял голову…

И в тот же миг столкнулся с кучкой молодых людей в студенческих беретах, выскочивших из-за угла улицы Бонапарт. Молодые люди, не переставая болтать, слегка оттеснили его в сторону на узком тротуаре и продолжили свой путь, даже не дав себе труда мало-мальски извиниться.

Опасаясь быть втянутым в неприятную ссору, г-н Гаспар Лалуэт подавил в себе досаду, вызванную подобной невежливостью, и рассудил, что студенты, вероятно, торопились на какую-то дуэль, роковой исход которой и обсуждали во всеуслышанье.

И он продолжил внимательно изучать некий выставленный в витрине ларчик с геральдическими лилиями, выглядевший так, будто относился ко временам Людовика Святого[1], и, быть может, некогда заключал в себе молитвенник или четки самой Бланки Кастильской[2]. Но тут сзади него опять раздался голос:

– Что бы там ни говорили, а он действительно храбрец!

Другой голос ответил:

– Я слышал, он три раза обошел вокруг света! Но все же, честно говоря, не хотел бы я оказаться на его месте! Только бы не опоздать!

Г-н Лалуэт обернулся. Два старичка проследовали мимо него в сторону Академии, ускоряя шаг.

«Однако! – подумал г-н Лалуэт. – Неужто и старики вдруг так же очумели, как и те молодчики? – (самому-то г-ну Лалуэту было около сорока пяти лет – возраст не молодой, но и не старый). – Эти двое, похоже, бегут на то же злополучное свидание, что и давешние студенты».

Рассуждая таким образом, он приблизился к повороту на улицу Мазарини, и, возможно, двинулся бы по этому извилистому пути, но тут четверо солидных господ, в которых по долгополым сюртукам, цилиндрам и сафьяновым портфелям подмышкой за версту можно было распознать профессоров, внезапно выскочили перед ним, вовсю крича и размахивая руками.

– Все равно вы не заставите меня поверить, что он не написал завещание!

– Если он этого не сделал, то зря!

– Говорят, он не раз смотрел смерти в лицо!

– А когда друзья пришли его отговаривать, выставил их за дверь!

– Но, может, он все-таки одумается в последний момент?

– Вы что, считаете его трусом?

– Смотрите! Вон он! Вон он!

И четыре профессора припустили бегом через улицу, потом свернули на набережную, направо, к мосту Искусств.

Г-н Гаспар Лалуэт более не колебался. Он напрочь забыл о старом хламе в витринах. Теперь им двигало одно лишь любопытство – поскорее выяснить, что же за человек собирался рискнуть жизнью при обстоятельствах и по причинам ему, Гаспару Лалуэту, еще неведомым, но которые он уже готов был счесть чрезвычайно героическими.

Он устремился напрямик под арки Академии, пытаясь догнать профессоров, и вскоре очутился на маленькой площади, украшенной одним-единственным монументальным зданием, покрытым сверху чем-то вроде колпачка, который все называли попросту «куполом». Сейчас площадь кишмя кишела народом. Теснились экипажи, кричали, переругиваясь, кучера и разносчики. Под аркой, ведущей в первый двор Академии, шумная толпа окружала какого-то человека, который, казалось, с трудом вырывался из ее восторженных объятий. Четверо профессоров были уже там и вместе со всеми воодушевленно вопили: «Браво!»

Г-н Гаспар Лалуэт со шляпой в руке протолкался к одному из этих господ и весьма застенчиво спросил, не соблаговолит ли тот объяснить ему, что тут, собственно, происходит?

– Э? Да вы что, сами не видите? Это же капитан первого ранга Максим д’Ольнэ!

– Он собирается драться на дуэли? – осведомился г-н Лалуэт с самой подобострастной почтительностью.

– Да нет же! С какой стати? Он сейчас будет произносить речь по поводу своего избрания во Французскую Академию! – ответил профессор крайне раздраженно.

Тут по толпе прокатилась волна и г-на Лалуэта отрезало от профессоров. Оказалось, что друзья Максима д’Ольнэ, проводив его до самых дверей, пытаются теперь напористо, но безуспешно прорваться в зал публичных заседаний. Образовался затор, поскольку входные билеты при такой давке потеряли всякое значение. В убытке оказались даже самые предусмотрительные, заранее нанявшие кого-нибудь, чтобы им «держали» места. Нанятые, придя ради других, остались ради самих себя, пригвожденные к чужому месту любопытством, которое сумело превозмочь даже собственную выгоду. Меж тем к г-ну Лалуэту, загнанному толпой в когтистые лапы смирного каменного льва, охраняющего врата Бессмертия, обратил свою речь некий перекупщик. Он сказал:

– Сударь, ежели хотите войти, то с вас двадцать франков.

Г-н Гаспар Лалуэт, хоть и будучи всего лишь торговцем картинами и старой рухлядью, питал глубочайшее почтение к изящной словесности. Он и сам не чуждался литературных трудов и даже опубликовал в свое время парочку своих работ, ставших гордостью всей его жизни. Одна была посвящена изучению подписей знаменитых художников и способам установления подлинности их полотен, другая – об искусстве обрамления картин. Вследствие этого он был официально уведомлен, что Французская Академия «отмечает» его заслуги. Но, тем не менее, в самой Академии он никогда не бывал и, тем более, никогда и помыслить не мог, что публичное заседание этой самой Академии может превратиться в свалку, которую наблюдал вот уже более четверти часа. Равным же образом в его голове не укладывалось: почему для приема в Академию желательно быть вдовцом, не иметь детей и заранее составить завещание? Короче, он отдал свои двадцать франков и, получив по пути тысячу тумаков, добрался до некоего возвышения, которое было битком набито людьми, пристально глядящими в зал.

И тут под своды вступил Максим д’Ольнэ.

Он шел чуть бледный, прикрытый с боков своими воспреемниками, графом де Брэ и профессором Палезо, еще более бледными, чем он сам.

Долгая судорога всколыхнула ряды собравшихся. Женщины, присутствовавшие здесь во множестве, и принадлежавшие по большей части к самому изысканному обществу, не смогли удержать бурных проявлений восхищения и жалости. Какая-то богобоязненная вдовица истово перекрестилась. Все повскакали с мест, всех охватило чувство бесконечного благоговения, словно сама Смерть витала над

Прибыв на свое место, новообращенный уселся меж двумя своими телохранителями, потом вскинул голову и твердым взором обвел всех собравшихся – коллег, публику, президиум, пока, наконец, не остановился на удрученном лице того из членов знаменитого Братства, которому выпала обязанность приветствовать его.

Обычно этот последний являлся на заседание с самым зверским лицом, предвещавшим всевозможные литературные каверзы, затаенные в недрах его приветственной речи. Но сегодня у него была сочувственная физиономия исповедника, пришедшего напутствовать осужденного в его последние минуты.

Г-н Лалуэт, не переставая изучать повадки этого странного племени, облаченного в дубовые листья[3], старался не упустить ни словечка из того, что говорилось вокруг. А говорилось вот что:

– Ах! Жан Мортимар,бедняга, был так же молод и красив, как иэтот!

– И так счастлив, что его избрали!

– А помните, как он встал, чтобы произнести свою речь?

– Казалось, будто сияет! Он был так полон жизни…

– Что бы там ни говорили, но естественнойтакуюсмерть не назовешь!

– Нет, нет, ни в коем случае!

Г-н Гаспар Лалуэт не мог более сдерживаться, чтобы не спросить, о какой смерти твердят все вокруг. Он повернулся к своему соседу и неожиданно узнал в нем профессора, от которого недавно получил суровую отповедь. Впрочем, и в этот раз профессор не слишком церемонился:

– Вы что, милейший, газет не читаете?

Увы, нет! Г-н Гаспар Лалуэт газет действительно не читал. И имел для этого вполне вескую причину, о чем нам еще представится случай поговорить, и о которой сам он вовсе не собирался кричать на каждом углу. Однако из-за того, что газет он все-таки не читал, тайна, к которой ему довелось приобщиться за двадцать франков под аркой Академии, с каждым мгновением сгущалась все больше. Вследствие этого он не понял причин поднявшегося ропота, когда некая дама благородного облика вошла в заранее приготовленную для нее ложу. Все зашушукались, что это «та самая красотка, г-жа де Битини». И все решили, что это настоящая наглость. Г-н Лалуэт опять не смог понять почему. Дама с холодной надменностью обвела взором публику, обратила несколько кратких слов сопровождавшим ее молодым людям и направила свой лорнет прямо на Максима д’Ольнэ.

– Она же его сглазит! – вскрикнул кто-то.

И многоголосое эхо принялось повторять:

– Да, да, она его сглазит! Сглазит!

Г-н Лалуэт спросил: «Почему она должна его сглазить?», но не получил ответа. Единственное, что он смог выяснить более-менее определенно, было следующее: человека, готовившегося произнести речь, звали Максим д’Ольнэ, он был капитаном первого ранга и написал книгу, озаглавленную «Путешествие вокруг собственной каюты». Он был недавно избран в Академию, и ему предстояло занять в ней кресло, ранее принадлежавшее монсеньору д’Абвилю[4]. Но тут опять начались всякие загадки с воплями и неистовыми жестами. Публика, повскакав со своих мест, кричала что-то в таком духе:

– …Как тот, другой!! Ах, письмо!.. Не вскрывайте! Как тот, другой!..

Г-н Лалуэт наклонился и увидел служителя, подающего письмо Максиму д’Ольнэ. Появление этого служителя с письмом сослужило весьма дурную службу: публика пришла в совершенное неистовство. Одни лишь члены президиума пытались сохранить некоторое хладнокровие. Однако видно было, как г-н Ипполит Патар, непременный секретарь Академии, трепещет всеми своими дубовыми листьями.

Что касается Максима д’Ольнэ, то он встал, принял письмо из рук служителя и вскрыл его. Он улыбался, слушая все эти вопли. А поскольку церемония еще не началась по причине ожидания отсутствующего г-на канцлера, то он прочел письмо и опять улыбнулся. И тогда на трибунах все повторили:

– Улыбается! Он улыбается!Тот, другой, тоже улыбался!..

Максим д’Ольнэ передал письмо своим воспреемникам, и уж они-то точно не улыбались. Вскоре текст письма был у всех на устах, а поскольку, передаваясь из уст в уста, он облетел весь зал, то и г-н Лалуэт смог ознакомиться с его содержанием: «Бывают путешествия и более опасные, чем вокруг собственной каюты!»

Казалось, содержание письма доведет возбуждение публики до крайности, но тут ледяной голос председателя, сопровождаемый звоном колокольчика, объявил, что заседание открыто. И трагическая тишина повисла в зале.

Максим д’Ольнэ уже вскочил на ноги – не просто храбро, а даже дерзко.

И вот он принимается читать свою речь.

Он читает ее глубоким, звучным голосом. Сначала благодарит, без тени угодливости, достославное Братство за честь, оказанную ему своим выбором. Потом, после краткого упоминания о горе, которое недавно потрясло Академию до самых ее основ, начинает говорить о монсеньоре д’Абвиле…

И говорит… говорит…

Рядом с г-ном Лалуэтом профессор бормочет фразу, которую г-н Лалуэт относит (ошибочно, впрочем) на счет чрезмерной долготы самой речи: «Этот протянул дольше, чем тот…»

Аэтотвсе говорит, и кажется, что публика начинает дышать свободнее. Слышны вздохи облегчения, женщины улыбаются так, словно только что избежали большой опасности…

А он все говорит, и ни единое непредвиденное происшествие не прерывает его.

Он приближается к концу своего похвального слова монсеньору д’Абвилю и тут оживляется. Он даже горячится, когда по поводу дарований выдающегося прелата излагает несколько общих идей о священном красноречии. Ораторствуя, он напоминает собравшимся о нескольких нашумевших проповедях монсеньора д’Абвиля, навлекших на него мирские громы и молнии за отсутствие якобы должного почтения к человеческой науке…

Тут движения новоиспеченного академика приобретают непривычную размашистость, словно и сам он вознамерился бичевать эту жалкую науку, дщерь нечестия и гордыни.

И в восхитительном порыве, который (конечно же!) вовсе не академичен, но от этого еще более прекрасен, ибо выдает моряка старого закала, Максим д’Ольнэ восклицает:

– Уже шесть тысячелетий томится Прометей, пригвожденный божественной карой к скале! Вот почему я не из тех, кого страшат людские громы и молнии! Я боюсь лишь грозы Божией!

Едва успел несчастный произнести эти слова, как все вдруг увидели, что он покачнулся, отчаянным жестом вскинул руку к лицу и… рухнул с трибуны во весь рост.

Стон ужаса взметнулся под купол… Академики всей гурьбой бросились к павшему… Склонились над недвижным телом…

Г-н д’Ольнэ был мертв!

И понадобились нечеловеческие усилия, чтобы заставить толпу очистить помещение.

Итак, он умер, как и за два месяца до него посреди торжественной церемонии приема в академики скончался Жан Мортимар, поэт, автор «Трагических ароматов», первый претендент на кресло монсеньора д’Абвиля. Он тоже получил письмо с угрозой, принесенное в Академию рассыльным, которого потом безуспешно пытались найти. Письмо гласило: «Ароматы порой бывают трагичнее, чем об этом думают!» А Мортимар, прочитав его, спустя несколько минут кувыркнулся с трибуны. Все это с сомнительной точностью выяснил г-н Гаспар Лалуэт, слушая жадным ухом безумные речи, которые велись в толпе, только что

Однако, прежде чем нырнуть в тень, которая уже сгустилась над площадью Карузель, он спохватился и, остановив одного из этих господ, сходивших с моста Искусств, чья нервная походка все еще выдавала недавнее потрясение, спросил его:

– В конце концов, сударь! От чего он все-таки умер?

– Врачи говорят, от сердечного приступа.

– А тот, другой, от чего умер?

– Врачи говорят, от кровоизлияния в мозг.

Но тут между собеседниками легла некая тень и чей-то голос произнес:

– Враки! Оба умерли, потому что захотели сесть вЗаколдованное кресло!

Г-н Лалуэт попытался было удержать эту тень за тень ее рукава, но она уже исчезла…

И он вернулся домой в глубокой задумчивости.

Глава 2. Заседание в Словарном зале

На следующий день после этих злополучных событий непременный секретарь Академии г-н Ипполит Патар вступил под арку Академии когда часы били полдень. Привратник встретил его на пороге своей каморки. Он протянул г-ну непременному секретарю его почту и сказал:

– Вы сегодня раньше всех, господин непременный секретарь. Еще и нету никого.

Г-н Ипполит Патар взял свою почту, которая была довольно увесистой, и явно собрался продолжить свой путь, не ответив ни слова честному малому.

Тот удивился:

– У господина непременного секретаря сегодня озабоченный вид. Оно и понятно – тут все нынче как на иголках,после вчерашнего-то!

И тут привратник совершил промах, добавив:

– А господин непременный секретарь уже читал в сегодняшней «Эпохе» проЗаколдованное кресло?

Надобно заметить, что г-н Ипполит Патар имел особенность существовать как бы в двух ипостасях. В одной он был свежим розовым старичком, улыбчивым, радушным, приветливым, обаятельным, которого все в Академии величали запросто «мой добрый друг», исключая прислугу, разумеется, хотя и для нее он был образцом обходительности. Зато в другой своей ипостаси он представал перед окружающими как маленький сухопарый старикашка, желтый как лимон, нервный, злой и раздражительный. В такие минуты даже лучшие друзья обращались к нему не иначе, как «господин непременный секретарь» и старались не попадаться под руку. Слугам тоже с ним было не по себе. Этот феномен объяснялся тем, что г-н Ипполит Патар так любил Академию, что буквально разрывался пополам, чтобы служить ей, лелеять ее и защищать. Счастливые дни, дни великих академических триумфов, прекрасных торжеств, вручений наград «за заслуги» бывали отмечены Патаром розовым; а несчастливые дни, когда какой-нибудь грязный писака осмеливался не проявить должной почтительности пред Академией, этим божественным учреждением, были всегда отмечены Патаром лимонным.

Сегодня, по-видимому, привратник не заметил, с Патаром какого цвета имеет дела, иначе избежал бы резкой отповеди с его стороны. Едва услышав оЗаколдованном кресле, г-н непременный секретарь круто развернулся.

– Занимайтесь тем, что вас касается, – прошипел он. – Я знать не знаю ни о каком заколдованном кресле! Но зато я знаю, что тут всегда околачивается толпа газетчиков! Имеющий уши да услышит!

И он развернулся в обратную сторону, оставив привратника сраженным на месте.

О! Читал ли г-н непременный секретарь статью оЗаколдованном кресле! Да он в последние недели только ее и читал, эту злосчастную статью – во всех газетах подряд! А после скандальной смерти Максима д’Ольнэ, так быстро последовавшей за не менее скандальной смертью Жана Мортимара, наивно было бы ожидать, что пресса скоро потеряет интерес к столь волнующему сюжету.

И тем не менее, какой умник осмелился (г-н Ипполит Патар даже остановился, чтобы еще раз задать себе этот вопрос)… какой умник осмелился увидеть в этих двух смертях что-то иное, нежели бесконечно досадное, достойное всяческих сожалений, но все же совпадение! Ведь Жан Мортимар скончался от кровоизлияния в мозг – что может быть естественней? А Максим д’Ольнэ, под впечатлением от трагической кончины предшественника, да еще и напуганный зловещими предсказаниями, которыми негодные шалопаи-литераторы сопроводили его избрание, умер от сердечного приступа. Что ничуть не менее естественно.

Г-н Ипполит Патар, пересекавший двор Академии справа налево, направляясь к лестнице, ведущей в секретариат, в сердцах стукнул железным наконечником своего зонтика по неровной и обомшелой мостовой.

– Что может быть естественней сердечного приступа? – сказал он сам себе. – Это с каждым может случиться – умереть от сердечного приступа. Даже произнося речь во Французской Академии!

И он добавил:

– Для этого достаточно лишь быть академиком!

Вымолвив это, он задумчиво остановился на нижней ступеньке лестницы. Хоть г-н непременный секретарь и отрицал это, но он был довольно суеверен. Мысль о том, что любой Бессмертный, кто бы он ни был, может вот так, запросто, умереть от сердечного приступа, побудила его коснуться украдкой, правой рукой, деревянной ручки своего зонтика, который он держал в левой.

И он возобновил свое восхождение. Он прошел, не останавливаясь, мимо секретариата, поднялся до следующей лестничной площадки, остановился там и произнес вслух:

– Если бы только не эта история с письмами! Но как раз на нее-то и клюнули все эти глупцы! Они, видите ли, подписаны инициалами Э.Д.С.Д.Т.Д.Л.Н. – всеми инициалами этого шарлатана Элифаса!

И г-н непременный секретарь стал произносить вслух, в гулкой тишине, царившей на лестнице, мерзкое имя того, кто, казалось, натравил саму злую судьбу на почтенное и мирное Братство:

–Элифас де Сент-Эльм де Тайбур де ла Нокс!

Да как он посмел, с таким-то имечком предстать пред Французской Академией! Как дерзнул надеяться, он, жалкий шарлатан, величающий себя магом, требующий называть себяСар[5], опубликовавший вздорную книжонку о какой-то «хирургии души», как он посмел даже мечтать о бессмертной чести сесть в кресло монсеньора д’Абвиля!

Да, да – маг! Колдун, видите ли, претендующий на знание прошлого и будущего и вообще всех тайн, которые способны превратить человека во властелина Вселенной! Ишь ведь, алхимик! Астролог! Кудесник! Некромант!

Г-н Патар просто задохнулся от возмущения.

Тем не менее, с тех пор, как этого прощелыгу провалили на выборах, двое несчастных претендентов на кресло монсеньора д’Абвиля скончались!

Ах, читал ли г-н непременный секретарь статью оЗаколдованном кресле! Не только читал, но и многократно перечитывал, и не далее, как сегодня утром. Вот и сейчас ему опять захотелось взглянуть на нее, опубликованную на сей раз в газете «Эпоха». И действительно, он с невиданной для своих лет энергией выхватил и развернул газетенку: вот она, эта статья! Всего-то две колонки на первой полосе, но в них повторялись все те глупости, от которых сам г-н Патар безуспешно закрывал свой слух, ибо, стоило ему войти в какой-нибудь салон или библиотеку, как он тут же слышал: «Как же, как же!Заколдованное кресло!»

По поводу этого невероятного стечения обстоятельств, приведшего к двум скоропостижным смертям (таким исключительно академическим!), «Эпоха» сочла своим долгом поведать пространную легенду, уже успевшую оформиться вокруг кресла монсеньора д’Абвиля. В определенных парижских кругах, которые так или иначе были причастны к тому, что творилось по ту сторону моста Искусств, многие были убеждены, что в этом кресле обитаютдухи мщения, которых наслал Элифас де Сент-Эльм де Тайбур де ла Нокс! А поскольку после своего провала пресловутый Элифас бесследно исчез, то «Эпоха» не смогла удержаться от сожалений, что он, Элифас, непосредственно перед тем как исчезнуть, произнес угрожающие слова, подтвержденные впоследствии двумя скорбными кончинами. Выходя в последний раз из «Клуба Пневматистов» (от «пневма» – душа), обосновавшегося в салоне прекрасной г-жи де Битини, Элифас якобы сказал о кресле почтенного прелата дословно следующее: «Горе тому, кто дерзнет сесть в него раньше меня!» Подводя итоги, «Эпоха» ничуть не скрывала своего беспокойства. Конечно, рассуждала она, в случае с письмами, которые оба покойных получили перед самой кончиной, Академия могла иметь дело с шуткой какого-то мистификатора. Но ведь это мог быть и опасный сумасшедший. И газета высказывала пожелание, чтобы немедленно начались розыски Элифаса, и чуть ли не требовала вскрытия тел Жана Мортимара и Максима д’Ольнэ.

Статья была без подписи, но г-н Патар все равно обрек поруганию анонимного автора, для начала обозвав его идиотом, после чего толкнул дверь, пересек первый зал, весь загроможденный колоннами, пилястрами, бюстами и многочисленными скульптурными монументами, воздвигнутыми в память усопших академиков, которым он отвесил поклон на ходу; потом миновал второй зал и прибыл, наконец, в третий, уставленный столами с обивкой из одинакового зеленого сукна, в обрамлении симметрично расположенных кресел. В глубине на пространном панно выделялась величественная фигура изображенного во весь рост кардинала Армана-Жана дю Плесси, герцога де Ришелье[6].

Г-н непременный секретарь оказался в так называемом «Словарном зале», где академики собирались для работы над Академическим словарем[7].

Пока здесь было пусто.

Он затворил за собой дверь, устроился на своем привычном месте, разложил почту на столе и заботливо поместил в углу, за которым ему удобно было приглядывать, свой зонтик, без которого никогда никуда не выходил, и о котором ревниво заботился, как о предмете чуть ли не священном.

Потом он снял шляпу, заменил ее маленькой шапочкой черного бархата, украшенной вышивкой, и начал обход помещения мягкими, чуть шаркающими шагами. Столы, мимо которых он проходил, были расставлены таким образом, что между ними оставалось свободное пространство, в котором помещались кресла. Среди них были и знаменитые.

Подходя к таким, г-н непременный секретарь задерживал на них свой опечаленный взгляд, качал головой и шептал прославленные имена. Обойдя таким образом весь зал, он очутился перед портретом кардинала Ришелье. Он снял перед ним свою шапочку и поздоровался:

– Приветствую тебя, великий человек!

Потом повернулся к великому человеку спиной и погрузился в созерцание одного из кресел.

То было кресло как кресло, ничуть не отличавшееся от остальных, собранных в этом зале – с квадратной спинкой и четырьмя ножками, ни больше, ни меньше. Но именно в нем имел обыкновение сиживать во время заседаний монсеньор д’Абвиль, и после смерти прелата оно по-прежнему пустовало.

Никто более не садился в него, ни бедный Жан Мортимар, ни бедный Максим д’Ольнэ, которым так ни разу и не представился случай переступить порог зала закрытых заседаний – Словарного зала. Ибо во всем царстве Бессмертия только здесь было ровно сорок кресел – точно по числу самих Бессмертных.

Итак, г-н непременный секретарь созерцал кресло монсеньора д’Абвиля.

Он сказал вслух:

–Заколдованное кресло!

И пожал плечами.

Потом произнес, как бы в шутку, роковую фразу:

–Горе тому, кто дерзнет сесть в него раньше меня!

И вдруг подошел к креслу так близко, что почти коснулся его.

– Ну уж я-то, – вскричал он, ударяя себя в грудь, – я, Ипполит Патар, который смеется над всем этим вздором, – и над дурным глазом, и над самим господином Элифасом де Сент-Эльм де Тайбур де ла Ноксом, я сяду в тебя,Заколдованное кресло!

И, развернувшись соответствующим образом, он приготовился сесть в него.

Однако, уже наполовину согнувшись, передумал, остановил свое движение, выпрямился и сказал:

– Впрочем, нет, не стану садиться. Слишком глупо!.. Таким глупостям вообще не стоит придавать значения.

И г-н непременный секретарь вернулся на собственное место, коснувшись походя, украдкой, одним пальцем, деревянной ручки своего зонтика.

Тут открылась дверь и вошел г-н канцлер, ведя за собой за руку г-на директора. Г-н канцлер был просто г-ном канцлером, то есть, избранным на эту должность сроком на три месяца, до следующих выборов, а вот директором в этом триместре был сам великий Лустало – один из первых ученых мира. Итак, г-н канцлер вел его, а тот позволял себя вести за руку, как слепого. Происходило это вовсе не потому, что великий Лустало плохо видел, нет, просто он отличался столь необыкновенной рассеянностью, что в Академии было решено не отпускать его одного ни на шаг. Жил он где-то за городом, а когда ему надо было выбраться в Париж, некий мальчуган лет десяти сопровождал его до самой привратницкой Академии, где и сдавал с рук на руки. Далее заботы о нем брал на себя г-н канцлер.

Обычно великий Лустало ничего не замечал и не слышал из того, что происходило вокруг, и каждый старался оставить его в покое, наедине с возвышенными размышлениями, из которых в любую минуту могло родиться великое открытие, способное изменить условия человеческого существования.

Но на сей раз обстоятельства были столь серьезны, что г-н непременный секретарь отважился не только напомнить о них великому ученому, но и разъяснить их ему. Лустало не

– Ах, господин директор, какая катастрофа! – вскричал г-н Ипполит Патар, воздевая руки к небесам.

– Что же такое случилось, мой дорогой друг? – соблаговолил осведомиться с великим добродушием великий Лустало.

– Как? Вы разве не знаете? Разве господин канцлер вам ничего не сказал? Выходит, мне самому придется объявить вам эту скорбную весть! Максим д’Ольнэ скончался!

– Упокой, Господи, его душу, – промолвил великий Лустало, сохранивший всю свою детскую веру в полной неприкосновенности.

– Скончался, как и Жан Мортимар, прямо здесь, в Академии… произнося свою торжественную речь…

– Ну что ж, тем лучше, – произнес ученый муж с самым серьезным видом. – Прекрасная смерть! – и он безмятежно потер руки. – Вы ради этого меня побеспокоили?

Г-н непременный секретарь и г-н канцлер обескураженно переглянулись. Затем, заметив по рассеянному взгляду великого ученого, что тот думает уже о чем-то другом, отвели его на привычное место. Там они его усадили, дали бумагу, перо, чернильницу, и удалились с таким видом, будто хотели сказать: «Здесь ему будет покойно!»

Потом, устроившись в оконной нише, г-н канцлер и г-н непременный секретарь, бросив взгляд на пустынный двор, поздравили себя с удачной военной хитростью, которую пустили в ход, чтобы избавиться от газетчиков. Накануне вечером было официально объявлено, что после принятия решения о присутствии на похоронах Максима д’Ольнэ, Академия соберется в полном составе лишь через неделю, чтобы обсудить вопрос о новом преемнике монсеньора д’Абвиля, поскольку вопрос этот, несмотря на два успешных голосования, по-прежнему оставался открытым.

Однако журналистов попросту обманули. Выборы назначили на следующий же день после смерти Максима д’Ольнэ, то есть, на тот самый, когда мы проследовали за г-ном непременным секретарем мимо привратницкой в Словарный зал. Попросту говоря, на сегодня. Заботами г-на непременного секретаря каждый академик был предупрежден об этом заранее в частном порядке, и заседание, столь же чрезвычайное, сколь и тайное, должно было начаться через полчаса.

Г-н канцлер шепнул на ухо г-ну Ипполиту Патару:

– А Мартен Латуш? От него есть какие-нибудь известия?

Задав этот вопрос, г-н канцлер в упор посмотрел на г-на непременного секретаря с беспокойством, которое даже не пытался скрыть.

– Ничего не знаю, – уклончиво ответил г-н Патар.

– Как? Вы ничего не знаете?

Г-н непременный секретарь указал на свою нераспечатанную почту.

– Как видите, я еще не вскрыл ни одного письма.

– Ну так вскройте же скорее, несчастный!

– Вы слишком торопитесь, господин канцлер, – сказал г-н Патар с некоторым колебанием.

– Патар, я вас не понимаю!

– Вы слишком торопитесь… узнать, что Мартен Латуш, единственный, кто осмелился выставить свою кандидатуру вместе с Максимом д’Ольнэ, и который, впрочем, знает, что уже дважды был нами отвергнут… так вот, повторяю, господин канцлер: вы слишком торопитесь узнать, что Мартен Латуш,единственный, кто у нас остался, сейчас, быть может, отказывается от кресла монсеньора д’Абвиля.

Г-н канцлер в изумлении вытаращил глаза, потом крепко стиснул руки г-на непременного секретаря:

– О-о, Патар, я вас понимаю…

– Тем лучше, господин канцлер, тем лучше!

– Но тогда… выходит… что вы вскроете вашу почту лишь после того как…

– Вы сами это сказали, господин канцлер. Когда избрание состоится, мы вполне успеем узнать, что Мартен Латуш снял свою кандидатуру. Ах, не слишком-то их много, охотников сесть вЗаколдованное кресло!

Едва промолвив эти слова, г-н Патар содрогнулся. Он, непременный секретарь Академии, сказал запросто, как нечто вполне обыденное: «Заколдованное кресло»!

Меж двумя учеными мужами воцарилось молчание. Тем временем снаружи, во дворе, потихоньку собирались какие-то люди, но г-н непременный секретарь и г-н канцлер, поглощенные своими невеселыми думами, не обратили на них никакого внимания.

Наконец, г-н непременный секретарь глубоко вздохнул, а г-н канцлер нахмурился и сказал:

– Вы только подумайте! Какой будет скандал,если в Академии останется только тридцать девять кресел!

– Я этого не переживу, – просто сказал Ипполит Патар. И он был вполне готов сделать то, что сказал.

В это время великий Лустало преспокойно мазал себе нос чернилами, засовывая пальцы в чернильницу, думая, что это его табакерка.

Вдруг дверь с шумом распахнулась и в зал влетел Барбантан, автор «Истории дома Конде», неисправимый роялист.

– Знаете, как его зовут? – закричал он с порога.

– Кого «его»? – спросил г-н непременный секретарь в самом мрачном расположении духа, каждый миг ожидая нового несчастья.

– Даего, конечно! Вашего Элифаса!

– Вот как?НашегоЭлифаса?

– Ну, пусть его будетихнегоЭлифаса!.. Оказывается, этот самый Элифас де Сент-Эльм де Тайбур де ла Нокс зовется всего-навсего господин Бориго!

Тут в зал вошли и другие академики. Все они говорили разом и в великом возбуждении:

– Да, да! – повторяли они, – Бориго! Прекрасная госпожа де Битини дала одурачить себя какому-то Бориго! Газетчики так говорят!

– А что тут делают газетчики? Откуда они здесь? – воскликнул г-н Патар.

– Что значит «откуда»? Их полным-полно во дворе. Они знают, что у нас сегодня заседание и утверждают, что Мартен Латуш откажется от кресла.

Г-н Патар побледнел. Потом набрался духу и выпалил:

– Не имею на этот счет никаких известий!

Его забросали вопросами, но он отвечал, правда, без особой убежденности:

– Все это очередная выдумка газетчиков. Я знаю Мартена Латуша… Мартен Латуш не тот человек, что даст себя запугать… Впрочем, мы сейчас же приступим к избранию…

Его прервало появление одного из воспреемников покойного Максима д’Ольнэ, графа де Брэ.

– А знаете, чем он занимался, этот ваш Бориго? – громогласно вопросил он. – Торговал оливковым маслом! А поскольку родом он с окраины Прованса, из долины Карей, то звался сперва Бориго дю Карей!

В этот миг снова открылась дверь, и вошел г-н Реймон де ла Бесьер, старый египтолог, написавший о пирамидах столько толстенных томов, что из них вполне можно было сложить еще одну.

– Под этим именем – Жан Бориго дю Карей, я и узнал его впервые, – сказал он просто.

Приход г-на Реймона де ла Бесьера встретило ледяное молчание. Дело в том, что он был единственным, кто в свое время проголосовал за Элифаса. И именно ему Академия была обязана своим стыдом, что за какого-то Элифаса вообще подали голос. Но Реймон де ла Бесьер был старым другом прекрасной г-жи де Битини.

Г-н непременный секретарь шагнул ему навстречу.

– Дорогой наш коллега, – начал он, – не могли бы вы просветить нас, торговал ли тогда господин Бориго оливковым маслом? Или, может быть, кожей младенцев, или

Раздались смешки. Г-н Реймон де ла Бесьер сделал вид, будто не слышит их. Он ответил:

– Нет. В то время он находился в Египте, где был секретарем Мариет-бея[8], знаменитого последователя Шампольона[9]. Он расшифровывал загадочные тексты, высеченные тысячелетия тому назад в Саккаре[10], на стенах пирамид фараонов пятой и шестой династий. От искал тамТайну Тота!

Высказав это, старый египтолог направился к своему месту. Но его место было занято по рассеянности одним из коллег. Г-н Ипполит Патар, следивший за ним коварным взглядом поверх очков, ехидно спросил:

– Что же вы, мой дорогой коллега? Не угодно ли присесть? Кресло монсеньора д’Абвиля само раскрывает вам свои объятия!

Г-н де ла Бесьер ответил таким тоном, что несколько Бессмертных обернулись:

– Нет! Ни за что я не сяду в кресло монсеньора д’Абвиля!

– Это почему же? – спросил с неприятным смешком г-н непременный секретарь. – Почему это вы ни за что не сядете в кресло монсеньора д’Абвиля? Неужели и вы тоже приняли всерьез весь этот вздор, который болтают оЗаколдованном кресле?

– Я не принимаю всерьез никакого вздора, господин непременный секретарь. Но я ни за что не сяду туда просто потому, что мне это не угодно.

Коллега, занявший место г-на Реймона де ла Бесьера, тотчас же освободил его и осведомился вполне пристойно и без тени насмешки, верит ли г-н Реймон де ла Бесьер, так долго живший в Египте и по роду своих занятий глубоко, как никто другой, проникший к истокам Каббалы, всилу заклятий?

– Я далек от того, чтобы отрицать ее.

Это заявление заставило насторожиться всех присутствующих, а поскольку для подготовки к голосованию, ради которого сегодня собралось столько Бессмертных, требовалось еще с четверть часа, то г-на де ла Бесьера попросили объясниться.

Академик, бросив вокруг себя взгляд, сперва убедился, что никто не улыбается, и что даже г-н Патар утратил свой проказливый вид.

Тогда он изрек веско:

– Здесь мы прикасаемся к Тайне. Ибо все незримое, что окружает нас, есть тайна. Современная наука, глубже древней проникшая в суть видимого мира, отстала от нее в постижении Незримого. Сила заклятий незрима, но она, тем не менее, существует. Кто станет отрицать, что существуют удача и неудача? Ведь и та, и другая способны властвовать и над людьми, и над событиями, и над предметами с очевидным постоянством. Сегодня об удаче или неудаче говорят как о некоей неизбежности, против которой ничего нельзя поделать. Но древняя наука за многие сотни веков непрерывных опытов постигла эту таинственную силу и, быть может (я повторяю – быть может!), тот, кто проник в самые глубины сокровенного знания, умеет этой силой управлять. То есть,насылать либо доброе, либо злое заклятие.

