Vegvísir

Глава 1

Торгрим поднялся затемно. И только собрался сесть за стол, как кто-то снаружи застучал. Дверь распахнулась, впустив промозглый, серый рассвет – и почти сразу его заслонила могучая фигура с посохом.

– Торгрим-пастух, сын Хёрдис! – грозно промолвил гость. – Я, Гудлейфр Тёмный, сын Эйольва, сына Йона, перед Господом нашим, лордом и королём – вызываю тебя на поединок в колдовстве!

Мать, стоявшая у очага, ахнула, всплеснула руками и уронила горшок; ячменная похлёбка растеклась по земляному полу. Торгрим удивлённо открыл рот.

– Меня? – переспросил он. – За что? То есть… почему я?

Гудлейфр брезгливо оглядел нищее жилище Торгрима и Хёрдис. Дородный, краснолицый, в богатом плаще, он и впрямь смотрелся чуждо здесь – средь закопченных стен и потемневших балок крыши… Даже посох в его руке был оплетён в серебро: настоящий ганд, орудие могучего колдуна! Грудь гостя украшал крест на витой цепи.

– Святой отец… – Хёрдис согнулась в поклоне, заодно подобрав горшок.

– Лорд Магнус изволил устроить состязание колдунов, – сказал Гудлейфр сквозь зубы. – Дабы узнать, кто есть величайший волшебник в округе. В награду посулил сотню эйриров серебром.

– «Сотню»? – Торгрим уже накинул плащ поверх туники, сколов деревянной застёжкой. Взял посох: увы, простой пастуший, ещё дедовский, с привязанными пучками трав от овечьих хворей.

– Десять раз по две руки! – скривился Гудлейфр.

Хёрдис охнула, и вновь уронила горшок – теперь, наконец-то, разбив в черепки.

Колдун и пастух вышли из дома, под серое небо. Ветер рванул плащ на плечах Торгрима. Хоть и пришла весна, но ветра ярились злее, чем зимой. Колыхалась трава на земляных крышах жилищ; бежали по небу рваные облака, пропадая за грядой холмов.

– …Но почему я, святой отец? – переспросил Торгрим.

Гудлейфр покосился на него с отвращением. Рядом с ним Торгрим – юный, рыжий и конопатый, с приставшими к плащу репьями, в разбитых башмаках – был прямо-таки неприлично убог.

– Да потому, – сказал Гудлейфр хмуро, – что все остальные разбежались от вызова. Мэва, сейдкона с берега Ледяного фьорда, обратилась морской чайкой и улетела. Рейки стал дымом и утёк в дымоход, стоило мне постучать в его дверь. А Ормарр-Змей…

– Обернулся змеёй? – робко предположил Торгрим.

– Хуже. Сказался тяжело больным. Даже показал мне грамоту с печатью самого короля Ютландского… О состоянии своего никудышнего здоровья!

– А… что от меня нужно?

– Что ты умеешь? – вздохнул Гудлейфр.

– Ну, овец потерявшихся искать, – немного ободрился Торгрим. – Скотину лечить; людей тоже, помаленьку. Волков, лисиц от пастбищ отгонять! Молоко защищать от порчи. Ещё заговаривать умею: на добрый путь, на крепкий сон, на…

– Божий гром! – Гудлейфр сплюнул. – Бесполезно! Всё бесполезно!

– Не, соседи ко мне, правда, ходят, – смутился юноша.

– И что? Мне превратиться в волка, чтоб ты отгонял меня от пастбища?!

– Ух! А вы можете?.. То есть, а зачем это вам, отче?

Гудлейфр резко остановился и ткнул навершием ганда в грудь Торгриму. Юноша оцепенел, в мыслях уже приготовившись, что сейчас станет крысой или вороной.

– Потому, – сказал сквозь зубы Гудлейфр, – что никто не смеет сомневаться в том, что я самый искусный волшебник этих земель. Так что лучше подумай хорошенько, мальчишка, чем ты можешь быть полезен мне!

Торгрим повёл взглядом по сторонам. Ничего, что могло бы подсказать и помочь. Убогие соседские жилища, дымки очагов, далёкие холмы с белыми крапинками овец… Поодаль играли детишки, воткнув ветку в землю и кидая камушки – чей упадёт ближе.

– М-может… – жалко улыбнулся Торгрим. – Может, просто сыграем в «брось камень»?

Он думал свести всё к шутке. Но Гудлейфр неожиданно приподнял брови, и довольно ухмыльнулся:

– А это мысль! Что ж… ты сам напросился. Вызываю тебя, – он величаво выпрямился, – на поединок в Vegvísir!

И зашагал прочь по склону холма, помогая себе посохом.

Налетевший порыв ветра ударил Торгрима в спину. Облака расползлись, как ветхая дерюга, и сквозь них пробилось солнце. Выбритая тонзура Гудлейфра на миг сверкнула ярко, до слёз в глазах; а когда Торгрим проморгался – то с изумлением увидел, что склон опустел.

***

Овца не коза. Коза – резвушка, скачет с места на место, и то тут, то там пощиплет травку и кусты… Овца же с места не сойдёт, пока не съест всю траву до голой земли. Поэтому овец надо погонять.

Устав ходить за стадом, Торгрим присел в траву и привалился к валуну. Не потому, что был ленив: просто опять разнылась спина.

Спину Торгрим сорвал ещё в детстве. В тот день, когда дрогнула земля, и с вершины одного из холмов закурился дым. А потом по склонам пополз расплавленный, текучий камень – чёрный с огневыми прожилками, дымящийся. И на пути его вспыхивала и сгорала трава.

А ягнёнок так жалобно блеял! Он запутался в кусту, и сам не мог высвободиться… Тогда маленький Торгрим подбежал, схватил ягнёнка на руки и бросился бежать от ползучей, пышущей жаром огненной смерти. И бежал, пока не упал – потому что вдруг перестал чувствовать ноги.

«Ну, и зачем ты его спас?» насмешливо шептала потом бабка Сив, натирая внуку поясницу вонючими снадобьями. «Ведь подрастёт – и всё равно в котёл, с травами да луком… А?»

Торгрим молчал. Лишь глотал слёзы, впившись зубами в руку, чтобы не кричать.

«Добрый ты, внучек, потому что. Добрый и глупый… Повезло тебе!»

…Торгрим достал костяную свистульку, изрезанную узором из чёрточек и закорючек. Приложил к губам и дунул. Овцы поворотили морды в одну сторону – и послушно побрели прочь по склону.

Свистульку Торгрим сделал сам, и магический знак-гальдрастав на ней тоже был делом его рук. Как и узор на валуне, у которого он сидел: будто солнышко из вил. Торгрим сам нарисовал Эгисхъяльм, «шлем ужаса», на камнях – и с той поры волки не смели подойти к выпасу… Простая, крестьянская магия: Гудлейфр, пожалуй, посмеялся бы над такой!

– И чего он взъелся? – пробормотал под нос пастух.

Ради ста эйриров? Как и многие в округе, Торгрим никогда в жизни не держал в руках даже одной серебряной монеты. В эйрирах считали шерсть, овец, сушёную рыбу – и менялись всем этим без настоящих денег. Так что сотня эйриров серебром была чем-то сверх разумения. Всё равно, что посулить звезду с неба – зачем она?..

Да и на что Гудлейфру деньги, раз у него есть могущество? Он ведь и вправду великий волшебник, мастер гальдра! Знает имена ветров, умеет читать по облакам, вызывать мёртвых, привлекать и отваживать удачу… Вся округа его боится и уважает! К тому же, Гудлейфр ещё и приходской священник. Так что важней его, пожалуй, разве что лорд Магнус. (Да и то, они за это спорят, и все об этом знают).

«И какой тут поединок?», затосковал Торгрим. «Не в сказке, поди, живём: это там бедняцкий сын у короля трётлей сокровища крадёт, да королеву альвов огуливает!»

А главное, к чему это Гудлейфру? Велика ли слава от победы над нищим пастухом? Позвала касатка треску на состязанье… Не засмеёт ли народ?

От дум отвлёк бурчащий живот. Торгрим достал из котомки кусок сушёной рыбы и огрызок ячменной лепёшки. Жуя свой скудный обед, он следил за стадом. И поэтому чуть не подпрыгнул, когда на него упала тень.

– Ох… Айдис?

– Нет, скесса с хвостом из-под моста! – девушка широко улыбалась. – Вот, это тебе, – она протянула кусок кровяной колбасы и яйцо.

Да, жизнь не сказка. В сказках-то глупые крестьяне влюбляются в ведьм, альвов, а то и мертвячек. (Вон, есть даже песня про славного воина Маннелига и скессу). А Торгрим любил Айдис: девушку простую, весёлую и добрую. Румяную и крепкую, как яблочко…

И дочку Дитериха-пивника. От этой мысли на сердце у Торгрима набежали тучи. В который раз подумал он печально, что пастух – не пара девушке из богатой семьи.

– Што шлушилош? – прожевал он, заметив, что Айдис взволнованно переминается на месте.

– Ты спрашиваешь! – всплеснула руками девушка. – Зачем ты вызвал Гудлейфра на поединок?

– Кх-х! – Торгрим как раз выпивал яйцо из скорлупы, и поперхнулся. – Кто? Я – его?!

– Ну, не я же! Это ведь ты хвастался, что, мол, превзошёл в гальдре самого Гудлейфра! Зачем так глупо бахвалиться? – укорила Айдис. – Неужто только для меня?

– Я… не… – юноша опешил от такой неправды. – Кто тебе сказал?

– Ну-у, – Айдис закусила кончик косы. – Слышала от отца, а он от мамы. А той сказала Сигга Вальдоттир, а ей, кажется – Йофрид, дочь Ивара… или, может, Йофрид, дочь Эйнара? А ей…

– Понятно, – нахмурился Торгрим. Хотя, по правде, всё стало ещё непонятней.

***

В заморских странах – тех, откуда приплывают ютландцы и ганзейские купцы – говорят, есть особые дома. Там собираются люди, даже незнакомые друг с другом, пьют и болтают; а путникам дают ночлег.

В Исландии, благодарение Господу и всем богам, такого нет, и хоть бы дальше не было! Дорог нет, люди – щепотками рассеяны по холмам и горам. Что до путников, то гостя приветят в любом доме, а благочестивым паломникам дадут приют при монастыре. (А кто не паломники – тем нечего делать в дальней дороге, приличные люди дома сидят!)

Зато был Дитерих из Бремена. Гость из далёкой земли, он осел здесь когда-то, женился на исландке Рагнхейд. С собой он привёз секреты варки пива – доброго, хмельного, куда лучше той жижицы со мхом и хвоей, что варили во многих домах! На том и поднялся, варить стал помногу: даже лорд Магнус заказывал пиво с клеймом Дитериха на бочонках.

И, скучая по обычаям родины, бременский пивник выставил у своего дома пару длинных столов с лавками. За ними честные люди могли посидеть и поговорить после дня тяжких трудов, разделить еду. И получить кружку-другую пива от хозяина: отдаривались, кто чем богат, а то и пили в долг.

На возмущённые проповеди Гудлейфра Дитерих добродушно отвечал, что никто не запрещал гостеприимства. А сам, меж тем, таким нехитрым способом обрёл уважение окрестного люда: так, что на тинге его поддержало бы немало голосов…

…Всё это к тому, что именно к дому Дитериха пришёл в вечерних сумерках Торгрим. За столами собралось с дюжину мужей, и Скаги уже травил байку:

– Ну и, значит, затеял Йомар делать штаны из мертвецкой кожи! Как заведено: сперва деда своего упросил, чтоб тот дозволил из него подштанники пошить…

– Хо-хо!