Наступила тишина. Все присутствовавшие молча воззрились наЗаколдованное кресло.

Через какое-то время г-н канцлер спросил:

– А господин Элифас де ла Нокс и правда проник в Незримое?

– Полагаю, что да, – твердо ответил г-н Реймон де ла Бесьер, – иначе я не голосовал бы за него. Именно подлинное знание Каббалы делает его достойным войти в наше Братство.

И он добавил:

– Каббала, которая, похоже, заново родилась в наши дни под именемПневматологии, это самая древняя наука и достойна всяческого уважения. Только глупцы способны насмехаться над ней.

И г-н Реймон де ла Бесьер вновь обвел присутствующих взглядом. Но никто уже не смеялся.

Мало-помалу помещение заполнялось. Кто-то спросил:

– А что такоеТайна Тота?

– Тот, – ответствовал ученый, – это изобретатель египетсткой магии. И его тайна – это тайна жизни и смерти.

Послышался насмешливый фальцет г-на непременного секретаря:

– Обладая подобной тайной, наверное очень досадно не быть избранным во Французскую Академию!

– Господин непременный секретарь, – торжественно заявил г-н Реймон де ла Бесьер, – если господину Бориго… или господину Элифасу – зовите его, как вам заблагорассудится – если этому человеку удалось постичь Тайну Тота, на что он притязает… то он приобрел силу бо́льшую, чем у вас и у меня вместе взятых! Умоляю вас верить этому! И уж если со мной случится несчастье сделать его своим врагом, то я предпочту встретить ночью на своем пути шайку вооруженных разбойников, чем его одного средь бела дня с пустыми руками!

Старый египтолог произнес эти слова с такой силой и убежденностью, что произвел настоящую сенсацию. Но г-н непременный секретарь продолжал упорствовать и сказал с суховатым смешком:

– Видимо, сам Тот надоумил его прохаживаться по парижским салонам в фосфоресцирующих одеждах! Ведь он, если не ошибаюсь, председательствовал на собрании пневматистов в каком-то светящемся костюме?

– У каждого, – спокойно возразил г-н Реймон де ла Бэисьер, – у каждого есть свои маленькие причуды и слабости.

– Что вы этим хотите сказать? – неосторожно спросил г-н непременный секретарь.

– Ничего, – загадочно ответил г-н Реймон де ла Бесьер. – Единственно, господин непременный секретарь, позвольте мне удивиться, что насмешки над таким солидным магом, как господин Бориго, позволяет себе самый закоренелый фетишист из всех нас.

– Я?! Фетишист? – возопил г-н Ипполит Патар, надвигаясь на своего коллегу, свирепо выпятив челюсть, словно собирался разом проглотить всю египтологию. – С чего это вы взяли, сударь, что я фетишист?

– Я видел, как вы прикасаетесь к дереву, думая, что этого никто не замечает.

– Я?! Прикасаюсь к дереву? Вы видели, как я прикасаюсь к дереву?

– Да больше двадцати раз на дню!

– Вы лжете, сударь!

Тотчас же кинулись их разнимать. Раздались возгласы: «Полно, господа!.. Господа!..» и: «Господин непременный секретарь, уймитесь!», а также: «Господин де ла Бесьер, эта ссора недостойна ни вас, ни этих стен!»

И все достопочтенное собрание впало в состояние такого лихорадочного возбуждения, которое совершенно не вязалось с обликом Бессмертия. Один лишь великий Лустало, казалось, ничего не видел и не слышал, упорно погружая свое перо в табакерку.

Г-н Ипполит Патар, привстав на цыпочки, высоко задрав голову и буравя своими маленькими глазками старика Реймона, вопил:

– Он окончательно утомил нас этим своим Элифасом – Кукишем-с-маслом! Светлячишком Сент-Эльмовым![11] Тайбуром-Самодуром! Боригоновым ослом[12]!

Перед этой остротой, столь же неистовой, сколь и неуместной в устах непременного секретаря Французской Академии, г-н Реймон де ла Бесьер сохранил все свое хладнокровие.

– Господин непременный секретарь, – сказал он, – я не солгал ни разу за всю свою жизнь и не собираюсь учиться этому в моем нынешнем возрасте. Не далее, как вчера, перед торжественным заседанием я сам видел, как вы поцеловали ручку вашего зонтика!

Г-н Ипполит Патар буквально взвился в воздух, и понадобились усилия всех собравшихся, чтобы вернуть его на землю и удержать от оскорбления действием

– Мой зонтик!!! Мой зонтик!.. Да я вам даже упоминать запрещаю о моем зонтике!

Но г-н Реймон де ла Бэссьер заставил его умолкнуть, всего лишь указав трагическим жестом наЗаколдованное кресло:

– Раз вы не фетишист, то сядьтетуда, если осмелитесь!

Г-н Ипполит Патар буркнул на это:

– Сяду, коли захочу! Я ни от кого не намерен получать указания. И вообще, господа, позвольте напомнить, что час, назначенный для голосования, пробил пять минут назад!

И, разом восстановив все свое достоинство, он первый отправился на свое место.

Тем не менее, пока он достиг его, за ним по пятам проследовало несколько иронических усмешек.

Он заметил их. Когда все расселись по своим местам, готовясь к заседанию, и пресловутое кресло таким образом осталось пустовать, он изрек весьма натянутым и чопорным тоном:

– Правила не возбраняют коллеге, пожелавшему занять кресло монсеньора д’Абвиля, занять его!

Никто не пошевелился. Но среди этих господ нашелся все же один, обладавший большей находчивостью, чем остальные, который сумел успокоить совесть всех собравшихся следующим соображением:

– Будет лучше пока не занимать его из уважения к памяти покойного монсеньора д’Абвиля.

При первом же туре голосования Мартен Латуш, единственный кандидат, был избран единогласно.

Только тогда г-н Ипполит Патар вскрыл свою почту.

И испытал великую радость, которая разом его утешила, ибо он не нашел никаких известий от Мартена Латуша.

Он смиренно принял от Академии чрезвычайное поручение, а именно: лично известить новоиспеченного академика о счастливом событии.

Такого еще не бывало.

– Что же вы ему скажете? – спросил г-н канцлер у г-на непременного секретаря. Г-н непременный секретарь, у которого слегка мутилось в голове от всех этих событий, рассеянно ответил:

– А что я, по-вашему, должен ему сказать? Скажу: «Мужайтесь, друг мой…»

Так вот и случилось, что вечером того же дня, часов около десяти, некая тень, принимавшая, казалось, великие предосторожности, чтобы никто за ней не следил, проскользнула по пустынным тротуарам старой площади Дофин и остановилась, наконец, перед невысоким домиком, чей дверной молоток отозвался на это прибытие в ночной тиши довольно зловещим стуком.

Глава 3. Шагающий ящик

Г-н Ипполит Патар никогда не выходил из дому после ужина. Он не знал, что такое прогуляться по ночным парижским улицам. Но он слышал, читал в газетах, что это очень опасно. Когда он думал о ночном Париже, ему представлялись темные, извилистые улочки, кое-где и кое-как освещенные тусклыми фонарями, сторонясь которых, то там, то сям крадутся подозрительные личности, подстерегая мирного обывателя – совсем как во времена Людовика XV[13].

Таким образом, г-н Ипполит Патар, безвыездно проживавший на безобразнейшем перекрестке Бюси, в маленькой квартирке, покинуть которую его не могли заставить ни литературный триумф, ни любое другое академическое событие, пробираясь этой ночью на тихую площадь Дофин по пустынным набережным, по древним, узким улочкам и по особо опасному Новому мосту, не обнаружил никакой разницы между тем, что рисовало ему воображение, и мрачной действительностью.

Короче, ему было страшно.

Он боялся грабителей…

И еще больше – журналистов.

Он буквально трепетал от мысли, что какой-нибудь газетчик может увидеть и узнать его, г-на непременного секретаря, предпринявшего ночное путешествие в поисках новоиспеченного академика – Мартена Латуша.

И потому он предпочел совершить свой исключительный труд в спасительной ночной тени, нежели средь бела дня.

К тому же, говоря начистоту, в эту ночь г-н Ипполит Патар беспокоился не столько о том, как бы лично, в обход всех правил сообщить Мартену Латушу о его избрании (в котором тот, впрочем, мог и не сомневаться), сколько о том, чтобы лично выяснить у самого Мартена Латуша: неужели правда, что он снял свою кандидатуру и отказывается от кресла монсеньора д’Абвиля?

Ибо такова была версия вечерних газет.

Если это было правдой, то положение Французской Академии становилось ужасным…

И, пожалуй, смешным.

Г-н Ипполит Патар не колебался ни минуты. Прочитав после ужина ужасную новость, он сразу же надел шляпу, взял свой зонтик и вышел на улицу.

На совершенно черную улицу…

И вот теперь он дрожал на площади Дофин, стоя перед домом Мартена Латуша, ухватившись рукой за дверной молоток.

Молоток стукнул еще раз, но дверь не открылась…

И вдруг г-ну непременному секретарю совершенно явственно почудилось, что он заметил слева от себя, в неверном свете уличного фонаря, какую-то тень – странную, загадочную, необъяснимую.

Он явственно увидел как бышагающий ящик.

Это был квадратный ящик с маленькими ножками, и он, быстро перебирая ими, бесшумно убегал куда-то в ночь.

Поверх ящика ничего не было, во всяком случае г-н Патар ничего не смог заметить. И однако – шагающий ящик! Ночью! На площади Дофин! Г-н непременный секретарь неистово забарабанил в дверь. И ни под какими угрозами он не осмелился бы бросить взгляд в ту сторону, куда удалилось это причудливое видение.

В ветхой двери жилища, в котором обитал Мартен Латуш, открылось смотровое окошечко. Блеснул луч света и ударил прямо в лицо г-ну непременному секретарю.

– Вы кто такой? Чего надо? – спросил грубый голос.

– Это я… Ипполит Патар…

– Патар?

– Непременный секретарь… из Академии…

При слове «Академия» окошечко со стуком захлопнулось, и г-н непременный секретарь снова остался в одиночестве на безмолвной площади.

И тут, на сей раз справа от себя, он вдруг снова заметил теньшагающего ящика.

Немедленно холодный пот заструился по худым щекам чрезвычайного посланца прославленного Сообщества. Но к чести г-на Ипполита Патара мы должны отметить, что волнение, которое было готово охватить его в эту ужасную минуту, в меньшей мере было вызвано невероятным зрелищем шагающего ящика и страхом воров, нежели тем оскорблением, которое только что было нанесено Академии в лице ее непременного секретаря.

Ящик, неожиданно появившись, тотчас исчез.

Изнемогая, несчастный стал озираться затравленным взглядом.

Ах, эта старая, старая площадь с неровными, уступчатыми тротуарами, угрюмыми фасадами и огромными, словно прорубленными в них окнами, черные, голые стекла которых, кажется, понапрасну держат взаперти сквозняки пустых комнат, покинутых людьми давным-давно, не счесть сколько лет тому назад…

Слезящиеся глаза г-на Ипполита Патара на какой-то миг устремились поверх острых крыш к небосводу, загроможденному тяжелыми тучами, потом снова спустились к земле, чтобы успеть увидеть в пространстве, простирающемся до Дворца правосудия и озаренном коротким проблеском лунного света,шагающий ящик.

На самом деле ящик не шагал, а бежал – со всех своих ножек – в сторону Часовой башни.

Это было черт знает что! Какая-то дьявольщина!

Бедняга в отчаянии вцепился обеими руками в ручку своего зонтика.

Сзади него что-то загрохотало…

Чей-то гневный голос…

– Опять ты! Опять ты! Вот я тебя сейчас взгрею!

Г-н Ипполит Патар вжался в стену, обессиленный, на подгибающихся ногах, не способный испустить даже слабый вскрик… Над его головой взметнулась какая-то палка, видимо, ручка от метлы…

Он закрыл глаза, принося свою жизнь в жертву Академии.

И снова открыл их, удивляясь, что все еще жив. Ручка от метлы, вращаясь в воздухе, удалялась, сопровождаемая шумом развевающихся юбок и стуком калош по тротуару.

Выходит, эта метла, эти крики, угрозы предназначались вовсе не ему? Он перевел дух.

Но откуда взялось новое видение?

Г-н Патар обернулся. Дверь позади него была приоткрыта. Он подтолкнул ее и вошел в какой-то коридор, ведущий во внутренний дворик, где, казалось, все сквозняки назначили друг другу свидание. Он очутился в доме Мартена Латуша.

Задолго до того г-н Патар навел справки. Он знал, что Мартен Латуш – старый холостяк, которого ничто на свете, кроме музыки, не интересовало. Жил он со старой экономкой, которую терпеть не мог. Экономка эта была сущим тираном, и о ней говорили, что она изрядно портит жизнь бедняге. Но зато она была ему так предана, что и описать нельзя, и когда тот хорошо себя вел, баловала его, как ребенка.

Мартен Латуш переносил эту преданность с кротостью мученика. Ведь и великий Жан-Жак познал испытания подобного рода, что, однако, не помешало ему написать «Новую Элоизу»[14]. Вот и Мартен Латуш, несмотря на ненависть своей Бабетты к духовым инструментам и вообще ко всему, из чего можно извлечь мелодию, умудрился с большой дотошностью написать пять томов «Истории музыки», удостоившейся во Французской Академии самых высоких похвал.

Г-н Ипполит Патар остановился в коридоре перед самым выходом во дворик, уверенный, что только что сподобился видеть и слышать ту самую жуткую Бабетту.

И он имел все основания полагать, что она скоро вернется.

Обуреваемый этими предчувствиями, он стоял ни жив ни мертв, не решаясь кликнуть хозяина из страха разбудить сердитых соседей, равно как и спуститься во двор, чтобы ненароком не свернуть себе шею в потемках.

Впрочем, терпение г-на непременного секретаря вскоре было вознаграждено. Снова послышался стук калош, и входная дверь с грохотом затворилась.

И сразу же какая-то черная масса наткнулась в темноте на робкого посетителя.

– Кто тут?

– Это я… Ипполит Патар… из Академии, непременный секретарь… – отозвался дрожащий голос.

(О, Ришелье!..)

– Чего вам надо?

– Господина Мартена Латуша…

– Нету его здесь. Ну да ладно уж… входите… скажу вам кое-что.

И г-на Ипполита Патара втолкнули через открывшуюся под сводом дверь в какое-то помещение.

Бедный непременный секретарь смог заметить при свете коптилки, стоявшей на грубо сколоченном столе из некрашеного дерева целую батарею кухонной утвари у стены и догадался, что попал на кухню.

Позади него хлопнула дверь.

А впереди возник чудовищный живот, покрытый клетчатым фартуком, и два кулака, упершихся в необъятные бедра. Причем один из этих могучих кулаков все еще сжимал ручку от метлы.

Поверх всего этого из темноты прогремел хриплый голос, навстречу которому г-н Ипполит Патар не осмеливался поднять глаза:

–Так вы его убить хотите?

Это было сказано со своеобразным аверонским выговором, поскольку Бабетта, как и Мартен Латуш, была родом из Родеза в Авероне.

Г-н Патар не ответил, но вострепетал.

Голос повторил:

– Ну-ка, скажите,господин Непременник, вы его убить хотите?

«Господин Непременник» энергично замотал головой в знак отрицания.

– Нет, – наконец осмелился он вымолвить, – нет, сударыня, я не хочу его убить… Но я бы очень хотел с ним повидаться.

– Ну ладно, господин Непременник, увидите вы его… В общем-то, вы похожи на честного человека, чего уж там… Ладно, вы его увидите, тут он. Только для начала надо мне вам сказать кое-что… Для того и затащила вас в свое хозяйство, уж извините.

И грозная Бабетта, отставив, наконец, свою ручку от метлы, поманила г-на Ипполита Патара в угол, к окну, где для каждого из них нашлось по стулу.

Но, прежде чем усесться, Бабетта спрятала светильник за камином, после чего уголок, в который она затащила «господина Непременника», погрузился в кромешную тьму. Она вернулась на свое место и слегка приотворила один из внутренних ставней, закрывавших окно. Сквозь прутья оконной решетки просочилась малая толика мутного света от одинокого уличного фонаря напротив и мягко осветила лицо Бабетты.

Г-н непременный секретарь смог теперь рассмотреть это лицо и немного успокоился, поскольку все предосторожности, принятые старой служанкой, не могли не заинтриговать его, а отчасти и встревожить. Это лицо, при определенных обстоятельствах неизбежно вызывавшее опасения, в данную минуту выражало какую-то сострадательную мягкость и, в общем, располагало к доверию.

– Господин Непременник, – сказала Бабетта, усаживаясь напротив академика, – вы моим повадкам не очень-то удивляйтесь. Я вас сюда, в самую темень затем посадила, что надо мне подстеречь этихигрецов… Но сейчас не об том речь… сейчас я вам сказать хочу кое-что… – и в ее хриплом голосе послышались слезы. – Вы что, убить его хотите?

Говоря это, Бабетта взяла своими ручищами руку г-на Ипполита Патара, который не отнял ее, странно взволнованный этим печальным южным выговором, который, казалось, достигал самого сердца, завернув по пути в Аверон.

– Послушайте, – продолжала Бабетта, – я вас прошу, господин Непременник, я вас от всей души прошу, скажите мне по чести да по совести, как судьи говорят: сами-то вы верите, чтоте двоепопросту взяли да померли? Ответьте мне, господин Непременник!

От этого вопроса, которого он никак не ожидал, г-н «Непременник» почувствовал легкую дурноту. Но после некоторого молчания, которое наверняка показалось Бабетте весьма торжественным, он ответил окрепшим голосом:

– По чести и по совести… да. Я считаю, что обе эти смерти были вполне естественными.

Опять настало молчание.

– Господин Непременник, – произнес серьезный голос Бабетты, – вы, может, мало подумали?

– Сударыня, врачи утверждают…

– Врачи частенько ошибаются, сударь… По правде, я и сама это видела. Подумайте-ка об этом еще разок, господин Непременник. Послушайте, что я вам скажу:этак запросто не помирают, вот так, враз, на одном и том же месте, говоря одни и те же слова, оба, один через пару недель после другого–без того, чтобы это кто-то не подстроил! Неспроста это, ох неспроста!

Бабетта в своей речи, более выразительной, чем правильной, сумела восхитительно точно обрисовать ситуацию. Г-н непременный секретарь был сражен.

– Так вы, стало быть, полагаете… – начал было он.

– Я полагаю, – оборвала его Бабетта, – что этот Элифас, или как его там – грязный колдун! Сказал ведь, что отомстит, вот и

– Нет, я этого не скажу! – ответил без колебаний г-н Ипполит Патар.

– По чести и по совести?

– По чести и по совести!

– Ну так вот, господин Непременник, я не хочу, чтобы он помер!

– Но он не умрет, сударыня!

– Вот-вот, то же самое говорил моему хозяину этот, Максим д’Ольнэ… а сам помер!

– Но это же не значит, что и господин Латуш…

– Как знать! Но уж я-то точно запретила ему туда являться, в эту вашу Академию…

– Но он в нее избран, сударыня!

– Знать ничего не знаю! Раз не явится, значит и не избран. Я и всем газетчикам то же самое сказала, которые сюда приходили… Так что придется держать слово. Не явится он, точно вам говорю.

– Как не явится? Но у нас письма от него…

– Это ничего уже не значит. После того письма, которое он вам вчера написал, никто и слова поперек не скажет. Он его при мне писал, вы его небось уже получить должны были, нынче утром… Он мне сам его читал… Там про то, что не пойдет он в Академию…

– Клянусь вам, сударыня, я не получал его! – вскричал г-н Ипполит Патар.

Бабетта, обдумывая услышанное, некоторое время молчала. Потом заявила решительно:

– Я верю вам, господин Непременник.

– Почта, – как бы оправдываясь, начал г-н Патар, – порой работает неважно…

– Нет, – отвечала со вздохом Бабетта, – нет, господин Непременник. Не то! Вы потому его не получили, письмо это, чтоонего попросту не отправил!

И она снова вздохнула.

– Он так в нее хотел, в вашу Академию!..

И грозная Бабетта заплакала.

– Ох, принесет она ему несчастье… ох, принесет!..

И она продолжала сквозь слезы:

– Я вот все о чем думаю… Предчувствие у меня такое… а оно, знаете ли, не обманывает… Сами рассудите, господин Непременник, ведь неспроста это будет, коли он помрет, как те двое… Правда ведь? Так не дайте же ему помереть, не заставляйте его хоть слово это похвальное читать, как остальных!

– Но это невозможно! – возразил г-н Патар, глаза которого тоже увлажнились. – Совершенно невозможно! Кто-то обязательно должен произнести речь в честь монсеньора д’Абвиля!

– Мне-то что, – всхлипывала Бабетта, – мне-то все равно… А вот он, бедняга, только о том и думает, как бы получше его написать, это слово похвальное вашему д’Абвилю! Злости в нем ни на грош нету! Ох, доконает оно его, это похвальное слово… Да разве это его остановит? Ему бы лишь в Академию вашу попасть! Но у меня предчувствие, говорю вам…

Внезапно Бабетта оборвала свои причитания.

– Тс-с! Тише! – прошептала она.

Она яростно уставилась на тротуар под окнами. Г-н непременный секретарь проследил ее взгляд и заметил прямо под фонарем напротив дома…шагающий ящик! Только теперь кроме маленьких ножек у него была еще и голова!.. Странная голова – лохматая, заросшая дикой бородой, она едва виднелась из-за огромного ящика.

– Шарманщик… – прошептал г-н Ипполит Патар.

– Игрец! – тихонько выдохнула Бабетта, для которой все уличные музыканты были «игрецами». – Ей-богу, тот самый! Вернулся! Думает, что мы уже спим. Да тише вы, не возитесь!

Она так разволновалась, что стало слышно, как колотится ее сердце.

– Поглядим сейчас, что он затевает, – пробормотала она сквозь зубы.

Тем временемшагающий ящикникуда не шагал. Его лохматая и бородатая голова не отрываясь смотрела прямо в сторону г-на Патара и Бабетты, но, конечно же, не могла их видеть.

Голова эта была покрыта столь буйной растительностью, что невозможно было различить ни одной черты лица. Лишь глаза выделялись – живые и проницательные.

Г-н Ипполит Патар подумал про себя: «Где-то я их уже видел, эти глаза».

И он еще больше встревожился, хотя для этого ему уже не нужны были никакие новые события. Обстоятельства сами по себе были пугающими, ненадежными и таинственными, а тут еще угол темной кухни с зарешеченными окнами, да речи старой служанки, растревожившие ему сердце… Все правда, все правда! Он сгоряча ответил, что обе смерти были естественными. А вдруг этот третий тоже умрет? Какая ответственность падет тогда на него, непременного секретаря! Не говоря уж об угрызениях совести.

И сердце г-на непременного секретаря застучало так же сильно, как и у Бабетты.

Но что все-таки делала на пустынном тротуаре эта лохмато-бородатая голова, торчащая из-за шарманки? Почему еще совсем недавно этот ящик так странно вышагивал, то показываясь, то исчезая, и почему вернулся после того как был изгнан? (Ведь очевидно же было, что именно за ним гналась недавно старая Бабетта со всеми пылом и скоростью, доступным ее калошам). Но почему этот ящик опять вернулся под фонарь? Зачем он теперь торчал там со своей дремучей бородой и таращась на них маленькими, моргающими глазками? «Посмотрим, что он затевает», – сказала Бабетта.

Ноонничего не затевал, только смотрел.

– Погодите! – прошептала служанка. – Погодите!..

И она с тысячей предосторожностей стала прокрадываться к выходу из кухни. По-видимому, она решила возобновить охоту… Ах, какая она все-таки была храбрая, несмотря на все свои страхи!

Г-н непременный секретарь на какое-то мгновение отвел глаза от неподвижного ящика, чтобы последить за продвижением Бабетты. Но когда снова выглянул на улицу, ящик куда-то исчез.

– О, – сказал он. – Его уже нету. Ушел.

Бабетта вернулась к окну и тоже выглянула наружу.

– Нету! – простонала она. – Я из-за него тут со страху помру! Ну, попадись он мне, уж я ему бородищу-то повыдергаю!

– А что ему нужно? – растерянно спросил г-н непременный секретарь.

– А это вы сами у него и спросите, господин Непременник! Сами и спросите! Да только не дает он к себе подойти… прямо как привидение. Да и боюсь я… Я ведь, знаете, из Родеза, а у нас там всем известно, что игрецы – не к добру.

– Ах! – воскликнул г-н Непременник, прикасаясь к ручке своего зонтика. – Почему?

Бабетта, перекрестившись, прошептала чуть слышно:

– Хромуша…

– Что? Какая хромуша?

– Этот Хромуша набрал игрецов и велел им играть свою музыку на улице, чтобы не слышно было, как он с дружками убивает бедного господина Фюальдеса[15]… Это ж все знают. Так-то вот, господин Непременник.

– Да, да… я знаю… как же… дело Фюальдеса! Но я

– Не видите? Так вы послушайте! Слышите?

И Бабетта в трагическом порыве бросилась к окну и приникла к нему, прислушиваясь к чему-то, пока не достигшему ушей г-на Ипполита Патара, что не помешало ему прийти в величайшее возбуждение. Он вскочил.

– Сейчас же отведите меня к господину Латушу, – сказал он, силясь проявить весь свой авторитет. – Немедля!

Но Бабетта снова рухнула на свой стул.

– Я, похоже, рехнулась… – пролепетала она. – Мне почудилось… хотя нет, быть того не может… Вы ничего не слыхали, господин Непременник?

– Нет, ничего… Совсем ничего.

– Да уж… Этак и с ума недолго сойти, с игрецом этим. Ишь ведь, повадился, крутится тут все время…

– Что значит – все время?

– А то и значит. Бывало, днем, когда меньше всего ждешь, глядь – а он во дворе… Я за ним… А он уж на лестнице… или за дверью… или еще где… Ему ведь все одно, лишь бы спрятаться со своим ящиком, с музыкой этой… А ночью под окнами шляется…

– Да, действительно, в этом есть что-то неестественное, – промямлил г-н непременный секретарь.

– Вот видите! Это вы сами сказали, я вас за язык не тянула!

– И давно он… здесь бродит?

– Да почитай уж месяца три.

– Неужели так долго?

– Ох, и не говорите! Иногда, правда, целыми неделями пропадает… Погодите-ка… первый раз я его увидала как раз в тот день, когда…

И Бабетта вдруг осеклась.

– Ну же, – подбодрил старую служанку г-н непременный секретарь, удивленный ее внезапным молчанием.

И та прошептала:

– Есть кой-чего, о чем мне и говорить-то не велено… Но я, господин Непременник, все равно скажу… Так вот, игрец этот первый раз к нам заявился, когда господин Латуш выставился в вашу Академию. Уж как я его отговаривала! Не надо, говорю, дурной это знак. А тут как раз и те двое померли. Да куда там! Но только всякий раз, как он об этой Академии заговаривал, тут игрец крутился… Нет, нет, неспроста это! Да только вот всего-то я вам сказать не могу…

И она энергично затрясла головой.

Г-н Патар был крайне заинтригован. Он вновь уселся на свой стул. Бабетта говорила теперь, словно обращаясь к самой себе.

– Я, бывало, сама с собой рассуждаю… Полно, говорю, что за мысли такие? Только у нас в Родезе, знаете, в мое время, ежели видели игреца, то крестились… А ребятишки камнями в него кидались, он и убегал.

И она добавила задумчиво:

– Но этот-то все время тут крутится…

– Вы сказали, что о чем-то не можете говорить, – вкрадчиво начал г-н Патар, – это как-то связано с… игрецами?

– Да только с ними все и связано, с игрецами этими, будь они прокляты!

Бабетта опять затрясла головой, словно отгоняя навязчивое желание выговориться. И чем больше она трясла головой, тем больше г-ну Патару хотелось, чтобы она заговорила.

Наконец, он решил действовать напролом.

– Вообще-то… – начал он, – не исключено, что эти смерти… не столь естественны, как могло показаться… И если вам что-то известно, сударыня, то впоследствии… если что-то случится… вы будете в этом гораздо более повинны, чем мы.

Бабетта молитвенно сложила руки.

– Я Господом нашим поклялась, – прошептала она.

Г-н Патар выпрямился во весь свой рост.

– Что ж, сударыня, тогда проводите меня к вашему хозяину.

Бабетта подскочила.

– Выходит, все кончено?

– Что именно? – спросил несколько сурово г-н непременный секретарь.

– Я говорю: все кончено? Вы его выбрали в вашу Академию, и он там теперь будет… читать похвалу вашему монсеньору д’Абвилю?

– Да, сударыня, разумеется.

– И он ее читать будет… при всем народе?

– Непременно.

– Как те двое?

– Как те двое?.. Но так положено!

Правда, при этих словах голос г-на непременного секретаря был уже вовсе не так суров… Он даже слегка дрожал.

– Ну так вот что я вам скажу, – промолвила Бабетта спокойно. – Вы убийцы!

Она размашисто перекрестилась и продолжала:

– Но я не позволю убить господина Латуша. Я его спасу несмотря ни на что… несмотря на него самого… несмотря на клятву мою… Сядьте, господин Непременник, я вам все скажу, как на духу.

И она рухнула на колени.

– Я спасением души поклялась, и вот… от клятвы своей отступаюсь. Но Господь в моем сердце как по книге читает, уж Он простит меня… Слушайте же, что тогда случилось…

Г-н Патар жадно слушал Бабетту, рассеянно поглядывая на улицу через приоткрытый ставень. Он увидел, что «игрец» вернулся, и что теперь он уставился своими моргающими глазками куда-то вверх, примерно на уровень второго этажа, много выше головы г-на Патара. Г-н Патар вздрогнул. Тем не менее, он сохранил самообладание, чтобы ни одним резким движением не выдать Бабетте, что на улице что-то происходит. Ее рассказ, таким образом, не был прерван.

Стоя на коленях, сама она ничего не могла увидеть. Да она и не пыталась. Она говорила, не останавливаясь, горестно вздыхая, как на исповеди… Словно спешила избавиться от тяжести, обременявшей ее совесть.

– …И вот так случилось, что через два дня после того, как вы не захотели взять моего хозяина в вашу Академию, потому как взяли на это место господина Мортимара, а потом господина д’Ольнэ… Ну так вот, как-то после полудня надо было мне отлучиться из дому, я об том и хозяину сказала… а сама чего-то не пошла, и господин Латуш об том не знал… И вот вижу я, как приходит к хозяину какой-то господин, и они заперлись вдвоем. Он и дорогу-то на лестницу сам нашел, а я его раньше и не видала никогда. А минут через пять – другой господин, тоже незнакомый. И тоже быстренько так пробрался наверх, будто боялся, что его приметят… Слышу только, стучится в дверь библиотеки. Дверь сразу же открылась, и стало их там трое, в библиотеке: господин Латуш и с ним двое тех, чужих…

…Час или два прошло, а библиотека-то прямо над моей кухней… Что меня больше всего удивило, так это то, что я даже не слыхала, как они там ходят. Ну ничегошеньки было не слыхать… Сильно меня это озадачило, а я, признаюсь вам, страх как любопытна. Господин-то Латуш ничего ведь мне не сказал, что к нему придут. Вот я и поднялась наверх, и под дверь – слушаю. Да только ничего было не слыхать… Ей-Богу, я стучалась, да только не отозвался никто… Ну, я тогда приоткрыла дверь… а внутри-то никого и нету! А там кроме входной, еще одна дверь есть, в маленький кабинет. В библиотеку-то я вошла, а сама сильно удивляюсь, поболе, чем всему остальному… Я ведь никогда

…И стала я тогда прислушиваться… через дверь, что там у них творится, о чем говорят. Только говорили они тихо-тихо, и я все бесилась, что ничего разобрать не могу… И тут вдруг показалось мне, что вроде у них спор какой вышел. И хозяин мой голос-то возвысил и говорит… я это явственно услыхала:

«Возможно ли такое? Это же было бы величайшим преступлением на свете!» Вот чего я услыхала! Своими собственными ушами. Да только это и все… Я от этого еще и в себя-то прийти не успела, как тут вдруг дверь отворилась, и те, чужие, кинулись на меня… Хозяин-то как закричит: не делайте ей больно! Я, дескать, за нее ручаюсь. А сам ко мне подошел и говорит: я, говорит, Бабетта, не стану тебя ни о чем спрашивать, слышала ты что-нибудь, или нет. Но ты, говорит, поклянешься сейчас на коленях Господом нашим, что никому, ни единой душе не расскажешь, что видела и слышала! Я-то ведь, говорит, поверил, что ты ушла, стало быть, ты и не могла видеть, как ко мне приходили. Запомни, ты не знаешь этих господ. Поклянись, говорит, в этом, Бабетта.

Тут я глянула на своего хозяина, и, доложу вам, никогда не видала у него такого лица. Он всегда такой ласковый, позволял мне делать все, чего захочу, слова поперек не скажет! А тут его от гнева аж не узнать, так изменился. И те двое, чужие, тоже нагнулись надо мной, и лица такие… угрожающие! Пала я тут на колени, да и поклялась во всем, что они меня заставляли… Потом те двое ушли… А я к себе в кухню спустилась ни жива ни мертва… А как глянула в окошко, посмотреть, что те двое точно уходят, в первый раз и приметила…игреца! Вон там он стоял, где и сейчас. А я себя крестным знамением осенила – ну, все, пришла беда, отворяй ворота…

Г-н непременный секретарь, во все уши слушая исповедь старой Бабетты, по-прежнему не спускал глаз с «игреца». И был немало удивлен, видя, как тот, высунувшись из-за своего ящика, подает кому-то загадочные знаки… И наконецшагающий ящик– уже в который раз за эту ночь – скрылся в темноте.

– Кончила я, – сказала Бабетта. – Пришла беда – отворяй ворота…

– А эти люди, – спросил г-н Патар, которого рассказ старой служанки встревожил сверх всякой меры, – вы потом когда-нибудь еще встречали этих людей?

– Одного-то из них я уж точно никогда больше не встречала, господин Непременник. Потому как помер он. А вот фотографию его в газетах видела… Это был тот самый господин Мортимар.

Г-н Непременник подскочил, будто ужаленный.

– Мотримар?!! А другой?

– Другой-то? И его фотографию в газетах видела. Господин д’Ольнэ это был, вот кто!

– Д’Ольнэ!! А с ним вы еще встречались?

– С этим-то? Как же, встречалась… Приходил сюда намедни… как раз перед тем как помереть, господин Непременник.

– Накануне своей смерти? Позавчера?

– Точь в точь позавчера. Ох, постойте… я же вам не все рассказала! А как надо бы! Он ведь явился сразу после того, как я игреца во дворе увидала! Этот-то, лишь меня завидел, сразу дал деру. А я тут же подумала: не к добру это, ох не к добру… Дурной знак! Мне еще двоюродная бабушка моя всегда говорила: Бабетта, держись от этих игрецов подальше… А эта бабушка моя, господин Непременник, до древних лет дожила, и уж она-то знала, что говорит! Она и жила-то как раз напротив того дома… это у нас там, в Родезе… где в ту ночь Хромуша зарезал бедного господина Фюальдеса… И она своими ушами слыхала ту злодейскую музыку, которую игрецы да шарманщики под окнами крутили… А Хромуша с Бастидом, да дружки их, резали в то время на столе горло бедняге… Это, сударь, такая музыка, что на всю жизнь у нее в ушах осталась… Старушка-то покойница мне ее не единожды певала, да только тихо-тихо, и так, чтобы никого поблизости не было…

И тут вдруг Бабетта встала, двигаясь, как заведенная, уставившись в окно остекленевшими глазами. Ее лицо, слабо освещенное тусклым, красноватым светом уличного фонаря, выразило самый неописуемый ужас, а вытянутая рука указывала куда-то наружу, откуда доносилась тихая музыка, старинный танец, медленный, тягучий, бесконечно тоскливый ритурнель[16]…

– Она это!.. – прохрипела Бабетта, – она! Та самая музыка! Слышите? Та самая!

Глава 4. Мартен Латуш

Тотчас же сверху, из комнаты, находившейся непосредственно над кухней, донесся сильнейший грохот, стук падающей мебели, словно там разыгралось настоящее сражение. Потолок содрогнулся.

Бабетта завопила:

– Его убивают!! На помощь!!

И, подскочив к очагу, где схватила увесистую кочергу, ринулась вон из кухни, протопала по коридору и понеслась вверх по лестнице, перескакивая через ступеньки.

Г-н Патар прошептал:

– О Боже!..

И остался на месте, подавленный ужасом, оглушенный стуком в висках, парализованный невероятностью всего происходящего, в то время как на улице по-прежнему крутился этот проклятый ритурнель – банальный, старомодный мотивчик; но при этом такая угроза звучала в его навязчивом ритме – воистину, это была дьявольская музыка, сообщница какого-то нового преступления, предназначенная для того, чтобы заглушать вопли несчастного, которому режут глотку… Она пронизывала все существо трепещущего непременного секретаря, от ушей, в которых умерли все прочие звуки, до его закоченевшего сердца.

Он почувствовал, что вот-вот потеряет сознание.

И лишь внезапный стыд за собственное малодушие, настигший его на краю темной бездны, удержал г-на Патара от падения в пустоту, где теряется человеческая душа, охваченная слабостью.

Он вспомнил вдруг, что был когда-то непременным секретарем самого Бессмертия, и отчаянно решился (уже во второй раз за этот переполненный событиями вечер) принести на его алтарь свою жалкую жизнь. И он беззаветно отдался могучему физическому и духовному порыву, который

– Уж не спятила ли ты, моя милая Бабетта? – произнес несильный, но спокойный голос.

На пороге библиотеки стоял человек лет шестидесяти, седовласый, кудрявый, с красивой белой бородой, обрамлявшей его румяное и свежее лицо, на котором мягко лучились добрые глаза. В руках он держал лампу.

Это был Мартен Латуш.

Заметив между щипцами и зонтиком г-на Патара, он воскликнул:

– Как! Господин непременный секретарь, вы здесь? Что тут, в конце концов, происходит? – спросил он, почтительно поклонившись.

– Эх, сударь! – вскричала Бабетта, бросая свою кочергу. – Мы вас как раз об том же спрашиваем! Господи, да разве можно так шуметь? Мы уж невесть что подумали… что вас убивают! А тут еще игрец этот затеял свою фюальдесову музыку крутить… да прямо под окнами…

– Твой «игрец» поступит лучше всего, если отправится спать, – спокойно ответствовал Мартен Латуш, – да и ты тоже, добрая моя Бабетта. – И он добавил, обращаясь к г-ну Патару: – Господин непременный секретарь, мне было бы чрезвычайно любопытно узнать, чему я обязан высокой честью вашего посещения… в столь поздний час.

Сказав это, Мартен Латуш избавил г-на Патара от его щипцов и впустил в библиотеку. Бабетта последовала за ними.

Войдя туда, она обшарила все углы.

Однако мебель стояла на своих местах… столы, этажерки – все было в полном порядке.

– Да чего же это… Ведь не приснилось нам это с господином Непременником!.. Грохот такой стоял, можно подумать было, что тут дерутся… или мебель таскают…

– Успокойся, милая Бабетта… Это я виноват – неловко опрокинул кресло в маленьком кабинете… А теперь пожелай нам спокойной ночи и ступай.

Бабетта подозрительно посмотрела на дверь маленького кабинета, ту самую заповедную дверь, которая никогда перед ней не открывалась, и вздохнула:

– И чего вы вечно там от меня прячетесь!..

– Ступай, Бабетта!

– А говорили, что не хотите больше в Академию…

– Бабетта, изволь выйти вон!

– А сами-то…

– Бабетта!

– Письмо написали, а на почту и не снесли…

– Господин непременный секретарь, эта старая баба просто несносна!

– А чего вы в библиотеке запираетесь… да еще на два оборота! И не отпираете, когда тут чуть дверь не выламывают.

– Что хочу, то и запираю! Кто тут хозяин, в конце концов?

– Об том и не спорит никто… Пожалуйста, делайте себе, чего хотите… глупости всякие… мне-то что.

– Бабетта! С меня довольно!

– Впускайте себе на здоровье всяких там… невесть кого.

– А?

– Я говорю – невесть кого… Из Академии этой…

– Бабетта! В Академии не бывает «невесть кого»!

– Ну, тех-то двоих конечно, все теперь знают… да только потому, что они там померли!

Едва успела Бабетта произнести эти слова, как добряк Мартен Латуш схватил ее за горло и зашипел:

– Замолчи!..

Впервые Мартен Латуш прибегнул к насильственным мерам против своей служанки.

Впрочем, он тут же пожалел о своем поступке, устыдившись г-на Ипполита Патара, и стал извиняться:

– Я прошу у вас прощения, – пробормотал он, силясь унять охватившее его весьма заметное возбуждение, – но эта старая дуреха сегодня просто несносна! У нее прямо дар какой-то выводить меня из себя! Право, бывают минуты, когда и самый спокойный человек… Ах, женщин у нас воспитывают самым ужасным образом!.. Но присядьте же, господин непременный секретарь, прошу вас…

Мартен Латуш придвинул г-ну Патару кресло, обратив его спинкой к Бабетте. Поскольку уходить она не собиралась, он постарался не замечать ее присутствия. Но Бабетта сама о себе напомнила.

– Сударь, – сказала она вдруг, – раз вы сейчас со мной такое сделали, то я ко всему буду готова… можете меня хоть до смерти убить. Но я все рассказала господину Непременнику.

Мартен Латуш стремительно обернулся к ней. В этот миг голова его была в тени, и г-н Патар не мог видеть, какие чувства выражает его лицо, но заметил, что рука старого холостяка, которой тот ухватился за стол, заметно дрожала. Мартен Латуш переждал несколько мгновений, понадобившихся ему, чтобы овладеть собой, потом спросил надтреснутым голосом:

– И что же вы рассказали господину непременному секретарю, Бабетта?

Впервые он обратился на «вы» к своей старой служанке в присутствии г-на Патара. И тот расценил это как признак крайней серьезности сложившегося положения.

– Рассказала, что господин Мортимар и господин д’Ольнэ к вам сюда приходили… И что вы запирались с ними в маленьком кабинете… перед тем, как они померли в Академии… когда похвалу читали тому монсеньору.

– Вы клялись молчать, Бабетта.

– Да я и молчала… А заговорила только чтобы вас спасти, хозяин, чтобы вы не померли, как те, другие…

– Ну, хорошо, – произнес по-прежнему надтреснутый голос Мартена Латуша. – Что вы еще рассказали господину непременному секретарю?

– Рассказала, что слышала… когда под дверью подслушивала.

– Ну так слушай меня внимательно, Бабетта, – сказал Мартен Латуш, опять переходя на «ты» со своей служанкой (что опять же показалось важным знаком г-ну Патару), – … Бабетта, я никогда не спрашивал тебя, что ты тогда услышала под дверью… так ведь?

– Так, хозяин.

– И ты поклялась забыть об этом. Я ведь не допрашивал тебя, потому что считал это излишним. Но раз уж ты сама вспомнила об этом… то ты сейчас в точности повторишь мне все, что сказала господину непременному секретарю.

– Да вот, слово в слово. Сказала, что слышала ваш голос, и как вы крикнули:Нет! Нет! Возможно ли такое? Это же было бы величайшим преступлением на свете!

После того, как Бабетта сделала свое признание, Мартен Латуш некоторое время молчал, словно обдумывая услышанное. Его рука больше не держалась за стол и потому стала не видна, равно как нельзя было рассмотреть и все остальное, поскольку он отодвинулся в самую густую тень. И тишина, воцарившаяся в этом старом доме, вдруг напугала г-на Патара так же сильно, как и недавний ритурнель «игреца» на улице. Сейчас музыка была не слышна. Вообще ничего не было слышно… и никого.

Наконец, Мартен Латуш произнес:

– Ты уверена, Бабетта, что ничего больше не слышала… и не рассказала?

– Ничего, хозяин!

– Я не осмелюсь еще раз требовать от тебя клятву… но это, впрочем, и бесполезно.

– Да ежели бы я еще чего слыхала, я бы так и сказала господину Непременнику, потому как вас хотела спасти… а раз я ему ничего такого не сказала, значит, и не слыхала ничего!

И тут вдруг Мартен Латуш, к великому изумлению и служанки, и г-на Патара, громко, добродушно и весело расхохотался. Подойдя к Бабетте, он потрепал

– Ну, полно… просто я хотел попугать тебя немного, старая дуреха! Ты славная девочка, я тебя очень люблю, но теперь мне нужно поговорить с господином непременным секретарем. Так что до завтра, Бабетта.

– До завтра, сударь! Храни вас Бог. А я свой долг исполнила.

Она весьма церемонно поклонилась г-ну Патару и ушла, тщательно притворив за собой дверь библиотеки.

Мартен Латуш подождал, пока ее шаги не смолкнут на лестнице, потом обратился к г-ну Патару в несколько шутливом тоне:

– Ох уж эти старые служанки, сударь! Столько преданности, а порой и столько неудобства! Она, должно быть, понарассказала вам всяких ужасов. Она, знаете, и так на них несколько помешана, а тут еще эти две смерти в Академии… Это окончательно вывело ее из равновесия…

– Она заслуживает всяческого снисхождения, – заметил г-н Патар. – Ибо в Париже найдется не так уж мало людей, получивших гораздо лучшее образование, чем она, бедняжка, но которые тоже совершенно спятили. Однако я счастлив узнать, дорогой мой коллега, что это плачевное событие, это ужасное совпадение…

– О, сударь, что вы! Я вовсе не суеверен!

– Однако, даже не будучи суеверным… – пробормотал бедняга Патар, глубоко взволнованный недавними криками и страхами Бабетты.

– Господин непременный секретарь, я, как вы сами только что слышали от моей сумасшедшей экономки, разговаривал с господином д’Ольнэ накануне его смерти, на этом вот самом месте. И я могу вам сказать со всей откровенностью, что он очень тяжело переживал несвоевременную кончину господина Мортимара, случившуюся вскоре после угроз этого Элифаса. А ведь у господина д’Ольнэ было больное сердце. И поэтому, когда он сам, как и Жан Мортимар, получил нелепое письмо, написанное, конечно же, каким-то мрачным шутником, он наверняка испытал ужасное потрясение, хоть и скрыл его за показной храбростью. А при закупорке сосудов, знаете ли…

Г-н Патар встал. Грудь его расширилась, набирая воздух, и он испустил один из тех вздохов, которые возвращают жизнь ныряльщику, непомерно долго находившемуся под водой.

– Ах, господин Мартен Латуш! – воскликнул он. – Какое облегчение слышать эти слова! Не буду скрывать от вас, что после всех жутких историй вашей Бабетты я и сам начал сомневаться в прописных истинах, которые должны быть очевидны любому здравомыслящему человеку!

– Ну да! – усмехнулся добродушно Мартен Латуш. – Очень хорошо себе представляю – «игрецы»! Дело Фюальдеса… Мои встречи с господами Мортимаром и д’Ольнэ… их скоропостижная смерть… ужасные слова, сказанные в таинственном маленьком кабинете… и готово!

– Да, да! Все так и было… – подхватил г-н Ипполит Патар. – Я уж не знал, что и думать!

Тут Мартен Латуш схватил г-на непременного секретаря за руки в порыве внезапного доверия и дружбы.

– Господин непременный секретарь! Я умоляю вас лично посетить мой таинственный маленький кабинет…

Он улыбнулся и продолжил:

– Я хочу, чтобы вы узнали все мои тайны… хочу доверить их вам. Ведь вы такой же старый холостяк, как и я… вы меня поймете! А поняв – простите, а простив – улыбнетесь!

И Мартен Латуш, открыв дверь особым ключиком, с которым, по его же словам, никогда не расставался, ввел г-на непременного секретаря в таинственный маленький кабинет.

– Вот она, моя пещера! – воскликнул славный малый, захлопнув за собой дверь.

Они оказались в тесной каморке, размером лишь в несколько квадратных метров. Ее окно было распахнуто, а на паркетном полу валялись в великом беспорядке перевернутое кресло, стол, бумага и множество более мелких предметов. На маленьком пианино горела лампа, освещая развешанные по стенам весьма причудливые музыкальные инструменты. Г-н Ипполит Патар, оказавшись среди этих древностей, вытаращил глаза от изумления.

Что касается Мартена Латуша, то он, заперев дверь на ключ, подошел к окну, выглянул наружу, потом закрыл и его.

– Похоже,онопять ушел! – вздохнул он. – Понял, наверное, что сегодня опять не получится.

– О ком вы говорите? – спросил успокоившийся было г-н Ипполит Патар.

– Да об «игреце», разумеется! Так его окрестила моя Бабетта.

И он спокойно поставил стол и кресло на ножки, потом улыбнулся г-ну непременному секретарю, чуть прищурив свои добрые глаза, и сказал вполголоса:

– Видите ли, господин непременный секретарь, только здесь я по-настоящему чувствую себя дома! Здесь нет такого строгого порядка, как в других комнатах, но зато нога Бабетты ни разу сюда не ступала! Именно здесь я прячу от нее свои музыкальные инструменты, всю мою коллекцию! О, стоит ей только пронюхать об этом, и она все тотчас бросит в огонь! Да, да! В огонь! И мою стариннуюсеверную лиру[17], именестрелеву арфу[18], которая датируется, ни много ни мало, пятнадцатым веком! А мойнабулон[19]! А мойпсалтерион[20]! А моягитерна[21]! Ах, господин непременный секретарь, вы видели моюгитерну? Взгляните же! А мойархилют[22]! А моютеорбу[23]! И все это – в огонь! В огонь! А моюмандору[24]! Вы видите моюгитерну? Знайте же, это самая древняя предшественница гитары! Вот! А она все это бросит в огонь! Да, да, сожжет, точно вам говорю! Ах! Ну почему она так не любит музыку?!

И Мартен Латуш испустил вздох, едва не разорвавший сердце г-на Ипполита Патара.

– И все это, – продолжал старый меломан, – все это из-за того, что она с детства наслушалась всяких вздорных историй про Хромушу и Фюальдеса… Мы ведь с ней оба из Родеза… А там в дни нашей юности ни о чем другом и не говорили… Все про «игрецов», которые крутили свою музыку, пока убивали того беднягу! Так вот, Бабетта, господин непременный секретарь, с тех пор видеть спокойно не может музыкальный инструмент. Вы даже не представляете, каких уловок мне стоило доставить сюда все эти сокровища. Вот, полюбуйтесь! И как раз сейчас мне представился случай купить шарманку. Это только так называется – шарманка, а на самом деле это один из самых древних инструментов такого рода, настоящий орган! И ведь какая была удача – наткнуться на нее! Бедный малый, который молол на ней свои песенки, даже не подозревал, какое сокровище у него в руках… Я встретил его на набережной, возле Нового моста, как-то вечером, часов около четырех. Малый запросил за нее сущие гроши, нищим и то больше подают… Но я порядочный человек, сударь, я предложил пятьсот франков за его старый ящик. Мы сразу же ударили по рукам, вы же понимаете! Пятьсот франков! Для него это целое состояние! Для меня, впрочем, тоже. Я ведь вовсе не хотел обворовывать его, и поэтому просто предложил все, что у меня

И Мартен Латуш весело расхохотался. Смеялся и г-н Ипполит Патар – на этот раз от чистого сердца. Смеялся не только над тем, как выглядел в глазах Мартена Латуша, но и над своими собственными пустыми страхами передшагающим ящиком.

Вот как все, оказывается, просто разъяснилось! Да и могло ли быть иначе? Право же, бывают минуты, когда взрослый человек становится не более рассудителен, чем малое дитя, – думал г-н Патар. – Ах, как же он был смешон, приняв всерьез все эти Бабеттины россказни об «игрецах»!

О, после стольких ужасных переживаний что это за дивный миг! Г-н Патар был искренне тронут участью старого холостяка, Мартена Латуша, павшего жертвой – увы, не он один – тирании своей собственной старой служанки…

– Полно, не стоит слишком меня жалеть, – подал голос этот последний. – Если бы у меня не было Бабетты, я бы со своими причудами скоро очутился на соломе! Мы ведь совсем не богаты, а я ради коллекции совершаю настоящие безумства. Бедная Бабетта вынуждена каждую полушку резать еще пополам, лишь бы хоть как-то свести концы с концами, и все из-за меня. Она заботится обо мне, как родная мать… Но увы! Она и слышать ничего не хочет о музыке!

Выговорив это, Мартен Латуш благоговейно провел рукой по своим обожаемым инструментам. А те будто только и ждали ласки его трепетных пальцев, чтобы всей своей нежной душой отозваться, застонать, заплакать вместе с хозяином…

– Вот так я их и ласкаю – нежно-нежно… нежно-нежно… Так нежно, что одни лишь мы знаем, о чем плачем!.. А порой… иногда… очень редко, когда мне удается услать Бабетту за покупками… я беру свою милую гитерну, на которую натянул самые старые струны, какие только сумел раздобыть! И играю на ней старинные мелодии, как заправский трубадур… Нет-нет! Я вовсе не несчастен, господин непременный секретарь!.. Верьте мне!.. И к тому же, должен вам сказать: у меня ведь еще есть мое пианино! А уж на нем-то я играю когда угодно и что угодно – душещипательные арии, сладкозвучные увертюры, бравурные марши – в полную силу, во весь голос! О-о, это совершенно волшебное пианино, и оно ничуть не тревожит Бабетту, когда она занята стиркой!..

И тут Мартен Латуш подскочил к пианино и набросился на него с неистовой яростью, стремительно молотя пальцами по всей длине клавиатуры. Г-н Ипполит Патар, став свидетелем этого бурного натиска, приготовился к тому, что инструмент мощно отзовется. Но каково же было его изумление, когда в ответ на столь пылкие старания не послышалось ни единого звука. Это оказалось так называемое «немое» пианино, одно из тех, что производят для любителей упражняться в гаммах, не терзая при этом уши соседей.

Мартен Латуш играл, откинув голову, обратив взор к небесам. Его кудри развевались по ветру вдохновения. Он томно молвил, летая пальцами по клавишам:

– Иногда я играю так весь день!И один лишь я слышу это!.. Но это оглушает… О-о, как это оглушает!.. Словно настоящий оркестр!

Потом он вдруг резко захлопнул крышку инструмента, и г-н Патар с удивлением увидел, что он плачет… И тогда растроганный непременный секретарь приблизился к несчастному любителю музыки.

– Друг мой… – сказал он очень тихо и ласково.

– О-о, вы так добры… я знаю, вы так добры!.. – отвечал Мартен Латуш дрожащим голосом. – Я так счастлив быть в Академии… там, где есть такой человек, как вы!.. Ну вот, теперь вам известны все мои маленькие тайны и слабости… и мой таинственный маленький кабинет, где происходят подозрительные встречи… Теперь вы, должно быть, понимаете, почему я пришел в такое раздражение, когда узнал, что Бабетта подслушивает под дверью. Я ее очень люблю, мою старую экономку, мою Бабетту… но я люблю также и мою милую гитерну… и не хотел бы потерять ни ту, ни другую. Тем более… – он наклонился при этом к уху г-на Патара – тем более, что порой здесь бывает нечего поесть… Но тс-с… Ах, господин непременный секретарь! Вы, конечно, старый холостяк, но вы не коллекционер! Нет ничего губительнее души коллекционера для тела старого холостяка! Да, да!.. Но, к счастью, у меня есть Бабетта… И я все равно заполучу ту шарманку, которая мелет такие старые-престарые песни! Быть может, это та самая шарманка, что была в деле Фюальдеса… кто знает?

Г-н Мартен Латуш встал и вытер взмокший лоб тыльной стороной ладони.

– Идемте, – сказал он. – Уже поздно.

И он с великими предосторожностями проводил г-на непременного секретаря из таинственного маленького кабинета в просторную библиотеку. Тщательно заперев за собой дверь, он сказал, стоя на пороге:

– Да, уже поздно! Но как вы решились добраться до меня в такое время, господин непременный секретарь?

– Прошел слух, что вы отказываетесь от кресла монсеньора д’Абвиля… Так напечатано в вечерних газетах.

– Какие глупости! – заявил Мартен Латуш серьезным тоном и неожиданно громко. – Глупости! Я сейчас же сяду за написание тройного похвального слова – в честь монсеньора д’Абвиля и господ Мортимара и д’Ольнэ.

Г-н Патар сказал:

– А я завтра же отправлю протест в газеты. Однако, скажите мне, дорогой коллега… – он замялся.

– Но что же вы? Продолжайте!

– Быть может, я покажусь нескромным… – чувствовалось, что г-н Ипполит Патар действительно в большом затруднении. Он вертел туда-сюда ручку своего зонтика. Наконец, решился.

– Вы оказали мне столько доверия, что я рискую навлечь на себя… Могу ли я хотя бы спросить… если вы не сочтете это нескромным… Вы хорошо

Мартен Латуш ответил не сразу. Он подошел к столу, взял лампу и поднял ее над головой, чтобы посветить г-ну Ипполиту Патару.

– Я провожу вас, господин непременный секретарь, – сказал он, – до выхода на улицу. Разумеется, если вы боитесь возвращаться один, я провожу вас до самого вашего дома… Но квартал, кстати, несмотря на свой мрачноватый вид, довольно тихий…

– Нет, нет, дорогой коллега! Прошу вас, не беспокойтесь!

Мартен Латуш не стал настаивать.

– Как будет угодно. Я вам посвечу.

Они добрались до лестничной площадки. И только тогда новоиспеченный академик ответил на вопрос, заданный ему г-ном непременным секретарем.

– Да, да, конечно… я хорошо знал господина Мортимара… И Максима д’Ольнэ тоже. Мы были даже друзьями… старыми друзьями. И когда мы все втроем встали, так сказать, в очередь к креслу монсеньора д’Абвиля… то решили: пусть все идет само собой, не будем вмешиваться и ни в коем случае не будем интриговать друг против друга. Мы порой собирались вместе, чтобы обсудить ход дела… то у одного, то у другого. А после избрания господина Мортимара, когда мы собрались у меня, вся история с угрозами… этого Элифаса… стала поводом для беседы скорее шутливой, чем…

– Да, но… – перебил его г-н Патар, – эта беседа так переполошила вашу Бабетту! И вот тут, дорогой коллега, я проявлю, быть может, некоторую нескромность. О каком преступлении шла речь, когда вы воскликнули: «Нет! Нет! Возможно ли такое? Это же было бы величайшим преступлением на свете!»

Мартен Латуш помог г-ну Патару спуститься еще на несколько ступенек, умоляя его как следует ощупывать лестницу ногой, после чего ответил:

– Ну, полно… Тут нет никакой нескромности… вовсе никакой! Право, вы шутите… Ну… я же вам уже говорил, что Максим д’Ольнэ, хоть и шутил на сей счет, все же был глубоко обеспокоен угрозами этого Элифаса… который к тому же сразу исчез, едва произнес их… Так вот, в тот день мы поздравляли Мортимара с избранием, которое свершилось как раз за два дня перед тем. И Максим д’Ольнэ… в шутку, разумеется… посоветовал Мортимару остерегаться мести, которая ему якобы грозит. Ведь этот «Сар» во всеуслышанье объявил, что кресло принесет горе тому, кто в него сядет, не так ли? Ну а я, в тон ему, ничего лучше не придумал… Осторожнее, господин непременный секретарь! Так вот… я ничего лучше не придумал… чтобы перещеголять его в остроумии… Осторожнее, тут потолок низкий! Да, так я… я тогда вскричал… довольно напыщенно: «Нет! Нет! Возможно ли такое? Это же было бы величайшим преступлением на свете!» Ну вот, мы и пришли…

Действительно, оба ученых мужа стояли у выхода на улицу. Мартен Латуш с лязгом отодвинул тяжелый железный засов, повернул в скважине огромный ключ и, потянув на себя дверь, выглянул наружу.

– Все тихо, – сообщил он, – все уже спят… Может, мне все-таки проводить вас, мой дорогой непременный секретарь?

– Нет! Нет! О, я глупец! Жалкий глупец! Ах, дорогой коллега, позвольте в последний раз пожать вашу руку!..

– Как? Впоследний? Неужели вы тоже считаете, что я умру, как и остальные? Но я вовсе не собираюсь! И к тому же – у меня совершенно здоровое сердце!

– Нет! Нет! Разумеется! Я глупец!.. Будем надеяться, что настанут все-таки не такие грустные времена, и мы сможем когда-нибудь посмеяться над всей этой историей! Пора! Прощайте, мой дорогой новообретенный коллега! Прощайте! И еще раз примите мои самые искренние поздравления!..

С легким сердцем, совершенно успокоившись и бодро постукивая своим зонтиком о мостовую, г-н Ипполит Патар уже ступил на Новый мост, когда Мартен Латуш вдруг окликнул его:

– Ах, да! Еще одно слово! Не забудьте, что все это – мои маленькие тайны!

– О, вы меня плохо знаете! Само собой разумеется, что я не видел вас сегодня вечером! Спокойной ночи, дорогой друг!

Глава 5. Эксперимент № 3

Великий день настал. Он был назначен Академией через две недели после торжественных похорон Максима д’Ольнэ. Достопочтенное Братство не желало, чтобы еще более усугублялось и без того неловкое положение, в котором оно очутилось после неожиданной кончины двух соискателей. Приближалась развязка, которая должна была положить конец всем тем нелепым слухам, которые распускали ученики и последователи Элифаса де ла Нокса, а также друзья прекрасной г-жи де Битини и «Клуб Пневматистов» (от «пневма» – душа) в полном составе. Что касается самогоСара, то он, казалось, стерся с поверхности земли. Во всяком случае, все усилия, направленные на его розыск, ни к чему не привели. Свора репортеров, пущенная по его следу, вернулась совершенно обескураженная. В конце концов это навязчивое отсутствие стало главным поводом для беспокойства, ибо из него со всей очевидностью следовало, чтоСарскрывался. Но вотпочемуон скрывался?

С другой стороны, было бы несправедливым утаить, что здравые головы, оправившись от первого, или, точнее, от второго потрясения, которое заставило их слегка закружиться (а впрочем, где вы найдете такие головы, которые, даже находясь в отменном здравии, не кружатся порой?), так вот, говорю я, здравые головы, как только кризис миновал, вновь обрели идеальное равновесие.

Таким образом, самым уравновешенным из людей стал г-н Ипполит Патар. Он даже вновь вернул себе розовую окраску.

Но когда великий день, наконец, настал, любопытство и тех, и других, и умных, и глупых, будто сорвалось с цепи.

Толпа, устремившаяся на штурм Академии, сначала заполнила ее до самого купола, после чего продолжала вести бои на подступах, выплескиваясь на набережные и прилегающие улицы, воспрепятствовав всякому движению по ним.

Внутри, в зале публичных заседаний, давка была невероятная; все стояли, тесно прижавшись друг к другу, и мужчины, и женщины. По мере того как истекали минуты, предшествующие открытию торжественного заседания, тишина, повисшая над несметной толпой, становилась все более гнетущей, все более зловещей.

Было, кстати, замечено, что прекрасная г-жа де Битини воздержалась от присутствия на церемонии. Многие видели в этом самые жуткие предзнаменования. Конечно,если было суждено чему-то случиться, то она очень хорошо сделала, что не явилась, иначе толпа, которую уже овевал ветерок безумия, разорвала бы ее в клочки.

На том самом месте, которое эта дама занимала на прошлом заседании, помещался теперь некий опрятный господин с обывательским брюшком, приятную округлость которого обрамляла красивая толстенькая цепочка массивного золота. Он стоял, засунув кончики пальцев обеих рук в жилетные карманы. Лицо его, пожалуй, трудно было назвать лицом гения, но и глупым оно тоже не было, отнюдь нет. Поскольку он не прибегал ни к каким парикмахерским

Он волновался ничуть не меньше всех этих людей, набившихся в зал, и проявлялось это в небольшом нервном тике, который самым забавным образом заставлял дергаться его бровь. Он не отрываясь смотрел на возвышение, с которого Мартену Латушу предстояло произносить свою речь.

Минута! Еще одна минута!.. И тогда председатель откроет заседание. Если только… если только Мартен Латуш явится на него, поскольку его до сих пор нет. И напрасно пока ожидают его воспреемники, стоя у дверей, обеспокоенные, огорченные, крутя головами по сторонам.

Неужели в последний миг он отступит?

Вот о чем думал г-н Ипполит Патар, который при одной этой мысли вновь наливался всей своей лимонной желтизной.

О Боже, что за жизнь! Что за мука для непременного секретаря!

Ведь вот, полюбуйтесь, нашелся же один такой непременный секретарь, который хотел бы видеть эту церемонию уже завершенной… счастливо завершенной!

Внезапно г-н непременный секретарь вскакивает со своего места, вытягивает ухо по направлению к дверям, прислушивается к смутному пока еще гулу, который доносится снаружи… вот он приближается… приближается… О, наверняка это гул воодушевления, встречающий прибытие Мартена Латуша!

– Это он! – говорит вслух г-н Патар.

Вот в гуле уже стало возможным различить выкрики, ропот, смятение бушующей толпы, нарастающие в угрожающей пропорции. И это отнюдь не успокаивало собравшихся в зале.

Но никто так и не мог понять, что же происходит там – снаружи!

И весь зал, который до этого мгновения судорожно дышал сотнями и сотнями грудей, охваченный единым порывом, вдруг затаил дыхание.

Казалось, гроза сгустилась под куполом… И тут человеческий поток ударил снаружи о стены, с грохотом распахнул двери, хлынул в зал, сметая на своем пути гвардейцев караула. И обособилось в этом реве, в этом гуле, нечто вроде отдельного человеческого голоса. Голос издавал нескончаемый, низкий и страшный вой.

Г-н Патар почувствовал, как волосы встают дыбом на его голове.

Ибо он увидел, как в зал ворвалось некое человекоподобное существо, похожее больше на комок тряпья – со спущенными юбками, с разодранным корсажем, с прической Горгоны Медузы, из которой скрюченные пальцы клочьями выдирали всклокоченные волосы. А из неразличимого на лице рта неслось жуткое завывание:

– Господин Непременни-и-ик! Господин Непременни-и-ик! Он помер! Помер! Это вы мне его убили!

Глава 6. Мертвящая песнь

Автор этих горестных строк отказывается описывать всеобщую сумятицу, последовавшую за сим театральным эффектом.

Итак, Мартен Латуш умер! Умер, как и его предшественники. Умер, так и не произнеся торжественную речь под куполом, ибо скончался в тот самый миг, когда собирался идти в Академию произносить ее. Умер, ибо вознамерился в конечном счетекак и двое других, занять кресло монсеньора д’Абвиля.

Если возбуждение публики, сгрудившейся вокруг рычащей и воющей Бабетты, достигло границы, за которой начинается безумие, то возбуждение толпы снаружи, а вслед за ней и всего Парижа, едва ли оставалось в более разумных пределах.

Чтобы представить его себе во всей полноте, стоит перечитать газеты, появившиеся на следующий день после этой третьей по счету, но отнюдь не менее жуткой катастрофы. Довольно показательна в этом смысле редакционная заметка в газете «Эпоха», поскольку весьма точно отражает тогдашнее состояние умов.

Вот она:

«Счет продолжается! После Жана Мортимара, после Максима д’Ольнэ теперь и Мартен Латуш умирает на самом пороге Бессмертия, а кресло монсеньора д’Абвиля по-прежнему остается свободным! Новость о скоропостижной смерти третьего академика, попытавшегося сесть в кресло, которого так страстно добивался таинственный Элифас, облетела вчера весь Париж со скоростью и неудержимостью молнии. И можем ли мы, в самом деле, поступить лучше, нежели призвать себе на помощь саму грозу, чтобы описать неистовство, которое творилось в столице на протяжении нескольких часов, последовавших за этим невероятным событием! Воистину, некоторые были поражены словно громом небесным и, утратив рассудок, повалили на улицы, в кафе, в театр, в салоны, строя столь идиотские предположения, что мы невольно задавались вопросом: да полно, можно ли теперь в Граде-Светоче найти здравомыслящих людей, чтобы послушать их речи? О, мы вовсе не собираемся тратить попусту наше время, пересказывая все те глупости, которые они нам изрекли! Этот «Сар», Элифас де Сент-Эльм де Тайбур де ла Нокс, должно быть, изрядно над ними потешался, сидя в своем подполье. Что касается нас, то мы в конце концов попросту рассмеялись. И теперь мы громко, во всеуслышанье провозглашаем наше твердое убеждение, которое после смерти Максима д’Ольнэ существовало лишь как предчувствие:Нет! Нет! И еще раз нет! Все эти смерти вовсе не естественны! Можно было удивиться первой, можно было колебаться в случае со второй, но будет преступлением усомниться в третьей! Однако уточним: когда мы утверждаем, что эти смерти не были естественными, мы вовсе не хотим внушить страх перед некоей оккультной силой, способной якобы нанести свой удар вопреки всем законам природы. Мы оставляем подобный вздор дамочкам из «Клуба Пневматистов», а сами обращаемся к прокурору Республики с категорическим требованием: «Здесь замешан убийца, найдите его!»

Пресса была почти единодушна, подчиняясь общественному мнению, суть которого сводилась к тому, что троих академиков отравили. Поэтому все требовали вмешательства властей, несмотря на то, что медики, обследовавшие тело покойного, утверждали, будто Мартен Латуш, вопреки своему здоровому виду, скончался от скоротечного одряхления организма, вызванного сильным истощением. Уголовная полиция, таким образом, была просто вынуждена начать расследование. Первым допрошенным свидетелем была, разумеется, старая Бабетта, которую в тот роковой день увезли из Академии без чувств. И вот в каких словах Бабетта, помышлявшая теперь лишь о том, чтобы отомстить за своего хозяина, рассказала об обстоятельствах действительно странной смерти бедняги Мартена Латуша.

«Хозяин-то мой последнее время только тем и занят был, что все сочинял это похвальное слово… Я сама слыхала, как он читал по бумажке об ихнем монсеньоре д’Абвиле, и еще о Мортимаре, и еще об этом д’Ольнэ, да так сладко, будто они ангелочки сахарные. А то, бывало, станет перед зеркальным шкапом кривляться, будто лицедей. Стыд-то какой, в его-то годах! В другое бы время я своего не упустила – рассмеялась бы ему прямо в глаза, да уж больно я тогда смущалась словами того колдуна, которого в Академию эту проклятущую не взяли…

Этот рассказ, весьма сходный с тем, что распространяли исподтишка некоторые завсегдатаи «Клуба пневматистов», произвел на умы весьма странное действие, ибо общественное мнение оказалось ничуть не удовлетворено чересчур, на его взгляд, естественными объяснениями, полученными в результате расследования этого странного происшествия.

Расследование, в частности, преподносило Мартена Латуша как настоящего маньяка, который буквально вырывал у себя кусок изо рта, чтобы тайком пополнять свою коллекцию. Говорилось даже, что он лишал себя тех обедов, на которые старая экономка порой выдавала ему деньги, убежденная им, что он пообедает в городе. Эти несколько медяков он тут же транжирил у антикваров и торговцев старыми музыкальными инструментами.

Таким образом, со всей очевидностью вытекало, что старинная шарманка попала к нему в дом по недосмотру Бабетты. А упал он именно в тот момент, когда решил опробовать инструмент и взялся за его рукоятку. Упал, сраженный, наконец, режимом крайнего воздержания, к которому принуждал себя долгие годы.

Но эта версия, казавшаяся слишком уж простой и незатейливой, была отвергнута, и газеты требовали, чтобы полиция взялась за розыски «игреца».

К несчастью, этот загадочный персонаж оставался столь же неуловимым, как и сам Элифас. Из чего тут же воспоследовали, как того и надо было ожидать, вздорные репортерские утверждения, будто Элифас и «игрец» – одно и то же лицо.

Однако опровергнуть их во всеуслышанье так никто и не решился, ибо по-прежнему оставалось неразъясненным это ужасное совпадение – три смерти подряд. И если каждая из них в отдельности еще могла сойти за естественную, то все вместе они вызывали ощущение кошмара.