– Да погодите ржать! Дождался, пока дед помер. Кожу с него спустил. Потом монетку у бедной вдовы украл – без неё ж «науброк» не будут деньги приносить. Нарисовал волшебный знак, всё как надо…

– Ну, ну? – не выдержал кто-то.

– Не налезли! – выкрикнул Скаги. И народ захохотал.

Усмехнулся даже самый необычный гость за столом: хорошо одетый, осанистый муж в берете с пером. То был Ханс, молодой ганзейский купец из Любека, не так давно посадивший корабль на мель в Чёртовом фьорде. (Насмешники поговаривали, что плыл он в Ирландию, а по ошибке заплыл в Исландию). Сюда он приходил за лучшим пивом окрест, а Дитерих всегда привечал его в своём доме – потому что Ханс был одним из немногих, у кого в кошеле бряцали настоящие деньги.

– О! Это ж Торгрим! – радушно заорал Скаги. – Ну, поди сюда, герой!

Смущённый пастух сел меж односельчан. Его тут же стали хлопать по плечам, ободряюще посмеиваясь.

– Скашите, – подал голос заинтересованный Ханс. – Потшему фы фсе так чествофайт этофо юнге?

– Так это ж Торгрим! Он мне бельмо с глаза свёл!

– И моих овец исцелил!

– А мою младшую нашёл и спас, когда та в ущелье свалилась!

– А теперь, – Скаги приобнял Торгрима и подсунул ему кружку, – он самого Гудлейфра, священника нашего и колдуна знатного, на поединок вызвал! Будут в гальдре состязаться! На-ка, сынок, испей!

– О! Зер интересно!..

Торгрим помрачнел. Теперь он уверился – Гудлейфр сам запустил слух, разнёсшийся как пожар по сухому вереску. Понятно, то совсем другое дело: великий колдун поставит на место наглого юнца!..

Из сумрака возникла и подошла к столам бродячая сказительница Бьёрк, певшая за еду и кров. Брякнула по струнам арфы, и затянула печальную песню про слепую рабыню, что танцует на пиру для ярла. Народу хотелось веселья, а не грусти – так что мужи вознегодовали, и погнали Бьёрк прочь.

– Пеньки неотёсанные! – возмущалась девушка. – Помните мои слова: однажды моё имя прославит Исландию на весь белый свет!..

– Прафда, затшем гнать? – вмешался Ханс. – Дефица слафно поёт: я, прафда, не отшень понять, но мне нрафится. Фот! – он достал две мелкие серебряные монетки. – Одна тепе, красафитса; а это – фсем пива!

Народ ликующе взревел. Бьёрк взглянула на купца с восторгом и недоверием.

Приняв решение, Торгрим отодвинул кружку и поднялся.

– Что, пить не хочешь? – озаботился Скаги. – Не животом ли захворал?

– Нет. Гейс на мне, – процедил Торгрим. – Зарёкся хмельного не пить… пока Гудлейфра в поединке не обставлю!

– О-о! Уважаемо!

***

Дорогу к бабке Сив отмечали рыбацкие сети, растянутые на берегу ночного моря. Торгрим прошёл меж ними, как надо. Другой шёл бы по-другому – и ничего б не отыскал… А Торгрим вышел к приземистой хижине; из крыши тянулся дымок.

Внутри юноша, как всегда, пригнулся – чтобы не запутаться головой. Куда ни глянь, кругом густо свисали верёвки, узлы, сети… Горел очаг, и тени от верёвочных сплетений колыхались по стенам невероятными узорами. Старуха в сети, повязанной на плечи вместо шали, мешала варево в горшке.

– Вереска рыба… – бормотала бабка, кидая в горшок щепотки того и сего. – Хаддинги края несрезанный колос… Листья и жёлудя жжёного пепел… Садись, путник, похлёбка из трески готова! Ты не видал моего внука?

– Я твой внук, бабушка Сив, – покорно сказал Торгрим, взяв миску.

– Не-ет! – ехидно скрипнула старая ведьма-сейдкона. – Мой внук хороший мальчик. Он навещает бабушку часто, а не тогда лишь, когда жареный петух Гуллинкамби клюнет в зад!

Торгрим не стал спорить и возражать, что навещает бабку через день. И, прихлёбывая суп, рассказал всё. Старая Сив слушала молча; когда же внук закончил – захихикала:

– Вот как! Значит, Гудлейфру и слава, и серебро – а пастушок будет в дураках! Хитёр, хитёр святой сукин сын…

– Бабушка, помоги. Что такое Вегвизир?

– Что же, Ормарр-Змей и Рейки-Хитрец, у которых ты выпрашивал мудрости, не научили тебя такому? Вегвизир – «знак пути». Иные думают, что он просто хранит путников от бури и дождя… Но, если его правильно сотворить, то за один шаг он перенесёт тебя далеко-далеко! Шагнёшь с места – и очутишься там, куда смотрел, хоть на далёкой горе!

– Ого, – впечатлился Торгрим. – Как его сделать, бабушка?

– Не мне бы учить тебя гальдру, – вздохнула Сив. – Гальдр магия мужчин, сейд – женская. Гальдр – ум и власть, сейд – чувства и хитрость. Гальдр приказывает, сейд – расставляет путы-ловушки, плетёт судьбы, забрасывает сеть в пучину… Но что уж поделать!

Кряхтя, она согнулась и принялась царапать по земле острием веретена в руке. Нарисовала «солнышко» о восьми лучах, стала обрисовывать значками.

– Мудрёно как! – покачал головой Торгрим.

– Раньше это были просто буквы, – хмыкнула Сив. – Когда у нас ещё был свой язык для письма… Но, когда язык умирает – он становится колдовством. То же с латынью, что принесли на остров священники. Народа, который говорил на ней, давно нет – зато теперь ей взывают к богу и ангелам, и повелевают чертями… Ты не болтай, а смотри! Запомнил?

– Такое запомнишь!