Наконец, общественность потребовала произвести вскрытие всех троих. На эту крайность долго не могли решиться. Но, несмотря на противодействие видных шишек Академии, совсем еще свежие гробы с останками Жана Мортимара и Максима д’Ольнэ все-таки были извлечены на свет Божий.

Судебная экспертиза не обнаружила ни малейших признаков отравления. Тело Жана Мортимара вообще не предоставило медикам ничего, заслуживающего внимания. Но на лице Максима д’Ольнэ оказалось возможным усмотреть крошечные язвочки, мимо которых при любых других обстоятельствах попросту прошли бы, не обратив внимания, так как они казались естественным дефектом кожного покрова. Но при желании их можно было счесть за легкие ожоги, оставившие на лице неясный, как бы звездчатый след. Во всяком случае, двое медиков из трех утверждали, что при особо пристально рассмотрении он напоминает имсолнечную корону. Третий же вообще ничего не увидел.

Равным же образом было подвергнуто обследованию и тело Мартена Латуша. Тут тоже не было найдено ничего, кроме следов носового кровотечения, признаки которого обнаружились и во рту. Короче,в носу и в уголках рта были найдены крошечные капельки запекшейся крови, с той стороны, на которую свалился труп.

Разумеется, это кровотечение могло быть всего лишь последствием удара тела о паркет, но

Эксперты столь же добросовестно обработали и оба письма с угрозами, которые были вручены в Академии двум первым соискателям. И эксперты дружно заявили, что написаны они вовсе не рукой Элифаса де ла Нокса, образчиками почерка которого они заблаговременно запаслись. Разумеется, и тут нашлись скептики, заявившие, что эксперты, дескать, слишком часто ошибаются, утверждая, что почерки принадлежат одному лицу, так разве не могут они ошибаться, утверждая, что те принадлежат разным лицам?

Наконец, оставалась еще шарманка. Некий эксперт-антиквар, через руки которого в свое время проходил даже более-менее подлинный Страдивари, по собственному почину вызвался осмотреть инструмент.

Ему это было позволено в надежде, что мнение опытного специалиста поможет успокоить смятенные умы, вообразившие, будто этот ветхий ящик, игравший музыку, когда бедный Мартен Латуш испускал дух, вовсе не был обыкновенной шарманкой, и что такой человек, как Элифас, вполне мог спрятать в нем орудие, или, того лучше, некое таинственноесредствосвоего преступления.

Антиквар основательно обследовал шарманку и даже сыграл на ней «мертвящую песню», как выразилась Бабетта.

– Ну как? – спросили его. – Это такая же шарманка, как и прочие?

– Нет, – ответил тот, – вовсе не такая, как прочие… Это одна из самых любопытных и старинных штуковин в своем роде. К нам она попала, видимо, из Италии.

– Но, в конце концов, обнаружили вы в ней что-нибудь ненормальное?

– Нет, ничего ненормального я в ней не обнаружил.

–Считаете ли вы, что эта шарманка могла быть орудием преступления?

– Ничего об этом сказать не могу, – весьма уклончиво ответил антиквар, – я ведь не былтам, когда раздался «громкий скрежет от верченья рукоятки, что накручивала злодейскую песню».

– Но вы, стало быть, считаете, что там произошло преступление?

– Хм! Хм!

Напрасно приставали к этому человеку, чтобы он выразился яснее или хотя бы объяснил, что хотел сказать этим «Хм! Хм!» Он продолжал твердить «Хм! Хм!» и все тут.

Кончилось тем, что этот эксперт со своими хмыканьями привел умы в еще большее смущение.

Он, кстати, занимался еще и продажей картин. Звали его г-н Гаспар Лалуэт.

Глава 7. Тайна Тота

Несколько дней спустя, в три часа пополудни, некий пассажир лет сорока пяти, с забавно выступающим брюшком, которое украшала красивая толстенькая цепочка массивного золота, вышел из вагона второго класса на платформе Ла Варенн-Сент-Илер.

Тщательно укутавшись в складки своего просторного пальто-накидки, поскольку стояли холода, и перекинувшись парой слов с проводником, проверявшим билеты, он двинулся по главной улице городка, достиг по ней берега Марны, перешел через мост и свернул направо с дороги, ведущей в Шеневьер.

Прошагав вдоль берега примерно с четверть часа, он остановился и осмотрел окрестности. Он только что миновал последние дачи обитателей городка, пустовавшие с лета, и находился теперь в местности совершенно плоской и пустынной. Бескрайнее, белое от недавно выпавшего снега пространство начиналось у самых его ног и терялось в мутной дали. И человек на снегу в своем пальто-крылатке, полы которого оживлялись его мерной поступью, был похож на большую черную птицу.

Далеко-далеко виднелась островерхая крыша одинокого дома, окруженного группой деревьев, которые из-за снега, лежавшего на них, почти совершенно сливались с пейзажем. Наш путешественник, однако, приметил это уединенное жилище и недовольно пробормотал в морозный воздух что-то про «чокнутых», которые решаются жить в таком месте в такое время. Тем не менее, он ускорил шаг, но продолжал двигаться все так же бесшумно, поскольку был обут в резиновые калоши.

Его обволакивало огромное, совершенно белое безмолвие.

Было примерно около четырех часов, когда человек добрался, наконец, до деревьев. Здание, окруженное этими деревьями, помещалось за высоким забором, солидные решетчатые ворота были заперты.

Вокруг, насколько охватывал взгляд, не было видно никакого другого жилья.

К воротам был проведен электрический звонок. Человек позвонил, и тотчас же два огромных пса, два настоящих цербера, выскочили откуда-то с той стороны решетки с диким рычанием, вырывавшимся из их черных глоток. Они проявляли такую бешеную злобу, что, не будь между ними и нашим путником железной преграды, нам наверняка пришлось бы оплакивать несчастье.

Человек в крылатке отскочил назад, предпочитая, несмотря на решетку, держаться от этих зверюг подальше.

Тут чей-то жутковато гортанный голос прикрикнул: «Аякс! Ахилл! На место, грязные твари!» И показался великан.

О! Это действительно был великан, существо совершенно чудовищное! Метра два в высоту, может, даже два с половиной, если бы выпрямился во весь рост. Но сейчас он шагал, слегка ссутулившись, опустив по привычке тяжеленные плечи. Голова у него была совершенно круглая, остриженная под гребенку. Лицо перечеркивали висячие гуннские усы. Что же касается его физиономии в целом, то она внушала такие же опасения, что и морды грызущих решетку псов. Он схватил их за ошейники своими невероятными ручищами, заставил ослабить хватку и отбросил назад, словно щенков.

Посетитель слегка задрожал (о, пустяки, просто легкий озноб, на ветру было не слишком тепло) и пробормотал сквозь зубы:

– Меня, конечно, предупредили насчет собак, но никто почему-то ни словом не обмолвился о великане!

Меж тем чудище (мы говорим о великане) приблизило свою зверскую рожу к решетке.

– К-т-т-м? – промычало оно.

Посетитель догадался, что это должно означать «кто там?» и, соблюдая почтительную дистанцию, ответил:

– Я бы хотел поговорить с господином Лустало.

– Ч-г-в-м-н-д?

Посетитель, обладавший, очевидно, хорошей сообразительностью, опять догадался, что на сей раз это означает «чего вам надо?»

– Передайте ему, что это срочно. По делам Академии.

И он протянул свою визитную карточку, которую держал наготове в кармане пальто. Великан взял карточку и удалился, бурча что-то себе под нос. Шел он в сторону крыльца, которое, видимо, вело к главному входу в здание. Сразу же вернулись Аякс с Ахиллом и, просунув свои ужасные морды сквозь прутья решетки, стали молчаливо изучать посетителя налитыми кровью глазами. Казалось, они кусок за куском оценивают свой законный обед, по какому-то недоразумению оказавшийся вне пределов досягаемости.

Посетитель, на которого этот бесцеремонный осмотр произвел сильное впечатление, отвел взгляд, отошел на несколько шагов и потоптался там в неуверенности.

– Я знал, – сказал он сам себе, – что придется запастись терпением. Но не думал, что мне понадобится еще и все мое мужество.

Он глянул на часы и продолжил свой монолог, словно надеясь звуками собственного голоса отогнать навязчивые мысли о трех чудовищах, охранявших это уединенное жилье.

– Еще не поздно, – сказал он. – Тем лучше!.. Похоже, я могу проторчать здесь и час, и два, и три… прежде

Эти несколько фраз позволяют нам оценить радостное удивление посетителя, когда он неожиданно увидел, что к нему по дорожке от дома спешит никакой не великан, а сам великий Лустало, собственной персоной!

Великий Лустало, честь и слава мировой науки, был весьма мал, то есть заметно ниже среднего роста.

Мы-то уже знаем, что вне своих ученых занятий он был равнодушен и рассеян, присутствуя в кругу людей лишь как далекая и отстраненная тень, безразличная ко всему, что не касалось его науки. Эта общеизвестная черта Лустало не осталась, видимо, безызвестной нашему посетителю, ибо он был изумлен до крайности, видя великого маленького ученого мужа, поспешавшего к нему навстречу во всю прыть своих крохотных ножек. Подбежав к решетке, он приветствовал посетителя такими словами:

– Это вы господин Гаспар Лалуэт?

– Да, мэтр… это я… к вашим услугам… – промямлил г-н Лалуэт, сорвав с головы мягкую фетровую шляпу и отвешивая подобострастный поклон. Надобно заметить, что по особым случаям эксперт-антиквар всегда напяливал на себя пальто-крылатку и мягкую фетровую шляпу, чтобы как можно больше походить на знаменитых литераторов прошлого, таких, например, как лорд Байрон, или как Альфред де Виньи со своим сыном Чаттертоном[25]. Ведь он более всего на свете почитал изящную словесность и даже сам, если помните, был «отмечен Академией».

Маленькая, улыбающаяся и розовая физиономия великого Лустало показалась меж устрашающих морд огромных церберов и почти вровень с ними. О, это было зрелище!

– Стало быть, вы тот самый эксперт, который осматривал шарманку? – спросил великий Лустало, чьи маленькие глазки, обычно затуманенные каким-нибудь высоконаучным мечтанием, стали вдруг против обыкновения живыми и проницательными. Он с любопытством моргал ими, изучая посетителя.

– Да, мэтр… это я!

Новый поклон, новый взмах шляпой в морозном воздухе.

– Ну что ж, входите… Здесь стоять, пожалуй, холодновато.

И великий Лустало без единого признака рассеянности отодвинул внутренний засов, запиравший решетку.

«Входите!» Легко сказать… если Ахилл с Аяксом твои друзья. Едва решетка открылась, псы вскочили со своих мест, и бедный г-н Лалуэт уже решил было, что настал его последний миг, но тут Лустало прищелкнул на них языком, и оба цербера, рванувшиеся к вожделенной жертве, тут же остановились.

– Не пугайтесь моих собачек, – сказал он. – Они у меня кроткие, как ягнята.

И правда, Аякс и Ахилл ползали сейчас по снегу на брюхе, облизывая руки своему хозяину.

Г-н Гаспар Лалуэт героически переступил через порог. Лустало в свою очередь поприветствовал гостя, потом запер решетку и пошел впереди, указывая дорогу к дому. Оба пса последовали за ними, и г-н Лалуэт не смел даже обернуться из страха каким-нибудь неловким движением побудить их к нападению или игре, которая, учитывая их размеры, привела бы к не менее плачевным и непоправимым последствиям. Таким образом они достигли крыльца и поднялись на него.

Дом г-на Лустало при ближайшем рассмотрении оказался большим и красивым сельским особняком, надежно сложенным из кирпича и песчаника. Усадьба, кроме собственно дома, включала в себя также несколько построек поменьше в саду и во дворе, возведенных, без сомнения, ради необъятных научных изысканий Лустало, уже совершивших подлинный переворот в физике, химии, медицине, во всех тех сомнительных теориях, положенных человечеством по собственному косному невежеству в основу предрассудка, гордо именуемого им наукой.

Особенностью великого Лустало было то, что он всегда работал в одиночку.

Его характер, довольно подозрительный, совершенно не выносил какого бы то ни было сотрудничества.

И он жил в этом уединенном доме круглый год с единственным слугой, тем самым великаном по имени Тоби, и с двумя собаками. Все об этом прекрасно знали и не удивлялись. Гений имеет право на уединение.

Г-н Гаспар Лалуэт, по прежнему следуя за хозяином, попал в тесный вестибюль, к подножию лестницы, ведущей на верхние этажи.

– Я провожу вас в гостиную, – сказал великий Лустало. – Нам там будет удобнее беседовать.

И он стал подниматься по лестнице. Г-н Лалуэт, само собой, последовал за ним, а оба пса замыкали шествие.

Миновав второй этаж, они стали взбираться на третий. Там они и остановились, поскольку четвертого этажа попросту не было. Гостиная великого Лустало помещалась, таким образом, под самой крышей. Толкнув дверь, они вошли в нее. Это была комната с голыми стенами, совершенно пустая, если не считать круглого одноногого столика и трех соломенных стульев. Обе собаки вошли следом.

– Чуть высоковато! – заметил великий Лустало. – Но, знаете ли, бывают такие бесцеремонные посетители, что ничуть не стесняются шуметь… ходят туда-сюда, топают, будто у себя дома. Вот я их и оставляю на чердаке, так они мне не мешают, когда работаю в подвале. Ну садитесь же, дорогой мой господин Лалуэт. Уж и не знаю, что привело вас ко мне, но буду чрезвычайно счастлив доставить вам удовольствие. Я узнал из газет, которые читаю от случая к случаю…

– Ах, дорогой мэтр, я их и вовсе не читаю! Сам, по крайней мере. Госпожа Лалуэт порой читает их мне… таким образом, я не теряю времени зря и вместе с тем держусь в курсе всех событий, которые…

Он не докончил. Ибо поведение великого Лустало, столь любезного секунду назад, внезапно его встревожило. Маленькая персона великого мужа вдруг застыла на стуле, как восковая, а глаза, только что живые и мигающие, вдруг сделались неподвижными и напряженными.Это были глаза человека, который пытается расслышать нечто, доносящееся издалека.

И в тот же миг оба пса, поместившиеся по обе стороны г-на Лалуэта, разинули свои чудовищные пасти и испустили протяжный, жалобный вой, словно выли по покойнику.

Ошарашенный и несколько даже напуганный г-н Лалуэт, которого, впрочем, нелегко было сбить с толку и лишить хладнокровия, поднялся на ноги. Рядом с ним великий Лустало каменел на своем стуле и все еще, казалось, прислушивался кчему-то, доносящемуся издалека.Но, наконец, он вернулся к действительности с другого конца света, вскочил с неожиданной резвостью чертика из табакерки и принялся колотить собак своими крошечными кулачками, чтобы те умолкли.

Потом, повернувшись к г-ну Лалуэту, опять усадил его и заговорил уже гораздо более суровым и даже неприятным тоном:

– Ну! Поторопитесь! У меня нет лишнего времени. Говорите же!.. Это дело, касающееся Академии, достойно всяческих сожалений. Три смерти подряд… весьма возвышенные, впрочем. Но я-то тут причем? Я ведь ничем не могу помочь, не так ли?Будем надеяться, что это не повторится! Иначе до чего мы докатимся? – как говорит этот добрейший господин Патар. Расчетов

И, смягчившись, он добавил почти простодушно:

– Очень любопытная история с этой «мертвящей песнью», правда?

– Вы полагаете? – осмелился наконец ввернуть слово г-н Гаспар Лалуэт, старавшийся не думать о двух здоровенных сторожевых псах, которые не сводили с него глаз. – Но, дорогой мэтр, именно из-за этого я и осмелился побеспокоить вас. Из-за этого… и еще из-заТайны Тота, раз уж вы читаете газеты.

– О, я всего лишь бегло их просматриваю, господин Лалуэт. У меня ведь нет госпожи Лалуэт, чтобы читать их мне. А я люблю терять время попусту не больше вашего, соблаговолите поверить на слово. И, тем не менее, я понятия не имею, что такое вашаТайна Тота!

– Ах, увы, она не моя! Иначе я, похоже, сделался бы властелином Вселенной. Но, впрочем, я готов объяснить вам, в чем она состоит…

– Прошу прощения, сударь, прошу прощения, не будем отвлекаться. Однако, разве существует какая-то связь междумертвящейпеснью иТайной Тота?

– Без сомненья, дорогой мэтр, иначе бы я не осмелился побеспокоить вас!

– В конце концов, сударь, куда вы клоните? Какова вообще цель вашего визита ко мне?

– Всего лишь спросить вас, как самого великого ученого: способно ли какое-либо существо, обладающее Тайной Тота, убить какое-нибудь другое существо, используя для этого средства, неизвестные остальным людям? Что бы я хотел знать, я, Гаспар Лалуэт, которого обстоятельства этой мрачной истории призвали высказать свое слово в качестве эксперта, и, собственно, ради чего я и явился к вам… так вот… Жан Мортимар мог быть убит? Максим д’Ольнэ мог быть убит? Мартен Латуш…

Не успел г-н Лалуэт доформулировать свою тройную гипотезу, как вдруг Аякс и Ахилл вновь разинули свои чудовищные пасти и оттуда вырвался еще более тоскливый «вой по покойнику». Сидящий напротив великий маленький Лустало опять окаменел, и у него опять сделалисьглаза человека, который пытается расслышать нечто, доносящееся издалека. При этом он побелел, как полотно. Но на сей раз он даже не пытался заставить умолкнуть своих ужасных псов, и г-ну Лалуэту совершенно явственно послышался кроме этого воя другой, еще более ужасный, еще более тоскливый и отвратительный, но который, тем не менее,мог быть человеческим.

Разумеется, это была всего лишь иллюзия, эхо, быть может, потому что стоило псам умолкнуть, как тотчас же умолкло и то, что казалось человеческим воем.

Глазки великого Лустало опять оживились, замигали, и он сказал с коротким, суховатым покашливанием:

– Разумеется, они не были убиты. Это просто невозможно.

– Правда? Невозможно? Это сказал сам великий Лустало! И нет никакой Тайны Тота?

Великий Лустало при этом потер кончик носа и хмыкнул:

– Хм! Хм!

Его глаза опять затуманились, сделались рассеянными, далекими. Г-н Лалуэт еще что-то говорил, но уже было очевидно, что Лустало его не слышит, не видит, быть может, даже не помнит о его существовании.

И он действительно настолько прочно забыл о присутствии своего гостя, что преспокойно встал и, не сказав ни единого слова – ни прощания, ни извинения – преспокойно вышел, закрыв за собой дверь, оставив, таким образом, г-на Лалуэта в полном одиночестве, если не считать его ужасных стражей.

Г-н Лалуэт тоже направился было к двери, но обнаружил между нею и собой Аякса с Ахиллом, которые дали ему понять, что возражают против любого его шага в том направлении.

Несчастный уступил и, будучи окончательно сбит с толку, позвал на помощь.

Но был вынужден умолкнуть, так как выяснилось, что и голос его обладает свойством приводить в раздражение собак, которые при каждом звуке показывали ему чудовищные клыки.

Тогда он ретировался к окну. Открыл его. Сказал про себя: «Если замечу проходящего великана, подам ему знак. Совершенно очевидно, что великий Лустало попросту забыл меня здесь с этими собаками».

Но он не увидел ни одной живой души. Внизу простиралась настоящая снежная пустыня, и никого не было ни во дворе, ни в саду, ни в поле… Меж тем стремительно надвигалась ночь, как это всегда бывает в такое время года.

Несмотря на холод от окна, он обливался липким потом. Его обуревали тысячи самых мрачных предчувствий. Он обернулся. Псы молча следили за ним, закрыв свои ужасные пасти. У него появилась дерзкая мысль погладить их. Пасти тотчас же снова распахнулись. Он отдернул руку. Пасти захлопнулись.

И тут вдруг, пока псы не успели снова раскрыть свои чудовищные глотки, он опять услышал, на этот раз совершенно отчетливо, душераздирающий человеческий вопль – без всякого сомнения человеческий, до умопомрачения человеческий. Казалось, он заполнил собой все пространство вокруг, и от него кровь стыла в жилах. Г-н Лалуэт снова бросился к окну, вгляделся в темнеющее пространство, белое и совершенно пустынное, в котором отзывался эхом лишь этот дикий вопль… И тут его слух до предела заполнил сдвоенный вой стерегущих его исчадий ада, с новой силой принявшихся голосить по неведомому покойнику. И г-н Гаспар Лалуэт без сил рухнул на свое сиденье, зажав уши руками, чтобы не слышать этого невыносимого завывания. А чтобы не видеть устрашающе оскаленные пасти, он вдобавок зажмурил глаза.

Он приоткрыл их, лишь почувствовав, что стукнула дверь. Это вернулся Лустало. Псы умолкли. Умолкло все. Вообще, если бы не эти вопли, дом ученого был бы самым беззвучным местом на свете.

Великий Лустало любезно извинился:

– Прошу прощения, что покинул вас на минутку. Знаете, когда ставишь какой-нибудь опыт… Впрочем вы, как я вижу, не скучали – Аякс и Ахилл составили вам компанию. Настоящие комнатные собачки! – при этом он весьма странно усмехнулся.

– Дорогой мэтр, – ответствовал несколько дрожащим голосом г-н Лалуэт, понемногу оправляясь от потрясения, – … дорогой мэтр, я только что слышал какой-то жуткий крик…

– Быть того не может! – воскликнул удивленный Лустало. – Здесь?

– Здесь.

– Но здесь никого нет, только я да старый Тоби. А с ним я только что расстался.

– Тогда, значит, это где-то в окрестностях.

– В окрестностях? Ба! Наверняка какой-нибудь браконьер на берегу Марны. Затеял драку с лесничими. Но вы и впрямь кажетесь мне взволнованным. Ну же, полно, Лалуэт. Ничего серьезного, придите в

– Сударь, мне посоветовал обратиться к вам господин Реймон де ла Бесьер!

– Реймон де ла Бесьер – старый дурак! Дружок этой Битини… Пневматист… Они там у нее небось столоверчением занимаются! И после этого он еще смеет называть себя ученым! Уж он-то, вроде, должен был бы знать, чего стоит эта Тайна Тота. Так вы говорите, это он вас ко мне послал? Зачем?

– Ну… он… Я пошел к нему, потому что тогда было много всяких разговоров… о Тайне Тота. И никто толком не знал, что это такое. А надо вам сказать, что этот Элифас, над которым все сперва потешались, стал вдруг всем внушать страх. У него в лаборатории делали обыск, на улице Юшет… и вот там… среди прочих загадочных вещиц обнаружили какие-то формулы… И они оказались не больно-то просты, потому что там было порядком намешано всякой физики и химии… Но, похоже, с помощью этих формул можно поразить человекана расстоянии. Насмерть поразить!

– Ну, нечто в этом роде уже давно изобретено. Рецепт пушечного пороха, например.

– Да, конечно, но этот рецепт всем известен. А вот та формула, похоже, никому не известна, а она-то и есть самая опасная из всех! Она-то и называется Тайна Тота! Она была написана на всех стенах лаборатории на улице Юшет. Тогда-то и обратились к господину де ла Бесьеру, который является одним из самых блистательных наших египтологов, с тем, чтобы он разъяснил, наконец, что же такое Тайна Тота. И вот что он ответил, дословно: «Тайна Тота содержит заклинание, которое звучит так:Да поразит тебя смерть через глаза твои и нос, уши и рот, ибо так повелеваю Я – властелин воздуха, света и звука!»

– До чего же самонадеянный и наглый тип этот старикашка Тот! – заметил великий Лустало, покачав головой, не то насмешливо, не то серьезно.

– Если верить на слово господину Реймону де ла Бесьеру, в Тоте следует видеть первоизобретателя магии. Греки называли его Гермесом, то ли дважды, то ли трижды величайшим. И формулу его тайны обнаружили в Саккаре, на стенках погребальных камер в пирамидах пятой-шестой династий. Это древнейшие из дошедших до нас текстов. И эта грандиозная формула была окружена другими, помельче, предохраняющими от укуса змей, скорпионов, и вообще от нападения всяких тварей, которые способны зачаровывать свою жертву взглядом.

– Мой дорогой господин Лалуэт, – заявил великий Лустало. – Вы вещаете как по писаному. Слушать вас одно удовольствие.

– Мой дорогой мэтр, просто я от природы наделен превосходной памятью. Но право же, мне это не принесло никакого проку. Увы, я невежественнейший из людей, и пришел смиренно просить вас, великого ученого, чтобы вы высказали свое мнение об этой пресловутой Тайне Тота. Господин Реймон де ла Бесьер, например, не скрывает, что обнаруженное в гробнице заклинание, относящееся к Тайне Тота, сопровождалось какими-то загадочными знаками, вроде наших химических и алгебраических символов. Над ними безуспешно ломали голову целые поколения египтологов. И еще он сказал, что эти самые знаки, дающие могущество, завещанное Тотом, удалось расшифровать Элифасу де ла Ноксу. Он сам якобы не раз утверждал это, да и в бумагах его во время обыска на улице Юшетт была найдена некая рукопись, озаглавленная «От могущества прошлого – к могуществу будущего». И все это позволяет предполагать, что он действительно постиг сомнительную науку древних мудрецов. Знаете ли вы, дорогой мэтр, что египетские жрецы времен Первого Царства[26] уже были знакомы с электричеством?

– Парень, ты просто шикарен, – осклабился Лустало. Потом он вдруг согнулся наподобие вопросительного знака и дотянулся кончиками пальцев до кончиков своих ног. – Впрочем, давай, шпарь дальше, ты меня забавляешь…

У господина Лалуэта аж дух перехватило от подобной вульгарной фамильярности. Но, поразмыслив, он решил, что гению трудно удержать себя в тесных рамках обывательской вежливости, предписанной людям заурядным. И он, как ни в чем не бывало, продолжал:

– Этот господин Реймон де ла Бесьер был весьма убедителен, рассказывая все это. Он даже добавил: «Жрецы, вполне вероятно, были очень сведущи во всем, что касается неизмеримых сил дематериализации материи, то есть того, к чему нам пока довелось едва лишь прикоснуться. И они, должно быть, умели даже управлять этими силами, что открывало перед ними совершенно неограниченные возможности».

Великий Лустало отпустил носки своих маленьких ножек и стремительно распрямился, словно лук, едва не ткнувшись головой в подбородок г-на Лалуэта. Он сказал, потирая себе кончик носа:

– Ты все сказал, толстяк?

Г-н Лалуэт и ухом не повел. Он продолжил:

– Понимаю, все это наверняка кажется вам смешным, дорогой мэтр…

– Мели, мели, пустомеля…

– Но я вовсе не сержусь, – тут же добавил он, любезно улыбаясь дорогому мэтру, – видя, как вы воспринимаете это в подобном тоне. Однако, представьте себе, что на меня все это произвело в конце концов определенное впечатление, впрочем, не на меня одного. Вы же сами знаете, как это случилось. И вот, едва стали известны слова заклинания Тота: «да поразит тебя смерть через глаза твои и нос, уши и рот, ибо так повелеваю Я – властелин воздуха, света и звука!», как сразу же нашлись люди, готовые все объяснить.

– Ах, вот как!

– Да. И согласно их рассуждениям Элифас, овладев Тайной Тота, сделался властелиномзвука, и все тут же вспомнили слова Бабетты о «мертвящей песне»! И они доказывали, что либо сам Элифас, либо «игрец» всунули в механизм шарманкинечто такое, что убивает звуком. Эту штуку якобы засунули в ящик перед убийством и вытащили сразу же после него. Именно поэтому я и напросился осмотреть шарманку.

– Выходит, это дело вас очень заинтересовало, господин Лалуэт? – спросил ученый муж с яростью, которая привела г-на Лалуэта в некоторое замешательство. Впрочем, его не так-то легко было сбить с толку.

– Быть может, оно заинтересовало меня чуть больше, чем прочих. Ведь я, знаете ли, в свое время имел дело с шарманками… со старинными шарманками. И я хотел просто взглянуть…

– И что же вы увидели?

– Понимаете ли, мэтр… в самой шарманке я ничего такого

И он вытащил из своего жилетного кармана длинную тонкую трубочку, заканчивающуюся раструбом наподобие мундштука какого-нибудь духового инструмента.

Великий Лустало взял этот предмет в руки, осмотрел и вернул г-ну Лалуэту.

– Похоже на загубник какой-то дудки, – сказал он небрежно.

– Я тоже так думаю. Тем не менее, дорогой мэтр, представьте себе, что эта штуковина идеально подходит к одному отверстию в шарманке… а я никогда не видывал в шарманках таких мундштуков или загубников! Позвольте еще пару слов на прощанье, дорогой мэтр… Я тогда и подумал: «А вдруг эта трубка предназначена для того, чтобы посылать в определенном направлениимертвящий звук»?

– Да? Впрочем, с меня довольно, дорогой мой антиквар, как вас там?.. Лалуэт? Вы оказались так же глупы, как и остальные. Что вы собираетесь делать с этой штукой?

– Мой дорогой мэтр, – пробормотал Лалуэт, вытирая лицо, – я вовсе ничего не собираюсь с ней делать… и я больше не буду забивать себе голову всеми этими глупостями… этой шарманкой… если такой человек, как вы, утверждает, что Тайна Тота…

– Тайна для дураков! Прощайте, господин Лалуэт, прощайте. Аякс! Ахилл! Проводите господина…

Но г-н Лалуэт, получив свободу уйти, не спешил воспользоваться ею.

– Еще одно слово, дорогой мэтр… и вы успокоите мою совесть касательно предмета, о котором не догадываетесь, но который я смогу разъяснить несколько позже…

– Что там еще? – спросил Лустало, насторожившись. Он резко повернулся к г-ну Лалуэту, дойдя уже до лестничной площадки.

– Вот, извольте… Те же самые чудаки, которые утверждали, будто Элифас мог убить Мартена Латуша с помощьюмертвящей песни, выдумали, ссылаясь все на ту же Тайну Тота, где говорится о смертельной силе света… Так вот, они выдумали, будто Максим д’Ольнэ был убит некими лучами.

– Лучами? Нет, решительно вас надо посадить под замок! С какой стати лучами? Как?

– Ну… Ему эти лучи направили прямо в лицо с помощью особого аппарата, предварительно отравив их. От этого он и умер. По их словам, эти лучи поразили Максима д’Ольнэ в тот самый момент, когда он читал свою речь… Ведь он, прежде чем упасть и умереть, сделал такой жест… будто хотел отогнать муху или прикрыть глаза от солнечного зайчика.

– Да-да! Как же! Прямо по шарам! Бац! И готово!

– …И, если помните, обладание Тайной Тота позволяет умертвлять людей еще через рот или нос. Эти недоумки – а я теперь отлично вижу, что другого имени они недостойны – так вот, эти недоумки, дорогой мэтр, избрали для Жана Мортимара смерть через нос! Представляете?

– Что ж, для автора «Трагических ароматов» они лучше и придумать не могли!

– О, да! «Ароматы порой бывают трагичнее, чем об этом думают»!

– Вот ведь придумают!

– Смейтесь, дорогой мэтр, смейтесь! Но я хочу дать вам возможность досмеяться до конца. Эти господа утверждают, что первое письмо, а именно то, которое принесли Жану Мортимару, с этими ужасными словами насчет ароматов, было написано самим Элифасом, ибо соответствует его почерку. В то время как другое – всего лишь чья-то глупая шутка. А в то письмо Элифас якобы подсыпал некоего тонкого яду, вроде яда Борджиа[27], о котором вы наверняка наслышаны…

– Бац по сопелке!

Можно было подумать, что столь презрительная и вульгарная манера, в которой великий Лустало, казалось, обязал себя отвечать на серьезные вопросы г-на Лалуэта, имела целью вывести этого последнего из равновесия, до конца испытав его терпение и вежливость. Но результата он добился прямо противоположного, ибо, уже не сдерживая своей радости, эксперт-антиквар схватил великого Лустало в объятия и всячески обласкал. Он восторженно целовал его и тискал, в то время как великий коротышка-ученый отбрыкивался обеими своими крошечными ножками. И вопил при этом:

– Отпустите меня! Отпустите сейчас же! Или я скормлю вас собакам!

По счастливой случайности собак поблизости не оказалось, поэтому восторг и умиление г-на Лалуэта, достигнув высшей точки, стали перехлестывать через край.

– Ах, какое облегчение! – кричал он. – Как хорошо! Господи, как же это хорошо! Какой вы хороший! Какой добрый! Какой великий! Какой вы гений!

– Да вы сумасшедший! – проорал ему в бешенстве великий Лустало, освободившись, наконец, из этих назойливых объятий и совершенно не понимая, что происходит. – Сумасшедший!

– Нет уж! Это они все сумасшедшие! Повторите мне это, дорогой мой мэтр! И я тотчас уйду!

– Сумасшедшие! Конечно, сумасшедшие! Все сумасшедшие!

– Ах, как хорошо! Все сумасшедшие! О, это я запомню – все сумасшедшие!

– Ну да, все сумасшедшие, – повторил ученый.

И оба продолжали повторять: «Сумасшедшие! Все сумасшедшие!»

Но теперь они смеялись, как лучшие в мире друзья.

Наконец, г-н Лалуэт откланялся. Г-н Лустало весьма любезно проводил его до двери и там, заметив, что уже настала ночь, сказал г-ну Лалуэту:

– Подождите! Я провожу вас часть пути с фонарем. Мне вовсе не хочется, чтобы вы свалились в Марну.

Он ушел и тут же вернулся с маленькой зажженной лампой, раскачивавшейся почти у самой земли, на уровне его коленок.

– Идемте, – приказал он.

И он сам открыл и тщательно закрыл за собой решетку. Великан Тоби отсутствовал. Г-н Лалуэт, видя все это, сказал самому себе: «А еще говорят, что этот человек рассеян. Да от него ничто не ускользает!»

Они шагали минут двадцать, пока не добрались до берега Марны, где г-н Лалуэт вновь обнаружил удобную тропу. Тут он, поскольку и раньше не чуждался некоторой напыщенности выражений, счел своим долгом, после неоднократных извинений за причиненной беспокойство и перед тем, как окончательно расстаться с великим Лустало, высказать ему следующее:

– Решительно, дорогой мэтр, наш великий Париж пал весьма низко. Вот три смерти, которые являются самыми, что ни на есть, естественными из всех возможных смертей. Но вместо того, чтобы найти им естественное объяснение, как это сделали мы с вами, единственно с помощью света разума, Париж предпочел верить каким-то шарлатанам, чьего хваленого могущества хватает лишь на то, чтобы вогнать в краску самих богов!

– Бац по шарам! – заявил на это великий Лустало, потом резко развернулся со своим фонарем и оставил совершенно ошеломленного г-на Лалуэта в полном одиночестве на берегу реки, в непроглядном мраке.

Некоторое время вдалеке плясал свет фонаря, потом и он исчез… И тут ужасный крик, громкий предсмертный вопль, жуткое человеческое завывание прорезало тишину ночи, и послышались отчаянные, безысходно тоскливые голоса псов, опять «воющих по покойнику».

Г-н Лалуэт, который остановился было, задохнувшись от ужаса, решил вдруг, что уже слышит приближающееся к нему рычание чудовищных тварей, и кинулся бежать без оглядки.

Глава 8.

Тридцать девять! Слово было сказано, жребий брошен. Теперь уже все говорили о них:тридцать девять!

Их осталось всего тридцать девять академиков.

И никто не осмеливался стать сороковым.

После известных событий прошло уже несколько месяцев, но никто – никто! – не выставил свою кандидатуру наЗаколдованное кресло!

Академия была обесчещена.

И если теперь случалось, что знаменитое Братство должно было выбрать и послать согласно обычаю, для придания наружного блеска какой-нибудь торжественной церемонии (похоронной, как правило) нескольких своих собратьев в парадных мундирах, это была настоящая драма.

Тем, кому выпадала эта почетная обязанность, приходилось срочно изобретать себе какую-нибудь неизлечимую болезнь или близкого родственника в дальней провинции, лежащего при смерти, в общем, пускаться во все тяжкие, лишь бы не появляться на людях в расшитых дубовыми листьями одеждах и не привешивать себе на бок шпагу с перламутровой рукоятью.