– А ты гляди в оба, тебе надо, не мне. Значит, во-первых, нужно ещё знать особое заклинание. Во-вторых, Вегвизир пишется на подошвах башмаков – как знаки Гинфакси и Гапальдр, что помогают в борьбе. Наконец, писать его нужно непременно своей кровью, и костью повешенного отцеубийцы…

***

Добрый дом был у Гудлейфра. С торфяными стенами на деревянных рамах, укреплёнными камнем, с поросшей травой крышей; на коньке лосиные рога. Всего в паре шагов от старой, почерневшей церкви – Гудлейфр был человек основательный, и не любил далеко ходить попусту.

…В тот вечер, отслужив, святой отец вернулся домой в прекрасном расположении духа. Приласкал чёрного кота, крутившегося с мурлыканьем под ногами, выпил кубок вина. А потом зажёг две свечи на сундуке, заменявшем стол – и сел, придвинув табурет.

В сундуке Гудлейфр держал самое ценное. Но не расшитое церковное облачение было ему драгоценней всего, не чаша искусной работы, и даже не серебряное распятие… Книги. Кроме святого писания, здесь хранились «гальдрбок», книги волшебства – целых три! Побольше, чем у иных грамотеев на острове. Самую старую книгу Гудлейфр добыл аж из кургана древнего драуга. Череп самого драуга в почерневшей короне – клыки, как у волка – заботливо хранился тут же. (Следы клыков остались на книге: хозяин не пожелал расстаться с сокровищем по доброй воле).

– Зачем далеко ходить? – пробормотал под нос Гудлейфр. И сам усмехнулся своей прекрасной задумке относительно пастушка. Будет урок дурачку, против греха гордыни: а то уж слишком его нахваливают сельчане… Благо, он слишком простодушен, чтобы обратить людскую благодарность в выгоду для себя – иначе не жил бы так бедно!

«Овечка господня… Хе-хе!»

Гудлейфр положил на колени пару своих лучших сапог из тюленьей кожи. Взял стило, искусно выточенное из бедренной кости отцеубийцы, вздёрнутого в Хабнарфьордюре; не дрогнув лицом, пронзил острием свою руку. И, насвистывая, стал выводить на подошве Вегвизир…

…Косточка отцеубийцы, подаренная Сив, была крохотной, как рыбья: щепка от фаланги пальца, не больше. При свете черепка с жиром, Торгрим вновь и вновь колол палец колючкой – и, закусив язык от усердия, выцарапывал волшебный знак на подмётках своих убогих башмаков.

В углу ворочалась на ложе Хёрдис, бормоча и вздыхая во сне. А Торгрим, затаив дыхание, выводил закорючки. Бабка заставила его дюжину раз повторить знак, и всё же было не по себе. Наконец, закончив свой труд, юноша осмотрел башмаки в руках, покачал головой и вздохнул.

– Ну, – прошептал он, – в самом худшем случае… меня порвёт напополам, как только я сделаю шаг. Зато Скаги с друзьями баек хватит на три зимы вперёд! – и грустно усмехнулся.

***

День состязания выдался солнечным, но холодным и ветреным. Поэтому Торгрим ёжился и поджимал пальцы в стылой траве. Он пришёл босым, с башмаками в руке: не хотел, чтобы волшебство вдруг ненароком случилось по дороге. Занесёт ещё, как бабка Сив говорит, куда-нибудь, куда Тор козлов не гонял!..

Народу собралось – как на тинг или ярмарку. Пришли все, от уважаемых бондов с окрестных хуторов, и до сказительницы Бьёрк. Эта явилась, не иначе, ища повода сочинить насмешливую песню. Ну, спасибо: ещё ославит позор Торгрима на всю Исландию!

Подтянулись торговцы, почуяв наживу, развернули лавки. Был тут и купец Ханс – Торгрим заметил, как тот о чём-то негромко говорил с Бьёрк. (И что он ей, бродяжке, захотел продать: кошачьи кишки на струны, что ли?)

Гудлейфр смотрел на всех свысока, явно уверенный в победе. Торгрим же был хмур. И поглядывал на дальний холм, на вершине которого выложили круг светлых камней в десяток шагов – как мишень для стрел на мешке.

Наконец выехал сам лорд Магнус. В богатой синей тунике, в плаще на меху, при толстой цепи на шее. Лошадка под лордом шла тяжело, ибо был Магнус дюж и кряжист, как утёс. Да и ликом с ним схож – шрам на шраме, седая борода клочьями: трётль перепугается, скесса влюбится! Говорили, в юности Магнус рубился на палубе пылающего драккара…

– Гудлейфр Тёмный, сын Эйольва, – хрипло сказал Магнус, – и Торгрим-пастух, сын Хёрдис, ныне состязаются здесь в искусстве магии.

Спешившись, он воссел на резную деревянную скамью. Указал резным судебным жезлом под ноги священнику и пастуху.

– Veita völl, – как причиталось, важно сказал лорд. – «Дана земля для поединка». По воле Божьей, и именем короля Ютландского – да случится состязание!

Народ загомонил.

– Умелый в гальдре, – Магнус показал на холм, – пусть шагнёт отсюда в круг камней на вершине. Кто падёт, тот будет неправ; да примет земля пролитую кро… Кхм! – лорд осёкся, кашлянул, призадумался. – Тот, кто явит нам чудо, да будет признан искуснейшим, и получит награду!

Пока Торгрим обувался, Гудлейфр важно вышел вперёд. Громко прочёл слова силы, занёс ногу для шага…

Зрители ахнули: священник вдруг исчез. Только ветер дохнул, встревожив траву. А миг спустя раздались крики: Гудлейфр возник на вершине холма! Взглянул под ноги, увидел, что очутился в круге камней – и победно воздел ганд, будто призывая богов в свидетели победы.

Торгрим сглотнул. И как теперь превзойти соперника? Разве что шагнуть точней, чем он, прямо в середину круга? Да можно ли надеяться?..

Юноша нашёл взглядом в толпе мать и Айдис. Девушка смотрела с боязливым любопытством, Хёрдис была бледна и кусала губы. Торгрим решительно выпрямился, прошептал заклинание. Прищурился – и, не сводя взгляда с вершины холма, шагнул вперёд…

…Он промахнулся. Зрители охнули, когда Торгрим появился на холме – увы, на каких-то полшага вне круга; мало того, споткнулся и покатился по склону. Раздались обидные смешки, и всё громче.

– Все видели это, – пробасил Магнус. Торгрим на холме поднялся, уныло потирая поясницу. – Что ж, искуснейшим в магии показал себя, и заслужил награду, Гу…

Его прервал слитный вздох толпы. Да и сам Магнус изумлённо разинул рот.

А кто бы не разинул, когда зашевелились кусты на другом склоне холма, и из них выбрался… Торгрим. Ещё один. Совершенно такой же, как первый; в старой шапчонке и плаще. Хёрдис, вскрикнув, осела и повалилась наземь без чувств.

– Гляньте! – первым выкрикнул зоркоглазый Скаги, ткнув пальцем. – Ноги-то!

И вправду: у Торгримов на двоих оказалась лишь пара башмаков. У одного на левой ноге, у второго – на правой…

***

Два парня, неотличимых, как близнецы, стояли и удивлённо разглядывали друг друга. А толпа, обступившая кругом, разглядывала их – перешёптывалась, бормотала.

– Призрак…

– Морок?

– Доброе пиво у тебя, Дитерих: у меня с утра в глазах двоится, хе-хе!

– Ох, заткнись, Скаги!

– Торгрим! – вперёд протолкалась растрёпанная Айдис, таща за руку Торгримову мать. – Что с тобой?

– Сынок!.. – задыхаясь, выкрикнула Хёрдис.

– Мама, Айдис, да что вы? – удивился Торгрим. – Всё хорошо!

– Всё со мной в порядке! – подхватил второй Торгрим. Юноши осеклись, обменялись взглядами.

– Тишина! – лорд Магнус приблизился к пастухам. Оба Торгрима поспешно склонили головы. – Торгрим-пастух!

– Да, мой лорд!.. Я, мой лорд! – почти в голос ответили оба.

– Объясни, что ты сделал?

Парни снова переглянулись, будто не зная, у кого ещё искать ответ.

– Я просто сказал заклинание… – неуверенно заговорил Торгрим в левом башмаке.

– …сказал, и шагнул, – поддержал его второй, в правом башмаке.

– …шагнул, и сразу уже там!

– …и сразу в кусты! Колючие!

– …и споткнулся!

– Я не виноват, мой лорд! – хором закончили оба. Очень нужные и важные слова для простолюдина перед господином.

– Хватит! – рыкнул Магнус. – Кто из вас настоящий Торгрим?

– Я!

– Я!..

– Обман! – раздался крик. Гудлейфр вышел вперёд, гневно указывая посохом то на одного, то на другого юношу. – Обман, мой лорд! Это «вардогер», дух-двойник! Юнец нечестивым колдовством призвал оборотня, чтобы смутить всех!

– Оборотень? – нахмурился Магнус, и лапа его легла на рукоять короткого меча. Хёрдис приглушенно вскрикнула.

– Воистину! Помяните мои слова, это с-сеее… – Гудлейфр подавился, натужил горло. Как бы ни был он изумлён и рассержен, но слово «сейд» не прозвучало: хуже такого обвинения было не выдумать, и отвечать за него пришлось бы нешуточно. – …С-серьёзный проступок!

– Нет! – оба Торгрима пали на колени. – Нет, мой лорд!.. Я не!.. Он не виноват! Клянусь! Пожалуйста!.. Не трогайте его!.. Он не оборотень!

Магнус замер.

– Каждый из вас защищает не себя, а другого? – проговорил лорд, насупив брови в сомненьи. – Кхм. Скажи, почтенный Гудлейфр, раз один из этих парней лишь обманный призрак… тебе ведь не составит труда его изгнать?

Гудлейфр смешался. Потом прокашлялся; грозно и величаво прочёл молитву, изгоняющую силы зла. Осенил обоих Торгримов крёстным знамением – и вместе, и поодиночке. Прибавил несколько заклинаний (в которых явно прозвучали имена старых богов): каждое следующее – всё более раздражённым голосом…

Оба Торгрима покорно стояли и смотрели то на Гудлейфра, то на Магнуса. Как ягнята перед ножом мясника. Но ни один, ни другой не провалился сквозь землю и не растаял туманом.

– Так, – процедил Магнус. Странно, но взгляд у него сделался скорее довольным. – Хёрдис Гуннарсдоттир, подойди. Эй, Торгрим… вы оба, кто бы из вас ни был настоящим. Раздевайтесь!

Парни послушно обнажились выше пояса. (Девицы в толпе оживились, стали перешёптываться о чём-то с зарумянившейся Айдис). Под взглядом лорда, Хёрдис обошла ёжащихся на холодном ветру Торгримов, ощупала дрожащими руками.

– Ничего не пойму, светлый лорд, – растерянно проговорила она. – Вот, у обоих одинаковая родинка на лопатке, и шрам на боку одинаковый… Я готова была бы поклясться перед Господом, что каждый из них – мой мальчик, Торгрим!

– Был Торгрим, стало два, – покачал головой Магнус. – Я видал такое… но только в бою, и после доброго удара меча!

– Погодитте-битте! – подошёл купец Ханс. – Добрый лорд, кашется, я догадайтс! – он обернулся к Торгримам.

– Юнге… ты, спрафа! Нет, от меня спрафа! Что ты фидеть фон там, фдали?

– Ну, гору, – Торгрим проследил за пальцем купца.

– Ага! А теперь ты, слева: делать глаз узкий… прищурифайтс! Один, или дфе берге?

– Д… две…

– Натюрлищь! – Ханс хлопнул в ладоши, и обернулся к Магнусу и Гудлейфру. – Добрый лорд, добрый фарер, я полагайт, что оба-два этих юнге ист настоящий!