Ах, какие печальные настали времена!

Бессмертию явно нездоровилось.

О нем теперь говорили лишь с улыбкой.

Ибо во Франции все кончается улыбкой, даже «мертвящие песни».

Тем временем расследование было внезапно прекращено, а дело закрыто. И, казалось, от всей этой жуткой истории, в которой смятенное общественное мнение видело сплошные преступления, должно было остаться лишь смутное воспоминание о некоемприносящем несчастье кресле…

В которое, тем не менее, никто так и не осмелился сесть.

Что воистину было смеха достойно.

И весь ужас этой необъяснимой тройной трагедии бледнел перед насмешкой:

Тридцать девять!

Бессмертие убавилось всего-то на одного.

Но этого оказалось довольно, чтобы навечно сделать из него посмешище.

Числиться в полку Бессмертных стало настолько смешным, что былая спешка рекрутов поскорее вступить в ряды этого славного интеллектуального воинства, объединявшего, без сомнения, благороднейшие умы эпохи, чувствительно замедлилась.

Увы! Даже в остальные вакантные кресла – ибо тем временем освободились еще два-три – кандидаты вынуждали тащить себя чуть ли не за уши. Черт побери! Их считали достойными насмешек уже за то, что они претендовали на какое-то другое кресло, а не на кресло монсеньора д’Абвиля.

Они наносили свои визиты, сгорая от стыда. О том, что они кандидаты в Академию вообще узнавали чуть не в последнюю минуту, и весьма тягостно было потом слышать, как они произносят похвальное слово в чью-то честь, в то время как торжественная речь, посвященная светлой памяти монсеньора д’Абвиля и гг. Мортимара, д’Ольнэ и Латуша, все еще безнадежно ждет своего оратора.

Их, уклонившихся, стали почитать за трусов, ни больше ни меньше.

И уже можно было предвидеть недалекое время, когда пополнять Бессмертие станет просто некем.

Ожидая этого, оно пребывало в количестветридцати девяти.

Тридцать девять!.. Имей Бессмертие волосы (увы, оно плешиво по преимуществу), ему захотелось бы выдрать их от отчаяния.

Хотя под рукой у него всегда имелась какая-нибудь жидкая прядь (то тут, то там; на голове г-на Ипполита Патара, например), но она была такой жалкой, такой одинокой, что ее пощадило бы и само отчаяние. Казалось, эта прядь источала стекающую на лоб слезу. Одинокую слезу былых волос.

Кстати, г-н Патар очень изменился. Раньше за ним знали два основных оттенка, розовый и лимонный. Теперь он приобрел третий. И этот третий был совершенно неопределим по цвету, ибо как раз цвета в себе и не содержал. Это была какая-то разновидность цвета отрицательного, каковой древние помещали на щекахбледных Парок[28], богинь преисподней.

Г-н непременный секретарь тоже был бледен так, будто только что вышел из преисподней, да и сам был убежден – по чести и по совести – что позже непременно туда попадет.

После несчастья с Мартеном Латушем его надолго приковали к постели ужасные угрызения совести. Многие слышали, как он в бреду корил себя за смерть бедняги меломана и со слезами просил прощения у Бабетты. Выздоровел он не раньше, чем было завершено следствие, произнесены окончательные суждения медиков по делу и подействовали, наконец, многочисленные уговоры сочувствующих коллег.

Вернув себе способность пользоваться здравым смыслом, г-н непременный секретарь обнаружил, что обожаемая им Академия нуждается в его заботах как никогда. И он героически восстал с одра болезни, чтобы взвалить на себя это прекрасное бремя.

Но не понадобилось много времени, дабы заметить, что Бессмертие перестало быть единственной формой его существования.

Теперь, направляясь в Академию, он был вынужден выбирать обходные пути, чтобы не быть узнанным и не стать объектом насмешек.

Заседания вокруг Словаря отныне наполнились вздохами, напрасными жалобами и горькими стенаниями, что отнюдь не способствовало скорейшему завершению этого достославного труда. Но вот в один прекрасный день, когда лишь несколько молчаливых и осунувшихся собратьев находились на своих местах в уединенном Словарном зале… донесся из смежных помещений громкий стук распахивающихся дверей и послышались чьи-то торопливые шаги. После чего последовало торопливое вторжение г-на Ипполита Патара, блиставшего свежей розовой окраской.

Увидев которую, все повскакали со своих мест в великом волнении.

Г-н непременный секретарь был так возбужден, что не мог говорить. Он потрясал каким-то листком бумаги, но ни единому звуку не удавалось сорваться с его задыхающихся уст. Даже знаменитый марафонский гонец, принесший в Афины весть о разгроме персидского войска и спасении родного города, не запыхался так, как г-н Патар.

И если тот вестник все-таки умер, то это означало лишь, что он не был Бессмертным, как г-н непременный секретарь.

Тут г-на непременного секретаря усадили, вырвали листок из его руки и прочли:

«Имею честь выставить свою кандидатуру на замещение кресла, освободившегося по смерти монсеньора д’Абвиля и гг. Жана Мортимара, Максима д‘Ольнэ и Мартена Латуша.»

И это было подписано:

Жюль-Луи-Гаспар Лалуэт,

литератор,

отмеченный Академией

________________________

Париж, ул Лафит, 32-бис

Глава 9. Во Франции всегда найдется храбрый и здравомыслящий гражданин, который посрамит своим примером глупую толпу

Тут они все попросту расцеловались. Память об этом счастливом воодушевлении сохранилась потом в анналах Академии под названием «Поцелуй Лалуэта»[29].

Те, кто там оказались, сожалели лишь о том, что не присутствуют в гораздо большем количестве, чтобы их радость стала возможно более полной. Как говорится, чем больше дураков, тем смешнее.

И они смеялись.

Смеялись и целовались – все шестеро.

Ибо в ту минуту их было только шестеро. Объяснялось это тем, что в последнее время заседания проходили так тоскливо, что на них старалось присутствовать как можно меньше народу.

Но это заседание стало незабвенным.

Все шестеро решили немедленно нанести визит этому г-ну Жюлю-Луи-Гаспару Лалуэту, литератору. Они спешили не только поближе познакомиться с ним,

Они подождали, пока г-н Ипполит Патар немного придет в себя, и все вместе спустились к привратнику, чтобы послать того за двумя экипажами.

Сначала они подумывали даже, не отправиться ли им на улицу Лафит пешком, поскольку считали, что им будет полезно «глотнуть воздуху» – и, действительно, они давно уже не дышали с таким наслаждением – однако потом сообразили, что уличные зеваки могут узнать г-на канцлера и г-на директора (кстати, это были уже не те г-н канцлер и г-н директор, которых мы описали ранее, так как Президиум Академии обновлялся каждые три месяца), а также г-на непременного секретаря. И они решили не подвергать себя риску, чтобы из-за чьей-нибудь непристойной выходки не пострадало академическое достоинство.

К тому же, говоря откровенно, они просто спешили посмотреть на своего нового коллегу. Если вы думаете, что в обоих экипажах речь шла только о нем, то вы не ошиблись. В первом говорили: «Да кто же он такой, в конце концов, этот господин Лалуэт, литератор? Это имя что-то мне напоминает. Кажется, он что-то опубликовал совсем недавно. Во всяком случае, его фамилия мелькала в газетах».

А вот что говорили во втором:

«Вы обратили внимание, что он сопроводил свою подпись этим любопытным примечанием:отмеченный Академией? Весьма остроумный человек. Ясно дает понять, что он – ужеодин из нас».

Таким образом, они перебрасывались словами и даже шутили, как всегда бывает, когда жизнь прекрасна.

Один лишь г-н Ипполит Патар безмолвствовал, ибо его сокровенная радость была ему слишком дорога, чтобы тратить ее в напрасной болтовне.

Он вовсе не задавался вопросом: кто такой этот Гаспар Лалуэт и что опубликовал. Все это ему было глубоко безразлично. Г-н Лалуэт был г-н Лалуэт, то естьсороковой, и уже в силу этого он наделял его бесспорной гениальностью.

Таким порядком они и прибыли на улицу Лафит. Экипажи уехали. Г-н Ипполит Патар убедился, что они находятся как раз напротив дома 32-бис и, сопровождаемый коллегами, решительно в него вошел.

Это было то, что в газетных объявлениях именуется «прекрасные жилые помещения».

Привратница у дверей спросила господ, куда те направляются.

– К господину Лалуэту, с вашего позволения, – ответил за всех г-н непременный секретарь.

– А он, должно быть, в своей лавке, сударь.

Все шестеро переглянулись. «В своей лавке»? Г-н Лалуэт, литератор?.. Славная женщина, наверное, просто ошиблась. Г-н непременный секретарь решился уточнить:

– Мы хотели бы повидать господина Лалуэта, литератора.Отмеченного Академией.

– Так это он и есть, сударь. Я же говорю, он в лавке. Вход с улицы.

Все шестеро откланялись, весьма удивленные и изрядно разочарованные. Вновь оказавшись на улице, они, действительно, обнаружили антикварную лавку, над которой прочитали надпись: «Гаспар Лалуэт».

– Это наверняка здесь.

Они заглянули в витрины, стекла которых позволяли рассмотреть всевозможную старинную рухлядь и ветхие картины с уже неразличимыми красками.

– Похоже, что он и впрямь все это здесь продает, – сказал, поджав губы, г-н директор.

– Но это же невозможно! Этот господин написал на своей визитной карточке «литератор»!

Но г-н непременный секретарь ответил на это весьма надменно:

– Господа, попрошу не капризничать.

И смело распахнул дверь лавки. Остальные последовали за ним неохотно, но перечить не осмелились, так как г-н непременный секретарь обжег их испепеляющим взором.

Из полумрака к ним приблизилась некая дама, чью шею обвивала красивая толстенькая цепочка массивного золота.

Когда-то, в определенном возрасте, она была, видимо, очень хороша собой. Да и сейчас еще восхитительные седые волосы придавали ей весьма величественный вид. Она спросила господ, что им угодно. Г-н непременный секретарь отвесил глубокий поклон и ответствовал, что им угодно видеть г-на Лалуэта, литератора,отмеченного Академией. После чего г-н непременный секретарь вдруг скомандовал, словно какой-нибудь капрал на учениях:

– Доложите: из Академии!

И бросил на своих людей свирепый взгляд, выдающий непреклонное намерение немедля сдать их всех в полицейский участок, если с этой стороны будет допущен хоть один неверный шаг.

Дама испустила легкий вскрик, прижав руку к пышной груди и, казалось, спрашивая самое себя, не готова ли она лишиться чувств. После чего стремительно скрылась в полумраке.

– Без сомнения, – сказал г-н Патар, – это госпожа Лалуэт. Что ж, она весьма недурна.

Почти тотчас же дама вернулась, ведя за собой симпатичного полноватого господина, брюшко которого обрамляла красивая толстенькая цепочка массивного золота.

Господин этот был покрыт мраморной бледностью. Он приблизился к посетителям трепеща, не в силах вымолвить ни слова.

Но г-н Патар был начеку и мгновенно привел его в чувство.

– Сударь, обратился он к нему, – это вы Гаспар Лалуэт, отмеченный Академией литератор, выставивший свою кандидатуру на кресло монсеньора д’Абвиля? Если это вы, сударь (тут г-н Лалуэт, не в силах преодолеть удушавшее его волнение, кивнул, подтверждая, что да, это он), если это вы, сударь, то позвольте господину директору, господину канцлеру, моим коллегам и мне, Ипполиту Патару, непременному секретарю Академии, горячо поздравить вас. Благодаря вам будет еще раз доказано всем и каждому, что во Франции всегда найдется храбрый и здравомыслящий человек, который собственным примером посрамит глупую толпу.

И г-н непременный секретарь торжественно и многозначительно пожал руку г-ну Лалуэту.

– Ну, ответь же, Гаспар! – воскликнула седовласая дама.

Г-н Гаспар Лалуэт посмотрел на свою жену, потом на господ академиков, потом опять на свою жену, потом на г-на Ипполита Патара, и увидел столько поощрения на добром и честном лице этого последнего, что почувствовал себя достаточно ободренным.

– Сударь, – наконец вымолвил он, – это слишком большая честь для меня… Позвольте представить вам мою законную супругу.

При этих словах – «мою законную супругу» – по устам г-на директора и г-на канцлера заскользили было рассеянные улыбки, но страшный взгляд г-на непременного секретаря оборвал их неуместное появление и напомнил обо всей серьезности момента.

Г-жа Лалуэт поклонилась в свою очередь.

– Эти господа наверняка хотят с тобой побеседовать. Вам будет лучше пройти вподсобное помещение. – И она повела их куда-то вглубь, за пределы лавки.

Это выражение – «подсобное помещение» – слегка покоробило даже г-на Ипполита Патара, но и он, и прочие академики были приятно удивлены, обнаружив, что попали в настоящий маленький музей, устроенный с отменным вкусом. На стенах и в витринах помещались, вызывая невольное восхищение, подлинные шедевры – картины, статуэтки, ювелирные изделия, кружева, золотое шитье – вещи самых высоких достоинств.

– О, сударыня! – воскликнул г-н Ипполит Патар, – и это вы называете «подсобным помещением»? Какая скромность! Да я более прелестного, утонченного и изысканного салона не

– Можно подумать, будто мы в Лувре! – поддакнул г-н директор.

– О, вы слишком добры к нам, – ответила г-жа Лалуэт, которую распирало от удовольствия.

Тут все наперебой стали превозносить великолепие подсобного помещения.

Г-н канцлер сказал:

– Вам, должно быть, очень жалко продавать все эти прекрасные вещи.

– Нужно же на что-то жить, – смиренно вздохнул г-н Лалуэт.

– Разумеется, – согласился г-н непременный секретарь. – Но я не знаю более благородного ремесла, чем нести в мир Красоту.

– Воистину так, – подтвердило Братство.

– Я назвал это ремеслом, – поправился г-н Патар, – но я употребил неудачное выражение. Даже самым великим государям случается распродавать свои коллекции, однако, не становятся же они от этого торговцами. Вы, дорогой господин Лалуэт, всего лишь распродаете свои коллекции, и это ваше полное право.

– Ах, именно так я и говорю постоянно своему мужу! – подхватила г-жа Лалуэт. – Это предмет наших постоянных споров. Но он, кажется, начинает меня понимать, и в прошлом году, в каталоге аукциона значилось уже не «господин Гаспар Лалуэт, торговец картинами, эксперт-антиквар», а «господин Гаспар Лалуэт, коллекционер».

– Сударыня! – вскричал г-н Патар. – Вы выдающаяся женщина! Это нужно поместить в «Весь Париж»! – И он поцеловал ей руку.

– О, да, конечно, – отвечала она, – когда он будет в Академии…

При этих словах наступило некоторое молчание, прерываемое суховатыми покашливаниями. Г-н Ипполит Патар бросил на собратьев суровый взгляд, потом подошел к ближайшему креслу и решительно им завладел.

– Сядьте все, – приказал он. – Нам надо серьезно поговорить.

Все безропотно повиновались. Г-жа Лалуэт теребила рукой свою красивую толстенькую цепочку массивного золота. Рядом с ней сидел г-н Лалуэт, преданно уставившись на г-на непременного секретаря с тем особым выражением, которое бывает у нерадивых учеников пред лицом учительского совета в день экзаменов.

– Господин Лалуэт, – начал г-н Патар, – вы назвали себя литератором. Означает ли это, что вы всего лишь любите литературу, или же вы уже опубликовали что-нибудь?

– Я уже, господин непременный секретарь, – ответил утвердительно г-н Лалуэт, – опубликовал пару своих работ, которые, если осмелюсь так выразиться, были благосклонно оценены знатоками.

– Очень хорошо! А каковы их названия?

– «Об искусстве обрамления».

– Превосходно!

– И вторая работа – об определении подлинности подписей наших великих живописцев.

– Браво!

– Видимо, эти работы прошли совершенно незаметно для широкой публики, но большинство завсегдатаев выставок и распродаж с ними ознакомились.

– Господин Лалуэт слишком скромен, – заявила г-жа Лалуэт, позванивая своей золотой цепочкой. – У нас здесь имеется поздравительное письмо от особы, которая смогла по достоинству оценить труды моего мужа. Я имею в виду монсеньора принца Конде.

– Монсеньор принц Конде! – вскричали разом все академики, дружно вскочив со своих мест.

– Вот это письмо.

И г-жа Лалуэт, действительно, извлекла из-за своего объемистого корсажа письмо.

– Я никогда с ним не расстаюсь, – добавила она. – После господина Лалуэта оно мне дороже всего на свете!

Все академики тут же набросились на это письмо, которое и вправду оказалось от принца Конде и было весьма лестным по содержанию. Радость их не знала границ. Г-н Ипполит Патар восторженно повернулся к г-ну Лалуэту и пожал ему руку, едва не сломав ее.

– Мой дорогойколлега, – сказал он ему, – вы молодчина!

Г-н Лалуэт покраснел, как рак. Он вскинул голову. Он уже полностью стал хозяином положения. Жена смотрела на него с нескрываемой гордостью.

И все повторили вслед за г-ном Патаром:

– Вы молодчина!

Г-н Патар:

– Академия будет счастлива принять такого молодчину в свое лоно!

– Право, не знаю… – проговорил г-н Лалуэт с напускным самоуничижением, ибо отлично видел, что «дело в шляпе», – не слишком ли большая дерзость с моей стороны… со стороны такогожалкого писаки, как я… домогаться столь высокой чести?

– Э! – вскричал г-н директор, который, прочитав письмо монсеньора принца Конде, смотрел на г-на Лалуэта с любовью. – Подумаешь! Пусть это заставит призадуматься всех тех идиотов!

Г-н Лалуэт не сразу сообразил, как ему отнестись к подобному высказыванию. Но на лице г-на директора было столько воодушевления, что он решительно отверг мысль, будто его хотели обидеть. Так оно, впрочем, и было.

– В общем-то да! – согласился г-н Лалуэт. – Идиотов в этой истории действительно хватало.

К нему прислушались. Всем стало любопытно узнать, как он расценивает несчастья, обрушившиеся на Академию. Ибо страшились они теперь лишь одного – как бы он не переменил своего решения.

– О, что касается меня, то тут все очень просто! Я оплакиваю несчастный род людской, который совершенно спокойно воспринимает, когда при игре в рулетку «черное» выпадает черт-те сколько раз подряд, но при этом отказывается верить в естественность трех последовавших одна за другой смертей в Академии.

Ему зааплодировали. Потом г-н директор, совершенно не знакомый с правилами игры в рулетку, попросил, чтобы ему их объяснили. Объяснять предоставили г-ну Лалуэту. Его тем временем изучали. И остались довольны. Но подлинное восхищение он вызвал, когда сумел с завидной авторитетностью разрешить некий спор, случившийся между г-ном канцлером и г-ном непременным секретарем.

Вот как это случилось.

– Наконец-то! – пылко воскликнул г-н Патар. – Я снова ожил благодаря этому благородному человеку! Честное слово, еще несколько часов назад я был лишь тенью самого себя.Анемизм, вот что со мной было!

– О, господин непременный секретарь! – запротестовал г-н канцлер. – Правильнее было бы сказать анемия. А анемизм… боюсь, нет такого слова во французском языке!

Именно в этот момент вмешался г-н Лалуэт и прервал протесты г-на непременного секретаря, выпалив, не переводя дыхания, следующее:

– Анемия, имя существительное женского рода, происходит от греческого haima – кровь, с отрицательной частицей «а». Иначе называется малокровием. Заболевание, характеризующееся общим или местным уменьшением нормального количества крови или одной из главных составляющих ее частей. Признаки: бледность кожи, слабосилие. Ведет к упадку сил, одышке и другим осложнениям, вплоть до летального исхода.

– Но, – продолжал г-н Лалуэт, не останавливаясь на этом, – есть еще анимизм, через «и» господа. Существительное мужского рода от латинского anima – душа. Обозначает мировоззрение первобытных народов, считающих все предметы одушевленными и объясняющих все явления природы вмешательством сверхъестественных сил: духов и демонов.

Возразить на это им было нечего. Так что пришлось заткнуться, хоть они и мнили себя академиками. Но всеобщее восхищение сменилось ошеломлением, а оно в свою очередь – подавленностью, когда, проходя мимо некоего складного столика, в крышке которого имелись желобки со скользящими шариками, сам г-н директор поинтересовался, что это за штука.

– А, – отозвался г-н Лалуэт, – вы говорите обабаке!

Г-н директор спросил, что это заабакатакая.

Тут г-н Лалуэт, казалось, вырос и раздулся. Он бросил на г-жу Лалуэт торжествующий взгляд и изрек:

– Господин директор, это называетсяабак. Имя существительное мужского рода, от греческого abax—

Слушая этого торговца картинами, разглагольствующего о Витрувии, они поникли головами, за исключением г-на Патара, взор которого, напротив, запылал ясным огнем. Витрувий окончательно покорил его сердце.

– Кресло монсеньора д’Абвиля, – провозгласил он, – будет занято самым достойным образом!

И к г-ну Лалуэту с этой минуты обращались с подчеркнутым уважением. Наконец все эти господа, немного сконфуженные и сожалеющие о допущенных ошибках во французском языке, начали прощаться. Еще раз высказали свои комплименты г-ну Лалуэту и расцеловали ручки его «законной супруге», которую сочли весьма импозантной. После чего удалились.

Остался лишь г-н Патар, поскольку г-н Гаспар Лалуэт дал понять ему, что имеет сообщить нечто в сугубо частном порядке.

Когда они остались вдвоем, г-н Лалуэт отослал г-жу Лалуэт.

– Ступай, детка, – приказал он.

Детка испустила вздох, бросила умоляющий взгляд на г-на Патара и удалилась.

– Что же вам угодно, мой дорогой коллега? – спросил г-н Патар с легким беспокойством. – Чем могу служить?

– Я хочу вам кое в чем признаться, господин непременный секретарь. Это останется между нами, разумеется, но мой долг – поставить вас в известность, ничего не скрывая… Вдвоем мы наверняка сможем устранить препятствия. В том, что касается моей торжественной речи, например…

– Что такое? Вашей речи?.. Объяснитесь яснее, мой дорогой господин Лалуэт, я вас совершенно не понимаю. Вы опасаетесь, что не сможете сочинить речь?

– О нет! Вовсе нет! Не это меня беспокоит!

– Но что же тогда?

– Что тогда? Ну, эта речь… ее ведь нужно читать…

– Разумеется, это слишком длинно, чтобы учить наизусть.

– Вот как раз это меня и беспокоит больше всего… Видите ли, господин непременный секретарь,я не умею читать…

Глава 10. Крестная мука

При этих словах г-н непременный секретарь подскочил так, будто его хлестнули розгой по ногам.

– Это же невозможно! – возопил он и уставился на г-на Лалуэта, думая, не насмехается ли тот над ним. Но г-н Лалуэт молчал, потупив взор, и физиономия у него была скорее скорбной, чем насмешливой.

– Вы шутите! – воскликнул г-н Патар, хватая его за рукав.

– Нет, нет, – ответил г-н Лалуэт, качая головой с самым сокрушенным видом, как провинившийся ребенок, – я совсем не шучу.

Г-н непременный секретарь, которого начинала бить дрожь, настаивал:

– Что же это такое, а? Ну-ка! Ответьте мне! Посмотрите в глаза!

Г-н Лалуэт поднял глаза на г-на Патара и посмотрел на него таким умоляющим и полным тоски взглядом, что тому стало яснее ясного – эти глаза не лгут.

И тут г-н непременный секретарь почувствовал, как мурашки пробежали по всему его телу с головы до ног:кандидат в Академию не умел читать!

Он произнес одно долгое «О-о-о», которое красноречивее всего свидетельствовало о состоянии его души.

Потом упал в кресло и простонал с глубоким вздохом:

– Ну до чего же нелепо!..

И настало унылое молчание.

Наконец, г-н Лалуэт осмелился взять слово:

– Я бы, конечно, мог скрыть это от вас… как от других. Но ведь вы состоите в непременном секретариате, через который должна идти вся моя переписка… И рано или поздно у вас появился бы случай подсунуть мне какую-нибудь вашу писанину… (при этих словах г-н Ипполит Патар возвел глаза к небу – «подсунуть писанину»!) и вы бы наверняка обо всем догадались. Вот я и подумал, что будет гораздо лучше с вами договориться, чтобы никто никогда ничего не узнал. Вы не отвечаете мне? Может, вас это дело с речью беспокоит?Ну так вы не делайте ее слишком уж длинной, и я тогда с вашей помощью выучу ее наизусть.Сделаю все, что хотите. Но не молчите же, скажите хоть что-нибудь!

Г-н Ипполит Патар не отозвался.

Он был сражен на месте. Он всякого насмотрелся за последние несколько месяцев, но это… это было чересчур! Кандидат в Академию, не умеющий читать!

Наконец, он решился выразить чувства, которые обуревали его:

– О Боже! – воскликнул он. – Как это нелепо! Как нелепо! Вот он, наконец, этот кандидат… и надо же! Он не умеет читать! Он всех устраивает! Он совершенно всех устраивает! Но он не умеет читать!.. О, Господи, как это нелепо! Нелепо! Нелепо! Нелепо!

И он накинулся на г-на Лалуэта:

– Да как это вышло, что вы не умеете читать? Ведь это же в голове не укладывается!

Г-н Лалуэт отвечал с полной серьезностью:

– Вышло потому, что я никогда не ходил в школу. Отец заставлял меня работать в магазине с шести лет. Он решил, что нечего меняучить наукам, которых он сам не знал и не нуждался, чтобы преуспеть в своем деле. И он ограничился тем, что обучил меня своему ремеслу, а он, как и я, был антикваром. Я и знать не знал, что такое буква, но уже в десять лет меня не могли провести подписью на картине. А в семь умел отличить кружево клюнийского плетения от алансонского! Так вот и вышло, что, хоть и не умея читать, я смог надиктовать свои труды, которые привели в восхищение самого монсеньора принца Конде.

Эта последняя фраза оказалась наиболее удачной и очень вовремя сказанной. Она произвела на г-на непременного секретаря живейшее впечатление.

Он вскочил и яростно пробежался взад-вперед. Г-н Лалуэт, наблюдая за ним уголком глаза, слышал, как он бормочет себе под нос (скорее догадывался, чем слышал):

– Не умеет!.. Читать!.. Не умеет читать!

Наконец, он в бешенстве подскочил к г-ну Лалуэту.

– Зачем вы мне это сказали? Зачем нужно было мне это говорить? Совершенно не нужно было!

– Я полагал, что так будет честнее… правильнее…

– Та-та-та! Я бы, конечно, потом догадался, но потом! Когда это было бы уже не так важно! Слушайте! Давайте допустим, что вы мне ничего такого не говорили, идет? А я ничего такого не слышал! Я, знаете, немного туговат на ухо, вот я ничего и не слышал!

– Но… как вам будет угодно… Я вам ничего не говорил, а вы ничего не слышали.

Г-н Патар перевел дух.

– Невероятно! Никогда бы о вас такое не подумал… видя

Новый вздох г-на непременного секретаря.

– Что самое невероятное во всем этом – ведь вы говорили, как самый настоящий ученый. Сейчас-то я могу вам это сказать, господин Лалуэт: мы были не в слишком большом восторге, попав в вашу лавочку, но вы нас покорили, буквально покорилисвоей эрудицией! И вот… вы не умеете читать!

– Я полагал, господин непременный секретарь, что вы ничего об этом не слышали!

– Ах, да, да, извините! Но это сильнее меня. Я только об этом теперь и буду думать. Всю мою оставшуюся жизнь. Это же надо – академик, не умеющий читать!

– Опять? – спросил г-н Лалуэт, улыбаясь.

Г-н Патар тоже улыбнулся, но улыбка получилась довольно жалкой.

– И все равно это чересчур!

Г-н Лалуэт робко высказал мнение, что в жизни ко всему можно притерпеться, и добавил:

– Тем не менее, чтобы стать академиком, надо быть человеком ученым. А я сумел доказать кой-кому из этих господ, что некоторые вещи знаю получше, чем они!

– О, да! Вы нам вещали о римлянах и греках, об анемии и анимизме… о Витрувии! Откуда такие познания?

– Из словаря Ларусса[32], господин непременный секретарь.

– Из словаря Ларусса?

– Ну да. Иллюстрированное издание.

– Почему иллюстрированное? – вскричал совершенно ошеломленный г-н непременный секретарь.

– Из-за картинок. С картинками мне было как-то легче. Я ведь не разбираюсь в этих маленьких закорючках, которые вы называете буквами.

– И вы выучили наизусть словарь Ларусса? Но как? Как вам это удалось?

– Мне его читала вслух госпожа Лалуэт. Это было наше совместное решение, мы приняли его, когда я решился выставить свою кандидатуру в Академию.

– Но… в таком случае было бы, наверное, лучше выучить Академический словарь!

– Я подумывал об этом, – ответил, смеясь, г-н Лалуэт. – Но потом отказался от этой затеи. Вы бы его сразу узнали.

– Да, да… правда…

И г-н Патар умолк, глубоко задумавшись.

Этот человек, не умевший читать, проявил столько ума, проницательности и смелости, что тут было над чем подумать. Г-н непременный секретарь знал в Академии многих таких, которые, хоть и умели читать, но в подметки не годились г-ну Лалуэту.

Г-н Лалуэт прервал его размышления:

– Я пока, правда, еще только на букве «А», но уже скоро закончу.

– А!.. Так вы пока еще на «А»!

– Ну да. Ведь это с нее начинаются абак, анемия, анимизм, господин непременный секретарь… благодаря которым я имел счастье покорить вас…

– Да! Да! Да! Да! Да! Да! Да!

Г-н Ипполит Патар вскочил. Распахнул дверь, выходящую на улицу. Его грудь вздымалась так, словно он хотел вместить в себя весь воздух столицы. Он посмотрел на улицу, на прохожих, на дома, на небо, на собор Сакре-Кёр[33], далеко в вышине вонзавший в тучи свой крест, и по вполне понятной ассоциации идей подумал обо всех тех, кто влачит по земле свой собственный крест, невидимый миру. Никогда еще на долю непременного секретаря Академии не выпадало столь тяжкое испытание. Но, сделав над собой героическое усилие, он решился. Обернулся к человеку, не умевшему читать, и сказал ему:

– До скорой встречи, дорогой коллега.

И ступил на тротуар, раскрывая свой зонтик, хотя никакого дождя не было и в помине. Просто ему стало невмоготу, и поэтому он прятался, как умел. Так он и побрел по тротуару… с грехом пополам.

Глава 11. Ужасное явление

Едва за г-ном непременным секретарем закрылась дверь, г-жа Лалуэт устремилась к своему супругу.

– Ну? Гаспар!

– Ну… он мне сказал: «До скорой встречи, дорогой коллега».

– И он… все теперь знает?

– Все.

– О! Тем лучше… Так, по крайней мере, если когда-нибудь что-то всплывет… это не будет сюрпризом. Ты выполнил свой долг. Это он забыл о своем!

Они расцеловались. Они сияли.

Г-жа Лалуэт поклонилась:

– Приветствую вас, господин академик!

– Все это только ради тебя… – сказал г-н Лалуэт.

Это было правдой. Именно ради нее он сыграл столь рискованную партию. Ибо г-жа Лалуэт вышла замуж за г-на Лалуэта потому, что он в ее глазах былписателем– ведь он жеписал книги. И она так никогда и не смогла простить своему мужу, что он скрыл от нее свое неумение читать. Когда он сделал ей это признание, в семействе начались душераздирающие сцены. Потом, немного успокоившись, г-жа Лалуэт сделала попытку обучить мужа грамоте. Ее труд пропал впустую. Это было прямо наваждение какое-то. Если алфавит (большие буквы) он еще как-то преодолел, то так и не смог перейти к слогам: Б и А – БА, Б и И – БИ, Б и О – БО, Б и У – БУ.

Он взялся за эту науку слишком поздно и совершенно не мог вбить ее себе в голову. Что было весьма досадно, ибо г-н Лалуэт был натурой артистической и любил красивые вещи. Г-жа Лалуэт даже слегла от всего этого. И согласилась выздороветь лишь после того, как г-н Лалуэт был официальноотмечен Академией. Лишь тогда она вернула ему некоторую толику своей любви.

Но даже по прошествии многих лет, несмотря на то, что г-н Лалуэт усиленно создавал впечатление (не без помощи жены), что более всего на свете привержен изящной словесности, ужасная тайна, разделявшая и связывавшая супругов, отравляла им все существование.

Меж тем случились эти дела в Академии. Благодаря удивительному стечению обстоятельств г-ну Лалуэту удалось лично присутствовать при последних минутах Максима д’Ольнэ. Г-н Лалуэт не был ни суеверен, ни глуп. Он счел совершенно естественной смерть человека с больным сердцем, который переволновался из-за трагической кончины своего предшественника. И он усмехался в ответ на все услышанные глупости по поводу мести неведомого колдуна, дивясь лишь бестолковости толпы. Но он был весьма сильно удивлен, узнав, что два несчастных случая в одном и том же месте так переполошили умы, что больше не находилось охотников занять кресло монсеньора д’Абвиля. Оставался, правда, Мартен Латуш, еще не снявший свою кандидатуру. И в один прекрасный день г-н Лалуэт сказал себе: «Однако все это занятно! Если никто не хочет сесть в это кресло, потому что боится, то уж меня-то так легко не запугать! Зато как этим можно сразить Евлалию!» (Евлалией звали г-жу Лалуэт).

Поэтому он был заметно раздосадован, когда узнал, что Мартен Латуш как ни в чем не бывало принял известие о своем избрании в роковое кресло. И все же г-н Лалуэт захотел лично присутствовать на церемонии приема. Нельзя точно сказать, что его толкнуло на этот шаг. Надеялся ли он в глубине души, что судьба, порой такая причудливая,

Каким бы крепким, каким бы устойчивым ни был человек, всегда найдутся вещи, способные произвести на него сильное впечатление. Г-н Лалуэт покинул бушующую толпу, находясь под большим впечатлением. Но именно с этого момента он начал всерьез интересоваться странной и загадочной личностью Элифаса. Что это был за человек? Г-н Лалуэт стал расспрашивать компетентных людей о магии и волшебстве. Он имел беседы с некоторыми влиятельными членами «Клуба пневматистов». Повидался с г-ном Реймоном де ла Бесьером. Выведал все о Тайне Тота. Наконец, напросился исследовать ту самую шарманку. И сразу же после этого сел в поезд, отправлявшийся в Ла Варенн-Сент-Илер. Он вернулся оттуда несколько ошарашенный странным приемом, но уже более не сомневался в тщетности всех египетских заклинаний.

Тогда он еще ничего не сказал г-же Лалуэт. Но, выждав подходящий момент, поделился с ней своими планами. Евлалия прямо остолбенела. Но у нее была крепкая голова, и она оправилась довольно быстро. Только, будучи также воплощением осторожности, посоветовала действовать наверняка. Ведь должен же был где-то находится этот Элифас де Сент-Эльм де Тайбур де ла Нокс. Нужно было его найти, или, по крайней мере, что-нибудь о нем разузнать.

Несколько месяцев прошли в поисках. Выяснив, что Элифас когда-то звался Бориго дю Карей, потому что происходил из долины Карей, г-н Лалуэт предпринял путешествие в Прованс, где в самом конце глубокой долины, в скромном домике посреди оливковой рощицы раскопал милейшую старушку, оказавшуюся – ни много ни мало – почтенной матушкой пресловутого мага.

Старушка понятия не имела обо всей этой суете вокруг злополучного кресла и ничуть не затруднилась сообщить, что сын ее, утомленный (как она выразилась) и Парижем, и парижанами, провел у нее несколько мирных, спокойных недель, после чего уехал в Канаду. Он написал ей оттуда. Она показала письма. Г-н Лалуэт внимательно изучил их и сверил даты. Сомнений больше быть не могло. В настоящий момент Элифас интересовался креслом монсеньора д’Абвиля не больше, чем своими первыми штанами.

Г-н Лалуэт вернулся домой, торжествуя, и тут же послал письмо в Академию с предложением своей кандидатуры.