– Как так? – не понял лорд.

– Ты волшебник? – враждебно спросил Гудлейфр.

– Найн! Я кауфманн… купец. Но я приятельстфофайт на родине с айне клостербрудер… монах! Он бысть ученик один мастер; как ефо… не то Спино, не то Сальвино. Тот занимайтс стекло: шлифофайт его, делайт так, что оно показыфайт вещи то блише, то дальше!

– Он был волшебник?

– Фосмошно… Не знайт. Но тот монах, он мне много расскасыфайт! – продолжил Ханс. – Так фот, этот юнге, он ист шаффер… пастух? Я ист полагайт, что ефо фсгляд за годы портись от слежений за оффцы! Так, что, когда он щурьсь – то фидеть фсё цвай… дфа! И, когда он сделайт свой шаг…

Ханс сложил вместе два пальца, а потом развёл в стороны:

– …то шагайт разом ф дфа места! Фот так!

– Эк, – крякнул Магнус. – И что ж теперь?

– Ну, – Ханс пожал плечами. – У фас бысть один шаффер – а стать дфа!

…Когда Торгримы натягивали одежду, один из них сердобольно поглядел на второго, постукивавшего зубами – и, поджав ногу, снял с себя единственный левый башмак:

– На, обуйся. Совсем ноги поморозишь!

– Да ладно, сам возьми мой! – Торгрим-в-правом-башмаке наклонился разуться.

– Брось, я дотерплю… ох! – Торгрим-Левый сморщился и схватился за поясницу.

– Скрючило? – Правый достал из кошеля на поясе маленький белый корешок. – Возьми, пожуй: от бабки…

– Да не, спасибо, у меня тоже есть, – Левый тоже достал корешок: такой же, до последнего волоска. Парни удивлённо взглянули друг на друга, и рассмеялись.

***

…Наверно, впервые в жизни Хёрдис сготовила ужин больше, чем на двоих. За столом она ещё слегка настороженно поглядывала на одинаковых сыновей – но оба Торгрима вели себя, как ни в чём не бывало: шутили, посмеивались (ну и приключение вышло!), нахваливали стряпню. Поужинав же, поцеловали Хёрдис разом в обе щеки, и мать поневоле улыбнулась.

Единственный спор меж «близнецами» случился, когда пришло время сна.

– Ты на постель ложись, а мне и на полу ладно будет, – твердил Левый.

– Да ну, ты на постель иди, – не соглашался Правый. – У тебя спина вечно болит!

– Будто у тебя не болит! А ты ещё и с холма нынче свалился!

– Ну, не в тафл же нам на постель играть!..

– Дети, не ссорьтесь! – не выдержав, рассмеялась Хёрдис. – Давайте я вас сосчитаю!

Считалка выбрала Торгрима-Правого, и ему досталась постель. Левый же вышел за порог, в сумерки; вернулся с охапкой лапника, покрыл плащом – и улёгся сверху.

…Наутро великодушие Торгрима-Левого отлилось ему сполна. С хвойного ложа он еле поднялся, корчась от боли. Правый вздохнул, и взял посох:

– Давай я сегодня овец пасти пойду. А ты отдохни.

– Брось ты!..

– Не спорь. Всё равно башмаки одни на двоих!

– Ладно… Смотри, ещё одного брата нам домой не приведи! – усмехнулся Левый, и похлопал Правого по плечу.

Но сидеть днём без дела Торгрим не привык. Он дождался, пока отпустило спину, выпил ковш кислого молока-скира из кадки, врытой за домом… А потом не вытерпел:

– Мать, давай, я крышу подлатаю! Где у нас заступ?

***

Кусты на холме зашевелились, и из них показались две головы. Двое мужчин наблюдали издалека, как Торгрим возился на крыше, укладывая вырубленные заступом куски дёрна с травой. Вот к дому подошёл второй Торгрим, с посохом на плече; весело помахал близнецу на крыше.

– Недоумок, – злобно процедил Гудлейфр. Чтобы надёжней укрыться в кустах, он напялил себе на тонзуру гнездо из сухих веток.

– Разве? – хмыкнул лорд Магнус, тоже с копной листвы на голове. Его вылазка порадовала, напомнив о лихой воинской юности. – Кажется, они отлично поладили…

– Вот именно! – зашипел священник. – Потому, что он дурак! Умный человек никогда не поладит с самим собой! Вот ты бы, лорд – ужился с таким близнецом?

– Ха… Пожалуй, что нет. Я б сам себе зубы выбил, если б тот «я» мне раньше башку не проломил!

Из дома высунулась Хёрдис, и радостно позвала сыновей к ужину. Торгрим помог Торгриму слезть с крыши, и они скрылись внутри.

– Что ж, Гудлейфр, – промолвил Магнус. – Выходит, что это всё-таки не призрак. А потому я в сомнении, кто заслужил награду…

– Мой лорд! – взбеленился Гудлейфр. – Не ты ли сказал, что победит тот, кто перенесёт себя в круг на холме?!

– Не я ли, – ухмыльнулся Магнус, довольный умением говорить правду по-исландски. – Я сказал: «кто явит нам чудо». Вот и выходит, что Торгрим сотворил чудо, которое тебе не под силу!

Неподалёку в кустах вдруг послышалась возня, и высунулись ещё две растрёпанные головы.

– Эва! – поразился Магнус, узнав купца Ханса и сказительницу Бьёрк. – Вы что тут, тоже за ним следите?

– А-э… Д-да, – кивнула Бьёрк с диковатым видом. В расплетённых косах её запутались листья.

– Йа, йа! – подхватил Ханс. – Мы ист за ним следит’!.. А за кем, проститте-битте?

***

Магнус собрал совет в зале своего замка, у очага. Кроме самого лорда, тут были трое. Ульф, седоусый вояка, в былые годы – верный соратник Магнуса, а ныне старший над его дружиной. Ханс-купец, доказавший свой прозорливый ум. А третьим, как ни странно, был Дитерих-пивник. Впрочем, отчего же странно? Странно было бы, не доверяй лорд тому, чьё пиво пил.