Единственным уязвимым местом во всей этой авантюре было то, что он по-прежнему не умел читать. Оба супруга хорошо сознавали силу своей позиции, которую им создали люди, умевшие читать, но не посмевшие этим воспользоваться. Г-н и г-жа Лалуэт решили, посовещавшись, честно положиться во всем на г-на непременного секретаря. Они называли это «поступить, как порядочные люди». И мы сами видели, что г-н непременный секретарь оказался выше этой досадной мелочи.

Таким образом, радость семейства Лалуэт была безгранична. Они целовались. Лавка вокруг них сияла.

– Завтра, – говорила г-жа Лалуэт, блестя глазами от удовольствия, – завтра твое имя будет во всех газетах! Это произведет настоящую бурю! Вы станете знамениты, господин Лалуэт!

– А все благодаря кому, детка? Все благодаря тебе! Все потому, что ты у меня такая умная и смелая! Другие бы побоялись, а ты меня поддержала, вдохнула в меня мужество, ты сказала мне: «Вперед, Гаспар!»

– И к тому же, мы можем быть совершенно спокойны, Гаспар, – заметила осторожная г-жа Лалуэт, – раз этот Элифас, на которого в Париже взвалили все эти злодейства, преспокойно уехал проветриться в Канаду.

– Что ж, признаюсь вам, госпожа Лалуэт, после третьей смерти, несмотря на все то, что мне наговорил этот чудак, великий Лустало, я должен был сперва хорошенько обезопасить себя со стороны Элифаса. Знай я, что он рыщет где-то поблизости, я бы еще не раз крепко подумал, прежде чем выставлять свою кандидатуру! Колдун, в конце концов, всего лишь человек, и убить может не хуже любого другого.

– Даже лучше любого другого, – поправила его, широко улыбаясь, г-жа Лалуэт, – особенно если он, как об этом болтают, может повелевать прошлым, будущим и всеми четырьмя сторонами света в придачу!

– И притом владеет Тайной Тота! – присовокупил г-н Лалуэт, разражаясь громким смехом и хлопая себя по ляжкам. – Ну до чего же глупы люди!

– Зато это идет на пользу тем, кто поумнее, – заметила г-жа Лалуэт.

– Я-то сразу, как только увидел его фотографию в газетах, сказал себе: человек с таким лицом сроду никого не убивал!

– И я тоже! В его внешности есть что-то даже очень располагающее. Он красив, благороден, у него очень добрые глаза…

– Но с хитринкой, госпожа Лалуэт! Добрые, но с хитринкой!

– Что ж, не буду возражать.

– Когда он узнает, что угробил троих человек, вот наверное, посмеется! Впрочем, кто же ему об этом скажет, госпожа Лалуэт? Ведь он переписывается только со своей матушкой, она единственная знает его нынешний адрес. Во всяком случае, так она мне сказала. Она и понятия не имеет о том, что творится в Париже. А о ее собственном существовании здесь не знает никто, даже полиция. В конце концов, Элифас удалился от этого мира. Далеко-далеко, в Канаду.

И г-жа Лалуэт повторила, как эхо:

– Далеко-далеко, в Канаду…

В этот счастливый миг они взялись за руки, их ладони горели от нежнейшей из лихорадок – лихорадки удачи… И вдруг, когда они, блаженно улыбаясь, повторяли: «Далеко-далеко, в Канаду…», их руки дрогнули и из горячих сделались ледяными.

Г-н и г-жа Лалуэт одновременно заметили лицо некоего человека, остановившегося на тротуаре напротив лавки и внимательно изучавшего их сквозь витрину.

Это лицо было одновременно красивым и благородным, с очень добрыми, живыми и чуть лукавыми глазами. Крик ужаса вырвался у четы Лалуэт. Они не могли ошибиться. Они узнали это лицо… лицо, которое смотрело на них через стекло, завораживая своим взглядом. Это был Элифас. Сам Элифас. Элифас де Сент-Эльм де Тайбур де ла Нокс!

Человек на тротуаре был недвижен, как статуя. Он был одет в элегантный темный костюм, в одной руке держал трость, а через другую было небрежно перекинуто сложенное бежевое пальто. Пластрон его сорочки украшал узел гастука «лавальер»[34], белокурые, чуть вьющиеся волосы покрывала шляпа мягкого фетра, бросая прозрачную тень на профиль, достойный резца античных ваятелей.

Г-н и г-жа Лалуэт ощутили приступ дрожи в коленях. Ноги их больше не держали. Вдруг человек шевельнулся. Самым безмятежным шагом направился ко входу в лавку. Нажал на дверную ручку.

Дверь отворилась, и он вошел.

Г-жа Лалуэт рухнула в кресло. Что же касается

– Пощадите! Пощадите!

Это было все, что подвернулось ему на язык в ту минуту.

Человек, казалось, ничуть не удивленный эффектом, который произвело его появление, спокойно спросил:

– Господин Гаспар Лалуэт… это здесь?

– Нет! Нет! Не здесь! – вскричал по вдохновению все еще коленопреклоненный г-н Лалуэт, вложив в эту ложь столько искренности, что сам был готов в нее поверить.

Человек мягко улыбнулся, неспешно притворил дверь и, по-прежнему держась со своим спокойным превосходством, достиг середины магазина.

– Ну же, господин Лалуэт, полно, поднимайтесь! Встаньте и представьте меня госпоже Лалуэт. Какого черта, в самом деле! Не съем же я вас!

Г-жа Лалуэт украдкой бросила на посетителя быстрый и отчаянный взгляд. В какую-то секунду у нее мелькнула надежда, что их с мужем обмануло чье-то невероятное сходство с тем человеком. Укротив немного свой ужас, она смогла пролепетать дрожащим голосом:

– Сударь! Вы должны простить нас… Вы так похожи… как две капли воды… на одного нашего родственника, который умер в прошлом году…

И она застонала от предпринятого усилия.

– Забыл представиться, – сказал человек своим звучным и хорошо поставленным голосом. – Я Элифас де Сент-Эльм де Тайбур де ла Нокс.

– О Боже! – вскричали оба супруга, закрывая глаза.

– Я узнал, что господин Лалуэт претендует на кресло монсеньора д’Абвиля…

Супруги подскочили.

– Нет! Нет! Неправда! – захныкал г-н Лалуэт. – И кто только вам такое сказал?

А в своей смятенной душе он кричал себе: «Настоящий колдун! Ему все известно!»

Человек, нимало не смущаясь этим потоком отрицаний, продолжал:

– … И я предпочел лично явиться с поздравлениями.

– Не стоило беспокоиться! – заявила г-жа Лалуэт. – Вас просто обманули!

Но Элифас, казалось, не обратил на эти слова никакого внимания. Он внимательно осмотрелся.

– В то же время, – сказал он, – я был бы не прочь сказать несколько слов господину Ипполиту Патару. Кстати, где он, этот господин Патар?

Г-н Лалуэт поднялся, бледный как смерть. В этом новом положении, требовавшем от него выбора: жизнь или смерть, он выбрал жизнь. Просто потому, что еще не умер.

– Не дрожите так, Евлалия, супруга моя… Мы сейчас объяснимся с этим господином… – сказал он, вытирая лоб трясущейся рукой. – Господин Патар? Не знаю такого!

– Выходит, в Академии меня обманули?

– Да, да! Вас в Академии обманули! – категорически заявил г-н Лалуэт. – Они совершенно вас обманули! Ничего и похожего не было! О! Они-то еще как бы хотели, чтобы я выставился! Чтобы сел в это их кресло! Прочел им эту их речь! И чего там еще! Нет! Меня все это не касается! Я-то ведь… я всего лишь торгую картинами. Честно зарабатываю себе на жизнь… Вот я – такой, каким вы меня видите, господин Элифас… Я никогда чужого не брал… за всю мою жизнь… ни у кого! И начинать не собираюсь! Это кресло – ваше! Вы один достойны его. Берите же, господин Элифас… владейте им… Мне оно ни к чему!

– Но мне оно тоже ни к чему! – ответил Элифас своим тоном небрежного превосходства. – Вы вполне можете им воспользоваться, если это доставит вам удовольствие.

Г-н и г-жа Лалуэт переглянулись. Недоверчиво посмотрели на посетителя. Он показался им искренним. Он даже улыбался. Но, может, он просто насмехался над ними?

– Вы это серьезно, сударь? – спросила г-жа Лалуэт.

– Я всегда говорю серьезно, – ответил Элифас.

Г-н Лалуэт вдруг подскочил.

– Мы думали, вы в Канаде, сударь! – воскликнул он. Мало-момалу к нему возвращалось самообладание. – Ваша матушка…

– Вы знакомы с моей матушкой, господин Лалуэт?

– Сударь, прежде чем выставляться в Академию…

– Так вы все-таки выставили свою кандидатуру?

– То есть… я хотел сказать… имея намерение выставиться… Я хотел быть совершенно уверен, что вас это не заденет. Я вас разыскивал повсюду. Так мне и представился случай повидать вашу матушку, которая сообщила мне, что вы сейчас в Канаде…

– Так оно и было. Я как раз оттуда.

– Ах… правда? И когда же вы, господин Элифас, прибыли из Канады? – спросила г-жа Лалуэт, вновь начиная чувствовать вкус к жизни.

– Да сегодня, госпожа Лалуэт, сегодня. Утром сошел с корабля в Гавре. Нужно сказать вам, что я жил в Канаде как совершеннейший дикарь и ровным счетом ничего не знал о тех глупостях, которые говорились в мое отсутствие о кресле монсеньора д’Абвиля.

Супруги вновь обрели краску на лицах. Они произнесли одновременно:

– Ах… вот как…

– От одного моего друга, который предложил мне позавтракать вместе, я узнал обо всех этих печальных событиях. Узнал, в частности, что меня повсюду разыскивали. Вот я и решил немедленно всех успокоить, и для этого отправился к превосходнейшему господину Ипполиту Патару…

– Да! Да!

– Я явился, таким образом, в Академию после полудня, позаботившись, правда, оставаться в тени, чтобы не быть узнанным. Я спросил у привратника, на месте ли господин Патар. Привратник ответил, что он только что отбыл вместе с несколькими другими господами. Я смог убедить его, что у меня срочное дело. И он намекнул мне, что я наверняка найду господина Патара по адресу улица Лафит 32-бис, у господина Лалуэта, который только что выставил свою кандидатуру, и к которому эти господа отправились в наемных экипажах, чтобы немедля его поздравить. Но, похоже, я ошибся, раз вы не знаете господина Патара! – добавил со своей тонкой улыбкой г-н Элифас де ла Нокс.

– Сударь! Он был здесь и ушел! – объявил г-н Лалуэт. – Я не в силах вас больше обманывать. Все, что вы нам сказали, слишком похоже на правду, чтобы мы продолжали с вами эту игру. Ну да! Я выставил свою кандидатуру на это кресло, потому что был убежден, что такой человек, как вы, ни за что не может быть убийцей! И я уверен также, что все остальные – просто идиоты!

– Браво, Гаспар! – одобрила его г-жа Лалуэт. – Я снова тебя узнаю. Ты опять говоришь, как мужчина! В конце концов, сударь, если вы пожалеете об этом кресле, то всегда сможете вернуть его! Стоит сказать только слово – и оно ваше!

Г-н Элифас приблизился к г-ну Лалуэту и взял его за руку.

– Становитесь академиком, господин Лалуэт. И будьте при этом совершенно спокойны… на мой счет, по крайней мере. Ведь я, уверяю вас, всего лишь бедный человек… как все прочие. В какой-то миг я поверил в себя… поверил, что вознесся над человечеством, потому что я многое изучал, многое постиг… Этот постыдный, унизительный провал в Академии открыл мне глаза. И я решил сам себя покарать за гордыню. Я приговорил себя к изгнанию, последовал правилу тех восхитительных подвижников

– Но чем же вы занимаетесь? – спросила г-жа Лалуэт, испытывая самое сладостное в своей жизни волнение, потому что слова чародея, которого называли некогда Человеком Света, были так пленительны и медом текли прямо в жилы того, кто хоть раз сподобился счастья слышать их…

– Да, да, чем же вы занимаетесь? – снова взмолилась г-жа Лалуэт, томно поводя очами, – мой дорогой господин Элифас…

– Продаю кроличьи шкурки, – ответил без ложной скромности Человек Света.

– Продаете кроличьи шкурки! – воскликнул г-н Лалуэт.

– Продаете кроличьи шкурки! – вздохнула г-жа Лалуэт.

– Продаю кроличьи шкурки, – повторил Человек Света, подчеркнуто кланяясь и уже готовый распрощаться.

Однако г-н Лалуэт его задержал.

– Но куда же вы вот так пойдете, дорогой господин Элифас? – спросил он. – Неужели вы нас вот так покинете? Не позволите ли предложить вам чуточку чего-нибудь?

– Благодарю вас, сударь, но я ничего не принимаю до еды, – ответил Элифас.

– И тем не менее, мы не можем позволить, чтобы вы вот так с нами расстались, заметила г-жа Лалуэт. И проворковала:

– После всего, что случилось, у нас найдется многое, чтобы порассказать вам…

– Я не любопытен, – просто ответил Элифас. – Для того, что я собираюсь делать здесь, узнанного вполне достаточно. Как только повидаюсь с господином непременным секретарем, сяду на поезд. Мой пушной товар ждут в Лейпциге.

Г-жа Лалуэт подошла к двери и храбро преградила выход.

– Простите, господин Элифас, – сказала она дрогнувшим голосом, – но что вы намерены ему сказать, этому господину непременному секретарю?

– Да, правда! – вскричал г-н Лалуэт, понявший новую тревогу своей жены. – Что вы намерены сказать господину Ипполиту Патару?

– Господи, да я просто скажу ему, что никого не убивал!

Г-н Лалуэт снова побледнел.

– И не стоит ради этого беспокоиться! – стал убеждать он Элифаса. – Он все равно не поверит! Совершенно бесполезная затея, уверяю вас!

– Во всяком случае мой долг – успокоить его, как сейчас успокоил вас, и раз навсегда развеять эти дурацкие подозрения, которые на меня возводят.

Г-н Лалуэт с совершенно перекошенным лицом бросил отчаянный взгляд на г-жу Лалуэт.

– Ах, детка!.. – простонал он, – это была слишком прекрасная мечта! – И он упал в ее объятия и, не стыдясь, залился слезами на ее плече.

Элифас обратился к г-же Лалуэт:

– Похоже, у господина Лалуэта какое-то большое горе… Я, право, не совсем понимаю, что все это значит.

– Это значит, – всхлипнула в свою очередь г-жа Лалуэт, – что если они узнают наверняка, что вы в Париже… что вы вернулись из Канады… что к этим смертям в Академии не имеете никакого отношения… То никогда господину Лалуэту не бывать академиком!

– Да почему же?

– Ах, они не отдадут ему это кресло, – прорыдала она. – Страшно такое выговорить, но никто, никто этого не захочет!.. Так не спешите же, дорогой господин Элифас, заявлять на весь свет о своей невиновности, хоть это и истинная правда, в которой здравомыслящие люди и без того не сомневались! Вы же понимаете! Подождите, пока моего мужа выберут!

– Сударыня, – сказал Элифас, – успокойтесь. Академия не будет столь несправедлива, чтобы отвергнуть вашего супруга, который единственный протянул ей руку в дни невзгод.

– А я вам говорю: они его не захотят!

– Да нет же!

– Да!

– Нет!

– Да! Гаспар, я доверяю господину Элифасу. Так скажи же ему, почему Академия тебя не захочет, если у нее появится возможность выбрать кого-то другого!.. Но это тайна, господин Элифас! Ужасная тайна, которую он вынужден был доверить господину непременному секретарю. Но это навсегда должно остаться между нами. Говори, Гаспар!

И г-н Гаспар Лалуэт, вырвавшись из объятий г-жи Лалуэт, склонился к уху г-на Элифаса, прикрывая рот рукой. Он что-то прошептал, тихо-тихо… так тихо, что лишь ухо Элифаса могло это услышать.

И тогда г-н Элифас де Сент-Эльм де Тайбур де ла Нокс, никогда не смеявшийся прежде, откровенно расхохотался.

– Это даже слишком забавно! – сказал он. – Друзья мои, конечно же я ничего никому не скажу. Будьте покойны.

После чего он торжественно пожал руки г-ну и г-же Лалуэт, объявил, что был счастлив познакомиться с такими славными людьми, поклялся, что для него не будет в жизни большей радости, чем увидеть г-на Лалуэта академиком, с достоинством откланялся, вышел на улицу, где и исчез, удалившись шагом размеренным и спокойным.

Глава 12. Надо быть вежливым со всеми, особенно во Французской Академии

Г-жа Лалуэт ничуть не преувеличила, предсказав г-ну Лалуэту, что он станет знаменитостью.

Не было за эти два месяца человека, более знаменитого, чем он. Его дом ломился от газетчиков, его портреты красовались в иллюстрированных журналах всего света. Надобно заметить, что г-н Лалуэт принял все эти знаки внимания как должное. Словно храбрость, которую он якобы проявил в этих обстоятельствах, лишила его всякой скромности. Мы говорим «якобы проявил», поскольку на самом-то деле г-н и г-жа Лалуэт теперь совершенно не опасались мести «Сара». Его посещение, заставившее их переволноваться до крайности, в конечном счете придало им уверенности и надежд на будущее.

И это будущее стало незамедлительно сбываться. Г-н Жюль-Луи-Гаспар Лалуэт был единогласно избран чрезвычайным собранием достославного Братства. Надо ли говорить, что никто не посмел оспорить у него венец мученика.

В течение нескольких недель, последовавших за этим избранием, не проходило и дня, чтобы в подсобном помещении торговца картинами и антиквариатом не объявился г-н Ипполит Патар. Он приходил как можно ближе к вечеру, стараясь не быть узнанным, и проникал в дом через низенькую дверь со двора, торопливо пересекал подсобное помещение и запирался с г-ном Лалуэтом в маленьком кабинете, где их никто не мог побеспокоить. Они готовили речь. Г-н Лалуэт вовсе не хвастал, утверждая, что у него превосходная память. Она была просто великолепна! Он зубрил свою речь наизусть без единой ошибки! Г-жа Лалуэт лично следила за этим. Она заставляла его декламировать этот шедевр ораторского искусства даже на супружеском ложе – как на сон грядущий, так и по пробуждении. Она научила его правильно переворачивать листки с речью, как если бы он ее взаправду читал – поочередно, один за другим. Она же взяла на себя заботу пометить верх каждого листка маленьким красным значком, чтобы г-н Лалуэт не держал их перед собой и пред всем честным народом вверх ногами.

Наконец, канун славного дня, ожидание которого держало весь Париж в лихорадочном возбуждении, настал. Все газеты к тому времени

– Как бык! Вы слышите, господин редактор? Так и напишите в своих газетах: он здоров как бык!

Г-н Лалуэт же тем временем находился в совсем другом месте. Он просто потихоньку сбежал из собственного дома, поскольку слава докучала ему как раз в тот момент, когда он более всего нуждался в одиночестве, чтобы еще несколько раз повторить напоследок свою выдающуюся речь. Рано утром, еще до рассвета, не будучи никем узнан по пути, он перебрался в дом к одному родственнику своей жены, который держал лавчонку на площади Бастилии. Там на втором этаже имелся даже телефон, который любезный родственник предоставил в полное распоряжение г-на Лалуэта. Наличие телефона дало г-ну Лалуэту возможность, не смущаясь расстоянием, отделявшим его от жены, читать ей (а ей слушать) самые сложные периоды этой замечательной речи, автором которой был, к слову сказать, сам г-н Ипполит Патар.

Он (г-н Патар) явился, как это было условлено, в лавочку на площади Бастилии около шести часов вечера. Все, казалось, шло наилучшим образом, пока в беседе между двумя коллегами не произошел следующий небольшой инцидент.

– Мой дорогой друг, – говорил г-н Ипполит Патар, – вы можете гордиться – никогда еще под куполом Академии не бывало столь торжественного и овеянного славой заседания! Академики будут присутствовать в полном составе! Вы слышите: в полном! Все без исключения собратья хотят своим присутствием засвидетельствовать чрезвычайное уважение, которое к вам питают. Все как один заявили, что непременно явятся на заседание, даже сам великий Лустало! А ведь этот великий человек так занят, что не побеспокоился ни ради Мортимара, ни ради д’Ольнэ, ни даже ради Мартена Латуша, хотя избрание этого последнего вызвало его живейшее любопытство.

– Ах, вот как… – промямлил на это г-н Лалуэт, сразу как-то сникший, – там будет и господин Лустало…

– Он взял на себя труд лично написать об этом.

– Очень любезно с его стороны…

– Да что с вами такое, мой дорогой Лалуэт?

– Ну… да… То-то и оно! – отвечал г-н Лалуэт. – О! Может, конечно, ничего такого и не было… но я, может, вел себя с великим Лустало не очень-то…

– Как так «не очень-то»?

– Ну… в свое время я его посетил… как раз перед тем, как выставить свою кандидатуру. Я к нему приехал, чтобы спросить, стоит ли верить в Тайну Тота и во все эти бредни по поводу смерти Мартена Латуша. Он меня поднял на смех… весьма решительно. И мнение этого великого человека, хоть и было высказано в выражениях несколько… необычных… даже грубоватых, что меня порядком шокировало… так вот, это мнение во многом повлияло на мое решение выставить свою кандидатуру в Академию.

– Ну, полно вам! Совершенно не вижу, из-за чего тут беспокоиться.

– Погодите, господин непременный секретарь, погодите! Когда я окончательно выставил свою кандидатуру, я ведь должен был нанести официальные визиты всем академикам, верно?

– Разумеется! Этим обычаем нельзя пренебречь, не дав тем самым доказательства своей исключительной неучтивости! Тем более, что Академия не поколебалась первой пойти вам навстречу, осмелюсь напомнить, мой дорогой господин Лалуэт!

– Ну да, да… конечно, это ужасно невежливо по отношению к человеку, который в некотором роде имел право на официальное знакомство со мной… Но только я так и не нанес визита великому Лустало.

Г-н Ипполит Патар подскочил.

– Как?! Вы не нанесли визит великому Лустало?!

– Честное слово, нет!..

– Но… господин Лалуэт… вы пренебрегли всеми нашими традициями!

– Увы, я сознаю это…

– Это меня удивляет… Такой человек, как вы… вы… Вы же оскорбили Академию!

– О! Господин непременный секретарь, я вовсе не хотел…

– Однако сделали это! Так почему же вы, господин Лалуэт, не удосужились нанести визит великому Лустало?

– Я сейчас вам все объясню, господин непременный секретарь… все объясню. Это из-за Аякса с Ахиллом! Из-за этих громадных собак, которые меня до смерти перепугали, и еще из-за Тоби, того великана… У него, знаете, такой вид, что не больно-то успокаивает!

Г-н Патар издал некое «О», выражавшее несказанное изумление.

– Вы!.. Вы!.. Такой храбрый человек!

– Всякими выдумками меня, конечно, пронять нелегко, но вот действительности я порой побаиваюсь… Посмотреть только на их здоровенные клыки… И еще я слышал крики!

– Крики?

– Да! Сначала собаки выли, как по покойнику, а потом раздался душераздирающий человеческий крик! И не один раз.

– Душераздирающий человеческий крик?

– Ну да. Ученый-то мне сказал, что это, дескать, мародеры, наверное, подрались на берегу Марны… Но честное слово, кричали так, будто кого-то живьем резали! Места там пустынные… Дом на отшибе… Так вот и вышло, что я не осмелился поехать туда еще раз.

При этих последних словах г-н Патар уселся за стол, вынул железнодорожное расписание и бегло его просмотрел.

– Едем! – сказал он.

– К-куда?

– Как куда? К нему, конечно, к великому Лустало! Поезд через пять минут. Так, по крайней мере, будет полбеды – ведь официально вы станете академиком только завтра.

– Ба! – воскликнул г-н Лалуэт. – Так вы со мной? Тогда я не прочь! С вами – пожалуйста! Вы их хорошо знаете, этих зверюг?

– Да, да… конечно. И великана Тоби тоже.

– Тогда – браво! Заодно там и пообедаем, в Ла Варенне, в привокзальном ресторанчике, пока будем ждать обратный поезд.

– Если только нас не пригласит к обеду сам великий Лустало. Что вполне вероятно, если подумать.

И они стали было спускаться, чтобы бежать на ближайший, Венсенский вокзал.

Тут раздался телефонный звонок.

– Должно быть, госпожа Лалуэт, – предположил новоиспеченный академик. – Скажу ей, что мы пообедаем за городом. – Он бросился к аппарату и сорвал трубку.

Телефон помещался в самой глубине комнаты, под маленькой электрической лампочкой. Была ли в том вина электрического света, произведшего столь странный эффект, или же в трубку было сказано нечто такое, что потрясло беднягу, но г-н Лалуэт совершенно позеленел. Г-н Патар, наблюдая это явление, обеспокоенно спросил:

– Случилось что-нибудь?

Г-н Лалуэт бессильно повис на аппарате.

– Не клади трубку, Евлалия… надо, чтобы ты повторила это господину непременному секретарю.

– Что такое? – спросил, вздрогнув, г-н непременный секретарь.

– Письмо! От господина Элифаса де ла Нокса! –

Услышав это, сам г-н Патар сделался желтым, как лимон, и испустил возглас крайнего изумления. Потом схватил второй наушник и прижал к уху.

Они оба слушали голос г-жи Лалуэт, зачитывавшей им текст письма, пришедшего на имя г-на Лалуэта:

«Мой дорогой г-н Лалуэт. Я счастлив вашими успехами и глубоко убежден, что такому человеку, как вы, нечего опасаться, что какое-либо досадное волнение прервет нить вашей торжественной речи. Как можете судить по марке этого письма, я все еще в Лейпциге, но с тех пор, как мы с вами познакомились, мной овладело известное любопытство, и я постарался навести справки об этом странном деле, случившемся в Академии. Я стал размышлять о нем и, наконец, задал себе вопрос:а так ли уж естественно, что трое академиков умирают один за другим, собираясь сесть в кресло монсеньора д’Абвиля? Не кроется ли где-то подлинная причина их гибели? В конце концов, то, что я их не убивал, еще не доказывает, что они не были убиты. Будто мало убийц на свете! Впрочем, эти мои рассуждения не должны вас остановить. Ведь даже если имелись причины для исчезновения гг. Мортимара, д’Ольнэ и Латуша, это, возможно, еще не означает, что есть такие же причины для исчезновения г-на Лалуэта. Мои поклоны и наилучшие пожелания г-же Лалуэт.

Элифас де Сент-Эльм де Тайбур де ла Нокс.»

Глава 13. В поезде

В поезде, который вез их в Ла Варенн-Сент-Илер, г-н Патар и г-н Лалуэт размышляли.

Вероятно, их размышления были довольно унылого свойства, поскольку они не сделали ни одной попытки поделиться ими друг с другом.

Письмо Элифаса, увы, было преисполнено ужасного здравого смысла:

То, что я их не убивал, еще не доказывает, что они не были убиты. Будто мало убийц на свете!

Эта фраза засела у них в головах, как заноза. Очевидно, что г-ну Лалуэту она доставляла гораздо больше страданий, но и г-н Патар совершенно от нее занемог. Разумеется, он потребовал от г-на Лалуэта объяснений и получил их в виде подробного рассказа о визите неотразимого Элифаса. Впрочем, откровенность г-на Лалуэта ничто более не сдерживало, так как он уже был избран – окончательно и бесповоротно. Но я полагаю, что даже не будучи избран, он все равно поведал бы эту историю, ибо письмо Элифаса заставляло его теперь беспрестанно терзаться вопросом: а стоило ли так радоваться своему избранию?

Что касается г-на Ипполита Патара, то досада, которую он некоторое время испытывал оттого, что инцидент с элифасовым посещением был заботливо сокрыт от него осторожным г-ном Лалуэтом, мало-помалу рассеялась под натиском мрачных дум, вызванных спокойным рассуждением Элифаса: «Раз это был не я, значит, это мог быть кто-то другой».

«А так ли уж естественно, что трое академиков умирают один за другим, собираясь сесть в кресло монсеньора д’Абвиля?» – это была вторая фраза, плясавшая у него перед глазами.

Но бедного г-на Лалуэта особенно изводили слова: «Даже если имелись причины для исчезновения гг. Мортимара, д’Ольнэ и Латуша, это,возможно, еще не означает, что есть такие же причины для исчезновения г-на Лалуэта».

Возможно!!! Г-н Лалуэт решительно не мог переварить это «возможно»!!!

Он бросил взгляд на г-на Патара. Выражение лица г-на непременного секретаря внушало ему все больше и больше опасений.

– Послушайте, Лалуэт, – неожиданно сказал г-н Патар. – Конечно, письмо этого Элифаса открывает довольно мрачные перспективы… но я, честно говоря, все-таки надеюсь, что вам опасаться нечего.

– Э, – отвечал г-н Лалуэт, – но вы ведь сами не слишком в этом уверены!

– О! После смерти Мартена Латуша я уже ни в чем не уверен. Я испытал из-за него слишком жестокие угрызения совести… и вовсе не хотел бы испытать их еще и из-за вас!

– А? – глухо отозвался г-н Лалуэт, поднимаясь во весь рост. – Вы что, меня уже покойником считаете?

Рывок поезда отбросил торговца картинами и антиквариатом обратно на сиденье, куда он и рухнул со стоном.

– Нет, друг мой, я не считаю вас покойником… – мягко сказал г-н Патар, успокаивающе кладя руку на плечо новоприобретенного коллеги. – Но это не мешает мне подозревать, что смертьтех троихбыла, возможно, не такой уж естественной…

–Тех троих! – вздрогнул г-н Лалуэт.

– Этот Элифас хорошо рассуждает. То, что он сказал, заставляет задуматься… и припомнить обстоятельства моего собственного расследования. Но, скажите мне, господин Лалуэт, вы были знакомы с Мортимаром? А также с д’Ольнэ и Латушем?

– Ни разу в жизни даже не говорил с ними!

– Тем лучше! – вздохнул г-н непременный секретарь. – Вы клянетесь мне в этом? – продолжал настаивать он.

– Клянусь! Клянусь головой Алиев, моей супруги!

– Хорошо, – сказал г-н Патар. – Следовательно, ничто не связывает вас с их судьбой.

– Уф, вы меня немного успокоили, господин непременный секретарь… Но вы, стало быть, полагаете, что их что-то связывало? Судьбу одного с судьбой другого?

– Да, сейчас я так полагаю… после канифасова письма. Нас всех с самого начала так загипнотизировала мысль об этом колдуне и его невероятных способностях, что никто даже не пытался искать в другом месте правильный ответ на эту пугающую и, быть может, преступную загадку! «Не кроется ли где-то подлинная причина их гибели?» – повторил г-н Патар строчку из письма и добавил с ужасным сомнением, словно спрашивая сам себя: «Неужели? Неужели?»

– Что? Что – неужели? Что вы этим хотите сказать? Что с вами? Вы меня только что успокоили, а теперь снова пугаете до смерти! Вы что-то знаете? Скажите же мне! – взмолился г-н Лалуэт, на которого в этот миг жалко было смотреть.

Он схватил г-на Патара за руки.

– Я ничего не знаю, если угодно! – проворчал г-н Патар. – Но кое-что я мог бы знать, если бы подумал как следует!Эти трое не были знакомы до первых выборовпреемника монсеньора д’Абвиля! До этого они никогда не встречались! Никогда! Теперь я совершенно в этом уверен, хотя господин Латуш и морочил мне голову, будто они старые друзья… Вот! Они зачем-то объединились после выборов… встречались тайно, то у одного, то у другого… Он-то говорил, что будто бы потолковать об этом колдуне, чтобы обезопасить себя от его угроз, а я и поверил! Нет! У них наверняка был какой-то другой повод для встреч… Они, должно быть, вместе чего-то опасались – иначе зачем прятаться? И никто не слышал, о чем они говорили!

– Вы… уверены в этом? – спросил г-н Лалуэт едва дыша.

– Да… когда вам это говорю! А знаете, где они встретились в первый раз?

– Нет! Честное слово!

– А вы догадайтесь!

– Ну же… Да здесь! Здесь! Наверняка!.. В этом самом поезде… И повод был самый серьезный – они ехали с визитом к господину Лустало! Перед выборами! Они и вернулись все вместе, наверняка, и вот тогда-то с ними и случилось что-то ужасное… после чего они таинственно умерли. Они и встречались как-то таинственно… Вот что я об этом думаю.

– Может, так оно и было… С ними что-то такое случилось… невесть что… Но со мной-то! Со мной-то, господин непременный секретарь, со мной-то ничего не случилось!

– Нет! Нет! С вами ничего не случилось! Вот почему я думаю, что насчет себя вы можете быть спокойны, мой дорогой господин Лалуэт! Да… клянусь! Почти спокойны… я говорю «почти» – вы хорошо слышите меня? – потому что сейчас… я не могу взять на себя никакой ответственности… Никакой… Ни за что не могу ручаться…

Тут поезд остановился. На перроне крикнули: «Ла Варенн-Сент-Илер!» Г-н Патар и г-н Лалуэт подскочили. А! Уже! Они витали так далеко от Ла Маренна, что совершенно забыли, зачем сюда приехали. Тем не менее, из поезда они вышли, и г-н Лалуэт сказал г-ну Патару:

– Господин Патар, вы обязаны были рассказать мне все это еще тогда, когда в первый раз пришли ко мне в магазин…

Глава 14. Душераздирающий человеческий крик

Им не удалось найти экипаж, и они были вынуждены выйти на дорогу, ведущую в Шеневьер. Приближалась ночь.

На шеневьерском мосту, прежде чем сойти на другой берег Марны и ступить на тропинку, кратчайшим путем ведущую к жилищу великого Лустало, г-н Лалуэт остановил своего спутника.

– Но, в конце концов, дорогой господин Патар, – спросил он глухо, – сами-то вы верите, чтоонизахотят меня убить?

– Ктоони?

– Откуда мне знать! Те, которые убили…тех!

– Ну, во-первых, кто вам сказал, что они были убиты?

– Да вы же сами! Только что!

– Я?! Я вам ничего такого не говорил! Слышите! Не говорил! Я и сам ничего не знаю!

– Ну так вот… я хочу вам кое в чем признаться, господин непременный секретарь. Я очень хочу в Академию…

– Вы и так в Академии!

– Правда… – вздохнул г-н Лалуэт.

Они ступили на берег. Заметно было, что г-на Лалуэта мучает какая-то неотвязная мысль.

– Но при этом я вовсе не хочу, чтобы меня убивали! – выразил он ее, наконец.

Г-н Патар пожал плечами. Этот человек, не умевший читать, попросту вовремя разнюхавший, что ему совершенно незачем опасаться того, чего опасались другие претенденты, на поверку оказался лишь хитрым пройдохой. Он начинал действовать ему на нервы. И г-н Патар решил посуровее напомнить ему об уважении к самому себе.

– Милостивый государь, бывают в жизни вещи, ради которых стоит чем-то рискнуть!

«Вот так его! Хорошо сказано!» – подумал про себя г-н Ипполит Патар, и в самом деле находивший жалобы этого Лалуэта совершенно тошнотворными. Ситуация, конечно, была не из простых, даже таинственная, даже вообще-то угрожающая, но г-н Патар рассудил, что она еще весьма хороша для г-на Лалуэта, раз сделала его академиком.

А г-н Лалуэт совершенно скис и повесил нос. Он поднял его лишь для того, чтобы обронить в холодный вечерний воздух фразу – вполне искреннюю, но совершенно предательскую:

– Слушайте… а так ли уж необходимо, чтобы я ее читал… эту речь?

Они шли в этот момент по самому берегу Марны. Уже черный полог ночи опустился над ними. Г-н непременный секретарь посмотрел на глубокую, темную, молчаливо хранящую свои тайны воду. Посмотрел на унылый силуэт г-на Лалуэта. И его вдруг охватило неодолимое желание утопить этого человека. Ведь так просто – толчок плечом – бултых!.. – и все.

Но вместо того, чтобы отправить в лоно вод эту обрюзгшую плоть, г-н непременный секретарь искренне и дружески сжал руку недостойного соискателя.

Произошло это, во-первых, потому, что г-н Ипполит Патар меньше, чем кто-либо из рода людского был способен на преступление; а во-вторых, он внезапно сообразил, во что обойдется Академиичетвертая смерть!

Он вздрогнул. О! Как только такое могло прийти ему в голову! Как смеет он пугать этого превосходного г-на Лалуэта! Да он просто с ума сошел!

И из глубины своей истерзанной души он поклялся этому достойному человеку в своей вечной признательности. Он попытался вновь раздуть в груди г-на Лалуэта академический жар, которому так безответственно дал угаснуть. Он сурово корил себя за это. Он напомнил ему об ожидающем его завтра триумфе. Живописал восхищенную, опьяненную восторгом толпу. Наконец, сумел, что называется, «тронуть заветную струну» г-на Лалуэта, представив ему в первых рядах кресел саму г-жу Лалуэт, к которой обращены завистливые взоры всех собравшихся… к ней – сияющей и покрытой славой супруге Героя дня!

Наконец, они расцеловались, ободряя друг друга, поощряя друг друга, подтрунивая друг над другом, как над малыми детьми, которые дали себя запугать мрачными выдумками. И, подходя к воротам дома Лустало, они уже громко смеялись, словно настоящие смельчаки, которым все нипочем.

– Осторожно, собаки, – предупредил все-таки г-н Лалуэт.

Однако собак нигде не было ни видно, ни слышно.

Г-н Ипполит Патар даже забыл позвонить, чтобы предупредить о своем приходе.

– Где же Аякс и Ахилл? – спросил он. – И Тоби?

– Его тоже что-то не видно…

Собственно говоря, никто не вышел им навстречу. Никто не заметил их прихода.

– Идемте! – сказал г-н непременный секретарь.

– Я собак боюсь! – опять начал свое г-н Лалуэт.

– Э, я же вам сказал, что давно их знаю! – повторил г-н Патар. – Они нас не тронут.

– Тогда идите первым! – храбро скомандовал г-н Лалуэт.

Таким образом они достигли крыльца. Глубочайшая тишина царила во дворе, в саду, в доме.

Входная дверь тоже оказалась не заперта. Они толкнули ее, и она открылась. Газовый рожок вполсилы освещал вестибюль.

На их голоса никто не отозвался.

Они еще немного подождали в этой необычной тишине. Все выходящие в прихожую двери были закрыты.

И вдруг, когда они вот так стояли – слегка озадаченные, со шляпами в руках – стены дома, казалось, содрогнулись от ужасного вопля. И лишь черная ночь отозвалась зловещим эхом на этот жуткий, леденящий кровь,душераздирающий человеческий крик…

Глава 15. Подвал

Остатки волос дыбом встали на лысине г-на непременного секретаря. Г-н Лалуэт припал к стене в приступе крайней слабости.

– Вот он… этот крик! – простонал он. – Тот самый… душераздирающий человеческий крик!

Г-н Патар еще нашел в себе силы высказать мнение:

– Это кричит кто-то… с кем случилось несчастье… Надо бы посмотреть…

Но при этом не сдвинулся с места.

– Нет!

Г-н Ипполит Патар пожал плечами.

– Послушаем еще, – сказал он.

– Вот, опять… начинается… – задрожал г-н Лалуэт.

До них теперь донесся как бы стон боли, далекое, прерывистое рыдание.

– Я же говорю вам – случилось какое-то несчастье… Слышите? Это оттуда, снизу… из лаборатории… Быть может, это сам Лустало… С ним плохо…

И г-н Патар сделал несколько шагов по вестибюлю. Мы, описывая этот вестибюль, уже упоминали лестницу, ведущую на верхние этажи. Но под ней находилась еще и другая, спускавшаяся в лабораторию.

Г-н Патар склонился над ее ступеньками. Стоны отсюда были слышны почти отчетливо. Можно было даже разобрать какие-то невнятные слова. Все вместе выражало сильнейшее страдание.

– Я же говорю, с Лустало что-то случилось!

И г-н Патар стал храбро спускаться в низ.

Г-н Лалуэт последовал за ним. Он высказался вслух:

– В конце концов… нас двое!

Чем ниже они спускались, тем явственнее слышали стоны и рыдания. И вдруг, когда они уже добрались до лаборатории, все стихло.

Они осмотрелись.

В помещении царил безупречный порядок. Реторты, змеевики, колбы, тигли в топке огромной печи, служившей, очевидно, для опытов, физические инструменты на столах – все было идеально чистым и нетронутым, методически расставленным и разложенным. Трудно было поверить, что это лаборатория человека, работающего не покладая рук. Г-н Патар был удивлен.

Но он дивился еще больше, не слыша, как уже было сказано, никаких криков, и не видя ничего такого, что могло быть источником той великой муки, от которой у них обоих только что стыла кровь.

Однако странно! – сказал г-н Лалуэт. – Никого!

– Да… никого!

Тут внезапно опять раздался вопль, надрывая им сердце и внутренности.

Эхо несло его вверх, но казалось, что исходит он откуда-то из-под земли.

– Кричат где-то под землей! – прошептал г-н Лалуэт.

Но г-н Патар уже сам заметил это и теперь указывал ему пальцем на открытый в полу люк.

– Это оттуда! – сказал он.

И подбежал к люку.

– Туда кто-то свалился! И переломал себе ноги.

Г-н Патар заглянул вниз, г-н Лалуэт стоял рядом, тараща глаза. Тем временем крики опять смолкли.

– Невероятно! – сказал г-н непременный секретарь. – Никогда не подозревал, что здесь есть еще один подвал. Словно вторая лаборатория под первой. – И он стал спускаться по ступенькам, удивленно озираясь. Г-н Лалуэт, уже решительно сожалевший о своем визите к великому Лустало, опасливо следовал за ним.

Эта подземная лаборатория была устроена совершенно так же, как и верхняя. Вот только все приборы и оборудование здесь валялись в совершенном беспорядке, словно после недавно оконченного опыта.

Г-н Патар озирался. Г-н Лалуэт таращил глаза.

Они по-прежнему никого не замечали.

И вдруг, осматривая один из углов этого странного помещения, они оба отшатнулись и вскрикнули от неожиданности. Часть стены здесь отсутствовала, вместо нее лабораторию перегораживала толстая решетка…и за этой решеткой, как дикий зверь в клетке, сидел какой-то человек… Да, да, человек, который молча смотрел на них огромными горящими глазами.

Поскольку оба они онемели и стояли, как истуканы, он первым взял слово и прорычал:

–Пришли, чтобы вытащить меня отсюда? Тогда торопитесь! Я уже слышу, как они возвращаются… Они перебьют вас, как мух…

Но ни г-н Патар, ни г-н Лалуэт даже не пошевелились. Дошло ли до них?

Человек опять зарычал:

– Вы что, оглохли? Я же говорю: они поубивают вас, как мух! Стоит им узнать, что вы меня видели! Как мух! Бегите отсюда! Вот они! Я их слышу! Под великаном дрожит земля! О! Горе! Горе вам! Они разорвут вас собаками!

И правда, они услышали далеко наверху – на земле – бешеный собачий лай. И на этот раз они поняли.

Они заметались, словно пьяные, не находя выхода. А тот, сидящий в клетке, все твердил, вцепившись в прутья решетки и сотрясая их, словно желая выдрать:

– Собаками! Собаками! Если только узнают, что вы разнюхали его тайну! Тайну великого Лустало! А-а-а-а! А-а-а-а! Как мух! Как мух! Собаками! А-а-а-а!

Патар и Лалуэт, окончательно потеряв способность слышать и соображать, кинулись вверх по лестнице к люку.

– Стойте! Не туда! Не туда! – выл человек в клетке. – Вы что, не слышите, как они спускаются? А-а-а-а! Вот они! Собаки!

Аякс и Ахил, должно быть, действительно ворвались в дом, поскольку стены зазвенели от их лая, изрыгаемого чудовищными глотками. Лаборатория превратилась в преисподнюю, наполненную гавканьем и рычанием беснующихся демонов.

Патар и Лалуэт бросились под лестницу, подвывая от ужаса и вскрикивая от отчаяния: «Куда? Куда? Куда?» А тот, сидящий в клетке, крыл их проклятьями, приказывая немедленно умолкнуть.

– Вы что, хотите, чтобы вас сцапали, кактех, других? Он же вас поубивает, как мух! Умолкните, наконец! Слышите! Если в это дело впутаются собаки, я вам не завидую! Да умолкните вы или нет!

Патар и Лалуэт, которым уже казалось, что наверху лестницы сверкают жуткие клыки, метнулись в противоположный конец подвала, прямо к прутьям решетки, за которой помещался узник. И они умоляли этого несчастного спасти их. Издавали хриплое мычание, лепетали бессвязные слова. Они даже завидовали этому человеку в клетке!

А тот вцепился в остатки их волос, прижал их головы к прутьям, заставляя умолкнуть.

– Заткнитесь! Мы спасемся все втроем! Да слушайте же вы! Собаки! Слышите? Этот скот уводит их! Под ним дрожит земля, но он ни о чем не догадался! Скотина! О, какой идиот! Вам повезло!

И он зашептал им:

– Давайте, быстро! Вон там… в ящике стола… ключ! Быстро!

Лалуэт и Патар одновременно бросились к ящику и стали лихорадочно рыться в нем трясущимися руками.

– Ключ! – продолжал хрипеть тот. – Открыть дверь… пока собаки на цепи… нужно успеть… воспользоваться!

– Но где же ключ? Где? Ключ? – восклицали двое несчастных, напрасно вороша содержимое ящика.

– Ну давайте же! Ключ от лестницы… ведет во двор… Быстро! Ищите! Он всегда кладет его туда, когда приносит мне еду…

– Но здесь нет никакого ключа!

– Значит, великан его взял! Скотина! Тихо! Да не дергайтесь вы! А-а! Вот они! Вот они! Спускаются! Сейчас под великаном заскрипит лестница!..

Лалуэт и Патар крутанулись вокруг себя. Крутанулись еще раз, готовые залезть под мебель, в шкаф, спрятаться куда угодно…

– Эй! Да не теряйте же вы голову, – зашептал узник, – или мы пропали! Смотрите, вон там… в топке… в печи… там! Туда! Туда! С каждой стороны!! Не шевелитесь! Или я ни за что не ручаюсь! Он сейчас пойдет ужинать… но если заметит… прихлопнет, как мух! Бедненькие мои господа… хорошенькие

Глава 16. Собственными ушами

Уже агонизируя, гг. Патар и Лалуэт спрятались и замерли в большой лабораторной печи, каждый в своем углу топки.

Они оказались в кромешной тьме и ничего не могли видеть. Все, что им оставалось в жизни – это положиться на свой слух. И с жизнью их сейчас связывало лишь одно – собственные уши.

Сначала они услышали спускавшегося по лестнице великана Тоби, недовольно ворчавшего:

– Опять вы оставили люк открытым, хозяин… Вот увидите, не доведет это до добра… рано или поздно.

Его ужасающая поступь слышалась совсем близко, можно было догадаться, что он вплотную подошел к клетке, точнее – к преграде из железных прутьев, за которой они обнаружили человека.

– Дэдэ, небось, своего не упустил, орал, как оглашенный… Ты ведь орал, Дэдэ?

–Разумеется, орал… – ответил фальцет г-на Лустало. – Я сам слышал, когда был у большого дуба, сажал Ахилла на цепь. Но в это время никого не бывает в округе.

– Поди знай наверняка… А вдруг к вам придет кто,как в тот раз? Надо всегда люк закрывать, так оно спокойнее. Крышка-то войлоком обита… и не слыхать ничего.

– Если бы ты не забыл запереть ворота, собаки бы не удрали, старый дурак! Сам ведь знаешь, они возвращаются только на мой голос. А люк… Как-то совсем про него забыл.

– Так ты орал, Дэдэ? – спросил великан, но не удостоился ответа. Человек за решеткой не подавал признаков жизни.

Великан снова заговорил, обращаясь, видимо, к Лустало.

– С собаками сегодня что-то неладное творится. Еле на цепь посадили. Когда вернулись, думал, весь дом сожрут… В тот вечер с ними то же самое было, когда мы нашли здесь тех троих господ… прямо перед клеткой Дэдэ.Собаки-то в тот вечер тоже удрали, и бегать за ними пришлось…

– Никогда больше не напоминай мне о том вечере, Тоби, – сказал дрогнувший голос Лустало.

– В тот-то вечер я еще, помню, подумал: быть беде! И Дэдэ кричал, болтал тут всякое… Верно, Дэдэ? Болтал ведь?

Никакого ответа.

– Но этос ними… – снова забубнил великан тягучим голосом, – это с ними беда случилась… потом. Померли!

– Да, они умерли.

– Все трое.

– Все трое, – повторил, как зловещее эхо, надтреснутый голос великого Лустало.

– Ведь как по заказу, а? – хмыкнул великан.

Лустало не ответил, но что-то вроде вздоха пронеслось над его головой.

– Тоби, ты слышал? – подал голос Лустало.

– Это ты Дэдэ?

– Да, я, – ответил голос из-за решетки.

– Ты заболел? – спросил Лустало. – Ну-ка, Тоби, посмотри, что с ним такое. Может, Дэдэ заболел? Кричал так, что наверняка надорвал себе грудь… Может, он голоден? Ты голоден, Дэдэ?

– Держите, – отозвался голос из-за решетки. –Вот вам ваша «формула»! Полностью. Можете накормить меня теперь. Я заработал свой корм!

– Забери-ка у него «формулу», – приказал Лустало. – И дай ему похлебки.

– Посмотрите сперва, хороша ли она, эта формула. Сами же приучили меня не есть хлеб даром.

Послышались шаги великана, потом шуршание бумаги, которую узник, вероятно, просовывал сквозь прутья.

Наступила тишина, в которой великий Лустало, конечно же, изучал «формулу».

– О! Вот даже как! – воскликнул он, наконец, тоном нескрываемого восхищения. – Потрясающе!.. Просто потрясающе, Дэдэ! Но ты не говорил мне, что работаешь над этим.

– Я только над этим и работаю… вот уже девять дней. И девять ночей. Но это мне удалось!

– О, да, удалось!

И послышался глубокий вздох Лустало.

– Какой гений! – сказал он.

– Еще что-нибудь выдумал? – спросил Тоби.

– Да, да… выдумал. Открыл! И не только открыл, но и заключил открытие в прекрасную формулу!

Тут Лустало и Тоби перешли на шепот.

И даже если бы у сидящих в печи нашлись силыслушать, то все равно ничего нельзя былоуслышатьиз того, что говорилось меж Лустало и великаном.

Опять раздался скрипучий голос Лустало.

– Но это же настоящая алхимия, мой мальчик! Твое открытие – это ведь что-то вроде трансмутации металлов[36]! Ты уверен в результатах опыта, Дэдэ?

– Да. Я повторил его три раза с хлористым калием. Каково, а? Больше никто не скажет, что материя необратима! Это нечто совершенно иное – новый ионизированный калий, не имеющий ничего общего с известным калием! И я этого добился!

– Даже относительно хлора?

– Даже относительно хлора.

– Черт побери!

Лустало и великан опять начали совещаться шепотом. Потом Лустало спросил:

– Чего ты хочешь за свои труды, Дэдэ?

– Я бы хотел варенья и добрый стакан вина.

– Ладно. Сегодня вечером можешь дать ему стаканчик вина, – обратился великий Лустало к великану. – Это ему не повредит.

Но вдруг относительное спокойствие, утвердившееся за это время в подвале, было нарушено самым неистовым образом. Дэдэ внезапно разбушевался. Он изверг из себя целый шквал ярости, воплей, проклятий. Это была настоящая подземная гроза! Г-н Лалуэт со своей стороны и г-н Патар со своей едва успели сдержать на краю своих пересохших губ крик смертельного ужаса. Они чувствовали, они слышали, как узник диким зверем бросается на прутья своей клетки.

– Убийцы! – рычал он. – Убийцы! Подлые душегубы! Вор Лустало! Гнусный тюремщик, мучитель моего гения! Чудовище, я дал тебе славу, а ты платишь за это коркой хлеба! Твои злодейства будут наказаны! Слышишь, ничтожество! Бог тебя покарает! О твоих преступлениях станет известно всему свету! О! Пусть они поскорее приходят, эти люди, которые меня освободят! Всех не убьешь! Я протащу тебя, как вонючую падаль! На крюке мясника! За шкирку! Душегуб! За шкирку!

– Хватит! Заставь его замолчать, Тоби! – прохрипел Лустало.

Раздался скрип железной решетчатой двери.

– Не замолчу! За шкирку! За шкирку! Нет! Только не это! На помощь! Помогите! Помогите! Да! Да! Замолчу! Нет! За шкирку! Чтоб все на тебя плевали! Замолчу!

Опять лязг решетки, скрип петель. И вскоре тихо стало в подвале, доносились лишь слабые всхлипывания, поскуливания, словно кто-то засыпает после вспышки ужасной ярости… или умирает.

Глава 17. Несколько изобретений Дэдэ

Кроме этих звуков некоторое время еще слышалась какая-то возня, потом в подвальной лаборатории все стихло окончательно.

Г-н Ипполит Патар и г-н Лалуэт стояли ни живы ни мертвы. Они так тесно вжались в стены топки, что, казалось, приросли к ним навеки.

Тем временем их окликнул голос человека из-за решетки:

– Можете выходить. Они ушли.

И опять тишина. Голос повторил:

– Можете выходить! Вы там умерли, что ли?

Наконец, в сумрак лаборатории-склепа, освещенной теперь лишь свечным огарком из-за прутьев узилища, из черной пасти печи робко выскользнули… назовем их тени.

Сначала появились головы… осторожно… потом туловища… и все это замерло в

– Эй, можете выйти, – сказал голос Дэдэ. – Ночью они уже не вернутся, да и люк закрыт.

Тогда оба призрака вновь зашевелились, но с крайними предосторожностями. Они застывали на каждом шагу. Опасливо жались к стенам. Замирали на цыпочках, стоило им наткнуться на какой-нибудь предмет обстановки. А если этот предмет обстановки еще и отзывался на толчок каким-нибудь звуком, тени вытягивались в струнку, словно тени повешенных.

Наконец, они добрались до источника света, огражденного решеткой. Дэдэ ждал их в своей клетке стоя.

Они в изнеможении припали к нижним прутьям. Голос, некогда принадлежавший г-ну Ипполиту Патару, произнес:

– Ох, сударь… бедный вы мой!

Голос г-на Лалуэта сказал в свою очередь:

– Мы уж думали, вас убивают!

– Но из печи все-таки не вышли? – усмехнулся узник.

Это была правда. Они не посмели ее отрицать. Они объяснили в самых сконфуженных выражениях, что ноги попросту отказались им служить, что у них нет никакой привычки к подобным переживаниям, что они академики, наконец, и вовсе не готовили себя ни к каким трагедиям, и что…

– Академики! – воскликнул человек в клетке. – Однажды сюда спустились трое… трое кандидатов, явившиеся к душегубу с визитом… и тот застукал их здесь. Я никогда их больше не видел. А потом из разговоров с великаном узнал, что все они умерли… Это он, должно быть, поубивал их… как мух!

Весь этот разговор велся приглушенными голосами, губы всех троих касались железа решетки.

– Сударь! – взмолился г-н Гаспар Лалуэт. – А можно как-то выйти отсюда, чтобы этот… душегуб… нас не заметил?

– Конечно! – сказал человек. – По лестнице, которая ведет во двор.

Г-н Ипполит Патар заметил:

– Но ведь ключа от этого хода нет в ящике…

Человек ответил:

– Он у меня в кармане! Я вытащил его из штанов великана: я нарочно вывел их из себя, только чтобы тот зашел ко мне в клетку, чтобы меня «заткнуть»…

– Ох, сударь… бедный вы мой!

– Да, да! Давайте, жалейте меня! О! Это они умеют – заставить меня заткнуться!

– Так вы, стало быть, полагаете, что отсюда все-таки можно выйти? – нетерпеливо вздохнул г-н Гаспар Лалуэт, несколько удивленный тем, что тот все еще не отдает им ключ.

– А вы за мной вернетесь? – спросил человек.

– Клянемся вам в этом! – торжественно объявил г-н Лалуэт.

– Те трое тоже клялись… да так и не вернулись.

Г-н Патар вступился за честь Академии:

– Они вернулись бы, если бы не умерли!

– Да, правда… Он поубивал, как мух! Но вас-то он не убьет, потому что не знает, что вы были здесь… Однако, нельзя, чтобы он вас здесь увидел!

– Нет! Нет! – простонал г-н Лалуэт, – конечно, нельзя, чтобы он нас здесь увидел!

– Похитрее надо быть, – посоветовал человек и протянул незадачливым визитерам маленький черный ключ.

Он вручил этот ключ г-ну Ипполиту Патару и объяснил, что им отпирается маленькая дверца позади динамо-машины, в углу лаборатории. Этим ходом можно попасть на лестницу, ведущую во дворик позади дома. А во дворе есть еще одна дверь, калитка, ведущая прямо в поле. Нужно только повернуть защелку. Ключ от этой калитки всегда торчит в замочной скважине.

– Я заметил все это, когда меня водили выгуливать, – добавил человек.

– Так вас иногда выпускают из клетки? – спросил г-н Патар, буквально содрогавшийся пред лицом великих страданий, которые выпали на долю этого несчастного. Он даже забыл на время о своих собственных.

– Да, но всегда на цепи. Один час на свежем воздухе… если нет дождя!

Что касается г-на Лалуэта, то он в этот миг думал только о том, как бы поскорее улизнуть. Он уже подобрался к заветной дверце. Но тут ему показалось, что сверху доносится рычание, и он отскочил.

– Собаки!.. – простонал он.

– Конечно, собаки! – отозвался человек неприязненно. – До чего же он несносен, этот толстяк! Вы сможете выйти отсюда только когда я скажу. Придется подождать часок, пока Тоби не задаст им корм… Вы сможете пробраться только когда они будут жрать – им будет не до вас. Когда жрут, никого не замечают. Слышите? Никого! Когда жрут!

И человек добавил:

– Что за жизнь! Что за прозябание!

– Еще целый час, – вздохнул г-н Лалуэт, решительно проклиная про себя тот день, когда ему взбрело в голову заделаться академиком.

– Я-то здесь провел целые годы!.. – заметил узник.

Столько яростной муки было в его голосе, что оба академика, и старый, и новый, устыдились собственного малодушия. Г-н Лалуэт даже пообещал:

– Мы спасем вас!

В ответ на это узник расплакался, как ребенок.

И только тогда г-н Патар и г-н Лалуэт увидели всю глубину его униженности. Его одежда была в клочьях, но то, что оставалось, не было ни грязным, ни неопрятным. Эти прорехи, эти лоскутья напоминали скорее о недавней борьбе, и оба визитера живо вспомнили, как великан Тоби заставлял «заткнуться» беднягу.

Но какой же злой жребий загнал несчастного в эту клетку? Слова, брошенные им недавно, заставляли предположить такое гнусное преступление, что г-н Патар, считавший себя давним знакомцем Лустало, боялся даже помыслить об этом. И тем не менее, чем, кроме как преступлением, можно было объяснить присутствие в клетке этого человека?.. Человека, только что передавшего великому Лустало некую «формулу», чтобы не умереть с голоду?

Г-н Лалуэт представлял себе весь этот ужас совершенно отчетливо. Он ничуть не колебался. Он был просто уверен, что Лустало запер кого-то в клетку, и что именно этот безвестный гений сделал за великого ученого все те открытия, которые принесли ему мировую славу. Ум у г-на Лалуэта был конкретный, и он представлял себе это дело вполне определенным образом. По одну сторону решетки он видел великого Лустало с куском хлеба в руке, а по другую – несчастного гения, томящегося в неволе со своими изобретениями. И через решетку, таким образом, совершался обмен.

Великий Лустало должен был, размышлял дальше г-н Лалуэт, изо всех сил стараться сохранить эту великую тайну для себя одного. В его глазах она должна иметь ценность неизмеримо большую, чем жизни каких-то трех академиков… Г-н Лалуэт видел это, увы! – слишком хорошо, настолько хорошо, что ни на минуту не усомнился, что ради сохранения своей тайны Лустало без колебаний принесет ей в жертву еще две жизни. Встав на путь преступлений, не так-то легко остановиться.

Именно необычайная ясность, с какой г-н Лалуэт представлял себе всю эту драму, побуждала его как можно скорее покинуть опасное место. И ему вовсе не улыбалось проторчать тут еще целый час. Тем временем г-н Патар, мозг которого совершенно изнемог, силясь отвергнуть выводы, безоговорочно принятые г-ном Лалуэтом, попытался употребить навязанный ему досуг для того,

И вдруг в его взбудораженной памяти всплыли слова, сказанные некогда Мартеном Латушем, а затем пересказанные Бабеттой: «Возможно ли такое! Это же было бы величайшим преступлением на свете!» Да, да! Величайшим преступлением на свете. Увы! Г-н Ипполит Патар вынужден был признать эту истину, сколь бы отвратительной она ни казалась.

Узник за решеткой бессильно уронил голову на руки, словно раздавленный гнетом нечеловеческого страдания. Огарок над его головой, прикрепленный так высоко, чтобы он не мог его достать, освещал помещение самым фантастическим образом. Разрозненные, наваленные в беспорядке предметы приобрели какие-то странные очертания, все они казались теперь как бы «зарешеченными»… можно было подумать, что эта зловещая лаборатория – владение самого дьявола, настолько жутко выглядели в неверном свете все эти увеличившиеся тени реторт, змеевиков, чудовищных, остывших тиглей… И посреди этой алхимической кухни – кучка тряпья на полу – несчастный, скорчившийся узник.

Г-н Патар окликнул его несколько раз, но человек не подал виду, что слышит. Где-то в вышине рычали собаки. Г-н Лалуэт потому и не осмелился открыть вожделенную дверь, в которую все время мечтал проскользнуть подобно кусочку сала.

И тут кучка лохмотьев на полу зашевелилась. И восстал из нее призрак с пламенеющими глазами и произнес ужасные слова:

– Тайна Тота существует! Доказательство –все они мертвы! Так! Так! Так! Однажды он спустился сюда в таком бешенстве, что весь дом ходил ходуном. Меня тоже затрясло. Я сказал себе: вот оно! Вот оно!Опять ему нужно, чтобы я что-нибудь изобрел! Всякий раз, когда ему было нужно от меня что-нибудь очень непростое, он пытал меня, мучил, и тогда получал от меня все, что угодно, как от ребенка, которому грозят не дать его любимую булочку… Какая низость, правда? О, какой же он злодей!

Дикий хрип послышался в горле узника. Но он продолжал:

– О, как он меня истерзал этойТайной Тота! Я никогда о ней не слышал. А он сказал мне, что какой-то шут гороховый утверждает, будто с ее помощью можно умертвить человека через нос, глаза, рот и уши… И еще он говорил, что рядом с этим паяцем, которого зовут Элифас, я всего лишь осел! Осел! Он унижал меня! Перед Тоби! О, это было невыносимо! Я так страдал! О! Две недели! Какие это были две недели! Я надолго их запомню… А он оставил меня в покое только когда были готовытрагический аромат, лучи-убийцыимертвящая песнь! И, похоже, он уже успел всем этим воспользоваться.

Губы человека тронула ужасная усмешка.

Потом он вытянулся на полу во весь свой рост, расслабленно раскинув руки и ноги.

– О, как я устал!.. – вздохнул он. – Но мне нужны подробности.Я хочу знать, видел ли кто-нибудь блеск солнечной короны.

Г-н Ипполит Патар подпрыгнул. Он вспомнил это странное и звучное название, которое один из докторов дал скоплению ранок на лице Максима д’Ольнэ. И он ответил, хотя у него перехватывало дух:

– Да, да! Именно так – солнечная корона!

– Это она и была, верно? Вспыхнула у него перед лицом и… Я был вынужден, сударь, дорогой вы мой! Это смерть от излучения! Иначе это сделать невозможно! Это словно вспышка. Или, скорее, ожог. Но тот, другой… Что с тем было? Поймите, сударь мой дорогой, мне же нужны подробности… Я очень сомневаюсь, знаете ли, чтобы душегуб воспользовался этим еще раз, потому что я сам слышал, как он сказал Тоби, чтоони умерли все трое! Но подробности… в моем положении мне не хватает подробностей. Но стоит им заикнуться об этом в моем присутствии, как они тотчас же умолкают! О! Как он безжалостен, этот злодей! Но тот, другой… Что с ним было? Нашли что-нибудь?

– М-мне кажется, ничего не нашли… – ответил г-н Патар.

– Ага! Ничего и нельзя найти, когда имеешь дело ссамым трагическим из ароматов! Никаких следов… Но это детская забава! Кладешьэтов письмо…этовдыхают – и привет! Готово! Но всех так не убьешь… В конце концовэтогоначинают опасаться… держат письмо подальше от себя… Да, да! Третьего он должен был убить иначе, с помощью…

Но тут рычанье собак раздалось так близко и громко, что беседа прервалась. В подвале теперь слышалось лишь взволнованное дыхание трех человек. Потом голоса церберов удалились, точнее, сделались тише.

– Выходит, их не собираются кормить нынче вечером? – пробормотал Дэдэ.

Патар, у которого после ужасных признаний узника сердце колотилось так, что готово было выскочить из груди, еще нашел силы сказать:

– У одного из них, кажется, было кровотечение… из носа. В носу нашли немного крови.

– Проклятье! Проклятье! Проклятье! – проскрежетал Дэдэ. Его зубы страшно лязгнули. – Проклятье! Его убили звуком! Это было неизбежно… кровотечение… О, именно так! Кровь в ушах, кровотечение в евстахиеву трубу… кровь достигла носоглотки… и, наконец, носа! Так оно и было! Так оно и было, клянусь!

И человек вскочил на ноги с живостью обезьяны. Можно было подумать, что он прыгнет сейчас на прутья решетки, вцепится в них, будто некое четверорукое, и вырвет с корнем. Патар резко отпрянул, опасаясь быть схваченным за остатки волос.

Выпрямившись, узник гордо вскинул голову, и, когда он проходил вблизи огарка, стал отчетливо виден его огромный лоб.

– Видите ли сударь… дорогой мой! Все это, конечно, ужасно, но, тем не менее, этим изобретением можно гордиться! Мне это удалось! Это вам не шуточная смерть… то, чем я начинил все это, нет, нет! Это настоящая смерть, заключенная в свете и звуке! И мне это недешево обошлось! Но, знаете ли, когда осеняет идея, все остальное – вздор! Самое главное – идея, а их мне не занимать! Спросите об этом хоть самого великого Лустало. А уж разработать такую идею – за мной не пропадет! Это восхитительно!

Человек вдруг остановился, поднял указательный палец и изрек:

– Как вы знаете, в спектре существуют ультрафиолетовые лучи. Так вот, эти лучи – химические. Они способны мощно воздействовать на сетчатку глаза. Из-за таких лучей случались даже тяжелые несчастные случаи. О! Весьма тяжелые! А теперь слушайте внимательно. Знаете, наверно, бывают такие лампы, в виде длинной трубки? Они еще дают такой зеленоватый свет… из-за паров ртути. О, это такое! Вы меня слушаете или нет? – вскричал вдруг человек так громко и яростно, что г-н Лалуэт рухнул на колени, умоляя этого необычного профессора замолчать, а г-н Патар простонал:

– О! Тише… Заклинаю вас Небом, тише!

Но подобострастие учеников отнюдь не остановило преподавателя, который, пыжась от распиравшей его гордости,

– Так вот, эти лампы, содержащие пары ртути, производят прямо-таки дьявольский свет… Вот, у меня тут, кажется, есть…

Человек порылся в своей клетке, разгребая беспорядочно набросанные вещи, но ничего не нашел.

Высоко наверху по-прежнему бесились и выли собаки. Видимо, ониучуялипосетителей, и это делало их совершенно невыносимыми.

«Заткнуть им глотки можно, конечно…но лишь куском мяса!» – подумал г-н Лалуэт. Эта мысль его теперь решительно не покидала, несмотря на все красноречие профессора. Он ничуть не оживился и все так же стоял на коленях, словно у него оставались силы лишь на то, чтобы перед кончиной выпросить у Господа прощение за глупое тщеславие, толкнувшее его добиваться чести, которая все-таки уготована другим людям, которые, по крайней мере, умеют читать… А узник меж тем продолжал свою лекцию, еще выше задрав голову и сопровождая свои слова размашистыми, рубящими жестами.

– Ну так вот! Вот она, моя идея! Вот она! Вместо стеклянной я взялкварцевую трубку, и это мне дало просто безумное количество ультрафиолетовых лучей! И тогда! Тогда я поместил эту трубку, заключавшую в себе ртутные пары, в маленький потайной фонарь и присоединил через трансформатор к аккумулятору! И тогда, тогда! Сила пучка лучей, направляемого в глаза этим фонарем, становится смертельной! Это просто ни с чем не сравнимо! Один единственный луч из моего излучателя, который я могу заставить работать с любой мощностью благодаря диафрагме, регулирующей световой поток, один единственный луч – его достаточно! Сетчатке глаза наносится такой чудовищный удар, что это ведет к немедленной смерти. Но что конкретно вызывает смерть? Это еще нужно выяснить. Можно предположить смерть от внезапного удушья, ведущего к остановке сердца – ведь симптомы внезапного удушья и сердечного приступа весьма схожи, этот феномен был открыт сперва мной, потом Брауном-Секаром[37]… Так вот! Под воздействием моих лучей человек умирает так же, как если бы его, например, резко ударили ребром ладони по горлу! Вот так! Вот так! О! Как я был горд, как горд своим маленьким потайным излучателем! Но он отнял, отнял его у меня! И я никогда больше его не видел! Нет! Никогда! О, мой ужасный маленький излучатель! Убивающий людей, как мух! Как мух! Это так же верно, как и то, что я – профессор Дэдэ!

Оба слушателя профессора Дэдэ мысленно препоручили свои души Господу Богу, поскольку угрожал им, видно, сам дьявол – сперва собаками, а теперь вот еще и маленьким потайным излучателем. И совершенно неизвестно было, удастся ли от всего этого спастись. Но профессор Дэдэ пока еще ничего не сказал о своем последнем изобретении, доставлявшем ему, казалось, несравненно больше радости, чем все предыдущие. Он еще не рассказал о том, что с нежностью называлсвоей дорогой уховерточкой. Впрочем, этот недочет вскоре был им устранен буквально несколькими фразами, и ужас слушателей, таким образом, сделался полным. Гадкий ужас, мерзкий ужас перед неизбежной гибелью, навсегда, казалось, заледенивший сердца новообращенного академика и г-на непременного секретаря.

Итак, Дэдэ провозгласил:

– Но все это – козье дерьмо по сравнению с моей дорогой уховерточкой! Это такая маленькая штучка, фитюлька всего-то вот такого размера, не больше! Ее можно засунуть куда угодно! В аккордеон, например, если хватит сноровки и знаешь, как взяться за дело… в шарманку… куда угодно, во все, что играет музыку…во все, что может издать фальшивую ноту!

Профессор Дэдэ опять воздел палец.

– Что, сударь, может быть неприятнее для мало-мальски музыкального уха, чем фальшивая нота? Я вас спрашиваю, почему не отвечаете? Нет! Нет ничего! Ничего! Ничего! С помощью моей дорогой уховерточки, а также благодаря весьма хитроумному электрическому устройству, испускающему волны – новые волны, гораздо более проникающие и быстрые, нежели волны Герца, клянусь вам, сударь! – так вот, говорю я, с помощью моей дорогой уховерточки я как бы вкручиваю фальшивую ноту в мозговые оболочки человека и заставляю его мозг, ожидающий нормальную ноту, испытать такой шок, что человек падает замертво! Он оказывается сражен как быволновым клинком, если осмелюсь так выразиться, в тот самый миг, когда несущая фальшивую ноту волна проникает – стремительно и тайно – в его ушную раковину! О, именно так! Что вы на это скажете? А? Вам нечего сказать? Нет! Нечего! И мне тоже! Нечего сказать! Все это убивает людей, как мух! Как мух! О! Но как же это, в сущности, досадно… торчать здесь всю жизнь, не видя никого, кроме тех, что приходят освобождать меня…пока не умирают… Но уж я-то на их месте прекрасно бы знал, что надо делать в таких затруднительных обстоятельствах…

– Что? Что? – прохрипели оба несчастных.