– …Стало быть, – задумчиво сказал Дитерих, – всё это оттого, что у Торгрима глаз закосил? У другого бы не вышло?

– Ну, потшему же? – возразил Ханс. – Нушно лишь надафить пальтсем на глаз, чтобы фсё раздфоилось!

– Глаза выдавливать? – оживился Ульф, вспомнив славные былые годы.

– Чудо или нет, то пусть монахи с попами судят, – мрачно сказал Магнус. – Мне интересно: подати мне с Торгрима теперь как с одного брать, или как с двух? И так с этим состязанием теперь дыра в кошеле!

– Ты сам всё устроил, и награду объявил, – заметил Ульф, которому по старой дружбе было позволено.

– Хотел с Гудлейфра спесь сбить, – буркнул лорд. – Кто ж знал, что все волшебники от него разбегутся, а он в Торгрима вцепится?

– Я вот думаю, – Ульф наморщил лоб от мысли (что с ним случалось редко). – А с воинами так можно? Был один воин, шагнул – оп, и уже два, да при кольчугах и мечах!..

Ханс призадумался. Дитерих кашлянул в кулак:

– Торгрима я давно знаю. Паренёк хороший: добрый, неглупый. Простоват слегка, но то наживное. Разве что… – он осёкся, и не стал говорить, что Айдис явно положила на Торгрима глаз. – Если его к делу пристроить, может всем польза выйти!

– Фот! – оживился вдруг Ханс. – Фот ещё мысль. А если застафляйт его делать то ше самое… но сперфа пофесить ему на пояс полный кошель денег?

За столом настало молчание.

– Денег? – переспросил лорд.

– Де-енег… – протянул пивник.

Мужи переглянулись. И в глазах у них разгоралась одна на всех радостная жадность.

***

Гудлейфр расхаживал по залу своего дома, в бешенстве сжимая кулаки. Тень его от очага шаталась по стенам. По пути он пнул с дороги чёрного кота; схватил со стенного крюка мех с вином, отхлебнул и яростно утёр губы.

Что за скверный день! Сперва лорд Магнус огорошил намёком, что хочет отдать победу Торгриму, старый подлец! Дескать, он «сотворил чудо»… Гудлейфр заскрежетал зубами. Ему ли, священнику, было не знать, как рождаются чудеса: из случайностей, из лжи, из людской глупости. Пастух – такой же безголовый, как его бараны – где-то неправильно нацарапал знак, где-то чуть ошибся в заклинании… И за это ему слава и серебро?!

А в сумерках прибежала в церковь певунья Бьёрк, радостная до оскомины. Попросила благословения: Ханс-купец позвал её в жёны. Гудлейфр прогнал бы скверноязыкую бродяжку (не забыл и не простил, как она пела про дерзкую девицу и трётля с пребольшой дубиной!..) Если бы Бьёрк не достала серебряную монету. Так что Гудлейфр смирился, злобно благословил и с ненавистью перекрестил.

Наконец священник сплюнул, накинул плащ и вышел.

В ночи он подошёл к дому Торгрима. При свете луны посохом начертил на двери гальдрастав, навевающий крепкий сон. Когда изнутри донёсся мирный храп, Гудлейфр довольно улыбнулся – и, крадучись, вошёл. Морщась от кислых запахов бедного жилища, нашарил в темноте башмаки у постели…

…К своему дому священник вернулся чуть ли не вприпрыжку.

– «Чудо»! – с радостной ухмылкой пробормотал он, сев на траву и стягивая сапоги. Мех с вином и посох-ганд он положил рядом. – Покажу я тебе, как чудеса творятся, репей ты овечий!

Не без труда натянул Гудлейфр ворованные башмаки пастуха. Потоптался на месте, морщась. Потом прищурился на ближайший холм; нажал пальцем на глаз, так, что холм раздвоился, прошептал заклинание – и сделал шаг…

…Очутившись на холме, Гудлейфр пошатнулся, как от тычка в спину. Огляделся – и, охнув, поневоле перекрестился. Потому что встретился взглядом с самим собой!

Озарённые луной, на холме стояли два Гудлейфра; каждый обут на одну лишь ногу. Оба осмотрели друг друга с потрясением, потом почти разом ухмыльнулись – и засмеялись.

– Да! – не в силах сдержать торжества, вскричал один Гудлейфр. – О, да, хвала Господу!

– Вот им «чудо», – вторил другой. – Будут знать, что величайший волшебник – я!

Смех оборвался.

– «Ты»? – переспросил Гудлейфр. – Отчего, позволь узнать, ты – когда всё выдумал я?

– Что? – изумился и возмутился Гудлейфр. – Ты? Но это я был в начале!..

– С какой стати ты, если я?!

Оба Гудлейфра засопели, недовольно глядя друг на друга.

– Так, – вздохнув, заговорил один. – Послушай, давай просто примем, что я первый…

– Первый? – сердито перебил Гудлейфр. – Если ты, якобы, первый, то откуда бы мне знать, – он злобно улыбнулся, – что ты присвоил деньги, собранные на починку церковной крыши, а свалил на разбойников-утилегуманнов из безлюдных земель? Монеты и поныне под полом лежат!

– Ах, так? – разъярился Гудлейфр. – Тогда откуда бы мне знать, что вдова Йорунн понесла от тебя? А когда пришла к тебе с вестью – ты возвёл на неё хулу, обвинив в порче на овечьи стада, и её изгнали в пустоши?!

Близнецы стиснули кулаки, яростно прожигая друг друга глазами. Каждый изнывал от ярости и стыда, что тот, второй – знает, всё знает! А если не смолчит?..

Отвернувшись, Гудлейфр пошёл прочь с холма. Нагнулся подобрать мех с вином и посох… и чуть не стукнулся тонзурами со вторым.

– С чего это вдруг ты смеешь пить моё вино, – сердито процедил тот, – привезённое мне из-за моря за мои деньги?

– А ты по какому праву трогаешь мой посох?! – зарычал Гудлейфр, и тоже схватился за древко ганда. Двойники принялись тянуть посох каждый к себе.

– Отдай! Ты, паршивый подменыш!..

– Да сам ты вардогер! – скрежетал зубами второй. – Лживый призрак!

– Я?! Повтори свои слова!

– Ты лишь призрак, подобие человека! – выплюнул Гудлейфр в лицо Гудлейфру. – Разве может призрак сотворить гальдр? Призвать ветер? Обрушить молнию с небес?!

– О, уж я-то могу! А вот поглядим, что можешь ты!..

***

…На рассвете, когда толпа стянулась к дому Гудлейфра – всё уже было кончено. Холм неподалёку от дома, казалось, угодил под удар молота Тора-Громовержца: развороченная, как чаша, земля всё ещё дымилась.

Сельчане ночью видели, как вдали в землю с ясного неба били молнии – и до утра боялись нос из дому высунуть. Зато теперь наперебой рассказывали друг другу, и каждый первый всё видел своими глазами! И как тряслась земля, и как пылало пламя до небес, а в нём скакали тени и смеялись страшными голосами…

Лорд Магнус с высоты седла высмотрел в толпе обоих Торгримов, спросонья потиравших глаза. Задержал взгляд на босых ногах парней:

– Торгрим!.. вы, оба. Где ваши чудо-башмаки?

– Не ведаю, мой лорд! – растерянно пожал плечами один.

– Проснулись, а их нет…

Ульф рылся в пепелище развороченного холма, разгребая землю мечом. Вот он распрямился, держа в руках обугленный посох (серебро тускло блеснуло сквозь сажу) и полусгоревший башмак. Понятно, чей: Гудлейфр таких бедняцких сроду не носил…

– Утащили-таки святого отца черти в ад! – ехидно проскрипела старая сейдкона Сив, опираясь на клюку. И никто даже не посмел её одёрнуть.

Магнус нахмурил брови. Взгляд его выхватил из толпы знакомую задорную девичью рожицу. Конечно же, Бьёрк – по лицу видно, уже замышлявшая песню.

– Эй, скальдесса, поди-ка сюда! – лорд нагнулся к девице. – Ответь мне, диса певчих струн, – понизив голос сказал он, – как быть, если твоя курица однажды взяла и снесла золотое яйцо?

Бьёрк призадумалась. Оглянулась на Торгримов, потом опять на Магнуса, и дерзко улыбнулась.

– Я так скажу тебе, мой лорд! – ответила она. – Держать в тепле и холе, и кормить отборным зерном. Авось, научится нести из раза в раз!

Магнус в раздумьи взъерошил пальцами седую бороду.

– Торгрим-пастух!.. Оба идите ко мне.

Юноши приблизились, глядя настороженно. Лорд вздохнул во всю ширь груди:

– Ты доказал своё умение в гальдре, Торгрим. Гудлейфр же запятнал свою честь низким воровством и обманом. А ты… Слово моё крепко: ты заслужил награду в сотню монет.

Толпа охнула, как ветер в бурю. Хёрдис чуть не сомлела вновь, теперь уже от радости.

Айдис, не вытерпев, схватила за руку отца. Дитерих-пивник закатил глаза:

– Ладно, быть по-твоему! Благословляю. С таким-то приданым!

Испустив крик радости, Айдис бегом бросилась на шеи разом обоим Торгримам. Магнус сдержал ухмылку:

– Также, поелику Гудлейфр вас обоих обокрал, вам достанется его дом, – лорд не удержался от соблазна отомстить напоследок дерзкому священнику. Торгримы разинули рты, в неверии уставившись на дом Гудлейфра.

– А… матери ведь тоже можно? – не выдержал один Торгрим.

– И бабке? – подхватил второй.

– Ещё чего! – возмутилась Сив. – Меня спросить забыли, щенки? Где живу, там и помру, пущай мои косточки прибой растащит!..

– Вы почтительные сыновья. Конечно, можно, – Магнус помедлил миг. – С тем условием, что ты, Торгрим, пойдёшь учиться в монастырь, и выучишься латыни, и прочим премудростям. Чтобы стать умелым волшебником, служить этой земле и людям её!

Юноши в замешательстве переглянулись. Жениться на Айдис? Стать великим колдуном? Оба всю жизнь мечтали о том и другом разом!

Как теперь поделить мечту?..

И тут раздалось мурлыканье. Пушистый чёрный кот, принадлежавший Гудлейфру, тёрся о ноги одного из Торгримов, в удовольствии выгибая спину.

Парни разом улыбнулись – от радости, что судьба решила за них. Торгрим нагнулся, подобрал кота – да так, с котом на руках, и склонился в поклоне перед Магнусом:

– Спасибо, мой лорд.

– Прости, мой лорд! – второй Торгрим упал на колени, не выпуская руки Айдис. – Не для меня такая честь! Дозволь мне жить простой, честной жизнью!..

– Дозволяю, – махнул рукой Магнус. – Дозволяю, так и быть, пройдоха ты этакий! Вроде и прост-то прост, а поди ж ты. Всем бы такое везенье, как тебе, эх…

***

…Вот так и закончилась эта история. И осталась от неё задорная песня. Песня, которую сочинила Бьёрк – и пела на заре, стоя на палубе корабля Ханса-купца, что уносил её в дальние края.

Бьёрк пела родному берегу, навсегда тающему в тумане. И тем немногим, что пришли её проводить. Торгримам – один под руку с Айдис, второй с котом на плече; их матери, да ещё старой сейдконе Сив. И песня летела над волнами и скалами фьордов:

Тот, кто пастырь овцам, Широко шагавший, На пути тернистом Отыскавший брата! Кто же пастырь людям – Лишь снискал погибель: Ведь в себе он встретил Недруга презлого!