– Я бы надел очки с синими стеклами и заложил уши ватой.

– Да! Да! Да! Синие очки! Вата! Вата! – твердили они и простирали к нему руки, словно нищие.

– У меня с собой нет, – серьезно сказал профессор Дэдэ. И вдруг закричал:

– Тише! Тише! Тише! Слушайте! Шаги! Это он… наверное, он… с маленьким потайным излучателем в одной руке и моей дорогой уховерточкой в другой! О! О! Ни гроша! Ни гроша я не дам за ваше земное прозябание! За вас обоих! Клянусь! Нет! Нет! Опять осечка! Опять сорвалось! И вы, как те, другие…Вы никогда больше не придете! Никогда!

Действительно, послышались шаги. Они звучали прямо над их головами. Кто-то шел к люку.

Патар и Лалуэт вскочили и ринулись к двери, ведущей на маленькую лестницу, движимые последним запасом энергии, последней волей к жизни. А сзади неслось: «Никогда! Никогда не увижу!Они никогда больше не придут!..»

И они буквально ощутили, как крышка люка открывается над их головами… Они инстинктивно отвернулись, вжали головы в плечи, зажмурили глаза, заткнули уши…

Это было слишком ужасно.

Они решительно предпочли бы погибнуть от собачьих клыков. Отомкнув дверцу, они бросились карабкаться, взбираться по лесенке, думая лишь о том, чтобы их не настиглуч-убийцаилимертвящая песнь… И не думали больше ни о чем. Даже о собаках.

Однако, собаки больше не лаяли.

Должно быть, они жрали, были поглощены едой.

Патар и Лалуэт увидели калитку, о которой говорил Дэдэ. Они достигли ее одним прыжком. Ключ торчал в скважине.

А потом они неслись, очертя голову, по полям – наудачу, только вперед, в темноту. Они падали, вскакивали, совершали затяжные прыжки, когда их настигал луч лунного света… Ведь этот луч мог быть направлен из того самого маленького излучателя.

Наконец, они выбрались на какую-то дорогу,

Даже теперь еще был слышен вой ужасных псов – где-то вдалеке, в глубине ночи. Должно быть, их спустили с цепи, и они рыскали теперь по полям в поисках неизвестных визитеров, оставивших после себя незапертые двери. Великан Тоби наверняка устроил облаву по всем правилам…

Но тележка резво катила дальше. И г-н Патар с г-ном Лалуэтом перевели, наконец, дух. Они решили, что спаслись. Ведь великий Лустало ни за что не узнает – не так ли? – кто были эти люди, проникшие в его тайну. Не узнает, пока его не постигнет возмездие.

Глава 18. Тайна великого Лустало

Улица Лафит была черна от народа. Изо всех окон гроздьями свешивались любопытные в ожидании той минуты, когда г-н Гаспар Лалуэт покинет, наконец, семейный очаг и отправится во Французскую Академию произносить свою торжественную речь. О, это было великое празднество – слава и гордость всего квартала! Какой-то торговец картинами, собиратель всяких пустяков, и вдруг – академик! Такого еще не бывало. Страсти вокруг этого события разгорались тем бо́льшие, что сопряжено оно было с обстоятельствами поистине героическими. Газетчики буквально запрудили тротуары и поминутно размахивали своими пропусками, чтобы прорваться через кордоны особой службы охраны порядка, которую префект полиции вынужден был учредить специально для этого случая. Часть народу в этой несметной толпе предполагала не только устроить г-ну Лалуэту по выходе бурную встречу с рукоплесканиями, но и сопроводить его до моста Искусств… каковые надежды, впрочем, были совершенно напрасны, поскольку из-за великой давки всякое движение по мосту Искусств уже несколько часов как было полностью прекращено. И, наконец, у каждого из этого великого множества людей в глубине души таились опасения: а вдругэтоттоже умрет?И каждый решил про себя быть к этому заранее готовым.

Поскольку г-н Лалуэт все не показывался и не показывался, то страх этот рос прямо пропорционально времени ожидания.

Однако всем этим людям так и не довелось увидеть выход г-на Лалуэта, новоиспеченного академика, ибо его попросту не было на улице Лафит. С девяти часов утра он сидел, запершись с г-ном Ипполитом Патаром, в Словарном зале.

О, несчастные! Оба академика провели ужасную ночь и вернулись из своей поездки в самом плачевном состоянии. Они в изнеможении ввалились к родственнику г-жи Лалуэт, державшему лавочку на площади Бастилии, где к ним вскоре присоединилась явившаяся туда тайно и поспешно сама г-жа Лалуэт. Разумеется, они ей все рассказали. Тут же последовало закрытое совещание, длившееся многие часы. Г-н Лалуэт хотел немедленно бежать в полицию, но г-н Патар решительно тому воспротивился. Г-н Лалуэт упорствовал, но г-н Патар тронул его своими слезами и красноречием и, наконец, отговорил от этой затеи. Было решено действовать с крайней осмотрительностью, чтобы по возможности избежать скандала и избавить Академию от бесчестья. Г-н Патар попытался также внушить г-ну Лалуэту мысль, что с тех пор, как он стал академиком, у него появился особый долг, вовсе не распространяющийся на остальное человечество, что он, подобно древней весталке, стал теперь лично ответственен за неугасимость огня, пылающего под куполом Академии.

В ответ г-жа Лалуэт сочла должным заметить, что эта почетная обязанность стала, на их взгляд, слишком опасной, чтобы так уж крепко за нее цепляться. Но г-н непременный секретарь возразил, что поздно поворачивать назад,ибо если кто становится Бессмертным, то уж до самой смерти. «Вот это-то меня и пугает!» – вздохнул г-н Лалуэт.

В конце концов, поскольку они были уверены, что великий Лустало ничего не знает о разоблачении своей тайны, их положение показалось им не таким уж опасным. Во всяком случае, гораздо менее опасным, чем когда они и понятия не имели, отчего умерли трое предыдущих соискателей. Г-жа Лалуэт высказала на сей счет еще несколько замечаний, но уже очевидно было, что она еще не успела остыть от горячего воодушевления толпы почитателей, осаждавшей их дом, и ей трудно было вот так просто отказаться от славы. Поэтому было решено, что господа академики с утра пораньше запрутся в Словарном зале, чтобы за его глухой дверью надежно спрятаться от всех, включая, разумеется, и великого Лустало.И, наконец, они купили вату и синие очки.

* * *

Итак, г-н Патар и г-н Лалуэт ожидали начала заседания в Словарном зале, напихав себе вату в уши и нацепив на нос синие очки.

Лишь несколько минут отделяло их от того момента, когда блестящая память г-на Лалуэта обретет, наконец, прекрасный повод обессмертить себя во славу изящной словесности.

Снаружи донесся ропот нетерпения.

– Час пробил, – сказал вдруг г-н Патар. – Час пробил! – И он решительно отпер замок и взял под руку своего нового коллегу.

Но тут кто-то грубо распахнул дверь и тотчас же захлопнул ее за собой.

И оба академика стремительно отпрянули назад, испустив крик ужаса.

Перед ними стоял великий Лустало!

– Вот как! Вот как! – сказал он слегка дрожащим голосом, насупив брови. – Вот как! Вы стали носить очки, господин непременный секретарь? О! Как?.. И вы, господин Гаспар Лалуэт тоже? Приветствую вас, кстати, господин Лалуэт, давненько не имел счастья лицезреть… весьма польщен!

Г-н Лалуэт промямлил в ответ что-то маловразумительное. Г-н Ипполит Патар пытался тем временем вернуть себе хоть часть своего самообладания, поскольку настал самый ответственный момент. При этом их обоих более всего тревожило, что великий Лустало упорно что-то прятал за спиной.

А самое ужасное заключалось в том, что держался он как ни в чем не бывало. Тем не менее, было очевидно, что великий Лустало что-то подозревает.

Г-н Ипполит Патар коротко и сухо кашлянул и ответствовал, стараясь не упускать из виду ни одного движения великого ученого:

– Д-да, знаете ли… мы с господином Лалуэтом вдруг обнаружили, что у нас… э… несколько утомленный вид.

Лустало шагнул вперед.

Они отступили назад.

– И где же вы это вдруг обнаружили? – зловеще усмехнувшись поинтересовался великий ученый. –Уж не у меня ли дома? Уж не вчера ли вечером?

Г-н Лалуэт испытал некоторое помрачение рассудка, но г-н Патар сопротивлялся изо всех своих последних сил, и возразил, что г-н Лустало, самый рассеянный из людей, воистину сам не знает, что говорит, ибо ни он, ни г-н Лалуэт вчера Парижа не покидали.

Великий Лустало опять усмехнулся. Он по-прежнему прятал руку за спиной.

Но в руке великого Лустало оказался зонтик.

– Мой зонтик! – воскликнул г-н непременный секретарь.

– Я вас за язык не тянул! – глухо прорычал ученый. – Ваш зонтик, господин непременный секретарь! Который вы забыли в поезде на обратном пути из Ла Маренна! Мне его принес знакомый проводник, который знает также и вас, поскольку не раз видел нас вместе… Эх, господин непременный секретарь! Эх! – великий Лустало все больше выходил из себя, размахивая зонтиком, который г-н Патар безуспешно пытался перехватить.

– Эх! Эх! И вы еще говорите, что я рассеян! Да никогда в жизни мне не стать таким раззявой, как вы! Забыть свой любимый-разлюбимый зонтик! Зонтик господина непременного секретаря! Но уж я-то о нем и впрямь позабочусь! Как о своем собственном!

И тут ученый с размаху швырнул зонтик через все помещение. Зонтик, многократно кувыркнувшись в воздухе, угодил прямо в бесстрастную физиономию Армана-Жана дю Плесси, кардинала де Ришелье, и разлетелся на кусочки.

Потрясенный этим святотатством, г-н Патар возопил было, но тут лицо великого Лустало сделалось таким ужасным, что крик, готовый сорваться с уст, так там и остался. Застрял подобно некоей возможности – или же невозможности – в горле г-на непременного секретаря.

О, это демоническое, испускающее молнии лицо! Г-н Лустало по-прежнему преграждал им путь, размахивая руками, как Мефистофель в дурном театре, пытающийся убедить публику, будто у него выросли крылья. Что и говорить, поведение для ученого совершенно немыслимое; всякий, случайно увидевший это, расценил бы его как крайне вызывающее чудачество.

Но г-ну Патару и г-ну Лалуэту казалось, что перед ними сам дьявол. Тем временем он на них наступал, а они, соответственно, отступали.

– Ну давайте! Давайте! Шайка воров! – орал он на них с яростью, уничтожавшей их все больше и больше. – Шайка воров! Вам, значит, приспичило спуститься в подвал? Пока меня там не было! Словно какие-нибудь невежи! Или шайка воров! А ведь вас там могли поджарить! И собаки могли вас там сожрать, как пташек! Или поубивать, как мух! Как говорит Дэдэ. Ведь вы его видели – Дэдэ? Шайка воров! Ну-ка, снимите ваши дурацкие очки! Шайка идиотов!

Лустало исходил пеной. Он смахивал ее со рта рукой, равно как и пот со лба так порывисто, что казалось, будто он сам себе дает оплеухи.

– Да снимите же вы свои очки, наконец! (те, разумеется, и не подумали сделать это). Вы себе небось еще и вату в уши натолкали! А? Наслушались Дэдэ? Его бреда? Всю эту дребедень? Что он якобы делает для меня открытия ради куска хлеба? И про Тайну Тота, не так ли? А еще лучи-убийцы и дорогая уховерточка! Безумие! Безумие! Все безумие Дэдэ! Что он еще забыл вам сказать? О, безумец! Безумец… бедный мой, дорогой мой безумец!.. бедный мой, дорогой мой безумец!..

И Лустало, упав на стул, вдруг зарыдал так безутешно, что «те двое господ» испытали от этого не меньшее потрясение. Этот великий мерзавец, мгновение назад казавшийся им самым преступным из людей, неожиданно вызвал у них глубокую, острую жалость. О! Они были весьма озадачены, увидев его плачущим, но приближались с большой опаской, пуще всего оберегая от него свои очки. Лустало меж тем хрипло простонал:

– Бедный мой, дорогой мой безумец… Бедный мальчик…Мой мальчик! Господи… мой сын! Поняли вы, наконец? Мой бедный сын – безумец! Сумасшедший! Очень буйный сумасшедший и очень опасный. Врачи позволили мне оставить его при себе, но лишь как узника… Однажды он схватил за горло маленькую девочку и чуть не задушил… хотел посмотреть у нее в горлышке, почему она так красиво поет… О! Не надо бы об этом рассказывать… Ведь он мой единственный ребенок! Его отнимут у меня! Отнимут! Украдут! Можете все рассказать, чтобы его у меня украли, отняли моего сына! Гнусные воры! Похитители детей!

И он все плакал! Плакал!

Г-н Ипполит Патар и г-н Лалуэт переглянулись, как громом пораженные этим неожиданным открытием. То, что они сейчас услышали, а также искреннее отчаяние, сопровождавшее рассказ, объяснили им все: и странность, и загадочность, и угнетенное состояние человека за решеткой.

Но три смерти?

Г-н Ипполит Патар робко положил руку на плечо великого Лустало, чьи слезы лились, не переставая.

– Мы ничего не скажем! – заявил г-н непременный секретарь. – Но… ведь до нас были еще три человека, которые тоже клялись ничего не говорить… и которые мертвы…

Лустало встал и простер руки, словно хотел объять всю боль и страдание мира…

– Мертвы! О, несчастные! Да поверите вы, наконец, что меня самого это потрясло не меньше, чем вас? Сам рок, похоже, сделался моим пособником! Поймите же:они умерли, потому что были нездоровы! Что я тут могу поделать!

И он вдруг двинулся на г-на Лалуэта.

– Но вы-то! Вы-то, сударь, скажите мне, вы-то здоровы?

Однако, прежде чем г-н Лалуэт успел ответить, в Словарный зал хлынула толпа нетерпеливых коллег, явившихся за г-ном непременным секретарем и за своим героем.

Двор, зал, коридоры Академии наполнились самой оживленной суматохой.

Несмотря на вату в ушах, г-н Лалуэт не упустил ни единого звука в этом трубном гласе славы. Выслушав последнюю исповедь Лустало, он вступил в Бессмертие спокойно и без угрызений совести. Он позволил доставить себя в зал публичных заседаний. Там, у самых его врат, он был на какое-то мгновение задержан давкой и неожиданно прижат нос к носу к самому Лустало. И рассудил, что прежде, чем идти далее, он должен окончательно обезопасить себя; поэтому, склонившись к самому уху ученого, сказал ему:

– Вы спросили, здоров ли я… Благодарю, мое здоровье превосходно. Я искренне верю в то, что вы нам рассказали, но в любом случае весьма желаю вам, чтобы со мной ничего не случилось, чтобы я, не дай Бог, не умер… Я принял меры предосторожности – собственноручно записал все, что мы видели и слышали у вас дома, и эти мои записи незамедлительно будут опубликованы в случае моей смерти.

Лустало с любопытством воззрился на г-на Гаспара Лалуэта, потом ответил ему напрямик:

– А вот и неправда.Вы ведь неграмотный.

Глава 19. Триумф г-на Лалуэта

Г-н Гаспар Лалуэт уже не имел возможности отступить, не нарушив приличий. Его уже заметили из зала. Оглушительное «Браво!» встретило его появление. Вид г-жи Лалуэт,

Но Лустало, в конце концов, быть может, и не вкладывал в свое замечание никакой угрозы? Разве посмеет этот безутешный отец и знаменитый ученый пожаловаться кому-нибудь? Разумеется, нет. Чего же тогда опасаться ему, г-ну Лалуэту? Тем более, в синих очках и с заткнутыми ватой ушами!

Лалуэт выпрямился, милостиво встречая знаки восторга и почитания, сопровождавшие каждый его шаг. Ему хотелось выглядеть таким же горделивым, как древнеримский полководец во время своего триумфа, а заодно и как Артабан[38]. И это ему удалось. Отчасти благодаря синим очкам, которые скрыли остаток беспокойства в его взгляде.

Он увидел неподалеку от себя тихого и очень печального великого Лустало, казалось, витавшего уже где-то очень далеко от торжественного заседания. И г-н Лалуэт сделался вдруг совершенно спокоен. Честное слово – совершенно. И, когда ему было предоставлено слово, он как ни в чем не бывало, начал читать свою речь – степенно, не торопясь, переворачивая страницы одну за другой, словно и в самом делечиталее. Вся его превосходная память была при нем – такая превосходная, что он «отбарабанивал» свою речь, думая совершенно о другом.

Он думал: «Но как же, в конце концов, великий Лустало догадался, что я неграмотен?»

И вдруг, резко хлопнув себя ладонью по лбу, он вскричал посреди своей торжественной речи:

– Дошло!

На этот неожиданный жест, на этот необъяснимый вскрик публика ответила тревожным ропотом. В едином порыве несказанного беспокойства она приподнялась со своих мест и потянулась к этому человеку, ожидая, что он вот-вот кувыркнется с трибуны… как все предыдущие.

Но, попросту откашлявшись, чтобы прочистить горло, г-н Гаспар Лалуэт объявил:

– Ничего, пустяки! Господа, я продолжаю! Итак, я говорил… я говорил… ах да! Итак, господа, я говорил, что несчастный Мартен Латуш, столь безвременно ушедший от нас…

О! Как он был великолепен, папаша Лалуэт! И как уверен теперь в себе самом! О, совершенно уверен! Он преспокойно разглагольствовал о смерти тех, других, словно сам никогда не умрет… Ему хлопали так, что едва не повылетали стекла. Всех, казалось, охватил приступ лихорадки. Особенно безумствовали женщины. Они так колотили своими маленькими ладошками, что на них лопались перчатки. Они ломали свои веера, испускали пронзительные крики восторга, воодушевления и глубочайшего удовлетворения. Для приема в Академию все это было в высшей степени непривычно. Г-жу Лалуэт поддерживали две верные подруги, и все могли узреть на ее расцветшем лице две мощных, неиссякаемых струи счастливых слез.

Итак, г-н Лалуэт говорил, и говорил хорошо.

Он разгадал мучившую его загадку, и теперь ничто более не могло прервать его речь. Он сопровождал ее красивыми жестами, «играл» голосом, делал эффектные телодвижения.

А вот почему он воскликнул: «Дошло!»

«Дошло, – рассуждал он, – потому что в тот первый день, когда я один ездил в Ла Варенн-Сент-Илер, великий Лустало нагнал на меня такого страху, что я бежал от него совершенно очумелый, будто из Шарантонского сумасшедшего дома…

Едва добежав до вокзала, я тут же прыгнул в парижский поезд. В купе оказалась какая-то дама. И вдруг эта дама принялась вопить, будто ее режут. Это было отдельное купе, без выхода в вагонный коридор. Похоже было, что она меня приняла чуть ли не за убийцу. И чем больше я просил ее успокоиться, тем больше она вопила. На следующей станции она докричалась-таки до проводника, и тот стал мне выговаривать за то, что я сел в купе «только для дам». Он мне показал соответствующую табличку и заявил, что подаст на меня в суд, где мне не поздоровится. По счастью, при мне оказался мой военный билет с пометкой «неграмотен». Только так я и сумел доказать, чтоне умею читать! Ну вот! Этот проводник, должно быть, тот же самый, что нашел зонтик господина Патара и отдал его Лустало! Он-то, видимо и сказал ему, что в этот раз господин непременный секретарь ехал не один, а с человеком, которого он уже видел раньше и запомнил,потому что тот не умеет читать!

– …Господа! монсеньор д’Абвиль был, как и я, сыном народа…

Именно на этом месте торжественной речи служитель Академии, видимо из новичков (потому что никто из старых служителей не осмелился бы на подобный поступок, слишком уж напоминавший о предыдущих несчастьях) на цыпочках приблизился к трибунес письмом в руке.

С появлением этого письма всех снова охватило сильнейшее волнение. Все решили, что вновь кто-то шлет соискателю роковое письмо… Тут же раздались выкрики:

– Нет! Нет! Никаких писем! Не вскрывайте! Не вскрывайте! Не дайте ему открыть!..

И послышался душераздирающий крик. Крик г-жи Лалуэт, внезапно почувствовавшей себя дурно.

Г-н Лалуэт повернулся к служителю. Увидел письмо… Понял, что в этом письме его, быть может, подстерегаетсамый трагический из ароматов… Наконец, услышал вопль отчаяния, слетевший с уст г-жи Лалуэт.

И тогда он, приподнявшись на носках, сделавшись выше ростом, чем был когда-либо, подавляя публику своим несокрушимым духовным величием, указал бестрепетным перстом на роковой письмо:

– Ну уж нет! Только не со мной, – заявил он. – Со мной этот номер не пройдет!Я ведь не умею читать!

Это вызвало целый взрыв радостного восторга. О! Этот, по крайней мере, остроумен:он, видите ли, не умеет читать! Шутка очаровала всех. И триумф г-на Лалуэта стал полным. Коллеги подбегали сотрясать ему руку с бешеным пылом, и торжественное заседание закончилось в припадке великолепного воодушевления.

* * *

Итак, триумф был полным. Тем более полным, что г-н Гаспар Лалуэт в конечном счете остался жив и, не умея читать, смог занять кресло монсеньора д’Абвиля. И не был при этом отравлен тем или иным способом. Письмо, кстати, оказалось адресованным вовсе не ему.

Г-жа Лалуэт пришла в себя и обнаружила своего супруга здравым и невредимым. И он показался ей прекраснейшим из мужчин.

Позже они завели ребенка мужского пола и назвали егоАкадемусом.

* * *

Что касается великого Лустало, то вскоре после описанных событий его

Г-н Ипполит Патар и г-н Лалуэт были приглашены на похороны, состоявшиеся вечером и почти тайно.

На кладбище г-на Лалуэта весьма заинтриговало присутствие некоего таинственного незнакомца, который скрывался за могильными плитами неподалеку от великого Лустало. Когда в какой-то момент знаменитый ученый рухнул на колени, сломленный своим горем, тот незаметно приблизился к нему и наклонился, словно хотел прислушаться к этому горю, а может быть, и задать ему несколько вопросов. Поскольку незнакомец кутался в плащ и низко надвинул шляпу, его лицо оставалось невидимым. В течение всей церемонии погребения г-н Лалуэт мучился вопросом: «Кто же это такой?» Как это ни странно, общий вид незнакомца показалась ему чем-то знакомым.

В конце концов, человек скрылся в ночи.

Г-н непременный секретарь и г-н Лалуэт возвращались с кладбища вместе. Сидя в том самом поезде, где г-н Лалуэт некогда забрался в купе «только для дам», думая, что садится в вагон «для курящих», оба академика разговорились.

– Этот бедняга Лустало показался мне очень подавленным, – сказал г-н Ипполит Патар.

– Да, да, очень подавленным, – ответил г-н Лалуэт.

* * *

Как-то раз, два года спустя, г-н Лалуэт шел по мосту Искусств под руку с г-ном Ипполитом Патаром. Вдруг он совершенно внезапно остановился.

– Видите? – спросил он своего спутника. – Вон, впереди нас человек в пальто…

– Ну? – ответил сбитый с толку г-н непременный секретарь.

– Вы не узнаете эту фигуру?

– Нет, честное слово!

– Это потому что вы тогда не были так поражены, как я, господин непременный секретарь… В тот вечер, во время похорон, этот человек ни на шаг не отходил от великого Лустало на кладбище. И я почти уверен, что не ошибаюсь: я и раньше его уже видел где-то…

И тут человек в пальто обернулся.

– Господин Элифас де ла Нокс! – вскричал г-н Лалуэт.

Это был именно он – таинственный маг. Приблизившись к обоим Бессмертным, он пожал руку г-ну Лалуэту.

– Вы здесь! – воскликнул г-н Лалуэт. – И вы не заглянули ко мне хоть на минутку! Госпожа Лалуэт была бы счастлива пожать вам руку! Доставьте нам удовольствие – приходите к нам поужинать. Попросту, знаете ли, без церемоний, как-нибудь вечерком…

И г-н Лалуэт обернулся к г-ну Патару.

– Мой дорогой непременный секретарь, позвольте представить вам господина Элифаса де Сент-Эльм де Тайбур де ла Нокса, письмо которого нас так переполошило когда-то. Да, кстати! Что с вами сталось, господин де ла Нокс?

– Я все так же торгую кроличьими шкурками, – отвечал с улыбкой тот, кого называли Человек Света.

– И вы не жалеете об Академии? – простодушно спросил г-н Лалуэт.

– Нет, ничуть! Ведь в ней состоите вы, – тихо ответил Элифас.

Г-н Лалуэт счел эти слова за комплимент и поблагодарил.

Г-н непременный секретарь закашлялся.

Г-н Лалуэт продолжил:

– Да, кстати! Представьте себе, что заметив вас, но еще не узнав, я сказал господину непременному секретарю: «Забавно, но, похоже, я видел этого человека на похоронах сына Лустало!»

– Я был там, – сказал Элифас.

– Так вы знали великого Лустало? – спросил г-н Ипполит Патар, не сказавший до этого ни слова.

– Я не был знаком с ним лично, – ответил неожиданно серьезным тоном Элифас де ла Нокс, – но имел случай заняться его особой во время своего расследования, которое счел своим долгом предпринять… для собственного удовлетворения… касательно некоторых фактов, так взбудораживших в свое время общественное мнение. В ту пору, когда в Академии слишком часто умирали, господин непременный секретарь…

Услышав это, г-н непременный секретарь пожелал, чтобы мост Искусств разверзся между ними, положив конец беседе, напомнившей ему самые мрачные часы его честной и горестной жизни. Он торопливо пробормотал:

– Да, да, теперь припоминаю… я тоже видел вас на кладбище. Великий Лустало был так сражен смертью своего сына…

Г-н Лалуэт тотчас же присовокупил:

– О, его скорбь с тех пор ничуть не уменьшилась! Мы так его больше и не увидели в Академии за время его сурового траура. И нам приходится одним, без него трудиться над Словарем… Бедняга! Он был так потрясен!

– Так потрясен, – заметил вдруг Человек Света, склоняя свое благородное и таинственное лицо к самому уху вздрогнувших академиков, –так потрясен, что после смерти Дэдэ ничего больше не открыл и не изобрел!

И, произнеся эти ужасные слова, г-н Элифас де Сент-Эльм де Тайбур де ла Нокс повернулся спиной к Академии и скрылся на другом конце моста Искусств.

А г-н Лалуэт и г-н Ипполит Патар, ухватившись друг за друга, чтобы не упасть, героическим усилием направили свои стопы к вратам Бессмертия.

* * *

Они не обронили ни слова, пока не добрались до кабинета г-на непременного секретаря, но, едва за ними захлопнулась дверь, г-н Гаспар Лалуэт снова обрел в себе силы заявить, что совесть не позволяет ему хранить долее преступное молчание, что трагические, но полные здравого смысла слова г-на Элифаса де ла Нокса окончательно вразумили его. И напрасно г-н Ипполит Патар умолял его плачущим голосом хранить молчание, пытаясь истолковать в пользу мерзейшего Лустало малейшее сомнение. Напрасно он призывал его подумать о чести Академии. Г-н Лалуэт оставался неумолим.

– Нет! Нет! – кричал он. – Прав, прав был Мартен Латуш! Он-то верно сообразил – не было на свете преступления гнуснее!

– Было! – возразил г-н непременный секретарь, взрываясь в свою очередь. – Было! И даже еще более гнусное!

– Какое же, сударь?

– А такое, что в Академию приняли человека, который не умеет читать! И я сам это совершил! – и он добавил, дрожа от праведного негодования, – Я!А теперь донеси на меня, если посмеешь!

С девяти лет, когда г-на Ипполита Патара постигло несчастье лишиться матери, он впервые позволил себе «тыкнуть» кому-то.

Но такая ужасающая фамильярность, вместо того, чтобы унять их ссору, произвела совершенно обратное действие. Оба Бессмертных вскочили, готовые наброситься друг на друга, как два бойцовых петуха, и лишь внезапный стук в дверь напомнил им о чувстве приличий. Г-н Лалуэт рухнул в кресло у камина, а г-н Патар пошел открывать. Это оказался привратник, принесший объемистый пакет, адресованный г-ну непременному секретарю лично в руки. Отдав пакет, привратник удалился, а г-н Патар ознакомился с его содержимым. Но сначала он прочитал на конверте надпись: «Г-ну непременному секретарю. Вскрыть на закрытом заседании Французской Академии».

Г-н Патар узнал почерк и содрогнулся.

– Что там такое? – спросил г-н Лалуэт.

Но г-н непременный секретарь был так ошеломлен, что не ответил. С пакетом в руках он бродил по своему кабинету, словно не сознавая, что делает. И вдруг он решился. Разорвал конверт и

Г-н Лалуэт видел, как он ее читает, но не понимал причины волнения, охватывавшего г-на Патара все больше и больше по мере того, как он переворачивал страницы рукописи. Мало-помалу лицо почтенного академика утрачивало свой красивый лимонный оттенок, с которым привыкли прочно связывать все мрачные переживания этого благородного сердца. Г-н Патар становился белее белого мрамора, которому в свое время предстояло увековечить его бессмертные черты на пороге Словарного зала.

И тут г-н Лалуэт увидел, как г-н Патар одним широким взмахом швырнул рукопись в огонь.

После чего вышеназванный Патар, полюбовавшись еще некоторое время делом собственных рук, направился к своему сообщнику.

– Кто старое помянет… – сказал он и протянул ладонь. – Не будем больше спорить. Вы были совершенно правы. Великий Лустало оказался великим мерзавцем. Забудем о нем. Он умер. И заплатил свой долг. Но вы, дорогой Гаспар… когда вы заплатите свой? Ну, право же, ведь это так просто: Б и А – БА, Б и Е – БЕ, Б и О – БО, Б и У – БУ!

Сноски

Людовик IX Святой (1214–1270) – французский король, организатор и участник двух крестовых походов.

Бланка Кастильская (1188–1252) – французская королева, мать Людовика Святого.

Шутка автора. Парадный мундир академика (согласно постановлению Консулата от 13 мая 1801 г.) украшен шитьем в виде не дубовых листьев, аоливковых ветвей, чего Гастон Леру, сам баллотировавшийся в Академию, не мог не знать. Как впрочем, и любой мало-мальски образованный французский читатель.

Во Французской Академии всегда состоит ровно сорок пожизненных членов, поэтому соответственно прием нового члена происходит лишь после смерти одного из них. А поскольку число сорок остается неизменным, академиков величают Бессмертными.

Явный намек на французского писателя-оккультиста Жозефена Пеладана (1859–1918), известного как Сар Пеладан; он именовал себя магом и возводил свой род к вавилонским царям, от которых якобы получил в наследство титулсар– владыка, господин, царь.

Арман Жан дю Плесси, герцог де Ришелье (1585–1642), кардинал, всесильный министр при Людовике XIII, член Королевского совета и фактический правитель Франции. Но кроме всего прочего – основатель Французской академии.

Академический словарь – толковый словарь французского языка, обновление которого является основной задачей Академии, поскольку и сама Академия была основана в первую очередь ради того, чтобы зафиксировать литературную языковую норму, вот почему все академики – это люди, независимо от своей профессии проявившие себя как литераторы.

Мариет-бей – Огюст Эдуар Мариет (1821–1881) – французский египтолог; был пожалован титуломбеяот вице-короля Египта за открытие занесенных песками древних храмов в долине Нила.

Шампольон Жан-Франсуа (1790–1832) – выдающийся французский египтолог, был первым, кто смог расшифровать древнеегипетские иероглифы благодаря так называемому «Розеттскому камню», стеле с двойной греческо-египетской надписью.

Саккара – местность на окраине Мемфиса с пирамидами Древнего царства, в том числе и знаменитой пирамидой Джосера.

Огни святого Эльма – одно из проявлений природного электричества: свечение на концах заостренных предметов – шпилей, корабельных мачт и т. п.

Явный намек на т. н. «буриданова осла» – логический парадокс, названный так в честь французского философа Жана Буридана; его суть сводится к проблеме невозможности рационального выбора из двух совершенно одинаковых величин, предметов и т. п., которую олицетворяет собой умозрительный осел, находящийся между двух одинаково привлекательных охапок сена, на равном расстоянии от обеих. Если бы он был наделен логикой и воспользовался ею при выборе, не умер бы с голоду.

Людовик XV (1710–1770) – король Франции из династии Бурбонов; его правление считалось периодом небывалого расцвета парижской преступности.

Имеется в виду роман упомянутого выше писателя и философа Жана-Жака Руссо «Юлия или Новая Элоиза» (1761), произведший настоящий переворот во французской литературе.

Загадочное убийство в Родезе (1817) крупного судебного чиновника в отставке Антуана-Бернардена Фюальдеса. Участники преступления – содержатель дома свиданий Банкаль (Хромуша), крестник погибшего Бастид-Грамон и другие. Орудием убийства был плохо заточенный охотничий нож.

Ритурнель – здесь: назойливо повторяющийся музыкальный проигрыш.

Северная лира– старинный струнный щипковый инструмент кельтских (шотландских и ирландских) бардов.

Менестрелева арфа– как явствует из названия, на ней аккомпанировали себе менестрели.

Набулонилидекакордум(т. е. десятиструнный) – прежнее (с V по X вв. н. э.) название псалтериона (см. ниже), упоминается в трактате Боэция «De Musica».

Псалтерион(псалтер) – старинный струнный щипковый инструмент, называется так со средних веков, с X в.; по внешнему виду напоминал гусли.

Гитерна(квинтерна) – старинная разновидность гитары, сходная с лютней, но меньшего размера и имевшая пять струн.

Архилют(архилютня) – старинный струнный щипковый инструмент, басовая лютня.

Теорба– родственный лютне басовый инструмент, у которого параллельно грифу расположен ряд басовых струн.

Мандора(бандола) – похожий на лютню струнный щипковый инструмент, родственный мандолине.

Разумеется, оба были близкими родственниками лишь в представлении недоучки Лалуэта. На самом деле французского поэта-романтика Альфреда де Виньи (1797–1863), написавшего психологическую драму «Чаттертон», можно счесть отцом английского поэта Томаса Чаттертона (1752–1770), покончившего с собой в нищете, лишьв литературном смысле.

Первое Царство – период древнеегипетской истории, связанный с правлением 1-й и 2-й династий (Раннее царство).

Борджиа – знатный и могущественный итальянский род испанского происхождения. В эпоху Возрождения приобрел репутацию отравителей, устранявших с помощью яда своих политических противников; в этом подозревали, в частности, папу Александра VI, да и не только его.

Парки – древнеримские богини судьбы, аналог древнегреческих Мойр.

По-французски «Лалуэт» – l’alouette – значит «жаворонок»; так что все вместе можно понять еще и

Архитрав – широкая гладкая или уступчатая балка, лежащая на капителях колонн классического ордера.

Витрувий (вторая половина I в. до н. э.) римский архитектор и инженер, автор трактата «Десять книг об архитектуре».

Издательство «Ларусс» выпускает свой большой универсальный словарь с 1852 года по сию пору.

Базилика Сакре-Кёр – одна из красивейших церквей Парижа, расположена на вершине холма Монмартр, из многих районов города на нее открывается восхитительный вид, а от нее – на весь Париж, лежащий, как на ладони.

Галстук «лавальер» – шейный платок, часто цветной, который первая официальная фаворитка Людовика XIV Луиза Ла Бом Ле Блан герцогиня де Лавальер придумала завязывать пышным бантом в виде бабочки.

Траппер – охотник на пушного зверя в Северной Америке, как правило – с помощью капканов.

Трансмутация металлов – превращение неблагородных металлов в золото, которое пытались осуществить алхимики, и называвшееся на их жаргоне также «Великим Деянием».

Браун-Секар Шарль-Эдуар – знаменитый французский физиолог.

Артабан – имя нескольких парфянских царей, в том числе и противников Рима; трудно сказать, кого именно здесь имел в виду автор.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге