Обложка Наум Заревой - осиновый кол в руке революции

Наум Заревой - осиновый кол в руке революции

Константин Чиганов

0% прочитано
Стандартный
Константин Чиганов

Наум Заревой - осиновый кол в руке революции

Царский сон

Старый крейсер, ветеран Цусимы, четко рисовался высокими мачтами и тремя длинными узкими трубами в пасмурном осеннем небе. На грот-мачте полоскался красный флажок, совсем крохотный отсюда. Молодой человек в военном без знаков различия опирался о парапет, гранит холодил локти даже сквозь шинель и гимнастерку.

Странно выглядела в столичной промозглости, среди чугунных решеток и снулых львов, выгоревшая от нездешнего солнца желто-зеленая фуражка без кокарды, а лицо под нею, молодое, скуластое, голубоглазое, с небольшими пшеничными усиками, ничем особенно не выделялось: служака как служака, из простых.

Об этом подумал начальник патруля, шедшего по набережной. Патруль невелик: вчерашний студент, рыжий, кудрявый и в ужасно несолидных веснушках, в буром гражданском пальто, перепоясанном ремнем с кольтом, и дюжий матрос в черной форменке, из-за плеча царапал небеса штык винтовки, широкую грудь пересекали пулеметные ленты, для форсу больше.

— Документы, именем власти советов! — слова эти юный начпатруля произнес с явным удовольствием.

— Держите, власть, — военного вида человек отдал затрепанную книжицу.

— А не из офицерья? — вмешался матрос, внушительно шевеля бровями. Вот только его маленькие голубые, как васильки, глаза никак не принимали грозного выражения.

— Унтер, отставной, — сказал начальник патруля, возвращая документ.

— Не из тех, кто в морду нашего брата? — насупился матрос.

— Этого у нас на фронте не водилось, — ответил человек, укладывая книжицу во внутренний карман, — сегодня ему в морду, завтра в атаке он пулю в спину. Ваш кораблик? Хорош.

— Ага, крепкая старуха, — матрос поправил бескозырку с золотыми литерами «АВРОРА», невольно ухмыльнулся. — Как неделю назад ух и дали из бакового… холостым, боевой тут бы все развалил к хренам собачьим. Прощай, временные, так, ну и ясно. По шапке.

Он даже перестал подозрительно таращиться на темные следы от споротых погон на шинели встреченного.

Патрульные прошли дальше, матросские ботинки цокали подковами, на вечерней набережной начал крапать дождик, и новоприбывшему стало грустно, захотелось укрыться в теплом или хотя бы сухом доме. Он мысленно выругал себя за «няньченность», месяц с фронта, а уже изнежился.

Петроград вечером, под пологом темнеющих облаков казался странно пустым и обнаженным, прохожие попадались редко, от военного слегка шарахались, и уж вовсе изредка проезжали грузовички «фиат» или «уайт» с вооруженными в кузовах. Фонари не горели, только желтые окна кое-где выдавали заоконную живую жизнь. Одни патрули черных матросов и серых солдат мерно обходили улицы и берега каналов. От свинцовой воды тянуло ознобным холодом, ледяные чугунные решетки как начерчены тушью. Да еще гадостный ветер ножом воткнулся в спину, продувая ветховатую одежду.

Человек пошел в сторону Невского, улиц здешних не зная, в какой стороне царева першпектива — представлял, врожденное чувство направления и привычный вчерашний взгляд на карту — вполне достаточно.

У двустворчатых резных дверей двухэтажного желтого особнячка он остановился: на бесстыжей голой груди кариатиды белела бумажка.

«Поэтический вечер молодой революции. Начало в 8 ч. Вход 10 коп. Поэтам платой служат их стихи».

— Ну, ептыть, — сказал молодой военный. Достал из-за пазухи дешевые серебряные часы-луковицу без цепочки, черненые стрелки показывали двадцать минут девятого. Стихов он не писал и не читал, но ветер задул особенно пронзительно, и из двух зол: замерзнуть или прикоснуться к поэзии, он выбрал хотя бы теплое.

На стук дверного молоточка в виде львиной лапы открыла прямая, очень аккуратная старушка в черном платье с тщательнейшими седыми букольками. От опытного глаза гостя не укрылась бледность и темные голодные тени под глазами. С непреклонным хладнокровием бывшей институтки показала на вешалку, на дверь в залу, потом на бело-голубое фаянсовое блюдечко с несколькими монетами, бесстрашно повернулась и вышла.

Военный положил на блюдечко пару брякнувших больших пятаков, поглядел кругом, на следы от проданных картин на блеклых полосатых обоях, на пустую этажерочку с парой сиротливых дешевых статуэток, на бедные ботики у дверей. Вздохнул, достал еще пару монет и оставил на блюдце. Сняв шинель, очень аккуратно повесил на вешалку, опиравшуюся в пол опять же львиными лапами. Кавалерийские синие бриджи, колечки под тренчики на портупее — как бы ни было, на войне он ходил не пешком. Отставник одернул гимнастерку, латанную на локте, но чистую, и вошел в гостиную.

Над полосатыми козетками висел папиросный дым, курили даже женщины, и военный не без удивления оглядел их стриженые головы и глухие платья. Несколько молодых, напротив, длинноволосых людей вроде студентов, пара старичков, какие-то старушки на стульях, среди коих столпом воспитания выделялась хозяйка, у треснутого окна молодой изможденный брюнет с бакенбардами, еще и во фраке, косящий под демоническую личность.

Эффектно бледная носатая дева в черных кружевах и облезлой лисе сжимала в митенковых черных лапках пачку бумаги, вдохновенно вещая. Стихи были посвящены Петрограду.

…над крепостью птицы, и вечер, и верно

Разводят мосты.

Вторая столица, руины теплицы

Иной чистоты,

Листаю страницы, и давние лица

Из тьмы выступают на эти листы.

Уснувшего солнца лучом золотится

Граница листа, мировая граница…

Тут военный не без облегчения отвлекся на топот вновь пришедшего и не без удивления узнал недавнего рыженького патрульного — на этот раз в студенческом мундире со споротыми погончиками, внушительный револьвер он, верно, оставил в прихожей, стесняясь. Военный разоруженья мысленно не одобрил, но протянул крепкую крупную руку навстречу засыпанной веснушками узкой холодной ладошке с погрызенными ногтями:

— Григорий… Арбелин, в некотором роде, тоже поэт, неофутурист… — Рыженький заметно смущался и понижал голос конспиративно.

— Наум, Заревой. Зашел вот, приобщиться. К музам, как их там… чертовок, тоже в некотором роде, — …в слишком красивую фамилию Наум не поверил, слово «неофутурист» напомнило этикетку трофейного поросячье-розового мыла, но Григорий ему понравился. Была в нем искренняя восторженность от жизни, молодости и буйства истории.

Теперь читал свои стихи тот молодой бакенбардист с отделкой под денди. Читал недурно, хорошим полным баритоном, четко отбивая строфы.

За спиною у меня — крылья.

Что несут меня над спящей землею.

Оставляя позади мили.

Я гоняюсь за вечерней зарею.

Смутно помню, что я жил — где-то…

Где-то там, где аметист с синим.

Где-то там, где до сих пор — лето.

Может быть в иной,

небесной России…

Еле помню — были белые перья,

Давний суд, и наказанье построже.

…Я еще не мог смириться с потерей –

Вместо перьев ныне — черная кожа.

— Это Виссарион Орлецов, мистик и мортуалист, — непонятно пояснил Гриша. Науму мистик не нравился, он пробормотал: — Тилигенция… кто с чертом любится, тот к черту и пойдет. Знаем ваших.

Но Орлецову единственному вяло поаплодировали.

Григорий тоже прочел стихи, еще более непонятные и угловатые. Немного картавя и взмахивая рукой.

Круши и лей

Огонь мести.

Флаги взвей,

Колонн по двести!

Кончим мир

Старье убогое,

Будет пир

В раю Боговом!

Наум потряс головой и подумал, что холод, пожалуй, был бы поприятнее такой поэзии. К холоду он на фронте почти привык. Чуткое ухо выцепило слово «государь», и сказал это демонический Виссарион одному из старичков в пыльном буром сюртучке.

Если бы не тренированность слуха ночной разведкой, фраза и не попала бы Науму, но теперь он поймал и окончание разговора.

— …в полночь, и когда Государь проснется, все переменится, народ у нас проснется тоже. Мне скоро идти, я готов.

— Господь в помощь. Но я был против.

— Господь тут не при чем. Тут иная сила, самая мятежная. Вы еще ее увидите во славе!

Старичок отчего-то перекрестился, молодой только улыбнулся высокомерно.

Брюнет вышел. Еще три минуты, пока оденется и уйдет…

Наум оглядел залу, и среди молодежи заметил Григория. Подошел, дернул его за рукав, отвлекая от комплиментов талантам носато-митенковой девицы. Та зыркнула только, прикрываясь щипаным черным ввером.

— Слышь, Гриша, ты этого Виссариона неистового хорошо знаешь?

— Орлецова? Нет, почти не знаю. Слышал, что какой-то магией увлекается. Кабалистика или что там. Но как поэт стар, скучный. Время не чует.

— Хрен с ней, с поэзией. Чует зато моя шея, проследить надо. Тут он вроде что-то задумал. Ты ж вроде представитель власти.

— Ну… да…– но взгляд голубых наумовых глаз был так неожиданно пронзителен, что поэт не нашелся спорить и пошел, не прощаясь, в прихожую. Девица и ее дохлая лиса проводили их змеиными взглядами.

Они увидели мистика на улице. Черное пальто с широкими полами, сам без шапки, волосы треплет ветер. Странно смотрелся в его руке увесистый узел. Орлецов быстро шел, не оглядываясь, словно спешил на встречу.

Наум как-то подобрался, толкнул Гришу плечом, и они зашагали следом.

Шли с полчаса, сначала Орлецов направился от Невы, потом вроде бы передумал, сделал крюк и зашагал еще быстрее в сторону Заячьего острова. Совсем стемнело, за тучами не видать было звезд и луны. Почему-то на их пути не попадались патрули, словно Петроград уже окончательно, бесповоротно вымер. Миновали темный, страшный сейчас Исаакий, вдали блеснуло, и Гриша подумал, не ангел ли на шпиле крепости попал под пробившийся лунный луч.

В самой поэтической обстановке ночной столицы ему было холодно и, признаться, страшновато непонятно чего. Наум Заревой, словно волкодав по горячему следу, молча шагал за черным человеком, кажется, глаза гришиного спутника светились — хотя это уж совсем чепуха и поповство.

Виссарион впервые оглянулся (Наум толкнул Гришу к стене жесткой рукой), видимо, успокоился и ступил на Корнверкский мост, черный ход в Петропавловскую крепость.

— Чего у вас там нынче творится? — спросил Наум вполголоса, хотя они были достаточно далеко. Черный человек почти пересек мост, и Гришу удивило, что никто не окликает его, вроде бы там должен стоять часовой.

— Министров-капиталистов туда свезли, в тюрьму. Из Временного. Это с другой стороны крепости. Но тут-то тоже должна быть охрана.

— Много кому кто должен. Не простой он мистик. Провалиться, словно кто-то в спину смотрит и смотрит. Не чуешь?

— Нет, ничего. — Ну, давай за ним.

Они так и не встретили часовых. Едва не потеряли Орлецова, но Наум шел словно по ниточке, и возле Петропавловского собора они увидели фигурку снова.

Колокольня собора, высочайший шпиль Петрограда, приютившая столько разногласых колоколов и даже корильон — петрову забаву, теперь молчала. Не звенело каждый час серебристо «Коль славен наш Господь в Сионе», храм закрыли, говорили, ценности большевики куда-то вывезли.

Ангел на шпиле все же был различим, страшно высоко, страшно одинокий он смотрел на ставший чужим город.

Виссарион прошел меж стройных светлых колонн навеса, остановился у тяжелых дверей, повозился с запорами, лязгнуло, приоткрыл створку. Пропал.

Наум скользнул за ним, и Гриша отметил, ступает он совсем беззвучно. У колонны остановился, достал часы-луковицу, что-то пробормотал, сказал Грише:

— Полчаса до полуночи. Не нравится мне это время, самое оно гнилое.

Глянул на Гришу искоса, усы топорщились на отвердевшем лице.

— Револьверт изготовь. Слушай, а как твое фамилие на самом деле? Ведь приврал же, что Арбелин… аристокра-ат. Аристократов я издаля вижу.

У Гриши от обиды прошел и страх. Он неожиданно для себя честно ответил:

— Да гадкая у меня фамилия для поэта революции. Протопоповский. Батюшка-поп подсудобил. То ли дело твоя. — Знатный кандибобер, Гриша-попович, значит. Твой Арбелин тоже не наземом и сохой отдает. Заходим тихо, как мышки. Вишь, твой кореш запереть забыл… или не смог.

Ручка кольта холодила ладонь, револьвер оттягивал руку. В темном соборе ничего духоподъемного Гриша не нашел. Впереди, над одинаковыми белыми надгробиями царского отродья, над коваными решетками, висел необычный, ажурный золоченый алтарь, похожий на изукрашенные ворота. Кажется, припахивало ладаном, а может, то были гришины детские воспоминания. Ангелочки под сводами едва виднелись, словно призраки. Квадратные колонны с рифлеными углами розового камня теперь казались облитыми стекающей кровью.

Какая ерунда мерещится, подумал Гиша, усилием воли опуская руку, уже было поднявшуюся в домашнем жесте — для крестного знамения. Ботинки страшно громко шоркали по каменным плитам рядом с бесшумными сапогами спутника, но преследуемый был занят своими делами — он включил электрический фонарь и над чем-то возился. Да, возле зеленого змеевикового надгробия Александра I и темно-красного — его жены. Эта пара могил всегда казалась Грише глупым купеческим ухарством среди строгого белого мрамора.

Наум и Гриша спрятались неподалеку за холодной полированной колонной.

Мистик чиркнул спичкой, явственно запахло серным дымком. Орлецов зажег расставленные на полу перед надгробиями непривычно темные свечи, и тусклые огоньки озарили нелепую картину.

Уж чего не ожидал Григорий услышать, так это куриного квохтанья. Виссарион поднялся, в вытянутой руке у него, схваченный за ноги, бился черный тощий петушок.

Блеск стали, взмах — из шеи обезглавленной птицы потекла черная кровь. Ею Виссарион принялся рисовать что-то на полу меж свечей. Потом отбросил куриный трупик, скинул пальто и шагнул к начерченной пентаграмме.

Огоньки позволяли видеть его красивое запрокинутое лицо с закрытыми глазами. Он негромко не то запел, не то застонал подобие молитвы. От свечей потянуло тяжелым духом плавленого жира. А не человечьего ли?

Наум толкнул Гришу локтем, однако тот и так был весь внимание.

Ритуал продолжался довольно долго, но холода в нетопленном храме оба не ощущали, вглядываясь до рези в глазах.

Хоть пенье на непонятном языке и едва доносилось, все же Гриша почуял неприятное, искаженное эхо, словно кто-то подпевал не то из-под земли, не то из белых, словно сахарных, надгробий. Над головой мистика собралось черное облачко — куда темнее, чем темнота в остальном храме, тени от свечей тут были не при чем. Но поклясться, что видел все дельнейшее доподлинно, Гриша не мог бы.

Над стоящей справа от разноцветных саркофагов белой гробницей поменьше, с орлами на углах, пошло разгораться синее свечение, (словно гнилушка на болоте — подумал Наум, Грише оно скорее напомнило огонь газового рожка). Запахло затхлой сыростью, будто разлагающейся рыбой.

Виссарион воздел руки и уронил как бы в трансе. Что-то громко застучало, потом заскребло — звуки доносились от саркофага. Грохот и треск усилились, оглушительно лопнуло деревянное.

Крышка с мерзким скрежетом сдвинулась, полетела мраморная пыль, синее сияние потекло из оскверненной могилы гуще, так что совсем незаметны стали огоньки свечей.

Гриша отчетливо видел, как среди синей дымки подымается костяная рука, ощупывает крышку истлевшими пальцами-косточками, скребет по мрамору бессильно и жутко.

Некромант, было смолкший, снова запел, громче, с торжеством в голосе. Из саркофага прозвучал почти человеческий стон. На глазах кости шарящей по крышке, по камню своего гроба руки начали обрастать бурой плотью, рука напоминала теперь руку мумии, на мраморе остались ошметки, потом следы темной крови, словно смертное, замогильное таинство запустили в обратную сторону. И снова тот, из саркофага, застонал с такой тоской и так жалобно, что Григорий не выдержал.

— Да что ты творишь, подлец! — крикнул он, выступая из-за колонны, — отпусти его, мерзавец!

Виссарион оглянулся, правильные черты его исказились, глаза блеснули отчетливо желтым кошачьим огнем. Маг вскинул руку и Гриша увидел тупоносый револьверчик, глядящий ему в грудь дыркой ствола, совсем крохотной.

Как бы то ни было, на магию во всем Орлецов не полагался.

Время для рыжего поэта потекло медленно, словно в глубоком сне, он и не вспомнил о холодном кольте, зажатом в руке. «Выстрелит» — пролетело где-то на окраине восприятия, «убьет или нет? Больно будет?»

Грохнуло, но не в Гришу. Кисть Виссариона дернулась, револьвер-велодок вылетел и брякнул по мрамору где-то в темноте. Орлецов прижал к груда залитую кровью растерзанную руку и с воем согнулся.

Мимо изящно, как в балете, прыгнул плечистый человек в фуражке. Страшно и точно ударил черного мага в ухо зажатым в кулачище маленьким дымящимся маузером, тот повалился ничком, стукнувшись в пол головой.

Невозможная, неположенная в нормальном мире мертвая рука растопырила костяные пальцы, исчезла в саркофаге. Странно, но Гриша словно бы ощутил порыв оттуда — облегчения и… благодарности?

Синяя дымка исчезла, сразу и вся, но вместо темноты резанули лучи мощных электрических фонарей, выжимая слезы из глаз.

Затопотали подкованные сапоги, замелькали держащие револьверы фигуры в кожанках, кто-то четко и внятно отдавал команды низким, лающим голосом.

— Этого в наручники и к нам, в особый отдел, крышку закрыть, беспорядок ликвидировать. Почистить тут все. — Вы кто вообще? — с глупым выражением спросил Григорий, как ни странно, ему ответили. — Вы, товарищ Протопоповский, не менжуйтесь. Вы дело свое уже сделали, и неплохо. Представим к награде.

Наголо бритый человек в новенькой хромовой куртке, кожаных бриджах и отличных английских ботинках, с маузером на широком ремне. Бледное его безволосое лицо со впалыми щеками не было б неприятным, вот только глаза казались черными ружейными стволами… хотя во всем, конечно, виноваты нервы, только теперь Гришу забила дрожь, и взмокли ладони. Он убрал не пригодившийся револьвер и проклял свою глупость.

— Не меня, его представить… — Наум перестал выкручивать руку лежащему магу, позволил чекистам нацепить наручники и унести все еще бесчувственного Орлецова. Когда Заревой подошел и чуть не отдал честь, спохватившись в последний момент, Грише на широком лице боевого товарища почудилось сожаление волка, упустившего справную добычу. — Наум Заревой, прибыл в Петроград сегодня… по личным делам.

— Благодарю за службу революции, товарищ Заревой. — Бритый поглядел на саркофаг, но подходить не стал. — Ну и дурак же, — сказал он без выражения, — кто поверит, будто Александр Третий остался жив? Тоже, старца Кузьмича решил приготовить из этого кабана. Кто бы за ними пошел?

— Я думал, — вмешался Наум Заревой чуть смущенно, — он Петра первого захочет оживлять.

— До глубины где тот, кто был Петром Великим, этому стихоплетишке век не доскрестись, а уж управлять… — непонятно ответил бритый, на недоуменный Гришин взгляд пояснил:

— Нет, на время, но воскресить человека можно, выполнять твои приказы. Кукла, нежить. Может, решил, что вместо этой последней романовской слякоти, Николаши, царь покрепче кого-то да поведет на борьбу? Тю. Кончились царики-государики, спите вечным сном, последнего скоро уложим. Идемте наружу.

Холодный ветер показался освежающим после магической вони.

У собора урчала черная закрытая «Минерва» со свастикой в кольце над круглым радиатором, слепила ацетиленовыми фарами.

— Товарищ Глеб, куда пое…– высунулся было усатый шофер в кепке, бритоголовый махнул и оборвал его на полуслове.

— Знаете, товарищи, хоть мы за вами и следили, вы и без нас бы сладили. А нам такие люди нужны, хваткие. Едемте, по дороге кое-что объясню. Кто, куда, зачем. Трудов у нас с вами еще до черта предстоит, а нездешние враги революции похлеще этого психического будут.

Он открыл дверцу машины. Прежде чем сесть в отделанное серым бархатом нутро, Гриша глянул вверх и увидел, как розовеет в ясном сером небе от невидимых еще внизу лучей летящий ангел на шпиле собора. Он первым встречает зарю, подумал поэт, и чуть-чуть устыдился красивости своей мысли.

К Петрограду подступало утро.

12. 10. 2014.

Божий одуванчик

Ночью

Село Шишигово стояло среди пологих гор уж за сотню лет, но так и не стало особо сознательным местом. Кооперации там не завели, а комсомолец и вовсе был один – Вася Федулов, прозванный Васяня-Колокольный язык. Может, за то, что в октябре 17-го залез на крышу колоколенки и прицепил к кресту красное полотнище, а может, за любовь к громогласной агитации поселян за «новую, светлую трудовую жизню».

Васяня был безобидный, доносов не писал, только что ругался по пьяни странными словесами вроде «пауки контрреволюции» и «экспроприаторы чертовы», и поселяне его терпели. А придет вечером – так и наливали.

В тот недобрый июньский вечер вдовая солдатка Алена Васе не налила. Отправила прочь, сказав на прощанье «Иди уж, кавалерий, и так улица смеесси!» Обида ранила и страждущую самогона глотку, и жаждавшее Алениной любви сердце комсомольца. Он побрел в темноту, не особо разбирая дороги.

Не дивно, что ноги понесли его дорогой не самой короткой – мимо кладбища в низине, вдоль щербатого заборчика. Провалы в досках напоминали выпавшие зубы, а в глубине, в лунном рассеянном отблеске раскидывали руки гнилые кресты.

Деревья обступали вытоптанную тропу, высовывали кудлатые головы из-за заостренных штакетин забора. Штакетины эти походили на колья, воткнутые против неведомой нечисти.

Васяня, трезвый и несчастный, взбивал пыль залатанными солдатскими ботинками, стараясь не оглядываться. Оглянуться тянуло – но он категорически не желал поддаться поповским страхам. Все его деревенское детство смотрело сейчас голодными провалами глазниц из-за кладбищенского заборчика. Страшные сказки матери, ночной шепот старшего брата, погибшего в двадцать лет под Мукденом, охи и причитания деревенских бабок над покойником – страшным, раздутым, синюшным утопленником, в котором перепуганный Васятка не мог и не хотел узнавать пьющего, но доброго отца.

Васяня давно выбросил нательный крест, и даже имя хотел сменить на Маэлия, например, в честь Маркса, Энгельса, Ленина. Теперь вот сменит – теперь все равно, Алена пусть посмеется с деревенскими. Теперь можно и в омут… нет, омут лучше не вспоминать, опять всплывает в памяти белесое, безглазое, объеденное раками то, что было родным лицом…

Комсомолец негромко запел «Вставай, проклятьем заклейменный», и успел дойти до «это есть наш последний», когда краем глаза уловил темное движение за забором.

Теперь уже прямо за светлыми в темноте дощечками, чуть впереди, шелохнулась бесформенная груда. Звук, тихий, похожий на скулеж животного, или на скрип отходящей доски – честный гвоздь из деревенской кузни словно пытался не пустить наружу что-то вовсе уже не человеческое.

Василий дрогнул, холодная игла страха уколола в живот. Замолчал и постарался укорить шаг, миновать проклятое место. И луна, стервь, назло, скрылась за дырявым облачком, и старая береза свесила здесь над тропой неопрятные космы.

Собака! Ну конечно, залезла бродячая псина, может, еду на могиле оставили… как там, перед ним во тьме собака... ведь недавно в деревне преста… нет, поповские словечки брось, шалишь. Тело перешло в неживую материю. Так. И нечего трястись. Атеисту и материалисту стыдно, а не страшно. Вот и береза остается позади, вот и…

На плечи ему рухнула холодная, вялая тяжесть, обхватила руками, кривые когти вспороли рубаху на плечах и добрались до тела. Вася всхрипнул, обезголосив. Ужас предсмертной минуты и тоска по молодой, едва начатой жизни рванули его прочь, подбросили, но неживая и хищная туша неотрывно повисла на спине. Нос парню забил дух разложения, когтистая лапа вцепилась в волосы, с неотвратимой силой отогнула голову вбок, к плечу. Острые клыки прошили тонкую потную кожу и пронзили сонную артерию.

Чмоканья уже никто из живых не услышал.

Явление 1

в котором трещит вишневый мотоциклет

Товарищ Коркин, начгубчека, сидел у открытого окна в кабинете и тряпочкой шлифовал эфес почетной революционной шашки. Латунный эфес блистал золотыми зайчиками, но начгуб все равно не успокаивался. Его душу терзал не зеленый налет эфеса. Терзал материалистический труп единственного в недалеком селе Шишигове комсомольца. Парня шебутного, немного политически незрелого, но твердого, правильного товарища.

За окном кривоногий, рябоватый чекист Мартынов выводил свою гнедую кобылу, что-то ей приговаривал нежно. Кобыла лоснилась на солнце, и в который раз Коркин заподозрил, что потаскивает для любимицы овес хитрован Мартынов из кладовой, ох, потаскивает…

Думать про обескровленного парня, у которого выкачали (высосали? бред!) жизнь не иначе как через ранки на горле, в такой день ну совсем же не хотелось. Ну а если враги? Если заговор? Шпионаж? Кого к стенке поставят, раз проворонил? И правильно поставят. И за дело. Знать бы, что с этим делом поделать… Коркин вздохнул и зажал шашку меж обтянутых зеленой диагональю бриджей колен. Про маленький морг в соседнем домике и ледник в его подвале думать все равно было гадко.

Кобыла вскинула точеную узкую голову и Мартынов еле успел повиснуть на поводе. Потому что у ворот все громче трещал и палил какой-то дурной мотор. Механическое несчастье выдало особо громкую пулеметную очередь, и под окна губчека явился вишневый английский мотоциклет БСА с бравым седоком. Седоком, одетым по-военному и у бедра слева оснащенным несомненно маузеровской кобурой-колодкой, а значит, не на блины прибывшим.

Откуда-то вспомнились начгубу строчки «Вот приехали власти, тошнехонько…» и радостный июньский полдень показался ему издевательством небесного палача над приговоренным.

Бросалось в глаза перво-наперво невиданное вишневое диво на двух узких, больших, с паутиной спиц колесах в каучуковых светло-серых шинах. Мотоцикл за седлом обременяли переметные кожаные сумы, изрядно раздутые, а на багажнике веревка удерживала жестяную флягу, с горючим, надо полагать. Но и седок привлекал внимание. Невысокий, хотя и не коротышка, он казался еще ниже из-за ширины плеч и здоровенных рук. Выцветшая фуражка с очками-консервами на тулье и исцарапанным козырьком. Светлые выгоревшие волосы под нею, коротко, по-армейски стриженные, и маленькие загнутые усы. Скуластое, не лишенное приятности лицо с белым росчерком шрама слева на упрямой челюсти. Голубые небольшие глаза глядели прохладно, без приятельственности, на окружающий мир. Защитная гимнастерка, малиновые кавалерийские бриджи с кожаными леями и высокие сапоги мягкой черной юфти со следами ремешков от шпор. В лапищах приезжего руль мотоцикла казался совсем хрупким, почти игрушечным. Маузер в деревянной колодке висел на широком коричневом ремне с крупной узорчатой пряжкой, по виду золоченой, идеально точно расположенной по центру впалого живота незваного гостя.

Неспешным с виду, но быстрым шагом, чуть волоча правую ногу, приезжий обошел злого Мартынова с дрожащей, испуганной кобылой, и постучал к начгубу.

Товарищ Коркин набрал в грудь воздуху, мотнул головой и сказал:

–Входите! – ухватив и растоптав мелькнувшую мысль, что перед смертью не надышишься.

Пришелец прикрыл за собой дверь и сказал:

–Товарищ Коркин, Наум Заревой прибыл по особому поручению, взять на себя дело об убитом комсомольце из Шишигово. От вас содействие и сведения. Прошу.

Достал из нагрудного кармана и протянул бумаги. Военная кость, явно.

Начгуб развернул листы с чувством внезапного просветления – неужели этот всадник явился не по его душу, а наоборот, спасти его от комсомольского душегубства?

Прочел мандаты, поглядел на подписи и печати. Потом на Наума. Тот смотрел серьезно, без насмешки. Потом снова подписи и печати. По старорежимной, вытравленной привычке начгубу, в прошлом артиллерийскому прапорщику, захотелось встать, вытянуться во фрунт и отдать честь. Тьфу ты, холера!

–Здравствуйте, товарищ Заревой, готов, готов оказать всяческое содействие! И карты шляхов имеются, и бумаги…

–Позвольте взглянуть на тело, – сказал Заревой,– оно должно быть у вас. Безотлагательно.

–Конечно, конечно… – начгуб открыл перед желанным гостем дверь и взял того под локоток – вон там у нас морг, идемте. Только вы с дороги, голодны…

–Ничего, – прервал Заревой, – сначала дела.

–Правильно! – готовно согласился начгуб.

Мартынов уже увел лошадь. По пути приезжий прихватил из сумки мотоциклета какой-то некрупный сверточек.

Глядя в защитную диагоналевую спину товарища Коркина, Наум спросил:

–Закурить не желаете?

Вопрос от такого высокого лица удивил и обрадовал начгуба, хотя странного в нем, в общем, ничего не было. Он повернулся: грозный гость протягивал украшенный яшмой золотой портсигарчик с непривычными зеленовато-бурыми сигарками.

–Особые, японские. Боевой трофей. Угощайтесь.

Не без душевного сомнения, но не колеблясь, привычный к горлодеру начгуб взял одну восточную редкость. Заревой чиркнул зажигалкой из винтовочной гильзы.

Поглядел, как после первой затяжки стекленеют глаза начгуба, как тот застывает посреди двора неподвижно и бесчувственно. Ладно, покейфует пока, не помрет.

И Наум открыл облупленную белую дверь морга.

К тяжелому мертвецкому запаху Заревой, казалось, остался равнодушен. Из маленького окошечка под потолком солнечный свет падал на деревянные нары, из-под которых уже вытекали на бурые крашеные доски пола ручейки подтаявшего льда. На нарах лежал голый мертвец. Белый, какими даже мертвецы не бывают, отметил Наум. Любоваться приоткрытыми мертвыми глазами и оскалом зубов Наум долго не стал. Вздохнул и развернул свой сверток. Молот-киянка с деревянным бойком и три колышка в две пяди длиной. Заревой потрогал подушечкой указательного пальца острия, выбирая самый отточенный.

Приставил к мраморной плоти над сердцем, пробормотал: «Ну, прости, парень, тебе же лучше!» и ударил.

Труп скорчило, когда острие вошло в кожу. Пальцы с синюшными ногтями заскребли по доскам нар, голова задергалась, из перекошенного рта вырвались хриплые, невнятные звуки. А Наум все бил и бил, навалившись на кол. Кровь не текла, но тело, содрогнувшись еще несколько раз, затихло. Сменяя бледность, побежала по лицу и груди восковая покойницкая желтизна. Черная щель рта выплюнула что-то вроде «нем-не-на…» и все кончилось.

Наум вытер лоб, завернул инструменты и вышел на двор, хромая больше обычного. Там он хлопнул по плечу все еще стоящего столбом чекиста. Тот захлопал глазами, не соображая, где он и что с ним.

–Перегрелись, товарищ начгуб, на солнышке! – ласковым голосом сказал Заревой. – Осмотр я закончил, можно хоронить. Идемте, хоть перекусим, я все ж с дороги.

Начгуб, совсем успокоившийся и повеселевший, хрупнул малосольным огурчиком из глиняной мисы. Наум принимал, не чинясь, как должно, но видимо не пьянел. Начгуб продолжал разговор:

–Ну, он и лежит… Так этого парнишку, покойного, я сразу вспомнил. Он нас с месяц назад очень выручил. Появилась в округе банда, небольшая, сабель десять. И так они, сволочи, ловко тут крутились, что не иначе кто-то в банде был из местных, знал округу до пяточки. Пяток обозов уже пограбили, мужиков клинками посекли, сучары. Ни и раз вечером прискакал этот парень, рассказал, что видел оружных на конях возле его деревни… Ши… Шишиговка, что ли. Мы туда, засаду на тропе, где он указал. Ну и покрошили их всех – у нас ручной Шош был с собой да пятнадцать карабинов. Показал им наш Шош шиш с перцем! Так никого и не оставили на развод – команды живых брать не было.

–Ага. Правильно, за заслуги, – поддакнул гость, и спросил: – а схоронили бандитов где?

–Да там же, – чуть удивившись, сказал товарищ Коркин. – Еще им чего, с воинскими почестями, сукам? У дороги овраг подкопали, скидали и зарыли. Оружия взяли, и даже пяток ручных бомб нашли. Хорошо, они понять не успели, откуда их и сколько нас… а то б устроили парижскую коммуну с фейерверком…

На следующее утро уполномоченный на серьезные дела выкатил из сарая мотоцикл, поглядел на ненужный никому узкий, некрашеный, заколоченный уже гроб на телеге. Из родни у комсомольца Васяни осталась только обезножившая полоумная старуха-мать, и начгуб приказал похоронить парня силами чека после полудня, с почестями, на краю площади, как павшего борца за власть трудящихся.

Наум даванул пяткой стартер, вишневый стальной конь зачихал, затрясся, затрещал. Пылью с первыми дождевыми каплями швырнуло в лицо Заревому – на пути собиралась летняя гроза, небо заволакивали беременные лиловые тучи. Наум чертыхнулся, оттолкнулся давно нечищеным сапогом и погнал мотоциклет в ворота губчека. Теперь в Шишигове ему предстояло самое главное.

Явление 2

в котором тревожат вечный покой

Село затаилось, не зная, что за беда постигла Васяню и не ведая, что же теперь за это будет. И кому?

Поп Авдей хотел было сказать о Божьем наказании в проповеди, но поглядел на лица прихожан и мысленно махнул десницей. Напугать их больше нынешнего и не вышло бы. Отпевать комсомольца и атеиста было вроде как не положено, но для успокоения совести прошлым вечером поп прочел таки положенное из Псалтыри. Все же когда-то он сам пацаненка Васю крестил в истертой медной купели и подавал мокрого писклю на руки отцу с матерью.

После обедни церковная паперть перед беленым храмом стала свидетелем явления если не нечистой, то нечестивой силы точно. С треском, от которого в истерике залились дворовые шавки, к высоким церковным дверям подкатил самодвижущийся двухколесный бес вишневого цвета, на котором восседал явный представитель новой безбожной власти.

В привычной для деревенских полувоенной одежде – отличии новых хозяев страны, в необычных выпуклых очках на ремешке, со здоровенным маузером. Если марку мотоцикла назвать не смог бы никто из деревенских, то уж в марках оружия люд того смутного времени разбирался отлично.

«Комиссар приехал! Горюшко!» - неслышно пронеслось по прихожанам. А страшный комиссар поставил свой навьюченный агрегат на курью ногу-подпорку и направился прямо к батюшке. Вместо «здравствуйте» сказал:

–Разговор есть. Да не трясись ты, преосвященство, не расстреляю! Отойдем…

Он о чем-то недолго поговорил со священником, и закончил странной фразой

– Уважь, будь человеком, долгогривый.

Сел на мотоциклет, завел, затарахтел и уехал.

Отец Авдей, как ни странно, после разговора с комиссаром испуганным не выглядел, а скорее сделался печален.

Вскоре по деревне пошел невеликий крестный ход. Поп в камилавке тщательно обрызгивал кропилом заборы, а в конце маленькой процессии горбатая старушка-клирошанка сыпала из мешочка что-то белое, по виду – обыкновеннейшую соль.

Наум остановил мотоциклет у кладбищенского забора. В том месте, где, как и обещал начгубчека, на коре белела свежая затесь.

На несильно вытоптанной тропинке, конечно, не осталось следов тела. И крови не было ни капли. Заревой присел, ощупал, как слепец, пятачок под старой березой и выудил из редкой травы бумажный клочок с парой печатных старославянских букв.

–Ага, ты ж падла! – с явным удовлетворением в голосе произнес Наум, и пробормотал что-то вроде: «...знаю, вы ж сперва к близким идете, твари…»

Потом он отвязал от рамы мотоцикла захваченную в деревне штыковую лопату и достал из сумки еще кое-что. Махнул через провал в заборе и исчез среди трухлявого бурелома крестов.

Свежую могилу новопреставившейся старушки Наум отыскал бы и без разговора с попом. Плохо обтесанный крест до виска Заревому и рыхлая, незаросшая земля.

На имя и фамилию, написанную черной краской на перекладине креста, Наум не взглянул. Поглядел на небо – солнце слегка порозовело, но еще висело в локте над холмистым горизонтом. Хилые облачка не обещали дождя и завтра. Расстегнул ремень, положил рядом, глянув, чтобы кобура лежала доступно, скинул гимнастерку, сел на корточки, соединил ладони ковшиком к груди и выдул из носа звук вроде «оммм…»

Тело у странного комиссара оказалось незагорелое, мускулистое, со светлым редким волосом по груди, в рельефных квадратиках на торсе. На шее висел… нательный крестик на веревочном гайтане, а рядом крохотный бурый мешочек, похоже, кожаный. Левое плечо украшала замысловатая цветная татуировка, похожая на лабиринт, кое-где тело метили шрамы, но самый большой и жуткий, скверно заросший, змеей бугрился от правого соска вправо-вниз, через ребра и до середины спины.

Вскочив, Наум с хэканьем вывернул из земли крест, бросил прочь, и после такого кощунства выдернул из земли лопату. Работал он как хорошая землеройная машина – чернозем так и летел из могилы. Земля должна бы подсохнуть с похорон, но оставалась влажной и свежей на вид.

Вот он опустил лопату, нагнулся и достал что-то из-под штыка. Клок седых волос. Осмотрел, понюхал зачем-то с брезгливостью и заработал дальше.

Лопата стукнула в дощатый неструганый гроб. Обкопав кругом, Наум засунул за пояс киянку и пару колышков и заработал лопатой, сдирая крышку. Та отошла без сопротивления – гвозди из нее торчали уже гнутыми и бесполезными.

Запах волной окатил Наума, но то не был обычный дух разлагающейся плоти. Воняло из гроба, как воняет из клетки хищника.

И не усыхающий труп старушки со сложенными под погребальным покровом лапками лежал там. Серокожее, седое, патлатое, оскаленное существо с длинными клыками словно следило за Наумом приоткрытыми желто-зелеными глазами. Скрюченные руки переплетены на груди, над вздутым животом. На пепельных губах и разорванной кофте запеклась кровь, желтовато-белые длиннейшие ногти-когти, тоже испачканы красно-бурым. Под ногтями и в волосах чернели свежие комья могильной земли.

Наум плюнул в гроб.

–Отдрыгалась, старая? – сказал он твари, – успела таки напоследок насосаться… ну, закуску я тебе счас обеспечу…

Приставив кол между руками существа, Наум поднял свой молот. Что-то вроде животного страха мелькнуло в желтых щелках век. То, чем стала старуха, зашипело едва слышно, шевельнуло губами.

Заревой опустил киянку. Кол вошел легко, из-под деревяшки хлынула кровь, густая, темно-бордовая, застоялая, но не свернувшаяся в утробе упырихи. Ногтистые лапы дернулись, тут же расцепились и безвредно упали. Клыки с явственным скрежетом сжались, один сломался от нечеловеческого усилия.

Парой ударов Наум загнал кол по маковку. Вытер лоб – и с отвращением увидел свои пальцы в краденой крови.

–Сука! – Заревой взял с бровки могилы лопату, выпрямился и точным размашистым ударом отрубил старухе голову. Выпрыгнул из могилы – кровь хлынула в гроб потоком, грозя выплеснуть и залить сапоги. Откуда ее столько нашлось в комсомольском теле…

Выбравшись из могилы, Заревой воткнул лопату в нарытую землю, счищая кровавый налет. Смачно плюнул в глубину еще раз. Труп уже оседал, чернел, расползался на глазах. Наум принялся забрасывать могилу.

Когда он вернул на место крест, солнце готовилось коснуться дальнего холма.

–Худо! – сказал себе Наум, ловя глазом розовые закатные лучи, одеваясь и подпоясываясь. – Но и бросать до завтра нельзя. Тут чем дольше, тем хуже. Ведь вылезет, вылезет, подлюка…

Он бросил лопату к забору и перебрался на ту сторону. Мотоциклет ждал в целости, единственный надежный и верный друг. Завелся мотор сразу, и машина с седоком в облаке пыли и выхлопа понеслась на окраину деревни, к последней цели.

Явление 3

в котором конец – делу венец

Оранжевая полоса догорала над западом, когда вишневый мотоцикл подкатил к избе с заколоченной накрест досками дверью. Ставни маленьких окон тоже закрыли и заперли железными полосами соседи, провожавшие старуху в последний, как все думали, путь.

–Тут что с солнцем, что без солнца, с такими-то засраными окнами без толку, – сказал по привычке вслух Наум, остановив мотоцикл и оглядывая двор.

Прошелся к пустому ветхому курятничку. Заглянул внутрь, потом поглядел на порубленную колоду у входа. Поднял у колоды топор с побуревшим лезвием и поморщился – у стены курятника валялось изрядно куриных голов, облепленных червями. Кто-то извел все птичье население быстро и подчистую. Не для поминок же их столько наколотили?

Из сумки мотоциклета Заревой извлек жестяную коробку с ладонь, вроде сигарницы. Выудил оттуда обойму 7,63 к маузеру. Пули в патронах отсвечивали необычным блеском. Патроны из своего оружия вытряхнул и небрежно сунул в карман брюк, новые бережно зарядил и щелкнул курком, проверяя.

От рамы отвязал примерно двухаршинный кусок погубленной без жалости осинки с обрубленными ветвями и грубо заостренным комлем. Найденным в бездонной переметной суме бинтом обмотал ее у острия. Полил из баклаги с багажника горючкой и чиркнул своей солдатской зажигалкой. Пламя вскинулось яркое, почти не коптящее. Топором Наум отворотил доски и открыл скрипучую дверь. Переложил кол с факелом в левую руку, а правой достал маузер.

В сенях не нашлось ничего интересного, кроме разве что старого хомута на стене – видно, были в хозяйстве и лучшие времена, с хозяином и своей лошадью…

Вторая дверь не заперта, да и от кого. Из маленького тупичка с вязаным половиком вели два темных дверных проема. Сперва Заревой сунул факел в один, другой – ничего, и вошел в правый.

Маленькая, чистенькая комната в половичках, с роскошью – городской кроватью при шишечках, заправленной пестрым одеялом. Окно тщательно завешено. В углу полочка с иконами – иконы оказались ликами повернуты к стене. Наум хмыкнул, озираясь. На простеньком облупленном комодике при кровати две фотографии в рамках. Большая, кабинетная, в трещинках возраста: семейная. Бородатый мужчина в поддевке, в полосатых парадных брюках и смазных сапогах выпрямился за венским стулом, на стуле сидит миловидная женщина в опрятном сером платье, в платочке, при ней стоит темноволосый хорошенький мальчик в вышитой рубашке, новых плисовых штанах и лаковых сапожках - франтик.

На втором фото, на вид гораздо новее, по пояс снят красивый молодой человек с темными усиками, в форме поручика. Новенькие погоны еще топорщатся, фуражка лихо сдвинута, улыбка пухлых губ приоткрывает белые зубы, темные глаза словно следят за зрителем.

Наум тронул фотографию тонким стволом маузера.

–Ну, вот ты каков был. Теперь все понятно. Приполз к матери стреляный, а не перекинувшись до конца, иначе не совладал бы с собой, сразу высосал. А она-то… от дура старая…

Молодой красавец промолчал, конечно. Но в глубине дома вроде бы ворохнулось.

Наум перешел во вторую комнату, побольше, с печью и тоже – наглухо занавешенными окошками.

Факел отбрасывал по углам кривляющиеся тени. Нехитрая мебель по стенам Наума не заинтересовала. У печи возле зольника стояла большая миска, Заревой глянул: стенки покрывал толстый кровяной налет. Посреди пола валялась свеча – факел высветил тусклое кольцо, тронутое ржой, щели хорошо подогнанного подпольного люка. Наум опустил факел: у крышки подпола темнело несколько пятен.

–Кормила, значит, родного упыря. Дуры все бабы и есть, – заключил Заревой, – разве ж ему, живоглоту, куриной крови хватит? Вот и…

Прислонил факел к печи и рывком откинул крышку, сжимая маузер. Оттуда пахнуло тяжко, смрадно.

Добротная наклонная лестница вела вниз.

Наум выдохнул, прошептал что-то, взял факел и просунул в люк.

Никого.

Большие бочки с чем-то подтухшим стояли по земляным стенам подпола. Наум спрыгнул со ступеньки, крутанулся по всем правилам боевого искусства, выписывая пламенем восьмерки.

Ну?!

Позади лестницы сверкнули зеленые мертвые огни, смердящее чудовище прыгнуло, отбив факел когтями, но трижды рявкнул маузер, и давно уже мертвый враг рухнул с хриплым воем. Выровняв прицел, еще дважды выстрелил Наум упырю в голову и пылающим колом пригвоздил сквозь грудь к земляному полу.

Пламя зашипело, но не погасло – занялись лохмотья на теле убитого во второй и последний раз.

Человек вытер испарину со лба, втянул ноздрями смрад разложения и кислость бездымного пороха.

Пред ним, как жук на булавке, еще подрагивал серый, клыкастый, бескровный труп. Над ощеренным ртом с торчащими белыми костяными шильями топорщились черные усики. Остатки гимнастерки, синих бриджей и добротные кожаные сапоги делали это чем-то похожим на карикатуру: белого офицера-кровопийцу с памятного агитплаката. Да только карикатуры не воняют падалью и не скребут землю когтями, оставляя глубокие борозды.

–Старый, – сказал Наум охрипшим голосом, щелкая зажигалкой. – Недолго тебе, падаль, корячиться. В землю уходи.

И точно, серая плоть уже пошла черными пятнами, глаза сделались стеклянными и провалились куда-то в гнилой череп. Кожа твари расползалась на глазах, черная жижа быстро впитывалась в землю. Огонь на колу зашипел и стал угасать. Зловоние становилось нестерпимым и Наум, сунув в колодку разряженный маузер, поднялся наверх. Захлопнул крышку подпола и затащил на нее струганный стол от окна.

Сказал, отдышавшись:

–Спалить бы это блядство-гнидство. Да горючку жалко…

Дверь дома он заколотил оторванными досками как раньше, накрест, но теперь уже только из добросовестности, а не предосторожности. Зарядил маузер обычными патронами на человека, без драгоценных серебряных пуль.

Мотоциклет зафыркал, застрелял глушителем, отбросил на дорогу пучок света от яркой электрической фары. Рванулся и унес Наума Заревого прочь от проклятого дома.

У телеграфа губернского города с вишневого мотоциклета спрыгнул усатый комиссар в военном, с маузером на боку. Поглядел на золотое солнышко, слегка улыбаясь. Прошел внутрь, немного напугав смуглую барышню-телеграфистку. Улыбнулся и ей одобрительно, попросил отбить депешу в Москву, а ему выдать почтовый конверт.

В депеше стояло два слова: «Заря взошла».

Если бы кто-то заглянул через плечо усталого человека, с трудом карябающего скверным почтовым пером, в начале письма он прочел бы:

«Уважаемый товарищ Глеб! Все благополучно, продолжаю работу».

Дальше шла тарабарщина из букв и цифр, и только в конце стояло несколько нормальных фраз:

«Всегда буду помнить наш с вами прощальный разговор и ваши слова: любая шевелящаяся еще нечисть не только льет воду на мельницы дремучего поповства в людском сознании, но является злейшим врагом народной власти трудящихся и подлежит тотальному, жесточайшему искоренению на всей территории Советского государства. И задача ваша будет выполнена без малейших колебаний и слабости с моей стороны.

Передавайте привет нашим и восточным товарищам. Да здравствует наша молодая республика!

Искренне ваш

Н. Заревой»

Запечатав конверт, после столичного адреса он приписал: «Тов. Г. Б. лично в руки» и, чуть прихрамывая, пошел к почтовому ящику.

Колдуй дед

Полуденное солнце прожаривало дорожную колею. Уже умерла, кажется, вся молодая растительность вдоль шляха, кроме самых матерых деревьев, которые и не такое видали, но и они покачивали ветвями устало.

С треском и громом, в облаке белой мельчайшей пыли, несся сквозь раскаленный воздух некогда вишневый, а теперь запыленный до полной неразличимости мотоциклет английской марки БСА, и странник в полувоенной одежде оглядывал с него окрестные поля, щурился сквозь очки-консервы.

Внезапный порыв горячего ветра поволок дорожки пыли навстречу мотоциклу, скрутил из них вихорек. Секунду спустя уже серый вихрь выше человека качался на пути тугой воронкой. С явственным свистом он направился – как-то уж очень разумно, навстречу ездоку.

Мотоциклист, чуть сбросив скорость, снял руку с руля, потянулся к голенищу сапога и метнул в воронку блеснувший предмет.

Вихрь явственно застонал, замотал верхушкой и распался.

Мотоцикл тормознул, и седок поднял из пыли маленький прямой нож с узорчатым гравированным лезвием и простой деревянной ручкой. Вытер о штанину, оставив на малиновой ткани бурую полосу, отправил обратно за сапог.

Пробормотал тихо:

–Встреча была на инператорском уровне, едрить…

На хуторке, залитом солнечным светом, стояла тишина. В сараюшках не гоготала и не кукарекала птица, дом с низким крыльцом слепо глядел немытыми окнами. Этот дом неприятно напомнил Науму Заревому другие места и иное время. Он слез с мотоцикла, поправил ремень и зашагал на крылечко, едва заметно приволакивая правый сапог.

На стук в глубине что-то зашебуршало, закашляло, слабый голос проблеял «Чего надоть?». Приняв это за приглашение, Заревой распахнул щелястую дверь с ржавой скобой-ручкой и прошел через сенцы.

На лавке у стола сидел старичок в серой несвежей рубахе и черных, лоснящихся на коленках портах, босоногий. Седые волосы, подстриженные скобкой, лоснились от деревянного масла, негустая борода с усами обрамляла впалый рот. Блеклые серые глазки глядели с неприязнью. На столе стояла почти пустая четверть мутного зеленого стекла и небогатая закусь – редиска да огурцы.

Дед сидел, баюкая левую руку, в широкий рукав рубахи белела свежая повязка на запястье.

Наум взглянул на дедка, на пустой красный угол, на часы-ходики с кошачьими глазами, на старинную линотипию закапанного мухами и сердитого оттого орденоносного герцога Веллингтона на стене, и сказал:

–Ну, исполать, Кузьма Авдеич, вот и свиделись!

–Доброго здоровьица, Наумушка! Заехал, значить, к старику? Живой? – с улыбочкой отвечал старичок, поджимая грязные пальцы на ногах.

–Живой! – Наум плотно уселся на лавку, потянулся с хрустом.

–Раньше на лошади ездил, а теперь на этаком… стрекозле железном?

–Что раньше было то и поросло. Убили подо мной Грачика.

–Нового не нашел? – старичок с угодливой гримасой задвигал чашками на столе, – Чем богат… а не то чайку, с медком липовым? Цветочным?

–Благодарствую, от твоего чаю еще осоловею… а я ненадолго. Нового коня? Сам знаешь, лошадь тварь чуткая, от нечисти шарахается. А я нынче бесогоном работаю, нечистую силу гоняю.

–Ага, угу… – старичок посмурнел личиком, – ну, а ко мне зачем? Повидать старика захотел? Дело есть?

–Да так, старое помянуть, – Заревой поискал глазами солонку – не нашел. – Наших ребят-то помнишь? Гришаню рыжего, Семена, Машутку?

–Хорошая была девушка, красивая – сказал старик, – жалко ее. Царство небесное! Мученица…

–Ну, тебе-то лучше знать про царство… а ведь ее вовсе неподалеку деникинцы повесили… на ее же косе… меня тоже хотели, да не за шею, выдумщики, за ребро…

–Страсти какие говоришь, ох! – старик замотал головою, прикрывая здоровой рукой глаза, словно взгляд Наума его царапал.

–Живой остался. Да с тех пор сам кое-чему выучился… еще наука такая есть, спиритизм.

–Не слыхивал, – Кузьма как-то незаметно отодвинулся от собеседника и спрятал ноги под стол.

–Дело тебе знакомое, души мертвых вызывать. И вызвал я Гришину душу – вот как тебя видел.

Старый завозился, отвел взгляд от голубых глаз Заревого, сейчас похожих на льдинки.

–И сказал мне Гриша с того света, как на последнем допросе, на очной ставке, видел, кто его полковнику Камчанскому сдал… и кому денежки золотые, царские червонцы, полковник лично в руки отсчитывал. Тому, кому мы верили что родному батьке… мертвые врать не могут, Кузьма, если спрашивать уметь.

Не изменяя тона, Наум продолжал:

–Кузьма Авдеич, ты вправду думал, что богатеть останешься? Что я до тебя уже не доберусь? Рано похоронил, ох, рано.

Мгновенным точным движением сапога он придавил тоненькую черную змейку, вынырнувшую из-под лавки. Нажал. Тут старик заскулил, закрыл покрасневшее как от боли лицо руками, принялся дергать себе бороду.

Заревой крутнул каблуком и растер змейку в жижу. Стрик отнял руки от глаз – теперь белки его налились кровью, губы что-то зашамкали.

Наум подождал, пока колдун поймет безрезультатность усилий. Открыл кобуру, достал маузер. Сказал ровным домашним голосом:

–Молиться все равно тебе не положено. Готов?

Старик выпрямился и даже плечи расправил:

–А стреляй! А и черт с тобой, недобиток, бляжий сын! Стреляй, убивец поганый!

Наум чуть отвел ствол и улыбнулся – от той улыбки колдуна прошибла испарина.

–Билет на тот свет захотел? Чтоб без боли, не мучась, и дружков в дурачках оставить? Они это не любят. Не будет тебе успения!

Выстрел хлестнул оглушительно. Из ствола маузера потек дым, старик уставился себе на живот – там в рубахе темнела дырочка, а вокруг расплывалось багровое пятно. Медленно, не веря еще, колдун завалился с лавки и распластался на полу, задрав бороду. Глаза его выражали скорее безмерное удивление.

Наум встал над ним, опустив пистолет, сказал:

–Умирать будешь помаленьку. Успеем твоих кунаков дождаться, успеют и они с тобой попрощаться… проводят, чтоб не одному.

Лицо старика исказил ужас, бледными прыгающими губами он выговорил:

– Христа ради! Добей!

–Поздно христарадничать. Ты ж сам бумажечку своей кровью подписывал, «отрекаюсь», говорил, на крест плевал. Шалишь, дед! Про веревочку и кончик поговорку сказать? Сам знаешь?

Колдун засипел, глядя куда-то поверх Наумовой головы.

По углам зашевелились тени, поползли по бревенчатым стенам, огибая солнечный свет, едва падающий из окон.

Множество тихих жалобных голосков слились в еле слышное гудение. Откуда-то из-под половиц к колдуну поползли разные гады, держась подальше от Наумовых сапог – змейки, ящерицы, лягушки, разноцветные, от багряных, зеленых, синих до тускло-коричневых и черных. Кузьма захрипел, задергал головой, заскреб рубаху, когда тварюшки полезли к нему под одежду.

Наум стоял с нерадостной усмешкой, глядя, как корчится от болезненных, по всему, прикосновений старик. Отвернувшись, Заревой поглядел на литографию с маршалом внимательно, подошел, снял ее со стены и цокнул языком. Колдун ворочался и что-то неразборчиво стонал, вращал безумными кровавыми глазами. Иногда из его рта или уха высовывалась змеиная или ящеричья головка.

Наум постучал в стену, подцепил какую-то щепку и сорвал незаметную дощечку-дверцу с тайника. Сперва вытащил тяжелый полотняный мешочек, вытряхнул на широкую жесткую ладонь несколько золотых кружков с курносым профилем, бросил все это на пол и вытер руки о штаны. Зашарил в квадратной дыре снова, достал черную книгу, брезгливо поворошил страницы – тоже черные, исписанные белыми значками. Вытряхнул из страниц сложенный лист пергамента с красными строчками. Развернул (старик на полу захрипел, разевая щербатый рот, попытался, давясь, выплюнуть бурую жабу, не смог), почитал, поглядел на бурый крестик внизу и вторую подпись – вроде выжженной трехпалой куриной лапы. Книгу сунул за пазуху, а пергамент из человеческой кожи бросил на уголья в печи.

Плюнул, повернулся и вышел в сени. Завоняло паленым мясом.

Вернулся Наум, покачивая в руке топором.

Свет сильной фары и треск мотоциклетного мотора вспугнул стаю ворон. В сумеречном темно-синем небе они заметались хлопьями копоти над кручей. Седок встал над рекой, поднял за космы хрипящий ком, еще брызгающий теплым. Размахнулся и далеко бросил в реку.

Сказал вслед:

–Отпускаю, плыви себе, старче, в море!

Поглядел на зарево над горящим хутором вверх по течению.

Подошел к одинокому корявому дереву, далеко вытянувшему толстый сук над пропастью. Поднял руку и снял с коры несколько длинных светлых волосков, неведомо кем, как и когда оставленных здесь.

Август 2010 г.

Придет серенький волчок

Придет серенький волчок

1

От военного добра не жди. Это Аксютке еще бабка говорила, а она почитай сто лет на свете прожила. Но и отказывать было боязно. Не пешком военный пришел, прикатил на чертовом дрючке о двух паучьих колесах. Вроде палка-палка-загогулька, а посередке мотор, и все в господский цвет какой-то покрашено, бурый не бурый, искрасна.

Аксютка как раз ворочалась с колодца, несла ведра на коромысле и свежие новости. У вдовы дьякона волки овцу задрали. Прямо в клеть, бирюки проклятые, прорылись ночью, и айда – только капли крови оставили. Дьячиху за вздорность недолюбливали, но тут уже все сочувствовали – как дьяк помер, совсем она обнищала.

Девушка уже к калитке подходила, когда от края деревни донеслось тарахтенье.

Сначала Аксюта услышала треск и вроде пальбу, только не из ружей, ружейной пальбы она наслушалась, когда красные белых били. Потом в закатном золотом свете появилось это диво, а на нем – военный. В полной форме и при фуражке, на боку пистоля в деревянной домовинке. Подъехал, подпрыгивая на седле, стал, заглушил стрекот, откинул сапогом что-то вроде подставки под заднее колесо и попросил попить.

Грех отказать. А напившись, злодей сразу повернул на то, чтоб переночевать – хоть в подпечье, сказал, а то мочи нет, как устал. Аксютка поежилась, но железный засов калитки открыла – кто его знает, военный, да еще начальство... ох, до греха доведет. Мать тоже не перечила, побоялась, только платок надвинуть пониже дочери шепнула.

Аксюта была справная, румяная да чернобровая, волосы как куделя. Ну, пусть не красивее Варварушки с выселок, и стать не та. Зато пастух Акимка к ней под окна ходит, не к Варваре. И обнимает сладко, когда в ночь выбегает она простоволосая. А и пусть мать ворчит, отца-покойника да вожжи поминая. Сама молода будто не была.

Военный, хоть и напугал сперва самобежкой и пистолью, оказался не охальным. Машину свою прислонил снаружи к стене. Лег в сараюшке, даже не раздеваясь, на старой соломе, только ремни снял и сапоги стянул. Аксюта не утерпела, в щелочку глянула. Человек как человек, без бороды, с одними усами только. Разве вот на защитной фуражке, бережно повешенной на гвоздик в стене, стекла на ремешке странные, вроде стаканных донышек, от солнца, верно. Устал очень, и сапоги все в пыли. Издаля, верно. И как только, бедный, на этой дрыкалке усиживается? Зад ведь отобьешь в камень.

2

Три дня тому Преображенье прошло1, дни стояли парные, совсем еще теплые, но ночами охолаживало до дрожи. Так что на двор было выскакивать неуютно. Да еще чужой человек вблизи, хоть и спит, но поди-ка. Только на обратном пути от нужника она увидела во дворе чужую остромордую собаку. Невольно подумала, жалко, Тузик месяц назад сорвался и куда-то сбежал, а то бы надрал наглому пришлецу холку. А пес вовсе спокойно подошел к ней, поставив острые уши, вроде даже хвостом вильнул. Полная луна давала довольно света, шерсть на боках и толстый хвост отчетливо виделись девушке. Крупный пес, мордой ей по пояс будет.

–Ты откуда и чей такой здоровый? Поди себе добром... – Аксютка собак не боялась и те ее любили. Под рубашку забирался ветер, холодил босые ноги, но пес загораживал ей дорогу в сени.

–Ты поди вон, расставился тут, барин такой.

Пес вроде бы прислушивался, но не отходил, и вдруг обернулся и зарычал, блеснув желтым глазом. Дощатая дверь сарайки скрипнула.

Пес лязгнул клыками и оскалился, тогда только Аксюта поняла, кто ее ночной гость, аж сердце зашлось и задрожало:

–Дьячихин волк!

А волк развернулся, толкнув ее в колени меховым тугим боком, махнул к сараю. Оттуда тускло полыхнуло трижды, уши у Аксютки заложило от хлестких выстрелов.

Волк припал к земле, скакнул в сторону, к забору, вмиг одолел аршина три серых заостренных досок, только когти царапнули.

И тогда Аксюта закричала.

3

Собаки Наум в лес не взял. Ни одна из деревенских шавок его бы по этому следу не повела. Тут собаки нужны другие, как куцехвостый Бульбаш покойного товарища Менгиза... жаль и его и собаку, и донимала немного совесть, что вот мог бы задержать, потолковать, отговорить... а, пропади она пропадом, память человечья.

Не нюх и не зрение вели Заревого, иногда он сжимал в кармане бриджей серебряную бляшку, покалывавшую пальцы холодным узором. Так, потеплела. Все верно.

Еще полсотни шагов, и в тихом, полуденном лесу, почти сплошь сосновом и еловом, открылась полянка. Солнечные лучи сюда почти не доставали, словно Наум шел в зеленоватой воде. Пень сосновый, широкий, с отщепами, не пилой сделан. Вон и гниющий ствол лежит, корявый и черный. Повалило то ли страшным ветром – ага, в лесу-то, то ли громом небесным.

А посреди пня торчал нож лезвием вверх. Простецкий, деревенской кузнечной работы, с деревянной ручкой, гладко оструганной, потемнелой от времени и рук, и забитой в трещину древесного спила.

Наум подошел, прихрамывая, выдернул ножик. Словно кто-то охнул в лесу.

Ручка ножа оканчивалась коротким стальным штырем. Работать таким было бы несподручно, запястье поранишь, зато втыкать рукоятью легко.

–Придешь ночью к костру, дорогу найдешь, лохматый, – громко, безбоязненно сказал Заревой. – Тогда, мож, отдам.

–Акимка, слышь, пропал! – шебуршали старухи у колодца. – Вечером честью пригнал стадо, а утром коров выгонять, а никто не идет. И изба его затворена, приперто снаружи. Пропал, нечистая унесла. Хоть самим коров паси, дела другого нету...

–Матушка Параскева-пятница, – вздыхала другая, – ведь не иначе, батька его за собой в могилу увел. Хоть и грех сказать, а баловался ведь Федул с бисями, ой, баловался...

–А ты будто слыхала, как Федул помирал? То-то же, как счас помню, вроде отходить начал, и вдругорядь...

И кумушки принялись вспоминать сотню раз вспомянутое.

Аксютка ни жива ни мертва вернулась, ведра чуть не опрокинула, когда поставила, хотела было в голос завыть, да приезжий человек не дал. Он подкручивал что-то в своем железном козле, а тут встал, вытер руки и сказал, пронизав ее голубым и будто жестким взглядом:

–Знаю я, где твой жених прохлаждается. Хочешь его вернуть – после заката приходи к костру на старом выгоне. Не боись, не на охулки зову. Без тебя его труднее выручить будет.

Поглядел на солнечное пятно на стене, пожевал губами, закончил:

–Не хочешь, не ходи. Только вряд ли тогда его увидишь. Да, меня Наум звать. Фамилие Заревой.

–Аксинья я. Сивкова. Я приду, – сказала Аксюта, и закусила губу.

4

Наум сидел у правильно разложенного костра, нахлобучив поглубже фуражку и накинув на плечи потертую куртку черной, а теперь почти серой кожи. Смотрел на смолистые сосновые дрова, построенные шалашиком, и кидал в мягкую сыроватую землю найденный ножик.

Кутаясь в бурый кожушок, подошла Аксинья, молча протянула к теплу прозрачные розовые ладошки.

–Грейся, девка, – разрешил Заревой, – дело к полночи, скоро он явится.

–Он – кто?

–А вот... ага! – Наум хлопнул по кобуре, но вытаскивать оружия не стал. По ту сторону из синей тьмы блеснула пара огоньков, и давешний волк без опаски вышел к огню. Аксюта хорошо разглядела. Молодой на вид, шерсть светлела на груди и морде почти до белизны. Глаза желтые, умные и не злые, а будто тоскливые. Уши торчком, хвост зажат между ног. Волку было очень не по себе. Но ведь пришел?

–Ага, – еще раз сказал Наум, – от батюшки поклон передаешь? Слыхал я о нем, еще когда ты под лавкой проходил. Сумел он тебя перед смертью втравить, сбагрил свою подлую шкуру? Сам ты захотел?

Волк отрицательно мотнул башкой.

–Сдуру батьку пожалел? Как тот мучился, а помереть не мог?

Волк вроде бы кивнул – Аксинья тихо охнула.

–Вот он, женишок твой, – оглянулся Наум, – полюбуйся, поди. Ооками2 блохастый, дурень сосновый, пень гороховый. Батька ему перед пог-ганой своей смертью шкуру передал, навей положил. Так теперь каждую полную луну бежит с ножиком в лес, через пенек прыгать, шавкой побегать лесной. А иначе не может, душу жжет. Я знаю. Говорю, адиот-жалельщик.

–А снять с него порчу? – осмелилась Акюта.

–Если только девка доброй волей за него пойдет, за скаженного. Тогда, может, со временем уляжется, как первенца родит. Только ребенок сам как бы в шерсти не родился. Редко, но бывало. Тут не угадаешь.

Наум помотал головой и, не вставая, ловким движением кинул ножик почти в лапы волку – тот воткнулся рукоятью вниз, словно так и было надо.

Волк заскулил, взвизгнул, отошел на несколько шагов, скакнул и перекувырнулся через темное лезвие, упав на спину, тяжело и неуклюже.

Аксюта зажала себе рот руками. Волчья шкура словно треснула, поползла, открывая живое мясо, тело стало увеличиваться, задние лапы вытягивались, голова меняла форму, укорачивая уши и морду... Чувствуя, как дурнеет в груди от зрелища, она опустила взгляд. А когда подняла, у огня стоял Аким. Совсем голый, грязный, без нательного креста и с отросшей курчавой бородой. В черных волосах поблескивали седые нити – не было их раньше.

Он тяжело дышал, ребра натягивали желтоватую кожу на боках и опадали.

–Овцу зачем задрал, юрод? – мрачно спросил Заревой, подходя и вытаскивая из земли нож. Оборотень не протестовал, моргал на огонь слезящимися желто-зелеными глазами. Закашлялся, надсадно бухая, но ответил:

–Жрать хотел, мочи не было. Ум потерял. А в лесу не поймал ни шиша.

–У вашего брата бывает, – кивнул Наум. – Ущерб возмести. Да не в руки, в окошко деньги подбрось. Может, не сразу догадаются... хотя все равно.

–Возмещу. Но все равно, – подтвердил пастух, – житья не будет.

–Как тебя только коровы слушались, – произнес Заревой.

–Еще лучше, боялись потому.

–А к ней с чем притек?

Аким словно впервые увидел Аксюту. Глянул в глаза, отвернулся. Не слезы ли блеснули?

–Попрощаться хотел. Хоть увидеть в последний раз, хоть так. Уйти хотел в лес насовсем. Как волком, так вою, человеком, по башке себя бью – чего творишь, на каку жизнь девку тянешь. А забыть не могу. Ты прости, Ксюта, что напугал.

–Акимушка, ты что! Куда тебе волком?

–Тьфу на вас обоих, – сказал Заревой и плюнул. Протянул нож рукоятью Аксютке. – Бери, володей, девка. Сама решай, сломаешь, он человеком останется, но без леса пропадет, сгорит, оставишь – в лес так и будет смотреть.

–Я за тебя и такого пойду! – сказала Аксинья и поглядела жениху в глаза. Твердо поглядела. – И куда хочешь, с тобой уеду.

Наум поднялся, чуть оберегая правую ногу, отошел. Оглянулся напоследок.

Двое стояли у догорающего огня и смотрели друг другу в глаза, не отрываясь. Молча.

–Никакого зла не хватит, – пробормотал Заревой вместо прощания, – тьфу на вас.

И еще раз плюнул под ноги.

Февраль 2013.

1Празднуется 19 августа н.ст.

2Японское название божества-волка

Конь-огонь

У трупа не было лица.

Вместо лица на обугленном черепе отпечаталось конское копыто. Тело мужчины лет сорока не опознал никто: и не дивно.

Наум поглядывал на доктора, препарировавшего покойника. Неприкрыто старорежимный земской врач с седоватой бородкой клинышком, пенсне и белейший лекарский куколь дополняли впечатление. Из бывших, но высоко никогда не сиживал.

— И что скажете? Аристарх Иваныч?

— Видел я подобное. Лошадь приласкала ямщика. Он-то был сильно нетрезвый, в отличие от лошади. Копыто по виду самое настоящее, кованое. Но почему такой ожог, не представляю категорически. Словно подкову раскалили прямо с копытом. А лягнула лошадь.

— Да?

— Немного снизу нанесен, рукой так неудобно, разве что ребенку… тьфу, да такой силищи удар рукой и не нанести. Лошадь я уж узнаю.

— Который он такой у вас?

— Второй. Точно та же картина, конгениально. Оба мне незнакомые, хотя опознать, ну… сами понимаете. Но если б осматривал когда, я бы вспомнил. В смысле, живыми осматривал, да.

«Мда, и подкова на счастье», подумал Наум Заревой, прощаясь с доктором. То, что труп был не второй, а пятый, предпочел Наум не афишировать, и что двоих опознали, тоже. Опознали, зажиточные мужички, отправились на ярмарку покупать лошадь. Вернулись без лошадей и покойниками.

Вот вам и цирк с конем.

Ярманка, ярманка! Август перевалил за половину, самое время для торга, и погода — ни облачка. Хрипит, плюется гугнивой музыкой довоенная шарманка облезлого красного лаку, с бронзовыми мордастенькими немецкими ангелочками на углах. Увечный шарманщик в остатках пиджака и габардиновых штанах невообразимого цвета, босой, крутит блестящую ручку, прижмуривая хитрые глаза и жуя пегую бороду.

Куда этой ярмарке двадцатых годов до тех, прежних! Ни пузатых купцов с миллионами ассигнаций в кошеле, ни батюшек в парадных лиловых рясах, среди птичьих рядов выглядывающих гуся, ни городового в фуражке и с усищами, при парадных погонах бряцающего селедкой-саблей… а! Хотя представители власти тут как тут и сейчас.

Вон, бредет, хромая, усатый в гимнастерке и пыльной фуражке, светлые глаза прищурены, на боку маузеровская кобура-колодка. Расступается народ, чтоб не толкнуть, а лучше и не касаться. Ну уж от греха подальше. Свернул в конские ряды, рожа комиссарская. А чтоб тя копытом приласкало!

Пахло крутым лошадиным потом, жужжали мухи-горюхи, докучные и тупые, позвякивали цацки на уздечках. Лошадки были так себе. На неважных кормах, рожденные в военную и революционную голодуху, крестьянские клячонки, ни статей, ни шерсти. Одно — выносливые и покорные.

И только у одной коновязи останавливались даже цыгане, которых никакими конскими трюками не обмануть. Ох, что за жеребец там топтался, вскидывал длинную горбоносую голову, встряхивал густой долгой гривой. Вороной, пасынок ночной тьмы, с единственным белым пятнышком на лбу. Только глазами он косил уж очень дико, и клацал в недоуздке молодыми зубами так, что барышники поеживались.

А комиссар заинтересовался, судя по крепким его ногамв сапогах с ремешками от шпор, верховая езда и ему была знакома. Подошел ближе, но так, чтобы не маячить на глазах коня, пригляделся, почему-то особенно обратив внимание на копыта.

Смуглый, чернявый, как его конь, продавец, в плисовых штанах и жилетке на синей шелковой рубахе,с короткой бородкой и льстиво-смышленым выражением физиономии, аккуратно коснулся рукава гимнастерки пришельца.

— Глядишь, дядя, глядишь? Купить не сможешь, дорогой, не по тебе лошадка, монет не хватит, да и норовом смурной, капризный, в строй не поставишь.

Комиссар не обиделся, только пристально взглянул в глаза барышнику, скривился и полушепотом, кивнув на коня, сказал:

— Побалакать надо, в спокойном месте, Бахти — везунчик. Ведь не первый я, кому его продаешь? Да и конек приметный, приметный. Только драчлив больно, не? Как бы меня, убогого, не покалечил.

— Ладно, ладно, — цыган спал с лица, поглядывая на маузер, — вот туда, в корчемку проходи, под навес, я только чаворо1 кликну постеречь.

Страх, застарелый страх сидел в глазах у цыгана. И вовсе не комиссар с пистолем этот страх вызвал. Заревой попросил гречневой каши со шкварками, пока Бахти наливал себе рюмку за рюмкой очищенной. Хмель его не взял, только взгляд прояснел, словно остыл и перестал ускользать от взгляда Наума. Иногда цыган по-куриному потряхивал головой, покачивалось золотое кольцо в ухе, отвлекая, но Заревой уже гнул свою линию.

— …вчера нашли пятого. И у пятого опять вместо головы каша от конского копыта. А у кого он коня торговал, и что за конь, ты, ром, не сомневайся, уже доложили и обсказали. Кому надо.

— Ай, бедного цыгана всегда оговорят!

— Ай, бедному цыгану корячится высшая мера пролетарской справедливости. Которая в девять граммов весом.

— Начальник, ты ж все равно не поверишь. — Лицо у барышника задергалось, как у припадочного, — вы ж нас, цыган, темнотой считаете, дикими людьми. Жили в лесу, молились колесу.

— Отчего ж не верить? Ты расскажи сначала толком. Не сам же ты копытом в лоб потерпевшим бил? Не сам, знамо дело. Может, ты еще и свидетелем будешь, мне ты без надобности. А чертовщины я навидался, не удивишь.

Цыгану явно полегчало, даже криво попытался улыбнуться.

— Товарищ комиссар, Божьим именем клянусь и маминым сердцем, — Бахти понизил голос до шепота, хотя в корчемке поддатые галдели изрядно, — это он… Он сам меня нашел и к делу тому приставил. А про душегубство я ни сном ни духом, чтоб мне мулло2 после смерти стать! Я думал, он сбегает от покупателя, да и концы в воду.

Цыгану без коня не житье. Сгорит кибитка со всем добром — плюнет цыган на пепел. Сбежит жена — подкрутит ус да песню запоет. Но пропадет конь — зачахнет цыган без топота копыт и ветра в лицо,сопьется и закуролесит.

Бахти потряхивал неспешно на рыжей кобылке, когда за деревьями услыхал крик, голос оборвался на высокой ноте, и пустил бы он лошадку побыстрее прочь, если б не услышал ржание. Кобылка вздрогнула и зафыркала. Потом стала как вкопанная. Как ни бился хозяин, уже ударил ее пару раз — не двинулась, только пугливо прядала ушами. Пришлось слезть, привязать глупую к сосенке и идти самому.

На тропе ничком лежало тело молодого парня с головою, разбитой, судя по всему, о низкую ветку. Странно, что крикнуть успел. Одет в полувоенное, но поясок наборный, черненого серебра, и сапоги юфтевые. А над телом стоял вороной жеребец, внимательно и как-то разумно глядя мертвецу в лицо — рука того ещесжимала повод.

Черт дернул Бахти взять повод их легко разжавшейся мертвой ладони: на окровавленный затылок он постарался не глядеть. Другой черт заставил поставить ногу в добротное стремя хорошего кожаного седла с высокими казачьими луками. А когда он оказался в седле, конь не дернулся, не прыгнул, не попытался сбросить чужака. Только показалось цыгану, что между ног у него раскаленная печка.

— Он на меня поглядел, — сказал цыган, опрокинув пятую стопку, и с виду не опьянев, — а глаза-то были красные как угли. Сам будто йаг3 пышет. А потом оскалил зубы, и заговорил. Будешь меня днем продавать заезжим, я потом сбегу от нового хозяина, к тебе к полуночи ворочусь. А не то…

— И никаких еще условий не поставил? — Заревой доел вкусную кашу и бережно вытер глиняную мису кусочком ржаной горбушки. — Треснул, так колись до пятки, ромалэ.

— П-поставил. Каждую неделю в ночь с субботы на воскресенье бросать ему в стойло черного петуха без головы…

— И еще теплого, чтоб трепыхался, — заключил комиссар и хлебнул квасу, скривился, сплюнул бесстыдно на столешню, увидав в мутном квасе муху. Отставил кружку и глянул цыгану в глаза.

— Заняться вашей шайкой-лейкой надо.

— Родной, — тихо сказал тот, — слушай, раз тут такой грех, стрели ты его, я даже тюрьмы не боюсь, хоть цыгану в тюрьме помереть, он когда на меня смотрит… так… ведь не жить мне. Старики говорят, пулю из нательного креста…— Стрелить дело нехитрое. Коня неповинного убьешь, того кто в грай4 сидит, на свободу выпустишь, искать новое жилище. Нет.

— Со ту камэс? — перешел на родной цыган, — Со мангэ тэ кира? 5

— Жди покупателя завтра с обеда. Мандэр6 полсотни возьмешь, хватит с тебя. Рядом с ним ни полслова. Полыян, ромал?7

На следующий день по ярмарке бродил, прихрамывая, пожилой усатый казак в черной потертой папахе и нагольном кожухе, несмотря на жару, каквидно, кости его плохо уже грела жидкаякровь. Сапоги сбиты, военные галифе подшиты грубой кожей в шагу. Рубаха нечистая под кожухом, глаза светлые зыркают. У такого и взять нечего, а рука, если попадешься, тяжелая, рассудили ярмарочные щипачи и забыли о нем.

Заглянул он в лавку к кривому сивоусому шорнику, спросил недорогое седло без тисненых узоров и граненых гвоздиков, простую крепкую уздечку, «чтоб новенькие, ни на одной лошади еще не бывшие».

Потом заглянул под навес к кузнецу, в пахнущий смазкой и железом полумрак, поманил бородатого, лысоватого, пузатого,в одном кожаном фартуке поверх штанов, хозяина. Ручищи, правда, у кузнеца совсем от годов не похилились, только кожа потемнела и задубела от жара и искр.

Выбрал казак простые шпоры, хотя были там и со звоном, и со звездочками, и о чем-то, приблизив рот к уху продавца, попросил. Кузнец отпрянул удивленно, казак вытащил кусок кусок чеканного серебряного блюда вроде церковного дискоса. Кузнец перекрестился, кивнул и взял обломок и брякнувшие шпоры.

У чудо-жеребца стояли, как обычно, несколько знатоков. На хмурого бобыля никто и внимания не обратил, пока он не подозвал цыгана, не вытащил, у всех на глазах, из-за пазухи кожаный тертый кисет, и не отсчитал в мозолистую цыганскую ладонь пяток новеньких золотых червонцев с сеятелем.

Вот тут схватился за голову невольный свидетель, местный карманник Яша Волдырьи проклял свою дурость, но казак уже надел уздечку и седлал коня поднесенным цыганом новым седлом. На сапоги он нацепил шпоры но… садится на коня передумал, повел его в поводу прочь, неожиданно послушного. Подивился народ, кто-то даже засмеялся, а мальчишка-босяк свистнул и крикнул в сутулую спину:

-Дядя, тебе зачем конь, коль жопа болит ездить?!

В перелеске, поодаль уже изрядно от ярмарочного шума, казак остановил жеребца. Оглянулся с прищуром. Спина его выпрямилась, налившаяся чугунной силой рука особым приемом закрутила узду, отчего не ожидавший вороной захрапел и выпучил глаза, и в седло ему прыгнул Наум Заревой, первый свой солдатский Георгий взявший в кавалерийской атаке на германскую батарею.

Но и конь попался непрост. Оглянулся, скалясь, на седока, и глаз его горел углем. Волна жара охватила Наумовы ляжки, только толстая подбитая кожа галифе уберегла. Седок вцепился ногами в бока чертову жеребцу, рванул повод и под дикое злое ржание ощутил, как подымается вверх.

Так он чувствовал себя во время единственного в жизни полета на ероплане-разведчике, только не было рева мотора и дрожи от винта. Зато и выскользнуть из-под седалища машина тогда не пыталась.

Жеребец ударил задом, несясь над верхушками деревьев, так что все в глазах у Наума замелькало. Он как клещами вцепился в конские бока, натянул повод так, что черный дьявол невольно сбавил ход и начал опускаться. Все же сил на новые прыжки выше облака у него не хватало, Наум был тяжел и все рвал и рвал удилами пышущий адским жаром рот коня, пригнувшись к луке.

Когда копыта коснулись травы и тот, кто сидел в жеребце, хотел было упасть и раздавить, покатившись, проклятого клеща, Наум впервые ударил коня шпорами. Что это была за боль! Обычная шпора не уязвила бы его, но посеребренные кузнецом зубцы проникла глубже, в иную, неземную плоть.

Как конь завопил! Не заржал, не застонал — заорал оглушительным, сверлящим визгом, и Заревой пожалел, что не заткнул воском уши. Он еще и еще ударил шпорами, приговаривая: «волчья сыть, травяной мешок, да спотыкаешься», потом выхватил из-за пазухи нагайку, усеянную звонкими серебряными монетами, и врезал жеребцу по крупу. Из лошадиной пасти вырвался язык вонючего грязного пламени.

Остро завоняло серой, визг прервался, и конь почти по-человечьи застонал, забормотал что-то жалобно, зашатался.

Наум прижал к его шкуре на боку злое серебро и ощерился. Сам похожий на волка, готового порвать жертве яремную жилу.

— Так лучше, убоина. Будешь слушаться, татарская закусь! Счас еще приласкаю, ну?

— Пусти! Пусти, ничего не сделаю, из коня выйду, пусти! Оуууу… убери, бери!

Голос оказался грубый и низкий, как у протодьякона. Наум поднял нагайку и позвенел монетами. Конь пряднул ушами и пригнул голову. Он уже не помышлял творить пакости. Жар от конских боков превратился в тепло. Но седок держал сапоги наготове, чуть касаясь шпорами шкуры: жеребец вздрагивал и отмахивался бессильно долгим хвостом.

— Душегубец подлючий. Рад бы тебя прикончить, жаль, я не архангел.

Свободной рукой Наум достал из-за пазухи кусок пергамента, неловко развернул, пристроил на луку седла. Сказал с улыбкой, от которой конь всхрапнул, углядев.

— Пиши, травоядное.

— Чего пиши? Чем?

— Чистосердечное признание. А чем — не моя забота.

По пергаменту побежал алый огонек, выписывая непонятные буквы нечеловеческого языка. Что интересно, Заревой явно читал написанное и иногда хмыкал. Огонек дошел до нижней кромки листа и вспыхнул ярче: угас, оставив вместо подписи знак вроде треугольника меж козлиных рогов.

— Все верно, — сказал Наум, — вот и хорошо, вот и ладно. Теперь с этой бумагой да в руках у смертного ты, сучара, из ада морду показать побоишься — от такого-то неслыханного позора.

Конь вздрогнул. Смолчал. Наум бережно уложил пергамент за пазуху, вытянул оттуда крест и непонятный мешочек на гайтане, и нараспев заговорил долго, раскатывая «р». Конь только постанывал иногда, но уже обычным, звериным голосом. С последним выкриком, похожим на воинскую команду, из окровавленного рта у него вылетел клубок бурого дыма, вопреки реальности, не развеялся, а тут же впитался в землю.

Наум Заревой спрыгнул с седла, почесал измученному жеребцу проточину на лбу, заглянул в страдающие лиловые глаза-сливы.

— Вот и ладно, вот и порядок. Дурак ты мохноногий. Я на тебе вот такой знак нарисую, и ни одна нечисть близко не подойдет. Ох, — скривился седок, — едва яйца не поджарил, а ведь пригодятся еще. Но зато смотри, вороной, радикулита проклятого — ни следа. Правильно чухонцы в паровых банях сидят, верно. Пойдем обратно, дружок, неспехом, чтоб не запалить тебя.

Народ уже разошелся, когда казак привел жеребца назад. Цыган не забоялся выйти навстречу, глядя со смесью страха и ярой надежды.

— Скажи, начальник, неужели тебя вижу и живого? А… он что?

— Нету больше его на земле. И при твоей жизни не будет, уж не беспокойся. Вот тебе конь обратно, обычный конь, добрый грай. Сумнакай8 верни, казенные.

Цыган пригляделся к коню и просиял белозубой улыбкой.

— Верну, пшал, наис,9 верну, и своих отсыплю! Рятэ… первую ночь спокойно усну!

— Свои себе оставь, не за деньги служу.

Счастливый Бахти отсыпал червонцы, взял повод с тенью прежнего страха. Конь вздохнул и жалобно на него поглядел. Ткнулся в ладонь мягкой бархатной мордой.

–Попрошайка, — сказал суровый Наум, — да ведь и голодный.

— Слушай, — понизив голос, спросил цыган, — а ты правда не мог его просто стрелить? Руп10 или еще чего? Надо было себя подставить?

— Мог. — сказал Заревой, поглаживая влажную атласную шею коня, — Вообще-то мог. Не схотел.

27-28 января 2014 г.

1Малец (цыг.)

2Род вампиров, которых боятся цыгане.

3Огонь

4Конь на цыганском наречии

5Что ты хочешь? Что мне-то делать?

6С меня

7Понял, цыган?

8Золото

9Брат, спасибо

10Серебро

В тихом омуте

В тихом омуте

Вечер почти отгорел. У круглого, глубокого бочажка возле редкой осиновой рощицы, сидел человек. Походник, по всему, бывалый, он кипятил на костерке маленький плоский германский котелок, шевелил мосластыми пальцами разутых ног, сапоги стояли поодаль, еще далее в стороне на подпорке накренился свежевымытый вишневый мотоцикл БСА. Большая фара отражала блики заката, ветер тихонько позванивал в спицах серых каучуковых колес.

Наум Заревой снял котелок с рогульки, подул на густой, словно нефть, чай, отмахивая надоедных комаров, отхлебнул и крякнул. Достал из-за пазухи маленькую записную книжку в переплетике крокодиловой кожи, золоченым карандашиком полистал розоватые странички дамского table-talk, потыкал грифелем, считая крестики рядом с краткими записями. Выходило тринадцать штук. Подходящее число. Он убрал нелепую буржуйскую книжечку и принялся чаевничать с умиротворенным лицом.

Когда стемнело, Наум притоптал костерок и сноровисто завернулся в бурый, прожженный кое-где спальный мешок.

Спал Заревой чутко, голос от омута поднял его сразу: кричала девка.

– Помогите, помогите, люди, помо… – заполошно, прерывисто, будто погружаясь временами с головой.

Наум, не раздумывая, тремя прыжками оказался у воды. В нескольких аршинах от берега появлялась и пропадала голова с длинными темными волосами, бестолковая девка била руками по воде, отплевывалась.

Заревой с разбегу кинулся в холодную воду, тело мгновенно занемело. Несколько сильных гребков, вот он уже рядом с тонущей. За волосы ее!

Он даже не успел удивиться, поняв, что вместо жалобного крика теперь слышит звонкий хохот. Белая голая девка ухватила его за шею, охватила сильными ногами за бедра, и камнем потянула вниз.

– Пусти ты, падла! – Наум тут же хлебнул студеной воды. Ледяное тело девки опутало его, громадные черные глаза без белков смотрели в лицо, голубые губы улыбались. Дико сильные руки сдавливали шею, легкие горели огнем. Наум захрипел, последней вспышкой метнулось какое-то воспоминание. Рука его нашарила шнурок на шее, по счастью, не попавший под скользкое девкино предплечье. Пальцы Наума сжали крестик и впечатали его между черных нечеловеческих глаз. Кисть тут же пронзила судорога, а девка дернулась и расцепила захват.

На берегу Наума вырвало, он постоял на четвереньках, глядя перед собой остекленелым взглядом. Потом поднялся и побрел к кострищу. Босые ноги щекотала трава, мокрая набрякшая гимнастерка обтянула плечи. Лицо его стало жестким, неприятным, скулы словно затвердели.

Окопы осыпались, брустверы заросли травой. Да и была та фортификация не очень серьезной – некогда было вгрызаться в землю в те дни гражданской войны. Наум Заревой оставил мотоцикл там, где пыльная дорога подходила к полю давнего боя ближе всего. На обочине валялся ржавый лафет от трехдюймовки, перекрученный прямым попаданием, без колес. Заревой снял с рамы мотоциклета складную австрийскую лопату и зашагал в степь, да еще сломил к чему то длинный сухой стебель-дудку по дороге.

Он часа два бродил под жарким солнцем, слушал стрекот кузнечиков, нашел огневую позицию с остатками снарядных ящиков, подобрал несколько зеленых винтовочных гильз. Потом закинул лопату на плечо, в левую руку взял свою веточку и принялся беззвучно шептать. Кто поглядел бы в тот момент, подивился: колдует нешто – глаза закрыты, лицо сосредоточенное, ветка описывает круги… дернулась, будто живая, вытянулась, и Наум зашагал туда, куда показал ее конец.

Там веточка повернулась к земле, зацарапала траву у самых сапог своего хозяина.

Заревой потер лицо фуражкой, снова водрузил на русую голову – лицо чище не стало. Отбросил веточку и принялся копать. Наткнулся на сгнивший сапог, чертыхнувшись, выбросил из ямки, потом поддел и отшвырнул несколько костей. Лопата скребнула о что-то. Тут Заревой стал очень осторожен, руками разрыл и расширил неглубокий, в пять вершков, раскоп, и достал оттуда зеленый жестяной ящичек, не более докторского чемоданчика.

– Нашлась захороночка, нашлась, моя милая, спасибо, Федюня, – пробурчал он в короткие усы. – чтоб тебе на том свете вареники трескать со сметаной.

Открыл незапертый ящичек и достал оттуда промасленный брезентовый сверток. Развернул, разложил любопытную коллекцию: маленький браунинг с золотой насечкой, зажигалку из гильзы, траншейный американский нож-кастет с шипастой гардой, в стальных ножнах, пару Георгиевских крестов, клеенчатый пакет с какими-то бумагами, дешевую женскую брошку в виде бабочки желтого металла. И три английских ручных гранаты Миллза, три зеленых рубчатых фрукта неведомого сорта, с кольцом у черешка.

Все возле омута осталось как в первый вечер, только костер Наум уже не раскладывал. Поглядел на темно-синее небо в звездных блестках, на бледный серп убывающей луны, хлопнул по седлу железного коня и зашагал к берегу. Там уселся на камешки и закрыл глаза.

Уснул он или нет, никому Заревой не рассказывал, но когда потянулся, раскинув руки, из темноты над водой донесся сладкий женский смех.

– Вернулся, солдатик? – сказал нежный голосок, и из-под черной воды показалась темноволосая голова, лоб под волосами пересекала вышитая бисером повязка, а больше на женщине ничего не было. Вот плечи, потом и бесстыжая грудь с крупными темными сосками, впалый живот. Наум крепко потер шею и отвел взгляд.

– А и ко мне вернулся, – пропела девка, улыбаясь синеватыми губами, черные ее глаза прищурились – совсем деревенская кокетка, только гораздо красивее крестьянской девчонки. Подняла белые руки, выпятив груди, развела в стороны пряди роскошных волос: ниже пояса. С волос стекала вода, блестела на лунных плечах.

– Иди ко мне, приласкаю! Ой, приласкаю! Зацелую, заглажу, будешь со мной… без бабы давно… я все вижу. Штаны не порвет?

Наум поднял голову, сказал хрипло:

– Многих зацеловала?

– Не помню… приходили всякие. С мечами были, в железных шапках, один в кафтане с чужого плеча, в кармане кистень кровавый…помыть хотел… с ружьем один был, одет вроде твоего… Я всех люблю. И тебя полюблю… иди, милый. Я ведь вчера игралась, дурачилась, проверяла тебя, а нынче нежная, покорная…

Наум сплюнул:

– Как же, на свиданку, да без подарочка. Лови, моя нежная!

И бросил маленький округлый предмет, а сам упал вниз лицом.

Рявкнуло громом, пахнуло дымом, брызги насквозь промочили Наумову одежду.

Он поднялся, покрутил непокрытой головой – фуражку сорвало. Подошел к самой воде – там что-то белело. Кости… ребра, берцовая, лопатка… царский унтерский погон, костяная ложка без черенка, полусгнившая замшевая перчатка с раструбом… Наум пригляделся, поднял кусок черепа – лоб и часть темени. К хрупкой от времени кости приклеился темный волос, а в лобной части впечатался опаленный контур: крестик. Наум достал свой, примерил – точно. Бросил кость на камни и старательно растер сапогом. Потом расстегнул бриджи, помочился в воду.

Мотоциклет затрещал, выплюнул из трубы клубы едкого дыма. Наум включил фару, натянул с трудом найденную фуражку потуже. Хлопнул себя по затылку. Достал из-за пазухи смешную дамскую записную книжку, послюнив карандашик, вывел в ней несколько строчек. Поставил крестик и написал: 14. Спрятал книжку и подкрутил газ. Мотор зарычал, вишневый зверь набрал скорость, чуть подскакивая на камнях, и Заревой завернул рога руля вправо, к шляху.

27-26 апреля 2011 г.

Постой, паровоз...

Постой, паровоз...

1

Вначале был звук. Он накатывался, вибрируя, издали, полувой-полурыдание, звук паровозного гудка, раскаленного пара из тесноты медного свисткового горла.

Потом донеслось чавкание шатунов и стук колес бешеной дробью, краткий оружейный лязг буферов. Поезд спешил изо всех шестисот с гаком лошадиных сил.

Плечистый человек в военном, в хаковой гимнастерке и фуражке с большими пыльными очками на тулье, приподнялся на локтях и вгляделся в сумерки, покусывая светлый ус. Он укрылся неподалеку от обрыва, с которого протянулся одноколейный железнодорожный мост из черных от креозота деревянных ферм. Где-то внизу, еще в темени, текла быстрая вода, а здесь уже серело на востоке, и августовские облака выползали на небо светло-сиреневой отарой.

Луч большого прямоугольного фонаря над паровозным сухопарником пробил сумерки и заставил человека сощуриться. Два круглых фонаря над буферами глянули злыми огненными глазами.

Утренний поезд накатился по двум поблескивающим от рос нитям рельс, высокотрубый, уродливый паровоз Щ, черный, как адский котел, и столь же горячий, поплевывал искрами из высокой трубы, следом неслись, перетатакиваясь, разномастные вагоны – бурые закрытые теплушки, зеленые пассажирские третьего класса, и даже один призрачно-белый изотермический в середине.

Поезд прогрохотал мимо человека, но тот зря инстинктивно вскинул широкую ладонь к лицу. Ни положенного жара, ни копоти, ни хотя бы вала горячего, растолкнутого стальной тушей воздуха, ничего он не ощутил.

Поезд умчал в подымающийся от воды туман и пропал за фермами моста.

Военный, с маузером в кобуре на боку, встал, прошагал мягкими кожаными сапогами по траве, безжалостно затоптав подвернувшийся молодой дождевик, со скрежетом поднялся на балластную призму и поглядел на рельсы. Теперь рассветные сумерки отступили, видно стало, что головки рельс покрыты пятнами ржавчины, какие бывают на недавно, но прочно заброшенных путях. Между рельсов, между шпал кверху почти на метр торчал прочно засаженный Наумом подгнивший кол.

Целехонький.

Наум Заревой вздохнул, почесал потылицу, и прошагал к мосту, прихрамывая на правую сторону и хрустя цепким гравием, когда нога попадала меж шпал.

И впрямь светало, туман расползался, и уже отчетливо виднелся мост. Точнее, то, что было мостом.

Над серединой оврага мост обрывался изувеченным ворохом бревен и перекрученных рельсов. Взрыв, должно, был мощный, подумал Наум, и явно специалист старался, из прежних. Он еще раз вздохнул и поглядел вниз, где из русла обмелевшей реки еще белел остов облезлого изотермического вагона и наискось валялся ржавый котел паровоза серии Щ.

2

Старинная телефонная трубка, похожая на изуродованную флейту-пикколо, гуркотала и пришепетывала раструбом. Наум Заревой даже отодвинул ее от уха, он не любил железных дорог и тамошнего начальства. В памяти еще палил деникинский бронепоезд, пропущенный после всего пары угроз «своим, верным товарищем», начальником станции в тыл его кавполку.

–Товарищ уполномоченный, – как в насмешку, изнывала трубка (Наум скривился, будто от уксуса), – ведь невможно стало работать. Приказывают восстанавливать сообщенье, а как мост же ж тянуть, ежли каждое утро вот этака чертовщина, будь она холерна! Рабочие-башкиры уходят, приезжих вже не заманишь, слухи-то ползут, а вы ежли уважете... и так далее, пока Наум не крякнул в согнутую воронку микрофона и не сказал несколько четких и кратких фраз. Трубка запнулась, потом радостно издала соглашающиеся звуки.

Наум положил ее на хромированный рычаг черного настенного телефона-скворечника, подмигнул симпатичной остроносой светленькой барышне за стеклышками кассы. И покинул желтый вертеп станции, направившись к голенастому вишневому мотоциклету, груженому переметными сумами, что ждал седока на пристанционной истоптанной дорожке.

После полудня, под цвереск кузнечиков, к обломкам моста, поскрипывая, подкатила дрезина с двумя хмурыми мужичками в замасленных рубахах поверх черных холщовых штанов, заправленных в растоптанные казенные сапожищи. Грузом дрезины был целый ворох каких-то балок, барабан с тросом и еще много металлической черной дряни. Наум Заревой сидел на гравии возле теплого рельса, жмурился и жевал длинную травину. Мотоцикл он надежно укрыл в недалеких кустах шиповника.

Мужички с ленцой, но все же сгрузили у начала моста барахло и принялись собирать из него на обрыве конструкцию, похожую на огромный землемерный циркуль. Наум приглядывал, и когда крановая лебедка обрела положенный облик, сказал рабочим что-то тихим голосом. Они явно остались довольны, закивали, взялись за кривую рукоять барабана и потравили стальной трос с крюком на конце.

Наум скинул гимнастерку, показывая иссеченное шрамами и изукрашенное странными татуировками жилистое незагорелое тело. Натянул привезенные мужиками верхонки. Накинул на крюк пучок строп и сбросил трос с обрыва. Раскручиваясь, словно прыгающая на добычу змея, трос полетел к реке. Заревой никчемно поплевал на верхонки, уцепился за трос и стал спускаться.

Хорошо, что он не разулся. Быстрая и холодная вода глубиной по пояс сбила дыхание, навалилась на колени и едва не утащила его дальше, на камни. Наум покрепче сжал трос и побрел по течению, к счастью, искать пришлось недолго, этого добра здесь хватало. Вот он уже прицепил добычу к стропам и заорал наверх:

–Вираай!

Через час лебедку разобрали, и одинаковые железнодорожные мужички облегченно увезли ее прочь, подальше от начальства с закидонами. Заревой помахал им на прощание забытыми верхонками. Становилось жарковато, а напиться внизу он побрезговал от множества ржавого и обгорелого железа. Впрочем, сделал дело...

Его трофей чернел на колее у самого въезда на остатки моста. Колесный скат погибшего поезда

До утра можно было отдыхать – поезд-призрак не появится. Заревой натянул гимнастерку, заскорузлую от пота, нацепил маузер, поморщился и побрел к мотоциклу.

3

– А избушка возьми и исчезни, – пробормотал Заревой, укладываясь в знакомую засидку. Все же он волновался – азартом экспериментатора не меньше, чем борца с нечистью.

Вначале был звук. Нарастающий гудок обреченного паровоза, пятый год погибающего и еще не поверившего в свою смерть.

–Как услышишь стук да гром, – бормотал Наум, стискивая кулаки и приподнявшись, словно хотел не то кинуть под убитый поезд бомбу, не то сам кинуться, – ты, слышь, не пугайся... это моя лягушонка...

Поезд подходил к черной точке стоящего ската. Бешено мотались сцепные дышла на больших красных колесах, дым толстым хвостом стлался за высокой камилавкой трубы, но не пах гарью, и искры не обжигали.

– …в коробчонке скачет! – закончил Заревой, и два времени встретились – поезд прошлого налетел на часть самого себя настоящего.

Реальность словно передернуло краткой судорогой, от поезда сверкнуло вспышкой лилового, неземного сияния, по ушам Наума ударил самый настоящий гулкий громовой раскат, а паровоз словно бы замер, уже влетев на мост, уже преодолев препятствие своим нереальным напором... и рвануло, ринуло, взрыв пятилетней давности повторился перед наумовыми глазами. Паровоз как-то вздыбился, оторвался от рельс передними колесами и полетел вниз, вниз, увлекая разваливающиеся вагоны, из паровозной будки выбросило черную фигуру на насыпь, а миг спустя сам паровоз пропал в овраге, и вагоны посыпались один за другим, и нереальные мостовые фермы сложились, принимая формы реальных обломков.

Что-то ухнуло внизу, и все стихло.

Первые солнечные лучи бережно ощупали небо.

Наум Заревой стоял, подбоченясь, у колесного ската. Скат не исчез, не улетел вслед за поездом. Он прочно стоял на рельсах. Вот только колесная ось была перекручена, словно чудовищный витой корабельный канат.

Наум плюнул на скат, тусклый металл зашипел, как рассерженная кошка.

–Поезд дальше не пойдет, – твердо сказал Заревой и вытер лоб под фуражкой. Поглядел на чистую руку, словно ожидал увидеть там сажу. Подошел, сильнее хромая, к обрыву. Вода поднялась отчего-то, и скрыла все, что нашвыряли туда люди.

Что-то светлое привлекло его внимание у рельсов. Он подошел и присел на корточки, поморщась от беспокойной своей ноги. Там лежал белый, обкатанный дождями и снегом человеческий череп в обгорелой железнодорожной фуражке.

Наум поднял горячий головной убор, на его пальцах осталась жирная свежая сажа и темные пятна едва-едва запекшейся крови.

Февраль 2013.

Пэри

Пэри

-- В полную луну вся проклятая Аллахом нечисть выходит на землю, -- пробормотал старый медник, -- нехорошо, что мы остановились у этих развалин.

Луна сияла на небе как золотой полновесный дирхем. Вздыхали и позвякивали сбруей вьючные животные в темноте. Вокруг огня расселась случайная компания путешественников, старухой судьбой собранная в маленький караван.

Медник в вытертом сером халате и нечистой чалме, длинноносый и сухопарый, сам с лицом, словно выколоченным из обожженного медного листа, с наклеенными в шутку жидкими усами и навечно обгорелой бородкой. Вьюки его старого верблюда топорщились от посуды на продажу. Пузатый пожилой купец в добротном халате с красными по белому полосками и чистой чалме. С ним красивый смуглый парнишка лет шестнадцати, в расшитом синем халате и войлочной шапочке, наверняка заговоренной от сглаза и укуса скорпиона матерью – сын и наследник.

И последний, совсем несолидного вида. Нищенствующий странствующий дервиш в обносках, впрочем, довольно чистых, из-под неряшливого подобия чалмы спускались пряди немытых волос, голубые глаза взглядывали пронзительно, словно сквозь человека. Впрочем, полубезумным святым странникам позволялось многое.

-- Почтенный, -- недовольно сказал купец, жуя белый чурек, -- будь милостив, не пугай добрых людей в такой час, лучше расскажи сказку, чтоб полночь пролетела незаметно. Моему Касиму будет развлечение, да и всем нам забава.

Бродяга-дервиш задремал и пропустил начало сказки медника. Очнулся он, когда красивый и храбрый сын шаха…

«…узрел деву дивной, неописуемой красоты и дворец на месте убогой хижины.

-- О возлюбленный юноша, -- сказала дева, очи которой были как яшма, уста как рубины, а кожа глаже и белей слоновой кости, -- своими подвигами ты снял чуть не погубившее меня заклятье эфрита. Теперь я, пэри, дева небес, прошу тебя войти в мой дворец и стать моим мужем!»

Сказка заканчивалась полным счастьем героев, житьем-поживанием долго и счастливо, впрочем, как ей и положено. Однако же пора было располагаться на ночлег. Хоть ночь и тепла, песок и камень без солнца выстывают быстро.

Купец с сыном припасли полосатые теплые одеяла и даже маленькие подушки-мутаки, благо, когда у путников три груженых осла. Медник расстелил кошму из верблюжьей шерсти, да еще, мир ему, окружил костер и общий ночлег шерстяной веревкой, надежным средством от нечестивых ядовитых тварей, сколопендр и скорпионов.

Нищий, совершив со всеми намаз, улегся на тонкий коврик и прикрылся лохмотьями, ему было не привыкать.

Разбудил его осел купца. Последний в маленьком караване, самый низкорослый, с белой проточинкой на носу. Ишак всхрапнул и затопотал копытцами. Дервиш открыл глаза, приподнялся на локте… прислушивался к беззвучной музыке, льющейся над песком и углями костра. А у границы медникова обережного круга стояли двое, по разные стороны веревки.

Юный сын купца, Касим, словно застывший в трансе… и дева дивной красоты. Откуда здесь такая? Ее улыбка изглаживала в уме все вопросы. Луна давала достаточно света, как нарочно преподнося ее взору. Черные распущенные локоны, громадные темные глаза под ровными дугами бровей, губы как темное вино. Серая накидка распахнулась – на красавице открылся костюм чаровницы-танцовщицы, легкая рубашка с глубоким вырезом, узорные шелковые шальвары, маленькие ступни босы. Но на шее, возле ушей, на высокой груди звездными лучиками посверкивали драгоценности.

Грешно было на нее смотреть, а не смотреть невозможно. Дервиш услышал ее низкий и нежный голос, обращенный не к нему. И хорошо, а то б вовсе закружилась голова – сын купца свою, видно, уже потерял.

-- О милый юноша, -- в словах медового голоса дервишу почудилось что-то знакомое, слышанное недавно, -- ты так красив и отважен, приди ко мне во дворец, я полюбила тебя как только увидела. Мы будем там одни целую вечность… сделай шаг и пойдем! Я утомлю тебя ласками, я научу тебя всему, что знаю о любви…

Касим сделал шаг, переступил через веревку и пошел под руку с девой в темноту, к древним развалинам, что так не нравились меднику. Дервиш покачал головой, с усилием выдираясь из магии голоса незнакомки, будь ее речи направлены к нему, может, и он шел бы сейчас как…

Нищий беззвучно поднялся, направился за парой, благо, в лунном свете их было не потерять. Да, она ведет парня к зубцам развалин строения, и правда похожего на жалкие остатки гаремного павильона… невесть с каких времен и царств оставшегося здесь и отчего-то не пожранного ветрами и песком.

По пути преследователь прихватил что-то из своей рваной сумы, потом подошел к лежащему на брюхе старому верблюду медника, из навьюченного хирджуна достал круглое медное блюдо с гладким отполированным дном и чеканкой по краю, локтя в полтора диаметром. На что оно далось?

Тем временем пара скрылась в тени остатка стены, похожего на кость бычьей лопатки. Бродяга заторопился, подбежал следом… а, вот и арка… что за дворец в руинах, о чем она говорила?

Нищий шагнул в стрельчатый вход и на миг покачнулся. Волшебство белое или темное, но вместо занесенных песком развалин он ступил на мраморный мозаичный пол, в ушах зазвучала струнная музыка, мелодии сладкой и незнакомой. Пахло тонко и пряно, словно в зачарованном саду. Целехонькие белые стены в золотистых и голубых узорах, сводчатый потолок, расписанный листьями и огненно-алыми цветами, горящие благовонные жаровни в углах, на кованых треножниках, меж ними узорчатые ложа у стен… прозрачная розовая занавесь у арки противоположной стены еще колыхалась, туда и вошла пара. На полу, нарушая благолепие, валялась благословленная шапочка юноши, зачем-то сброшенная.

Дервиш покрутил нечесаной головой, взъерошил грязные длинные патлы. Зажмурился, открыл глаза – все та же роскошь и благозвучие.

Достал из-под руки блюдо, потер его, и без того начищенное на продажу, грязноватым рукавом, повернул, взглянул на отражение комнаты… отшатнулся и кощунственно плюнул на мрамор пола. Вперед, скорее!

За занавесью открылась уже скорее зала в том же незнакомом стиле, только на потолке теперь сплетались виноградные гроздья и еще какие-то стебли и листья. Но не на потолок смотрел бродяга.

Посередине занавеси розового прозрачного шелка с вышитыми серебряными птичками не скрывали почти ничего. На роскошном ложе, алом с золотом, распростертый на спине, лежал сын купца, судя по блаженному лицу и закатившимся глазам, не в здравом уме, а над ним склонилась красавица, сбросившая плащ. Обнимая его, блуждала белыми руками с острыми розовыми ноготками в вырезе тельпека, целовала запрокинутое смуглое лицо, щеки, еще не знающие бритвы, шею, опускаясь все ниже и не обращая внимания на подошедшего бродягу с блюдом.

Грязной грубой рукой этот осквернитель отдернул занавесь, хрипло сказал:

-- Взгляни на себя, краса неземная!

И подставил ей блюдо, отразившее совсем не то, что видели глаза.

Чудная музыка оборвалась хриплым кошачьим воплем. Огни в жаровнях погасли, зато сквозь дыру в крыше картину залил мертвенный лунный свет. Мрамор пола исчез под тысячелетним песком. Вместо шелковых занавесок повисли громадные клоки пыльной паутины, вышитые птички… нет, мумифицированные высосанные трупики летучих мышей. Повсюду разбросаны человеческие кости с остатками мяса и клочьями одежд. Запах сладких цветов сменился острой звериной вонью и духом давнего тления.

Сама же нежная дева…

Черные локоны побелели, выпадая целыми прядями, лицо ссохлось, из кривой щели рта высунулись острые белые клыки, глаза под желтым морщинистым лбом загорелись алым огнем…

Дервиш взмахнул рукой и швырнул что-то ей в морду. Существо завизжало, замахало тощими когтистыми лапами, отшатнулось, захрипело.

С неожиданной силой бродяга выдернул с ложа, покрытого бурой кожей мертвецов, сына купца, вскинул на плечи и бросился прочь. Споткнулся о чей-то череп, отшвырнул ногой и на волю, в пустыню, чувствуя, как за спиной рушатся остатки стен и нечто не совсем живое, но и не мертвое проваливается в неземную, горячую глубину.

-- Пришел в себя, слава Аллаху, милостивому и милосердному! – купец заплакал от радости, когда его сын сел на одеяле с разумным уже, хоть и страдающим лицом.

Рядом сидели медник и бродяга, оба перевели дух. Солнце поднималось все выше, уверенно выжигая ночную мерзость. От развалин поодаль остались занесенные песком бугры.

Касим глубоко вздохнул, одной рукой сжал руку отца, другую протянул к нищему дервишу:

-- Он меня спас. Аллах тебя благослови, святой странник!

Толстый купец повернулся к бродяге и упал ниц:

-- Один, единственный сын, только скажи, отдам все, что у меня есть, поселю у себя, чтоб ты ел и пил на золоте до конца жизни! Мой дом твой дом!

-- Отец, отец, -- прервал его дервиш, -- я отрекся от богатства и сытости ради небес, зачем мне твое золото? Я ведь не за награду старался… Касим жив, и скоро выздоровеет, вот и ладно, вот и доброе дело на моей душе. Ты только меднику за блюдо заплати.

Звякнув уздой, к нему подошел развьюченный ослик, тот самый, что разбудил ночью. Дервиш глянул на его умильную мордочку, улыбнулся, показав белые молодые зубы.

Сын купца провел ладонью по лицу, словно стирая что-то липкое, тоже выдавил улыбку, показал на стертые чувяки бродяги, сидящего с поджатыми ногами, и сказал:

-- Отец, он не возьмет денег и каменьев. Добрый человек, ради моей матушки, ради милосердия Божьего, возьми хотя бы этого осла. Путь у тебя далекий, верно? Прошу, возьми! Он тебя не подведет.

Дервиш поглядел на ослика, ослик -- на дервиша.

-- Ладно, -- сказал бродяга, щуря голубые глаза и невольно зевая, -- осла, раз просишь, возьму.

Ишачок вытянул к небесам морду с белой проточиной и радостно возопил солнцу:

«И-аа!»

Октябрь 2015

Дервиш

Знать: сегодня вечером ты умрешь – подлое ощущение. Знать, что умрешь самой мучительной смртью, какую сможет выдумать смертный враг – еще тоскливее.

Если бы под Егором не убили гнедого Буяна, черта бы басмачи его взяли. Он уже с трудом вспоминал, как мангруппа1 вылетела в спину разбитой и бегущей банде Самир-паши, как из-за холма во фланг им ударили стрелки хитрого главаря... дальше он не знал ничего,ему не повезло. Буян рухнул сразу, без стона, и ударил всадника о сухую со

лончаковую землю так, что дух вон. Лучше бы насовсем, подумал Егорка, шевеля скрученными за спиной руками — боль резанула, но это была правильная боль, знак, что руки не омертвели.

Тихонько шипя, он продолжал мучить затекшие кисти. Его усадили у руин сакли, правда, дали глотнуть вонючей теплой воды из бурдюка — он нужен был живым, ясно же.

Небо темнело, красный солнечный шар закатился, оставив багровые разводы у горизонта, и Егор подумал, жаль, не успел поглядеть на закат, трясясь на конской спине, а больше не увидеть.

Лошади побрякивали удилами, слышался говор басмачей, готовящихся отдыхать. Дымком потянуло, кисловатым, кизячным. Прошел Самир-паша, высокий, толстый, чернобородый, в белой высокой папахе, в расшитом красно-зеленом халате, подпоясанном ремнем с кольтом. За ним семенили двое бандитов, о чем-то гортанно говорили. Язык Егорка разбирал, хотя времени особенно не было учить. Когда собрали их в родной Рязани послужить революции — кто ж знал, что в такую даль залетишь.

Хорошо еще, пустой живот давал о себе знать привычным нытьем, зато не придется обгадиться перед… Егорку куда-то понесло, появилась перед глазами родная изба, тропка среди травы, зеленой, мокрой от дождя, какой он давно не видел… тычок приклада в плечо отдался болью и вывел его из забытья.

Перед пленником стоял сам главарь, сверлил черным взглядом. Жестокость самозваного паши не уступала только его жадности, ходили рассказы, как он отрезал кинжалом уши шорнику, пожалев оторвавшуюся серебряную бляшку с уздечки — за то что плохо пришил. Вот и кинжал на поясе, кривой, в чеканных медных ножнах. Рядом с желтой кожаной кобурой кольта. Белая папаха… и ведь не жарко ублюдку.

«Нет, волк поганый, просить не буду, надейся — подумал Егор, глядя глаза в глаза, — матерится, плевать, но не орать, что бы не делали, не позорить своих».

Паша широко и недобро ухмыльнулся, показав желтые зубы. Телохранитель рядом, хоть пленника надежно связали, глянул из-под грязного тюрбана, качнул прикладом английского «энфильда». Эту бы винтовку сейчас в руки… Егор поморщился — хоть и сам был грязен, от врага пахнуло каким-то особо гнусным духом смеси конского пота и старого бараньего жира. Тьфу… слюны не осталось, а жаль.

— Красная шкура… — произнес Самир-паша, с акцентом, но довольно чисто по-русски, — вот думаю, чем бы тебя приветить. Снять эту шкуру, чтоб стал красным, или привязать к двум коням… да или долго, или слишком быстро, и понять не успеешь… а! — он хлопнул себя по изрядному животу, — испечем для гостя праздничный чурек, прямо у тебя на голове! Масла не пожалеем, не бойся! Ради гостя из дальних краев!

— Гнида ты и палач, — сказал Егор, думая, может, разозлить, так сейчас и убьет. Но паша был в настроении куражиться, и только заржал, словно стоялый жеребец.

— Гяур, я на твою рожу погляжу, когда попробуешь, хорошо ли угощенье. Пойду, теста прикажу замесить, из белой муки. Все для гостя, все для дорогого, не жалею ничего, у нас принято.

Повернулся и пошел к костру вперевалку, взрыхляя песок красными вышитыми шелками сапожками.

Егор знал, о чем говорил паша. Видел раз того, на ком «испекли». На выбритую голову лепили тесто венцом, а потом заливали в середину кипящее масло… не думай. Думай про… про холод под гимнастеркой, например. Да, не простыть бы… хэ.

Становилось прохладно, и совсем стемнело. Какая-то насекомая тварь, привлеченная теплом, пробежала по немного отошедшей руке, сначала Егор дернулся, потом подумал — укусит, так меньше мучаться…, но не укусила.

Через полчаса двое его подняли на ноги, немного ослабили вервки, но без единого шанса убежать, тычками повели к костру. Егор сжал зубы. Упадет — тащить им будет тяжелей, но приволокут растрепанного, в песке, как барана… и пошел сам.

У костра расселись басмачи, точили клинки сабель, жевали сушеное мясо, переговаривались лениво. Пленник оглядел стоянку и растянул пересохшие губы — врагов осталось с десяток, хорошо же вас потрепали… один, в полосатом халате и кривой, блестел бритой головой, помешивал что-то в чугуне над огнем (Егора передернуло). Самир-паша сидел на синем текинском ковре, папаху он снял и поставил рядом, надел черно-золотую тюбетейку.

— Урус, урус к нам пришел, — взмахнул он широкими рукавами красно-зеленого халата, специально говоря по-русски, — смотрите, гость-гяур, на наш чурек! Ай, хорош будет чурек! С мясом! Селим, тащи тесто! Подошло уже!

Егор не успел придумать, что ответить, как голоса замерли, в круг бандитов к костру ступил человек в лохмотьях, с белым платком на голове. За ним высунул серую мордочку любопытный ишак.

— Алла-иншалла! Салам алейкум! — сказал гость, такой здесь, среди сабель и мордастых негодяев, странный, без оружия. немытый, с грязными нечесаными волосами до лопаток, бороду и усы он тоже, видно, не расчесывал, хоть на вид и не казался стариком — прямая спина и широкие плечи. Глянул на пленника, на Самир-пашу, ничуть не волнуясь. — Алейкум ассалам, — как положено, ответил паша, немного удивленный, — ты никак Божий человек? Дервиш?

Тот кивнул, протягивая ладони крепких рук к огню.

Егор на минуту поддался чувству великого облегчения — еще не сейчас, при дервише постесняются замучать, Самир-паша везде провозглашал себя добрым правоверным. Впрочем, это малая отсрочка. Дервиш скоро уйдет, что ему тут.

Эти то ли монахи, то ли юродивые бродили где вздумается, страшные, заросшие, болтали странное, устраивали «святые» пляски, пророчествовали о том-сем. Вековое суеверие охраняло их лучше, чем эскадрон всадников, считалось, что проклятие дервиша сбывается всегда. Впрочем, взять у такого полоумного все равно нечего, странно, что еще с ослом — видно, чей-то подарок.

Самир-паша, стол же суеверный, как его бандиты, показал белой рукой в перстнях возле себя на ковер:

— Присядь, Божий странник, поешь с нами ради Аллаха милостивого и милосердного!

— Ах, добрый господин паша, я боюсь, мои блохи тебя покусают! Злые, хуже собак, — отозвался юрод молодым голосом и противно захихикал, потом шагнул к костру и наклонился. Миг — и на его ладони оранжевый уголь.

Вокруг ахнули, у паши приоткрылся рот.

Сумасшедший перекинул уголь в другую руку, не морщась, потом подбросил в воздух, взмахнул грязным широким рукавом — уголь исчез.

Дервиш протянул Самир-паше руки — немытые и совершенно целые ладони, показал окружающим, похлопал над головой.

«Алла-а-а…» эхом зазвучало вокруг.

Невольный Егоркин спаситель жестами словно разогнал птичник, повернулся кругом — бандиты поняли и отодвинулись, давая место.

«Святая пляска, говорить станет с ангелами» — произнес кто-то. Закивали бритые головы, замерцали напряженно взгляды. Даже жрать перестали, подумал Егор.

Дервиш раскинул руки, закружился, все быстрее и быстрее, что-то бормоча и вскрикивая, раздувая широкие грязные шаровары, раскинув подол халата.

У Егора зарябило в глазах и поплыло в голове, показалось, потертые кожаные чувяки танцора не касаются песка, по возгласам, то же увидели другие. Все быстрее кружился дервиш, возгласы слились в протяжное пение на непонятном языке. Сколько длился танец, никто не понял, но вот огонь затрещал, вскинулся, облизал чугунок — дервиш упал на колени, протягивая к костру руки. Потом упал на бок. Пламя опало и явственно покраснело.

Ему поднесли воды в бурдючке. Приподнявшись, безумец напился, потом поманил к себе Самир-пашу. Пришлось тому покинуть ковер и склониться к бродяге.

— Слышал я дух Акмаль-хана, — негромко и отчетливо сказал дервиш, — просил меня, пусть кто-нибудь заберет награбленное золото, что он спрятал в пещере неподалеку, и третью часть потратит на бедных, тогда выйдет грешнику облегчение в джаханнеме…2

Басмачи загомонили, про Акмаль-хана здесь слышали все, удачливый разбойник, погибший от русских сабель не так уж и далеко отсюда. Хоть и прошла с тех пор чуть не сотня лет, о его богатстве и кладах рассказывали поныне.

— Божий человек, — сказал Самир-паша, и глаза его блеснули, словно отразили золото, — я с радостью помогу душе бедного Акмаль-хана, да смилостивится над ним Аллах, только укажи, где пещера.

— Раз, два… треть ночного перехода для твоих коней, знаю я это место. В пещере много проходов, в каком-то место помечено белым полумесяцем рогами вверх. Мертвый и сам не помнил, куда свернуть… придется твоим людям искать.

— Знак Акмаль-хана, он его всегда оставлял… — пробормотал кто-то возле Егора.

— Эээ… — протянул Самир-паша, оглядел усталых людей, сжал в кулаке бороду, — отдыхать до полуночи, всем, потом едем. Нашедшему — десятую часть, седьмую поделю меж всеми, — Егорка заметил, про третью часть бедным Самир ничего не сказал.

На этот раз все поднялись споро, в темноте седлали коней, но недовольных речей слышно не было. Егора подняли с твердой земли, где он сумел задремать на час-другой, перевязали веревку на руках, перекинули через круп коня одного из убитых бандитов, как ехали, он не запомнил, и хорошо.

Двигались споро, но без запала, шагом, чтобы ведущий, дервиш на своем осле, поспевал.

Разбойничья пещера — черный свод на склоне невысокой пологой горы, предстала перед ними на границе рассвета, небо еще только светлело, чуть розовела полоска горизонта. Дорогу маленькому каравану пересекло перекати-поле — дурная примета.

Бандиты заготовили и пучок факелов на старой стоянке, обмотали кривые палки какими-то тряпками, политыми пригодившимся маслом.

Егорку сняли с коня, бросили возле камня, недалеко от входа. Дервиш слез с осла, бросил драную попону вместо коврика, встал на минуту на колени, потом поднялся и пошел первым. Зачиркали кресала, запалили факелы, Самир-паша и десяток оставшихся его людей скрылись в темени.

Егора замутило, почудилось, будто из пещеры тянет слабым, но явственным духом падали.

Хитрый главарь оставил с лошадьми двух часовых, в теплых полосатых халатах и бараньих шапках им было в самый раз сейчас. Хотя бодрыми они не выглядели — о чем-то переговаривались сварливо, усевшись на попоны и положив карабины на колени, недовольные, что лишились шанса найти клад. А вот пленник ощутил промозглый холод под вспотевшей от тряски гимнастеркой.

Впрочем, он не жаловался, если желал, то Самир-паше — споткнуться и проломить о камень лысую башку.

Пронзительный крик донесся из черноты, потом еще. Выстрелы вразнобой, странные звуки, не то стоны, не то булькающие хрипы. Еще вскрик — уже точно человеческий.

Часовые вскочили, вскинули карабины. Из пещеры прозвучало «Во имя Аллаха!», показалась белая фигура: дервиш. Размахивая руками, с выражением ужаса выскочил он наружу. Взмахнул рукавами.

Оба бандита подломились в коленях и куклами упали наземь.

Егор пригляделся: у одного из глазницы торчала белая ручка ножа, у другого — в кадыке засела четырехлучевая странная звездочка с ладонь.

Дервиш опустил руки, подошел к одному убитому, выдернул нож и вытер о его халат, подошел к другому — вытащил из глотки звезду, аккуратно, чтоб не обрызгало хлынувшей темной кровью. Пошел к Егору.

Поневоле пленник сжался, но полоумный, нагнувшись, только ловко перерезал путы кривым кинжалом, Егор видел его на поясе Самир-паши.

— Все уже, — по-русски чисто сказал дервиш, — уже некого бояться.

Достал из лохмотьев грубо откромсанный кусок красно-зеленой вышитой ткани, вытер заляпанное кровью лезвие. Что-то бросил рядом с разминающим руки и все еще не верящим Егором: знакомая желтая расстегнутая кобура с кольтом.

— Бери-бери, пригодится, на память от Наума, — дервиш глядел на него, ухмыляясь, голубыми глазами, и впервые Егор подумал, что волосы и бороду-то можно и выкрасить. Уж очень чистый был у этого… мракобеса русский язык. От облегчения Егорка шумно выдохнул, и ощутил с возвращающейся жизнью детское недоумение

Бродяга негромко свистнул, пряча кинжал, откуда-то со стороны лошадей выкатился здоровенный куцехвостый кобель местной породы, рыже-белый, корноухий волкодав. Заплясал на здоровенных лапах вокруг черт-те знает кого, как вокруг давнего друга, на шее у кобеля Егор заметил плетеный ошейник — шеища чуть не в человечье бедро, однако.

— Хорош, Бульбаш, вовремя нашел, умник, — дервиш потрепал улыбающегося до ушей пса, — иди, приведи хозяина! Иди, иди!

Пес понял, помчался куда-то от пещеры.

— Сейчас наши подъедут, недалеко уже, — сказал полоумный. — Я уже топот различаю. Повоевать вот не с кем, расстроятся.

— Ты… Наум, ты как это сделал? — спросил, подобрав пистолет и вешая на пояс, спросил Егор. Его чуть покачивало на ногах, но ничего, жить будем. Жить!

— Аа… подсыпал в огонь немного чего надо. Вот в пещере они и перестреляли друг друга сдуру. Делов на две копейки.

И пошел к своему ослику.

Егор покрутил головой, не зная, верить или нет.

Совсем рассвело, вот-вот покажется солнце. Егоров взгляд упал на брошенный кусок халата паши, которым пришелец обтирал кровь с кинжала.

Чего-то… глаза у Егорки были молодые и хорошие, подняв плотную ткань, понюхав, даже языком коснулся, убеждаясь — да, обычная кровь и на запах, и на вкус.

Но темно-зеленого цвета.

25. 02. 2015.

1Маневренная группа, выражение 20-х годов.

2Мусульманский ад

Образ

Белокаменная часовенка еще стояла, разграбленная и оскверненная внутри. Облезлая, когда-то зеленая шатровая крыша, правда, почти целая, но со свернутым, как шея у птицы, куполком и без креста. Под тяжелыми тучами, пробитыми ненадолго закатным огненным колесом, она и вовсе смотрелась как мертвец, восставший из могилы недоброй волей не в день всеобщего воскрешения, и мучающийся теперь без жизни и смерти.

В таком пейзаже уместны были бы вороний грай или загробное пение-бормотание Псалтыри. Но взамен окрестные поля услышали звук, какой от роду не знали. Треск и бурчание мотоциклетного мотора.

Вишневый мотоциклет заграничного облика подрулил к невысокому крыльцу, скромной облезлой паперти. Погасил фару и остановился. С него слез плечистый мужчина в военной одеже, в полевой фуражке с выпуклыми пылевыми очками на тулье, в кожаной тужурке, бриджах и яловых сапогах. На кожаном боку висела солидная деревянная колодкамаузера.

Наум Заревой поглядел на небо, ощутил, как рядом упали тяжелые капли идущего навстречу ночного весеннего дождя. Да и пусть, лучше рожь вырастет. Только оставаться под небесными хлябями ездоку не улыбалось, а укрытия кроме маленького храма не было.

Он огляделся. Приметил сбоку от входа пару могилок. Не просто так тут похоронены. Он снял фуражку, но креститься не стал. Подошел.

Чугунный крест в аршин высотой, с чеканной надписью «Майоръ Николай Иоаннович Бесединъ, скончался отъ чернай немочи 43-х летъ 28.04.1886 от р. Х.»

Рядом серый невысокий камень с плохо уже видимым выбитым летящим ангелом, но глаза у приезжего были рысьи, он без труда прочел:

«Ольга Онуфриевна Беседина, скончалась родами 26 летъ, 21.03.1884 от р.Х., и сынъ ея Георгий, 1 мес. и 2 дни, от неутешнаго мужа и отца двумъ ангеламъ сей поставленъ».

- Семейно, значит, - произнес чудной всадник, - упокоились. Черная немочь. Спился, что ли? За два года, да беспробудно, пожалуй и помрешь. Ох сколь же вашего бабьего племени дитё погубило! Ну, лежите.

С сим странным напутствием он передернул плечами от стылого ветра и вошел в выломанные двери часовни. И сразу хлынул дождь.

Внутри, в почти уже мраке, Наум достал из глубокого кармана тужурки коробочку с круглым стеклышком, нажал что-то – и на разорение вокруг упал яркий белый луч. Внутри лихо пошуровали неведомые осквернители. От деревянной утвари, иконостаса и аналоя остались непонятные мусорные груды на еще крепком дубовом полу, у стен валялись простреленные местами иконы, выцветшие, со следами сорванных окладов. И только одна, самая большая, в рост человека, осталась на месте, прямо против двери. Странно, ее не тронули, даже не стреляли. Николай угодник в полный рост стоял на тусклом охряном фоне, как и полагалось, в левой руке держал раскрытую книгу, перстами правой благословлял входящего. Изображенный вроде бы просто, без затей, он казался совершенно живым в свете фонаря. Но Наума заинтересовали фигуры по сторонам угодника. Без нимбов и крестов, выписанные отчетливо и достоверно.

Справа военный при усах, в условном, но узнаваемом мундире времен Александра Освободителя, с червленой орденской лентой через плечо. Он картинным молитвенным жестом сложил руки. Слева – редкой красоты женщина в подобии хитона нежно-голубого цвета, в белом платке, из-под него выбивались темные крупные кудри, словно протягивающая святому сверток с младенцем. Детского личика, впрочем, не было видно. Кажется, иконописец сделал так нарочно.

- Ага, - сказал Наум, нарушая могильную тишину, - строитель себя с семьей и увековечил. Не свезло. И жена, и первенец. Сопьешься пожалуй.

Ему показалось, фигуры шевельнулись, но в прыгающем свете чего не увидишь.

Когда Наум вернулся от мотоцикла со скатанным тощим тюфячком, кожаной переметной сумкой и жестянкой бензина, фуражка его вымокла насквозь. Тут хотя бы было сухо, строили крышу на совесть, только мерный шум доносился сверху, словно били крыльями то ли мокрые ангелы, то ли летучие мыши.

Заревой собрал кое-какие деревянные остатки, расколотую крышку конторки, ножки от аналоя, плеснул горючего и достал зажигалку из винтовочного патрона. Скоро посреди часовни горел невеликий аккуратный костерок. Наум расстелил тюфяк, достал из сумы краюшку серого хлеба и пару луковиц, темную квадратную бутылку, жестяную флягу. Приложился к фляге, потом глотнул из бутылки, хрустнул луковицей и впустил белые отличные зубы в краюху. Доев скудный хлеб насущный, он стянул сапоги и поставил рядом с ложем. Достал из-за пазухи какой-то витой амулет на цепочке, подержал, поглядел, как он стал медленно покачиваться. Убрал обратно, хмыкнув недовольно.

Вынул из колодки вычищенный маузер, вытащил патроны, ссыпал в карман, из того же бездонного кармана выудил свежую обойму и перезарядил пистолет.

- Вот так. Да и не так.

Он поднялся, взял из костра еще тлеющий уголек, голой-то рукой, и, согнувшись, очертил вокруг костра и ложа линию. Завершил ее непонятным петлистым знаком.

Улегся и задремал вполглаза, как давно привык на передовой.

Полусон, полуявь. Но совсем осознания себя он не терял, не на того напали. Часовня, костерок, угли, подернутые сединой, дождь все так же монотонно шелестит по крыше.

А возле иконы стоит фигура в монашеской рясе, и простирает к нарисованному руки. Только там не светлый образ добросердечного спасителя девиц, нет.

Там клубится тьма, багровый тусклый отсвет обрисовывает рога и черные крылья. Пахнет серой и горелым мясом. А откуда-то снизу, из страшного далека, доносится вой неописуемый, не звериный не людской. И слышно его не ушами.

Фигура поворачивается. Скалится закопченным черепом без глаз из-под монашеской скуфейки. А ряса испачкана на груди и рукавах охрой, киноварью и лазурью. Глаза того, на бывшей иконе, засветились красным, он шевельнулся, переступил – стукнули словно бы копыта.

- Отпусти! – прошелестел горелый мертвец, - отпусти! Я не знал!

- Поздно, - прогудел то ли ветер, то ли пастуший рог, - сам решил. На своей крови краски мешал. Отомстил. Уморил. Не покаялся, уходя. Плати, монах.

Наум окончательно проснулся.

- Эй, - сказал он, - Асмодей. Или как ты там. Рога с этого света убрал!

Он поднял руку плавным верным движением.

Выстрел, еще, еще, – и четвертый, последний, в середину груди.

Завыло, завоняло серой шибче, рогатый пришелец как провалился куда-то вглубь изображения, только свист пошел. И фигура в рясе пропала. Смолкли вопли на границе слуха и потустороннего чутья. Запах гнусный остался, но все слабее.

Наум опустил маузер, не усталость навалилась, «черная немочь», вспомнил, уплывая в беспамятство.

Очнулся он, однако же, вполне в силах. В узкие окна проник свет, и все запустение внутри часовни уже не пугало. Икона осталась такой как и была. Только пригляделся Наум, а у угодника четыре пулевых отверстия. В высоком восковом лбу, в правом плече, в левом, и в груди в центре. Как по линейке.

Пули, конечно, пропали. Серебряные.

Наум натянул приятно просохшие сапоги, достал из сумки складную бритву немецкой работы, окопный трофей, разложил, привычно надавив большим пальцем на хвостовик золингеновского лезвия.

Поднялся, потянул спину, как кот, и стер носком сапога угольную линию.

Прошагав к образу, по дороге чуть не запутался ногой в бурых сгнивших остатках чего-то похожего на одежду.

Наум оглядел икону, сам став похожим на художника, потом точным движением лезвия кощунственно смахнул святому Николе пол лица.

Рыхлая краска легко сошла, открывая совсем иной рисунок, куда живее.

С каждым движением бритвы он очищался лучше.

И оказался гнусной карикатурой. Рога по сторонам высокого, смуглого лба. Глаза светятся алым, с вертикальными зрачками. Оскал окровавленных желтых клыков, раздвоенная борода с вплетенными змеями.

Черные крылья за спиной, вместо золотисто-охряного фона – далекие адские бездны в огне, «коего и бесы боятся», вспомнил Наум. Епископское одеяние теперь оказалось сделанным из человеческой кожи с волосами и растянутыми харями на плечах. Кресты, впрочем, на груди остались – перевернутые.

Правая когтистая рука вместо благословения показывала кукиш, белые страницы священных писаний в книге осыпались, явили черные, с рисунком распятой на терновой пентаграмме голой девицы, из ее крестообразно выпотрошенного живота висели внутренности.

Наум плюнул, когда дошел до срамных мест, поскреб ноги, ожидаемо увидев раздвоенные копыта. Перешел к фигурам по сторонам адописной мерзости.

Майор оборотился разлагающимся трупом с оскаленным черепом, где жили только полные муки человеческие глаза. Челюсти сжимали окровавленную ножку младенца. Мундир покрылся плесенью и превратился в лохмотья. А ступал он теперь босыми, обожженными, раздутыми ногами по раскаленным углям. Художник немало таланта и души вложил в писание мучений.

- Ясно с тобой, - сказал Заревой. – А вот дама…

Нет, мученицей та не стала. Пропал ребенок из рук, вместо земной одежды переоблачилась она в белый чистейший хитон, за спиной выросли ангельские крылья. Только прекрасное лицо стало суровым, и осуждающе указывала правая рука на мужа, левая словно отталкивала его. «Вот мой убийца!»

Безумно надо было любить, чтобы так написать навсегда потерянную женщину.

Заревой помолчал, разглядывая работу погибшей души. Подумал.

Принес жестянку с бензином и плеснул на изображения.

Достал фронтовую зажигалку, поднял с пола узкую бумажку… венчик умершего. Откуда здесь?

Подпалил и бросил на икону.

Полыхнуло жарко, яростно, краска пошла скручиваться, Науму показалось – ангел слева вспорхнул и пропал во вспышке, а демон в центре скорчился и зашипел сквозь клыки.

Заревой отвернулся и пошел собирать вещи.

1.05.2024.

Рыжая шельма

Рыжая шельма

К концу августа и в этих довольно южных местах похолодало. Дожди шли все чаще, все противнее.

И Наум Заревой, трясясь на вишневом мотоциклете, старался не ночевать под открытым небом. Раны побаливали, хромота стала явственнее. Уходили его революция и две войны, умаяли. Вот и теперь под треск английского мотора он приближался к одинокому хуторку, желтые окошки издалека обещали теплую печь, нехитрый ужин и жесткие, но сухие и ровные полати.

Нежирно жили на хуторке. Крыльцо покосилось, тес на крыше кое-где провалился и стал совсем темным. Труба, правда, дымила понемногу – хорошая, беленая труба. Хоть что-то сделать с избушкой стараются. В тыне половина кольев повыпала, сиротливо стоит пустая будка, и брошенная цепь тускло блестит сквозь застарелую ржавчину.

Конечно, хозяева слышали. И перепугались, небось. Мотор в такое время – ничего хорошего не сулит.

Наум поднялся по скрипящим ступеньками и забарабанил в некрашеную дверь.

– Вечер добрый хозяевам, открывайте!

Там вроде бы зашуршали, засов стукнул, дверь приотворилась.

Наум даже отступил на шаг. Такой красоты лицо ему явилось. Девушка лет двадцати, с огненно-рыжими, роскошными, заплетенными в тугую косу до колен, волосами – коса спадала по высокой груди. Одежда бедненькая, выцветшая серая юбка да бурая кофточка прабабкиного вида, маленькие ступни босы – все Наум отметил, пока готовился снова поднять глаза. Зато лицо…

Кожа белая, с легким румянцем, еле заметные веснушки у крыльев тонкого носа с легкой горбинкой, темные брови, и глаза – большие, чуть раскосые, светло-зеленые, с длиннейшими золотистыми ресницами. Высокие скулы, маленький рот, детские пухлые губы. Ох и хороша…

Наум рефлекторно отряхнул запыленную гимнастерку на груди, сказал:

– Не боись, красавица, не обижу. Но переночевать именем советской власти приказываю пустить. Поесть в доме найдется? Заплачу, не журись.

– Найдется, только щи да каша, разносолов не держу – без приветствия и вроде без удивления сказала красавица голосом тихим и мелодичным. – Заходите. Разуваться не надо.

Наум шагнул в сени, снимая фуражку. Пожалуй, мужской руки не видно.

В маленькой кухоньке у русской печи девушка не спеша выставила глиняную миску, деревянной ложкой стукнула о выскобленный добела стол, положила краюшку черного самопеченого хлеба на дощечке.

Наум огляделся, повесил фуражку с очками на спинку своего венского, но очень облезлого стула. Кухонька как кухонька, чистая, с ситцевыми занавесками в горошек, с жестяным умывальником над шайкой у двери. На бревенчатой стене картинки-литографии: мыши кота хоронят, Баба-яга с коркодилом дерется, Иван-царевич на сером волке скачет, все в таком духе. Небось развешала хозяйка-то. А больше никого в доме нет. Уехали? И не боится одна жить, такая-то? Что-то тут… тревожный звоночек словно тренькнул в голове Заревого. Он отодвинул тарелку со щами. Позвал:

– Эй, красавица, меня Наум кличут, а как звать-то тебя?

Она вошла, такая же тихая, очи к полу:

– Алена.

– Неужто одна живешь?

Она вскинула глаза, но, похоже, вид Наума ее не больно напугал.

– Родные в город поехали. Вернутся скоро. Что не ешь? Не по вкусу?

– Наелся, милая, как собака у попа на поминках! Позволь где-то притулиться в уголке. Истинный крест, не обижу. Переночевать бы только.

Она как-то слишком спокойно указала в горницу.

Обычная комната, стол, табуретка, дешевый комодик, половики вязаные, на стене – большое фото пожилой женщины в платочке. И еще кое-что увидел Заревой наметанным взглядом.

И обернулся как раз, чтоб поймать руку девушки с длинной штопальной иглой. Сдавил хрупкую кисть, протянул руку и отдернул ветхий ворот кофты. Девушка дернулась, но рука, схваченная стальными Наумовыми пальцами, не давала отодвинуться. Он проговорил:

– А что ж не Олеся? Совсем бы линтературно, едрить. И где иконы в углу?

Креста на красавице не было, а у начала правой груди чернело большое, с алтын, родимое пятно.

Наум медленно вывернул девушке кисть и сапогом отшвырнул упавшую иглу.

– Та-ак… чем потчевать решила? Курва, чего молчишь-то? Душегубица…

Вместо злобы или страха лицо Алены выразило ненаигранное горе, слезы хлынули из прекрасных глаз, всю ее затрясло.

– Не душегубица я… мне другого хода нету… некуда мне деваться. Погибшая я. Хочешь, убей. Только и я не по своей воле, мне тебя указали.

Заревой даже выпустил руку девушки, но тут же перехватил аккуратнее и повел к лавке, будто кавалер на танцах

– Ладно, колись до пятки, терять тебе нечего, все рассказывай.

И она рассказала, даже не пытаясь унять льющиеся слезы.

Наум дожевал посоленную горбушку, сказал:

– Бабушка удружила, ага. Побаловала внученьку перед смертью. Жениха-то нет?

– Какие женихи… как тато с мамкой померли, никто и к дому не подходит… прошлый год в засуху хотели с избой жечь, так дождь полил.

– С перепугу постаралась?

– Веришь ведьме, или нет – душой загубленной клянусь, неповинна.

– Какая у тебя душа загубленная? Дура ты и есть малохольная. В церкву не ходила?

– Лучше б не ходила. Чуть не убили потом… сначала деревенские, потом, ночью… он.

Наум прищурил глаза, тиснул пальцами кобуру маузера. Сказал врастяжку:

– Теперь я за него возьмусь. Хватит тебе уж тут живьем гнить. Зови нынче к полуночи хозяина твоего. Не бойся, не дамся.

– Ты… правда, сможешь?

– А то. А сейчас дай рушник да щелоку, помыться-постираться. Живой ногой, девка, рысью.

Как и зарубил в памяти Заревой, он проснулся за два часа до полуночи. Спустил босые ноги с лавки, ступни приятно утонули не в жесткой степной траве, а в домашнем коврике. В горнице горели свечи и звучал шепот. Заревой выглянул: Алена отложила зеркало и погасила три из шести белых свечей на столе, накрытом темной материей. С распущенной рыжей косой и в одной белой рубашке до пят, словно привидение погубленной панночки. Оглянулась – глаза блеснули кошачьим огнем. Поднялась и подошла, встала перед ним: почти одного роста.

– Обещался прийти после полуночи.

– Разберемся. Тебя ему не отдам, уяснила?

– Угу… – и она подалась навстречу, полная грудь натянула тонкую ткань рубашки. Если уж простенькие миловидные лица в таком свете кажутся красивыми, то ее было прекрасным, словно из мрамора изваянным. Наум скрипнул зубами и обхватил ее гибкую сильную талию, нашел губами губы. Она не противилась.

После Алена задремала в его объятиях, под лоскутным одеялом. Наум взглянул ей в спокойное лицо, отвел заскорузлой ладонью темно-рыжую в убогом свете волну с высокого чистого лба. Осторожно продел пальцы под тяжелые волосы, чуть сдавил ее затылок в нужных местах. Сонное дыхание ее немного изменилось, тело обмякло. До утра не проснется. Наум выбрался из постели и натянул гимнастерку, потом снял гайтан с крестом и маленьким бурым мешочком, положил на одеяло Алене.

Пора.

Заревой подвинул себе под тощий зад грубую трехногую табуретку. Поерзал, глядя на пламя трех свечек в простых глиняных подсвечничках, запалил от них остальные. Поднял маленькое зеркало в прямоугольной кленовой рамке, поизучал свою физиономию, ковырнул прыщик на скуле. Зеркало задрожало в руке и ощутимо нагрелось, стекло затуманилось.

Наум положил зеркало стеклом кверху и сказал:

– Гость в дом, черт в дом. Говорка есть.

Что-то на пределе слуха зашипело, запахло горячим серным смрадом, из-под стола повалила черная копоть, по крайней мере, так показалось Заревому, и напротив него за столом явилась темная зыбкая фигура. Иногда с неопределенного, какого-то смазанного лица блестели желтые огоньки из черных глазниц, иногда над головой появлялись вроде бы рога, но приглядеться Заревой так и не смог – начинало жечь и резать глаза. Фигура произнесла вполне мужским голосом, только странно пришепетывающим.

– Сссмертный, чего тебе нужно? Купить у тебя душшу? Чего просссишь?

– Дорого встанет – сказал Заревой, аккуратно чертя что-то по столу добытым из печки угольком. – Оставь девку в покое. Ни себе ни людям.

– Мне ее передала кровная бабка. Уж не ты ли оссвобождать взялссся? – с глумливой интонацией осведомился он.

– А хоша бы и я. – Заревой сунул руку за пазуху и достал что-то маленькое, блестящее. То ли медаль, то ли монету. Показал собеседнику, повертел в пальцах, как завзятый ярмарочный обирала. – Видал?

– Интересссно… – тень словно бы впервые действительно обратила на человека внимание. – Вижу, не просст. Но я девчонку отдать не ссмогу. Нашша она. Положим, меня изгонишшь, но ведь дверь-то открыта… другие придут. До ссмерти ее не отсстанут.

– Потому с тобой и говорю. У вас, вроде, любят об заклад биться? Самое ваше, бесовское дело.

– Допуссстим…

– Сыграем в загадки?

– Сставка? Душшу за душшу, асссь? Твою за ее?

– Дорого. Но если ты отгадываешь первый...

– Ссоглассен!

– Печать свою снимешь поганую, и дверь закроешь.

– Ххорошшо. Или тебя утасс-щу.

– А и ладно. Одна попытка отгадать, по загадке на каждого, пока один не ошибется. По рукам?

– Ссладилиссь!

– Загадку готов отгадать?

– Ссмешшно, ссмертный… ссщаз же!

– Хорошо… – Наум потер лоб, кажется, тень следила с насмешкой. – Вот что такое: стоит и не падает?

Тень заколебалась (зловоние усилилось) и издала тихий свист, потом голос зло зашипел:

– Обманс-щик! Как тут угадаешшь! Лжжецссс!

– Ни черта подобного, – ласково, как ребенку улыбнулся Заревой. – Загадка тебе понятная, имеет ответ, и он один-единственный правильный. Угадывай, черт с тобой.

Воцарилось молчание. Потом тот запыхтел и выдал:

– Сс…земля!

Заревой поглядел в потолок, почесал макушку, зевнул со вкусом, щелкнув белыми зубами. Нечистый зашипел и, кажется, стал выше ростом:

– Сспексся?!

– Ссам пекиссь на ссвоих ссковородках! – удачно передразнил Заревой. – А темный вы народ там, внизу. Вам только свиньям хвосты крутить. По научным данным, Земля несется в космическом пространстве хрен знает сколько верст в секунду, а ты «земля стоит».. ага, на трех китах.

– Сскажжи! Отгадку! Сстоит и не падает?!

Наум плюнул перед демоном на стол, ловко попав на зеркальце, и сказал:

– Табуретка!

С воем и шипеньем завертелась волчком черная фигура, пыхнула серным жаром и сгинула. Зеркальце треснуло, свечи погасли. Где-то за тыном еле слышно заскрипел дряхлый петух. Наум пожал плечами и сказал себе под нос:

– Не, ну такого дурака к умным людям выпускать – это позор какой-то. Просто черт знает что! Как дитя обокрал…

Заревой поставил сапог на педаль кик-стартера. Алена стояла, вцепившись в его рукав, и дрожала, похоже, все еще не могла поверить. Наум коснулся ее щеки, потом отвернул воротничок кофточки: не шее девушки висел его крест, а черное пятно с кожи исчезло. Наум кашлянул и закончил:

– Адрес береги, аттестат мой не потеряй, на билет я тебе дал. В Москве знаешь, куда пойти. Запомнила? Товарищ Глеб Бокий. Там помогут, не дадут пропасть.

Алена закивала, всхлипнула, уткнулась лицом в его широкую грудь. Заревой погладил ее огненную косу, сказал:

– Если вернусь, распишемся. Платьев тебе накуплю…

– А если теперь…

– А если бы да кабы, сына назовешь Гришей. Дочка – ну, дочку Машенькой. Все, беги в дом, студено уже утром. Вещи собирай.

Осторожно оторвал ее от себя, топнул стартер, мотоцикл завелся, затарахтел, разогревая мотор.

Алена в последний раз обхватила его шею и солеными губами поцеловала в губы. Отпрянула, шепча «любый мой, родный».

Наум надвинул очки-консервы, оттолкнулся и добавил газу, не оглядываясь.

– И сам обабишься, – пробурчал он в усы, – дуры и есть!

Жилплощадь

Квартира семнадцать для председателя домоуправления, Якова Кузьмича Нынеприснова, была сущим кошмаром. То есть не сама квартира, вполне приличное по метражу помещение с удобствами и ванной. И даже не желающие в нее вселиться. А именно чертовщина, там творившаяся.

Последний жилец, коренной ленинградец, инженер с «Коммунара», солидный, бритый, страшно сказать, партийный, после недели в новом жилье сначала привел туда попа. В полном облачении, чтоб тот освятил помещения.

Поп, похоже, еще и нетверезый, напачкал смазными сапожищами на площадке, спел свои песнопения, помахал медным кадилом в облезлой позолоте, надымил ладаном как из пушки и был таков, получив червонец. А инженер потом, когда все одно не помогло, уехал на периферию с выговором по линии, и с радостью уехал, вот ведь как, сказал на прощанье в домоуправлении, мол проклятую квартиру ненавидит, там мол чертовня с привидениями, и лучше бы ее спалить к чертовой матери.

Яков Кузьмич даже не нашелся, что ответить, хотя если б жилплощадь была на балансе чертовой матери, то чего ж, пускай жжет. А раз за нее материально отвечает в том числе и он, домоуправ, извините, подвиньтесь, граждане черти. Ленсовету кто, вы будете насчет поджога докладывать?

На той площади незадолго перед семнадцатым годом, еще при царе, убили старого процентщика, то ли студент какой дурноголовый, то ли просто мазурики. То ли свайкой по голове, а то ли застрелили из пистоля, но во всех версиях все вчистую вынесли. Вот и маячит, судачили старухи, неупокоенный покойный, а куда ему деваться, если теперь соввласть рай и ад отменила. И хоть бы физическое явление материального мира, а то мистика явно чуждого толку.

Главное, Яков Кузьмич решительно отношения к его кончине не имел, и вообще в то время бегал, извините, голоштанным мальцом в одном местечке за чертой оседлости, а вот поди ж ты. Так еще и снилась всякая дрянь временами. Вот давеча, сидит он будто бы у себя за обедом, кушает уху из налима, супружница его оченно замечательно ту уху готовит. И только он ложку янтарной, парком исходящей, терпко-соленой влаги с жирненьким кусочком налимьей печенки к губам поднес… как явился пред его очи страшный, синий, с седыми космами старик в каком-то салопе, полосатых визиточных штанах, драной бурой жилетке и в валенках. И говорит, скаля редкие гнилые зубы:

­­– Ты, иудино племя, пошто в мою фатёру всякую погань бритую поселил? Да он еще попа мне подсудобил вонять. Я ж тебя со свету сживу, не оставишь мою последнюю обитель в покое, не желаю там никого, не пущу! Сгною! Загрызу!

Яков Кузьмич от такого хамского загробного явления возмутился и даже печенку с ложки на скатерть уронил. Встал и сказал сурово, как лицо официальное.

– Вы, гражданин, усопший, и ведите себя прилично. А раз вы телом, пардоньте, давно на кладбище, то нечего тут выступать, знаете, не в Лиге наций. Нету у вас больше прав на жилье, в советском государстве призракам и всяким там духам помещений не полагается! Подите в церковь, пущай вас попы со святыми упокоят. Не при старом режиме.

Страшно, страшно захохотал тут мертвец, и вцепился в председателя домоуправления.

Яков Кузьмич от страха проснулся рядом с полнотелою супругой своей, и долго еще лежал с открытыми глазами, пока не приспичило в уборную.

Но на другой день молитвы ли невольные кто услыхал, или же звезды в планетарии сошлись, но на ту квартиру явился ответственный, по всему, товарищ с ордером, честь честью.

То есть Яков Кузьмич сидел за столом в своем домоуправлении, читая передовицу в «Правде» про угнетенных сипаев и зверства британского колониализма, без радости поглядывая на кипу платежек по дровяному отоплению за только-только прошедший февраль, как на дворе раздался треск какого-то моторного средства, смолк. А в контору шагнул человек с армейской выправкой. В вытертой до белизны кожанке, защитной выцветшей фуражке с большими очками на тулье, бриджах и английских коричневых крагах над армейскими ботинками.

Собой не сказать красивый, не сказать дурной, плечистый, росту среднего, небольшие русые усы над твердыми губами, глаза голубые и широкие скулы, в общем, напомнил он Якову Кузьмичу одного давнего, еще семнадцатого года, знакомого из чека. К счастью знакомство то для будущего домоуправа сошло благополучно.

Новый жилец пожал председателю предусмотрительно поданную руку (обручальное кольцо, ага) и вытащил из планшетки на боку ордер, подписанный лично лицом, которое в Ленинграде имело немалые полномочия, но и славу с опасливым оттенком.

Жилплощадь в сорок квадратных аршин (ого), в квартире семнадцать второго этажа дома… вот ведь радость. На самого и супругу. Яков Кузьмич невольно позавидовал фамилии нового знакомого, с такой можно входить в мировую историю на лихом коне. На желтоватом бланке после роспись в получении жестко и крупно синело: Н. Заревой.

– Площадь у вас на двоих прекрасная, – уважительно начал председатель, он знал, как потрафить жильцам, – квартира не угловая, нибожемой, теплая, обстановка вся на месте, приличная, печь голландка, ванная опять же с колонкой. Рамы без упрека, сквозняков у нас нет. Поздравляю от души. Сейчас в домовой книге распишетесь… я только хочу предупредить. Оно, конечно, вам нелепо слышать, только слухи ходят, будто в квартире того… нечистая сила пошаливает. Вы не удивляйтесь, старухи мало чего болтают.

– Нечистая сила, говорите, товарищ председатель? – голос нового жильца оказался хрипловатый, будто сорванный не единожды степным ветром, но приятный, и обращение культурное. Может и не из органов. Хотя мало ли.

– Ну да, им не объяснить, болтают всякое… несознательный народ. Будто там призрак покойного владельца… еще того времени. Ночами вот… являлся жильцам.

Председатель оправил подпоясанную наборным пояском толстовку и с улыбкой кротости развел руками, мол, чего не придумают по простоте. Раскрыл прошнурованную домовую книгу в грубом сером коленкоре и подал новоселу свое вечное перо. Товарищ Н. Заревой без колебаний расписался точно как в ордере, чуть не прорвав бумагу.

– А вы ведите меня туда, товарищ домоуправ, там и посмотрим. Мне, в общем, нечистой силы бояться еще не приходилось, – и новичок подал председателю перо, словно маршальский жезл какой.

В квартире он осмотрел внимательно паркет, стены в хороших, хоть и стареньких зеленых и голубых обоях в цветочек, крепкую еще мебель фасона модерн, заглянул в чугунную ванну на львиных лапах, проверил форточки и вьюшки, на минуту остановив взгляд на небольшой выбоине с трещинами в бело-синей плитке на самом видном месте высокой голландки. Председатель хотел даже запереживать, но жилец только хмыкнул в усы.

– Очень недурно, – сделал он заключение к не очень тайному облегчению Якова Кузьмича. – Благодарствую, теперь давайте ключи, а я пока по делам, приеду переночевать на новом месте. Ну и попугаться, вестимо. Надо ж прояснить вашу мистику.

Улыбнулся домоуправу, принимая длинные медные ключи о двух бородках, привешенные к деревянной грушке с вырезанной цифрой 17.

Где бы он ни побывал, но когда синий прохладный мартовский вечер глянул в окна, и на крыши вылезли ранние коты, пробуя распеваться, Заревой открыл дверь нового жилища новым ключом.

Он выбрал проходную комнату с печью, но разжигать не стал, скинул только ботинки да фуражку, и улегся на оттоманку, под голову положив принесенную с собой объемистую брезентовую сумку вроде переметной.

Задремал, или так только казалось. Сумрак сгустился, окна залила чернота, даже мартовские коты снаружи утихли, утомленные песнями, сражениями и любовью.

Он проснулся от слабого скрежета по паркету… словно кто-то нашаривал ногой пол. Заревой прислушался. Точно, кто-то зашебуршал у печки. Домовой, да. Но оттуда донесся кашель, а потом полное злобы брюзжание.

– Подохли бы вы, проклятые. Сколько лет, сколько от вас нету покоя. Душегубы. Не дождетесь, не добьете… в гроб самих загоню… – и мерзкая брань, оборванная тяжелым кашлем.

Наум кивнул себе, будто именно того и ждал. Посреди темной комнаты возник слабый белесый силуэт. Стал резче, обратился сивым стариком в драной старомодной одежде, полосатых брюках, когда-то щегольских, валенках и жилетке на драном полукафтанье. Нечесаные космы развевались кругом плешивой головы под неощутимым сквозняком, плохо бритый подбородок и крючковатый нос, в общем гнусное явилось зрелище. Старик грозил кому-то иссохшим мертвенно-белым кулаком.

Заревой кашлянул. Призрак обратил к нему темные глазницы, в их глубине появились лиловые болотные огоньки.

– Привет, дедушка. Как оно на свете, который не этот? Долго тут будешь народ мутить?

Старик приоткрыл рот словно в удивлении, потом ответил скрипуче, пришептывающим фальцетом.

– Ты чего, новый штоль? Черт лысый те дедушка. Явился на мой дом пасть разевать? Не пущу! Душегубцы! Такой же как ты…– все перешло в бормотание.

– Да я помочь хочу. Найти кто ж тебя, болезного, убил и покарать…

Призрак замер. Покачал головой, потом протянул руку как птичья лапа к лицу живого.

– Врешь поди? Ведь врешь, мошенник?

– Не вру. Вот крест могу положить, да лучше с тобой без того. Ты скажи, как и кто. Все прямо как было, и какой злодей тебя решил.

Призрак помолчал, но соблазн был силен, и он повел речь.

– Я его давно приметил. Здоровый, с бородой. Рожа разбойная. Ходил и ходил, в заклад сперва цепку золотую. Потом часы. А потом и ложки серебряные. На бегах играл, что ль, да мне плевать. В последний день принес сережки золотые окровавленные. Да вдвое против цены заломил. Только со мной шалишь, не заморочишь. Я твердый залог давал, а не хошь иди куда хошь.

Он мне еще грозить вздумал, погоди, достанут тебя ночью добрые люди. А я не промах. Пистоль в лавке купил, зарядил и под подушку спрятал. Тут дело было, где ты, ирод, развалился… прямо тута.

Заревой кивнул, весь внимание и, похоже, потрафил тем покойнику.

– Просыпаюсь… тьма, как в… и кто-то у печи сопит… здоровый, я ж слышу. Я пистоль из-под подушки, навел, сел и пальнул без разговору, вслепую.

Призрак всплеснул руками.

– А он первее успел. В меня шмальнул… грудь как молотом вдарило.

Упал я и думаю, загубил кат бородатый. Куда ж я теперь, в ад али рай? Пришел снова в ум, ни ада, ни рая… ни тела. А я здесь как пришитый, выйти за дверь не могу, в окна тоже. Днем вроде сплю, а ночью вот с полуночи и до утра… ох, горе горькое. Уморил меня душегуб, чтоб в аду голым задом на сковороду сажали, без покаяния оставил. Все нажитое непосильно, все дорогое пропало. Золото, камешки, охти, ожерелье сапфировое в три золотника, купчихи Милосердовой сынок принес… червонцев золотых два десятка…

В голосе привидения впервые зазвучали слезы.

– Темный вы народ, – прервал стенания новый жилец, теребя пшеничный ус, – в темени да по ночам. Давай-ка осветим твою горькую судьбу.

И он включил фонарик.

Призрак не пропал, но стал прозрачнее. Теперь его кожа отливала мертвецкой синюшностью, в провалах глаз пропали искры. Заревой открыл свою суму и достал оттуда белый сверток. Развернул и показал привидению старинный кремневый пистолет вроде дуэльного.

Коричневый лак на гнутой ручке пооблез, кремень и шомпол потерялись, замок погрызла ржавчина, но толстый граненый ствол смотрел грозно. На рукояти кто-то выжег литеры П. и Б.

–Не признаешь?

Призрак приблизился… и всплеснул полупрозрачными бугристыми кистями.

– Мой! Мой пистоль! Я покупал. И клеймо мое, сам делал. А то сопрут и не признаешь, народ кругом воровской.

– Вот и выходит, Пафнутий Бубликов. Полутораста шести лет, мещанин города Петербурга. А это…

Жилец достал из платка тусклый металлический шарик, поскреб ногтем буроватый давний налет, показал призраку.

– Царские, они сатрапы, конечно. Но дело знали. В архиве бывшего сыскного мне сыскали. Так вместе все и лежало, и дело твое там. Тебе та пуля, из твоего сердца достали.

Он вложил пулю в ствол пистолета. Пришлась идеально.

– А теперь глянь на то, чего в двух шагах не видел столько лет. Темнота.

Заревой направил луч фонарика на печку. Легко поднялся, прошел мимо опешившего привидения и приложил пулю к выщерблине в расколотой плитке.

– Что печка твоя сопит от ветра, если поддувало плохо прикрыто, я еще днем понял. Душегубец твой… сам ты себе душегубец. Пальнул сдуру на звук, а рикошетом в себя. И амба. Столько лет местью болел. Ну, мсти.

На призрака жаль было глядеть. Он заломил руки, рванул себя за волосья, осел на пол, уже истаивая, пропадая. Заревой услышал напоследок.

– Куды ж я теперь? Осподи воля Твоя, только не в пекло, только не…

Жилец кинул на оттоманку пистолет, потянулся до сладостного хруста суставов и сказал, ни к кому особо не обращаясь.

– Ну, и не мне того решать. Сами разберутся. Хороша хата, ух Аленка обрадуется.

Воскресший в СССР

Воскресший в СССР

Повесть

Ни страны, ни погоста

Не хочу выбирать…

И. Бродский

Странно ему было смотреть на эту могилку. Небольшая серая стела, выбитая внизу ветка лавра и овальный медальон. Темноглазое, скуластое лицо с хорошей, чуть бесшабашной улыбкой, взлохмаченные темные волосы над высоким лбом. Какое знакомое лицо. Можно ведь сказать, родное. Да, можно.

Гольянов Владимир Николаевич. 1905 – 1925. Но ему казалось, дата рождения должна быть меньше. Правда, такой молодой.

Снег еще лежал вокруг, нерасчищенный, кресты и острия оградок пробивались сквозь сугробы, а в апрельском небе зелено-белым куличиком сквозила часовенка Ксении Петербуржской, золотая главка с крестом втыкалась в низкие блекло-серые небеса.

Высокий бледный мужчина в черном пальто и шляпе наклонился, смахнул рукой в кожаной перчатке со стелы снежную шапочку. Снял шляпу и потоптался с непонятным лицом. Светлого густого ежика волос его касался вечерний ветер, но блекло-голубые глаза не слезились, глядели устало и не по-доброму. Никого вокруг не было, кроме ворон. Ненужная поездка.

Сеть белых шрамов по его шее уходила из-под серенького кашне на затылок. Он повертел головой, будто шрамы еще болели, надел шляпу и пошел прочь.

Больше приходить не стоит.

Зачем посещать свою собственную могилу?

Шел трамвай девятый номер…

1925

1

Сессия позади!

Да что там, позади первый курс Первого ленинградского мединститута!

И лето впереди! И – она.

Если есть в жизни большие радости, то не так уж и много. Ну, вот если бы Елка подошла к нему после экзамена и сказала бы, глядя в глаза зелеными русалочьими глазами: «Володька, какой ты молодец! Пойдем сегодня в Летний сад?» А потом, вечером, наедине, под музыку далекого оркестра, у белых статуй в сумерках, дала бы ему маленькую прохладную руку. И откинув со лба волну почти белых волос, призналась, что он давно… то есть она уже давно… черт, ну, в общем…

Кто-то хлопнул его по спине и дурашливо закудахтал:

–Володька, ты як на операции не замри, хворого урежешь!

Остап – низенький, чернявый, глазастый хохол попрек себя шире. Перед профессорами он еще старался говорить научно, пыхтя и потея, но со своими не сдерживал ридную местечковую мову. Володя ухмыльнулся, ткнул его в плечо:

– Ты как, баштанный голоштанный? Шор не завалил?

–Нии… – Остап замотал кудлатой круглой головой – чи, проф нынче добре, у него надысь книжка вышла. «О смерти человека», не бачил? Жуть, наверно. Я мертвяков с детства боюсь. Ну, рази патанатомию сдал, гуляй, хлопче!

–Чего же нас, парубок, бояться?

–Тьфу на тоби, холера!

– Ты про попа и студента новую байку слышал?

Не было тогда у студентов денег на красивые вещи, да и моды косить под нэпманского сынка не водилось. Пиджачки, брючки с заштопанными прорехами, нечищеные рыжие ботинки, тощие сумки с книжками. У высокого, темно-русого Володи под пиджаком клетчатая рубашка (к счастью, прорехи на локтях не видно, хотя форсить на летнем солнышке жарковато), да на лацкане золотился спортивный значок Всеобуча. Остап в вышитой полтавской косоворотке из дому, а на стадион с верхних дешевых трибун он не спускался. Оба стояли на крыльце трехэтажного главного корпуса, красно-коричневого, с белыми буржуйскими лепными кантиками и полукруглыми окнами.

...Значит, решил студент этого попа проучить. Ну, лег в подштанниках на лавку, свечку взял, а приятеля послал за попом, мол, студент помер, перед смертью уверовал, просил простить и грехи отпустить. Ну так, поп пришел, свою эту, дымовуху раскочегарил, поет чего-то. А как затянул «со святыми упокой», студент ему в тон: «не упоко-оюсь, пока не отдашь свою ду-ушу!»…

Остап захихикал. Володя продолжал:

...поп сперва-то в ступоре, а потом как зарычит: «душу тебе, мертвяк проклятый?! Да я счас тебя крестом по башке упокою, нечистая сила!» и крестом пудовым ему чуть по башке не въехал. Хорошо, студент соскочил, и давай ноги оттуда. Так с тех пор от попов как от версинии пестис шарахается.

Остап тихонько хрюкнул, потом помотал головой:

–Дывись, а це не добре шутковать над смертью. Вже услышит? Дид мой так говорил, «не суйся, дурень, в пекло, як не позвали!»

– Да брось ты дурость эту, сказочки. Медик, а как попович тоже. Мертвое тело есть сломанная машина, эт сетера. И что с нами после смерти будет – уже наплевать и растереть. Мне так – хоть в печку, хоть в свечку.

–Хиба ж храбрый хлопец. А как до дела дойдет, так усем вам шоб хоронили с попом и под музыку, як цего студента…

–Черта мне музыка твоя с попом! – Володя даже разгорячился, остановившись, – я ж атеист со школы. Нету никакого того света, нету. И лучше пусть меня для науки на запчасти разберут, все больше толку будет!

–Угу… вона, для науки, знач, себя не пожалеешь? Ох ты вже аника-воин… – Остап хмыкнул, а Володя воскликнул:

– А спорим? Вот спорим, сейчас пойду…туда, – он ткнул в сторону: они проходили мимо низенького бурого здания институтской мертвецкой. – Пойду, и заявление напишу, так, сяк, студент второго курса Владимир батькович просит использовать его тело после смерти для научных опытов, а за то выдать мне сегодня три рубля… или сколько там у них, чертей драных.

И он отмахнулся от открывшего рот Остапа и скрылся за зеленой, обитой жестью, дверью. Только формалином из двери пахнуло.

Появился минут через десять, победным взмахом белой бумажки приветствуя солнце и мир. Подошел и сунул квиток Остапу:

–Видал? Вот так должен ученый помереть, богомольная твоя рожа!

На бумажке, честь честью, стояла печать и роспись, и сумма в десять рублей 50 коп. – копейки цифрами.

Остап перевел дух, вытер пот с низкого лба, а Володя хлопнул его по плечу:

–Пошли, за мои кости пива возьмем! Имеем право!

2

Медик после первого курса – птица особенная, вещая. Знаний у него как у профессора, а смелости в диагнозах хватит на консилиум. Володя, шагая по улице Красных Зорь, щурился от солнца и раздавал прохожим хвори.

Вот крючник с тюком на спине – сколиоз и грыжа, если нету сейчас, то через год-два.

Вот беспаспортный лотошник, тут по красному носу все понятно, цирроз пожалует.

Баба с золотушным дитем, небось, к антисанитарному попу носила, а то и к знахарке, дура.

Старушка в платочке, в ветхом буром пальтишке крестится на золотой купол Исаакия. Эх, богомолка артритная, видно, хочешь, чтоб тебя скорее Боженька твой сусальный прибрал.

Мальчишка уличный, в громадной чужой кепке, в отрепьях и блатном клифте, эй, держися за карман, прохожий! Глаза запали, синяки в глазницах, голодный, вшивый, да еще кокаинист поди. Мементум после первого мороза.

Но стройную фигурку в голубом ситцевом платьице он проанализировать не успел, узнал, сердце екнуло при виде этих бледно-соломенных кос, уложенных венцом.

–Елка, Елочка! – Володя припустил почти бегом. Она оглянулась, прищурила зеленые глазищи в густых ресницах, вздернула курносый милый носик.

–Привет, Володя. Что, сдал?

–Салют. А по лицу не видно? – Володя взлохматил волосы, расправил плечи, пошел рядом, умеряя шаг.

– Ах, вот почему так светишься… поздравляю. Я-то думала, рад, что меня встретил! – и отвернулась, губки поджав.

–Елен… Елочка, ты что ж… – Володя ощутил, как проваливается что-то в груди, – Ты же знаешь, что для тебя… пойдем в Летний сад вечером?

–Чтоб ты мне опять рассказывал, как наши туркам в футбол продули в прошлом году? Эй, головой в штангу – бум! Гоол! Очень интересно! Я вся цвела.

– Елк… ну прости. Я просто стеснялся… ну дурак я был, не умел с девушками разговаривать. Я…

– А теперь, значит, научился? О, да! И с кем тренировался, мастер спортивного флирта? С Оксанкой конопатой из третьей группы? С Маринкой-кнопкой, от стула не видать? Я ведь тебя с ними видела…

– Ты что! – Володя так искренне испугался, что по розовым губам девушки скользнула улыбка, но ее-то наблюдательный студент и не заметил. – Я с ними просто говорил, про конспекты, про Пастера! Они мне не нравятся нисколько! Ты сама говоришь, конопатая да кнопка! Ты мне не веришь?

– Да уж, я-то перед ними дурочка, где мне про Пастера…

–Елочка…ответь, вот чем мне доказать?

–Заладил… лесник. Ну, если б ты сейчас в Неву бросился…

Они свернули на набережную, Володя, забыв про дыру на рукаве, скинул пиджак и ударил себя в грудь:

–Елена! Вот скажи слово – и я туда брошусь! Жизнью докажу, брошусь! Скажешь? Да или нет?!

Как всегда, искренний и прозрачный для Елки до донышка.

Елена взяла его за рукав и рассмеялась:

–Глупый, глупый какой. Подожди, с кем же я в сад вечером пойду?

Володя от облегчения подпрыгнул с индейским воплем. Вспомнил, натянул пиджак поскорее. Эх, рукава лоснятся, из серого какой-то пегий стал… а она нарядная такая. Как девчонки это умеют? Стипендию им на тряпки вроде не добаваляют…

–Пойдешь, Елочка, солнышко? Во сколько?

– В восемь у входа. Ладно, мне в магазин белья, а тебе туда не надо… кавалер. Я надолго, не жди.

И скрылась в нэпманском «Вернисаже», стуча каблучками черных тупоносых туфелек.

Володя покорно пошел дальше, не выдержал, оглянулся… где там, раньше чем через час, он знал, она не появится.

У лотошника Володя купил пирожок с ливером, деньги за продажу своего бренного тела еще остались. С белой афиши красные буквы звали: «Диспут. Возможно ли междупланетное сообщение? Выступает руководитель Газодинамической лаборатории Н.И. Тихомиров». Жаль, прошел вчера…

И студент вступил на Троицкий мост, который коренные петроградцы все никак не могли называть по-новому: Равенства.

Володя насвистывал танго «Магнолия», привычно скользя взглядом по чугунным финтифлюшкам моста, узорным трехглазым фонарным столбам с монограммами выпивохи Александра Третьего на цоколях.

Направо над серо-голубой гладью краснели равелины Петропавловской, позади осталось Марсово поле, впереди темнела деревянная Троицкая церковь, где отпевали невинно убиенного петрова сына, несчастного царевича Алексея.

Группка иностранцев – гетры, дорогие клетчатые костюмы для гольфа, темные очки, спесь и любопытство. Молоденькая, бедно одетая девушка-экскурсовод в сером беретике успела зацепить слух Володи концом фразы: «…а под нами точно вдоль Троицкого моста проходит Пулковский меридиан». Что за чепуха, как меридиан может быть «под нами?» Он что, закопан? Ну, гуманитарии…

Облака разошлись, солнце брызнуло на серую воду – и Нева засверкала, заискрила, запереливалась жемчужными отблесками. Шпиль над Петропавловской крепостью послал золотой лучик – отражение ангела.

Володя свистнул в два пальца, напугал сонных сизых голубей на перилах, и воскликнул:

–Жить-то как хорошо, народ! Прролетарский привет ленинградцам!

«Эх, грянуть «Марш, марш, вперед!», так милицию позовут, буржуи. Омещанились все, им песней уши не продуй, сердец не царапни… мышки-людишки. Правильно Маяковский врезал: «Страшнее Врангеля обывательский быт!»

Хорошо бы после института на Север, спасать людей на зимовках, или в Среднюю Азию, драться с чумой, как Заболотный и Турчинович-Выжникевич. На оленях или низкорослых лошадках, сквозь пургу или песчаную бурю. А там, в чуме или юрте, умирающий больной, и ты его спасешь, конечно, спасешь, устало выйдешь после многочасовой операции, вытирая обожженные за годы дезинфектантами руки, и потом Елка посмотрит удивительными глазами цвета весенних листьев…

А Елка… сердце стучит сильнее и так неровно, из-за одного ее взгляда. С ней, вместе, рука в руке… и одно дело на двоих. Она поймет, эти платья, туфельки – ерунда на постном масле, нэповская дребедень, гнилье. Главное, это если всерьез любишь, как он. Тут хоть в реку кинешься, хоть в небо полетишь, между планетами, для Нее, Единственной».

Забренчал за спиною трамвай, бегущий по рельсам, почти незаметным на серой глади моста. Володя оглянулся на вишнево-красный вагон с кремовым верхом. Трамвай еще тренькнул, как певчий дрозд, блестя отмытыми стеклами в деревянных рамах, номер девятый, прошу садиться.

Что еще за чертовщина?

На рельсах перед трамваем появился черный котенок, уселся, идиот, задрал головенку. Солнце било вагоновожатому в глаза, он и не видел поганца.

Студент свистнул – нет, за лязгом никто не услышит…да что ж такое, тебя же разрежет сейчас! Володя прыгнул на рельсы, схватил котенка поперек за тощенькое меховое тельце. Тут нога поехала как по льду, мир запрокинулся, и надвинулась красная морда трезвонящего трамвая. Володя отшвырнул котенка на тротуар, а больше не успел ничего.

Скрежет тормозов, страшный удар. Боль.

Завизжала женщина, пронзительно, отчаянно, как от ножа.

Солнце раскололось в голубом небе и упала тьма.

3

Темно. Вспышка. Еще вспышка.

Откуда-то мирный, сожалеющий голос. Мужчина.

– Наш ведь коллега оказался. Ну, все, что надо, уже взяли, тело можно отдать родственникам. Не ленинградский? Близкие кто… друзьям. Хоронить, конечно, в закрытом гробу придется. Жизнь, уродина… представьте себе, вчера смотрел в клинике старуху – сто лет с гаком, живого места нет от пролежней, не видит, не слышит, мозги не работают, а живет. Раньше сказали бы – Божья воля…

Тело? Какое тело? Кого хоронить?

Другой голос, молодой.

–Абрам Францевич, на токи реагирует, но очень слабо. Зрачки неподвижны. Думаете, получится?

Прежний голос:

–Молодой человек, я пока ничего не думаю. И вам не советую. Жив, и ладно. Хорошо, недолго второе тело искали. Удачно.

– Для него вряд ли.

– Да уж. Зато не мучился.

–Абрам Францевич, вот честно скажите… если у вас получится.

–Спрашивайте, Мишенька, что вы, как девица на выданье-с.

–Если получится – вам не страшно? Что из этого, то есть из него выйдет? А если существо вообще без сдерживающих центров? Мозг-то по кусочкам собирали, почитай.

–Миша, существ без сдерживающих центров я в жизни навидался – клинику заполнить хватит. И чувствовали они себя обычно неплохо. Худо-то было тем, кто рядом…

Ощущение в… ощущение в верхней части того, чем он был. Кажется, есть слово «голова». В голове. Да. Ощущение называется «боль». И с этим словом боль словно ожила, раздвинула стенки черепа, ударила приливом, понесла куда-то во тьму.

–Профессор, он моргнул!

Во тьме забрезжил серый свет, скорее тень света. Он (почему-то ОН, в этом слове относительно себя он был уверен) оказался смотрящим немного сверху и со стороны. Дождевые тучи повисли над рядами памятников – кажется, это место, куда прибирают умерших (новое слово), когда жизнь прекращается. Вот свежая прямоугольная яма. В нее двое одетых в запачканные глиной серые одежды опускают на веревках длинный, обитый красной материей ящик со скошенными стенками. Материя натянута плохо и по крышке идет косыми складками.

Стоят прямо над ямой, расставив кривые ноги в кирзовых растоптанных сапогах. Одного вдруг шатает, и он издает возглас вроде «бла, епть». Ящик стукается о дно. У ямы – несколько молодых людей, бедновато одетых, с черными лентами на рукавах. Одна из женщин – в черном платье, стоит отдельно от остальных, у нее очень светлые распущенные волосы, лица ОН разглядеть не может, девушка прячет лицо в ладонях, ее худенькие плечи трясутся. Кто-то из ребят подходит к ней, трогает за плечо. Девушка отворачивается (у нее красивое, тонкое, но очень измученное личико, черные тени под глазами), подымает горсть земли и бросает в яму. Зачем? Непонятно. Двое в серых робах приносят лопаты и забрасывают ящик. Комья глины стучат по крышке, рыжие, влажные, рассыпаются и скоро закрывают красное полностью. Капает сверху, из серых туч, серые люди работают быстрее, забросали, насыпают холмик. Светловолосую девушку уводит тот высокий парень, она совсем плоха, ноги заплетаются. Еще один, чернявый и низкорослый, в косоворотке под пиджаком, раскрывает рот и что-то говорит, но звук пропадает, как в вату.

Зачем он это видит? Яма начинает удаляться, уходит вниз, тучи пролетают на уровне взгляда, но тут что-то дергает сзади, как упругая веревка, тянет вниз и назад, во тьму.

Странный бред. О чем он? Что за нелепая церемония?

Лучик света проникает в левый глаз, и кто-то говорит, как ребенку:

– Вот мы и очнулись. Открой глазки. Вот и хорошо!

Пожилая тетушка в белом, в белой шапочке вокруг круглого румяного лица, карие глаза смотрят, как на больную зверушку.

– Вот и хорошо, хорошо. Лежи, миленький.

А он может двигаться? Рука… отвыкшие мышцы все же сократились, и ему удалось поскрести скрюченными пальцами – мягко.

Тут же вынырнул усатый, наверное, про… профессор, поводил блестящим молоточком, что-то поделал внизу, приговаривая знакомым мирным голосом:

– А неплохо, неплохо… рефлексы есть. И конечности теплые…

Положил ему руку на лоб (прохладная) и сказал, строго глянув водянистыми голубыми глазами:

–Помирать отставить, молодой человек. Теперь жить будете лет до ста! Со вторым рождением, дорогой.

Это много или мало, до ста?

4

Солнце отбрасывало золотистые прямоугольники – на белой стене и на сером больничном одеяле. В кровати, головой у решетчатой никелированной спинки, полусидел страшно худой человек со светлыми, коротко остриженными волосами. Глаза голубые, лицо с тонким горбатым носом, нестарое, но не слишком приятное, с узкими губами и впалыми щеками в светлой щетине. Ему уже подносили зеркало, он знал, как выглядит.

Он не знал, кто он или что он.

То ли из пропитанного тонким карболочным запахом воздуха, то ли из солнечных лучей, в палате появилась маленькая фигура в чем-то вроде ночной рубашки. Худенькая девочка лет десяти, русая, с испуганными голубыми глазами. Личико бледное, с острым носом и лиловыми тенями на веках. Она переступила босыми ногами, вытянула руку и сказала почти шепотом:

–Дяденька, ты меня видишь? Видишь, да?

Он еще не сумел бы заговорить, но немного наклонил голову: затылок ответил ветвистой огненной болью.

–Дяденька, почему меня никто не видит? И не слушают? Я говорю, говорю… меня Фрося зовут, Фрося Ныркова! Позовите мою маму, пожалуйста! Тут я никому не нужна, будто меня нету!

Он разлепил губы и сумел произнести:

– Я скажу.

Девочка заплакала, шагнула ближе, и тут скрипнула дверь, добрая сиделка закрыла собой девочку, будто пустое место, заворковала, называя его «миленький». Проверила пульс и по-матерински пощупала ему прохладный влажный лоб мягкой теплой рукой. Он с трудом, одолевая скованность, разжал челюсти и смог сказать:

– Я уже…

– Ну, слава Богу, говорит! Я уж боялась, немой останешься… а ты…

–О-то-двин-тес!

Он поняла и отступила. Никого в палате.

–Фро-ся…Ныр-к-ва! Ныр-ко-ва! – стало получаться лучше. Он может сказать!

–Какая такая Фрося?

– Я нор… норма-лен. При…хдила , – звуки склеивались во рту, он попросил: – пить!

Сиделка напоила его из чего-то вроде белой фарфоровой кружки с носиком. Кисловато, вроде ягод. Ягода – это вкусно?

Да, так лучше.

–При-хо-дила Фро…ся. Пр…сила. Просила поз-звать ма-му.

Лицо у сиделки жалобно дрогнуло, она вышла, прошумела по коридору и сказала кому-то – слух у него утоньшился просто до чрезвычайности:

–Абрам Францевич, простите… тут наш-то… заговорил. Говорит, Фрося какая-то к нему приходила, Ныркова.

В палату с шелестом белого одеяния вошел тот, усатый, сказал:

–Очнулся, добрый молодец. Как голова? В глазах не плывет?

–Бо-лит, слабо. Фрося Ныр… – почему-то ему очень важно было рассказать, может, оттого что девочкины страх и растерянность напомнили ему свои. Теперь, помогая ей, он мог помочь и себе. – Есть у вас Ныркова?

Получилось совсем внятно, но врач вроде бы не услышал, сказал лежать и не шевелиться, назвал умницей и ушел, чем-то вроде сердитый.

В коридоре сказал нянечке, понизив голос:

–Никто не заходил до вас?

–Что вы, откуда? И девочки никакой я не видела!

– Вы тут не при чем. Девочка эта к нему зайти не могла физически. Скончалась только что на операции. Сердце не потянуло.

Сиделка тихонько охнула и шмыгнула носом.

– Ему не говорите! – приказал профессор, – показалось, и все!

Ладно, пусть молчат, подумал он, я все равно ее видел. Но больше не увижу. Кажется, ее тут уже нет. Почему он так решил, неизвестно, но ощущение было ясным.

Абрам Францевич сидел рядом с его постелью и расспрашивал о самочувствии. Расспрашивал дотошно, долго, буквально по всему телу. Поправлял кругленькие очки, только добавлявшие глазам пронзительности. В конце концов пациент не выдержал и спросил, уставясь врачу в усы.

–Кто я?

– Наш пациент, – профессор немного смутился.

– Как меня зовут?

– Гм… мы вас в документах записали Виленом. В честь Владимира Ильича Ленина. Но это…

–Правду! – не зная как, но Вилен понял неискренность собеседника, как маленькую ширму в его голове. И движением воли оттолкнул эту ширму. Тут же заболели шрамы на затылке. Зато медик поперхнулся и заговорил иначе, уже без приторной уклончивости:

–Нынешнее ваше тело мы взяли у неизвестного, прибыл с разбитым черепом из санчасти. Пьяное нападение, должно быть. Мозг просто в кашу… очень удачно. Восьмой по счету опытный мозг мы пересадили, пришлось, правда, кое-что добавить вместо поврежденных участков. Видите ли, тело Гольянова сохранилось неважно.

– Кто такой Гольянов?

–Владимир Гольянов, ваша прежняя личность. Вы и правда ничего о нем не помните?

–Неважно, – Вилен еще сохранял странный контроль над взглядом собеседника, хотя череп, сложенный из кусочков, снова разламывало изнутри, – что с ним стало?

– Под трамвай угодил на Троицком мосту. Свидетели говорили, за кошкой прыгнул. Ну и мементо, почти сразу. Мозг мы извлекли и поместили в питательную среду по моему рецепту. Лобные и височные доли сохранились хорошо, таламус хуже.

–Прежнее тело не смогли спасти?

–Видите ли… – медик замялся, взгляд за стеклами пополз вниз и влево, Вилен как бы перехватил его своим взглядом, ну, немного еще…во рту пересохло, – тело было уже… некондиция. Даже для пособия непригодно.

–Как?

–Разорвало на части. Отрезало голову.

Вилен сполз на подушку и сказал врачу мысленно: забудем. Забудем. Забудем. Ничего не было. Показалось, и все. Боль застучала молотом, и это было еще хуже давления в череп. Рот наполнился железным привкусом.

Абрам Францевич закашлялся, прикрываясь мясистой ладонью, и сказал:

–Знаете, чего-то голова закружилась… итак, болей при мочеиспускании не было, вы уверены?

5

Вилен солгал своему спасителю. Когда на вопрос «а как спится?» ответил «Нормально». Это слово вообще подходило как отмычка – ответ, ключом ко всем вопросам. Нормально. Он нормален.

Вечером, когда больница совсем затихала, а в коридорах зажигали синие лампочки, Вилен лежал на спине и думал. Пересказывал себе книжки и газеты, принесенные сердобольной нянечкой Клашей. Читать он умел. С удивлением узнал и понял в статье о холере латинские медицинские термины. Газеты были какие-то неинтересные, однообразные, «заседали – постановили», да хвалебные речи вождям и партии. Книжки получше, но Вилен так и не проникся половыми страданиями Вертера и безумием дон Кихота. Слишком далеко все они жили от белых скучных стен больницы, а слово «любовь» не вызывало у Вилена почти никаких ассоциаций. Проявлялось что-то почти белое и, ниже, голубое… стук каблуков… нет, чепуха. Он не понимал этого слова, не верил, будто из-за такой фикции можно совершать подвиги или убить себя.

Вспоминать не получалось – серая стена отделила его прошлое, серая граница новой жизни. Но иногда, когда удавалось расслабиться, и ноющий затылок затихал, что-то проклевывалось, словно цыпленок из яйца, что-то мельтешило сквозь истончившуюся серость. Транс. Кажется, что-то вроде транса. Слово было от профессора, подслушанное случайно. Новый слух пригодился. Вилен не был уверен, но, кажется, и зрение его не подводило. По крайней мере, Клаша с высоты своего роста трещину на потолке, похожую на оленя, не увидела, и не поверила ему. А он видел оленя во всех изгибах, в чешуйках старых белил. Если бы он сказал размер трещины ­ по своим прикидкам – с верхний сустав большого пальца, Клаша, верно, приняла бы это за бред.

Из внешней темноты в стекло билась мохнатая бабочка, летела на синий ночничок над белой дверью палаты. Он слышал шорох ее бурых пушистых крылышек по стеклу. Вилен лежал и чувствовал, как медленно разворачивается кровать – ложное, подсказанное вестибуларными нарушениями, представление. Что-то всплывало из-за той серой стены.

Он сделал несколько движений – руки слушались все лучше. Бездумно вскинул худую кисть, как будто целясь из револьвера, указательный палец дернулся семь раз. В тот момент глаза Вилена видели совсем не синюю лампочку.

Холод, темнота, железнодорожный лязг. С черного неба капает. Где-то звон молотка по рельсу. Далекий прожектор обрисовывает на миг напряженные лица, кепки, подбитые ватой черные плечи клифтов. Хряск фомки, с рокотом откатывается дверь грузового вагона. Меловые пометки на крашеных бурых вагонных досках не разобрать. Пахнет мокрым железом и едким паровозным дымом, в горле першит. Кто-то молодой сплевывает рядом и говорит:

–Мануфактурка хороша. Ржавый уже дрожки подогнал, ждет у стрелки. Извозчика пришлось того… в распыл, фраерок чуть кипишь не поднял. Давай, духарики, навались! Понесли, понесли, залетные!

Тени подхватывают длинные тюки, вскидывают на спины, пропадают, возвращаются. Он – из видения – достает из кармана папиросную коробку «Герцеговины флор», прячет обратно, огонек тут ни к чему, виден за перегон.

Фигуры выносят последние отобранные тюки. Он прыгает в вагон, подхватывает пару таких под мышки, соскакивает. Следом бежит груженый молодой, в серой кепке-восьмиклинке, с усиками. Скрежещет мокрый гравий под его американскими тупоносыми сапогами.

Лай собаки. Свет – чертов свет! Крик издали «Стой, стой, падла! Стой, пальну!»

Тот, с усиками, бросает добычу, рвет из-за пазухи шикарного коричневого пиджака черный браунинг, вскидывает, стреляет в свет: ах, ах, отдается меж путями. И тут же ответный звонкий винтовочный, усатый подламывается в коленях и падает.

Тот, который уже или еще не Вилен, тоже бросает тюки. Сворачивает за темный ряд вагонов, кажется, оторвался. Ржавый и кодла уже сбрызнули, выстрелы глухой услышит. Надо рубить хвост и идти на Манькину малину.

Из-за крайней теплушки выпрыгивает мешковатый человек в фуражке, винтовка со штыком наперевес. Не-Вилен видит, как на бледном пятне его лица открывается черный рот. Не-Вилен плавным, змеиным движением выхватывает наган и стреляет, стреляет в серую шинель, метров с двух. Человек роняет винтовку и оседает.

Не-Вилен оглядывается, потом парой прыжков пересекает последний путь и пропадает в темноте. Хруст балластного гравия стих. А он бежит, бежит, с радостью свободы чувствуя под каучуковыми подошвами траву, ловит ртом мелкие капли. Полоса отчуждения позади, впереди огоньки пригородных домишек.

Ушел. И хабар взяли, хоть и не чисто. Зато не придется делиться с Граней. Граню жаль, словил маслину, но без него будет даже проще.

Вилен замигал и прижал ко лбу левую ладонь. Правая все еще поглаживала рукоятку несуществующего оружия.

Стукнула дверь и вошла Клаша. Наклонилась, держа в руке жестяную утку, над постелью. Вилен спросил, не глядя на нее:

– Вы ведь письма ждете?

– Да… сына, – она шире раскрыла добрые карие глаза, – только что-то…

– Сын здоров, – успокоил Вилен, думая о другом, – просто заработался. У них там на плотине прорыв был. Он о вас думает сейчас. А мне утку не надо, благодарствую.

И сам удивился, откуда появилась четкая картина: тугие белые струи бьют из-под камней. Сиделка ведь тоже знать не могла. Или дело в чьих-то мыслях о ней? В чьей-то любви и тревоге?

Клаша опасливо отступила и впервые сказала на «вы»:

– Вы поспите сейчас. А за Пашу я всегда волнуюсь, мать есть мать. Тридцать лет – а мне все дите.

И вышла, оглянувшись в дверях.

6

Он, конечно, не скрылся бы. Но всегда есть какой-то камешек, который первым подастся под ногой, первым предаст. А потом уже осыпается надежная с виду тропа, и путник, взмахнув руками, исчезает в пропасти. Пропасть уже ждала, уже взглянула на страницы медицинских бюллетеней для посвященных, где о его случае поместили обширную, тяжеловесную статью, наполовину лживую. У пропасти были свои каналы информации, верные «источники».

Пропасть вовсе не зла по природе. Просто – если ты упал туда, то останешься на дне навсегда. Пропасть, даже желай она того, тебя не выпустит, не выведет наверх, к солнцу. Если ты, конечно, останешься жив после падения, изломанный и потерявший все.

Но финальным аккордом стала муха. Обыкновенная муха. Толстая, иссиня-черная, надоедливая. Такие пролезут везде, вот и в его палате оказалась одна. Июль, и где-то за стеклами, за надоевшими белыми стенами гудела и шелестела жизнь, зеленая, голубая, черная, огненно-рыжая…

В тот день он впервые пошел без посторонней помощи. Насколько шагов под взглядом сиделки Клаши. Той самой, полнолицей, с которой Вилен говорил про девочку и которая теперь ему «выкала». Вторая, низенькая, худая, кривобокая Степанида, его не любила, заходила только, чтобы спросить о необходимом. А в коридоре как-то сказала Клаше, «глаз его недобрый, нелюдской какой-то». Та промолчала.

Глаз недобрый… «поймать» этим глазом муху было гораздо проще, чем ловить взгляд профессора. Муха не сопротивлялась, похоже, ей и соображения не хватило понять, что теперь ее полет направлен извне. Он «держал» взглядом крохотное существо. Казалось, конечно, только казалось, но слышал, как заунывно взбивают воздух целлофановые на вид крылышки, поскрипывают коленчатые лапки, когда трутся друг о друга в полете.

Он провел муху вокруг лепного потолочного бордюрчика, снизил, как телеуправляемый самолетик, потом обвел над своей кроватью, медленно, бережно поворачивая голову. Муха сделала несколько фигур пилотажа, мертвую петлю, штопор, восьмерку. Вилен протянул руку, и муха села ему на палец. Нет, она ничего не поняла. Сидела и терла передние лапы друг о друга, бессмысленно глядели полушария фасеточных глаз.

Он увлекся мухой, попытался понять, почувствовать ее. Где-то там, в ее тельце работал крохотный насос, качающий жизнь. Что, если пожелать прекратить его работу?

Вилен сосредоточился, взгляд стал острым, будто он скальпель занес над мушиными крылышками. Что внутри? Муха дернулась, завертела головой, но не улетела, только вскинулись и опали крылья.

И тут распахнула дверь подглядывавшая Степанида. Зрение у нее было хорошее, как ни жаль.

Муха сложила лапки и перестала жить. Свалилась с повлажневшей подушечки пальца.

Вилен обратил взгляд на сиделку, Степанида обмерла, вытаращила мелкие серые глазки. Вот уже хуже мухи, подумал Вилен. Докука. Нет, зачем вообще живет человечество? Мухами хоть лягушки питаются. И эта… ладно, ладно, забудь, выключи память, сотри картинку. Время смоет все, а я помогу.

Степанида прижала высохшую руку к плоской груди под белым халатом, медленно приходя в себя. Приходилось сосредоточить все внимание на ней, сердце изношено, не хватил бы товарищ Кондратий…

Вилен сказал вслух, это было его второй, главной ошибкой:

–Ничего не случилось. Ничего. Ничего. Поняла? Дура ж ты старая…

И только тогда понял, что в дверях стоит профессор: рот приоткрыт под седой щеткой усов, льдинки очков недоуменно блестят.

На следующий день в палату немного боком вошел круглолицый, наголо бритый мужчина лет сорока, из-под халата виднелись хорошие хромовые сапоги и бриджи цвета птичьего гуано. «Круглый», мысленно окрестил его Вилен. Он и правда, лучился – ясное солнышко, щурил маленькие темные глазки и морщил узковатые бледные губы. Вилен сразу почуял в посетителе нечто опасное, вовсе не оттого, что на врача тот не походил и пальцем. У врачей не бывает привычки, садясь на табуретку, придерживать иллюзорную шашку, даже у врачей военных.

–Николай Федорыч, – представился посетитель, и развел пухлыми руками, изображая виноватость: – Я к вам с разрешения Абрама Францевича. Знаете, мы уж давно за вами присматриваем, и, хе-хе, присматриваемся к вам. Все же после таких повреждений черепа – и выздороветь, яко мертвая царевна… помните что-то из прошлого?

На этот вопрос, заданный уже деловым, четким тоном, Вилен привычно солгал:

–Смутные картины какие-то. Имя и то профукал… но тут меня зовут Вилен, мне нравится. В честь Владимира Ильича.

–Хорошее имя. Хорошее. Без имени, знаете, в наше время как без справки о происхождении, хе-хе… когда выздоровеете, куда думаете идти? У нас в Эсэсэре работать надо, тунеядцам не подают.

– Не знаю… может, подскажете?

Он вроде бы даже посветлел лицом, на секунду ласковая маска спала, открыв настоящего, властного, очень уставшего и очень плохо спавшего человека. Но Вилен не поддался соблазну – не попытался проникнуть, «вдуматься», как про себя говорил, в собеседника. Не время. Этот почует, станется.

– А мы вам поможем. Нам ваши способности очень даже интересны. Так что – добро пожаловать во внутренние органы, хе-хе. Не волнуйтесь, как будете готовы, приедем за вами. Вы только подумайте хорошенько. Знаете, чин и оклад тоже на дороге не валяются. Двести рублей в месяц, служебное жилье, премия. А если не понравиться – так не держим.

«Врет» – подумал Вилен спокойно. И еще понял, что разумнее согласиться.

– А чем я у вас заниматься буду, во внутренних органах? Не пищеварением же?

Николай Федорыч расхохотался, искренне, хорошо, утер слезинку:

–Пока мы будем вас учить работать… сказать бы, с людьми. Ну а вы будете учиться. Как правду узнать, как сделать, чтобы человек вам поверил и проникся… разберетесь, в общем.

7

Вилен начал ходить без особого труда. Костыли понадобились только первые два раза. Зато теперь можно было забыть о проклятой утке и ее холодном прикосновении. Довольный, он постоянно мурлыкал навязавшийся из памяти мотивчик «Мальбрук в поход собрался, Бог весть когда вернется!» – других слов глупой песенки Вилен не вспомнил.

Через пару дней на него надели серую байковую пижаму, войлочные туфли, и Николай Федорыч провел пациента в маленький красный фургончик, сам сел в кабинку. Вилен успел заметить на борту белую надпись «Мясо». Да, в юморе жизни не откажешь. Абрам Францевич попрощался с ним за руку, всегда твердая теплая кисть его оказалась холодной и вялой. Судя по глазам, он веселого чекиста попросту боялся до потери пульса.

Фургончик зафырчал, затрясся, и покатил к новой жизни, подрагивая на брусчатке. Внутри обитый жестью, никаких мясных крюков или полок, зато пара мягких кожаных скамеек по бортам. Вилен дышал пыльным воздухом без малейшего запаха убоины и смотрел в маленькое квадратное окошко задней двери. Ручки изнутри не было. В рассветных розовых лучах уносились переулки, подворотни, чугунные перила какого-то моста, он не сумел понять какого. Бурая лохматая собачонка понеслась было с тявканьем вдогон – отстала. Фургончик заблеял клаксоном и свернул в пригород, судя по деревянным домикам с палисадничками.

Снаружи Вилен здания так и не разглядел, явно старой постройки, с невысоким крыльцом. Внутри в приемной все оказалось самым обыденным, на вид – небогатое советское учреждение. Потертые диванчики у серо-синих стен, тяжелый двухтумбовый стол с «Ундервудом» и лампой зеленого стекла на золоченой ноге. Старомодный, черный с латунью, телефонный аппарат. Желтоватый паркет, зацарапанный до матовости, портреты кого-то из вождей и извечно затхлый запах архива. Но за столом, правда, сидела секретарша редкостной красоты. На голубенькое шелковое платье спускалась толстенная рыжая коса, лицо тонкое, с нежным румянцем, глаза зеленые – не глаза, озера купальские.

Николай Федорыч подтолкнул Вилена к диванчику и заулыбался:

–Приветствую, Алена Самсоновна, с пламенным, как говорится. Вот, регистрируйте нашего птенца, и поведем его оперяться. Как муж, как наследник?

–Благодарствую, Никола Федорыч, – со слегка деревенским выговором ответила красавица, заполняя какие-то желтые справки, – у Гришеньки уже третий зубик, а Наум Филатыч скоро будет, просил вас подождать. Ну, минут десять от силы.

–Подожду, подожду, заодно на вас полюбуюсь, да, кстати, у меня к нему дело как раз про этого молодца. Орел, как раз такого под крыло к Науму.

– Как ваше полное имя? – спросила красавица Вилена. Он растерялся, но после секундного колебания сказал:

–Пишите – Вилен Владимирович Воскресенский. Три В. Так будет нормально. Как, Николай Федорыч, сойдет вашему ведомству?

–Сойдет, мой дорогой, вполне сойдет. Расписывайтесь, да я вас приодену и представлю вашему, сказать бы, наставнику и благодетелю, товарищу Науму.

В новенькой зеленой форме, правда, без петлиц, в кожаных ладных сапогах, Вилен заложил большие пальцы за рыжий ремень с двузубой пряжкой: место осталось – кулак просунь, в больнице он что-то не смог потолстеть. А что, живем? Посмотрим, что за орел это самый Наум Филатыч.

Раздались голоса за высокой коричневой дверью, и за Николаем Федорычем вошел человек–орел. Орлиного носа у него не имелось, и волос обычный, русый, коротко стриженный, а уж военного образца усы и гимнастерка, как на Вилене, только куда светлее и изношенней, вовсе гордости виду не добавляли. Зато со скуластого лица умно смотрели голубые небольшие глаза с выражением спокойной готовности. Колодка с маузером на ремне, командирский планшет через плечо.

Николай Федорыч продложал начатую фразу:

–Наум, дело твое, но уж больно примелькался твой драндулет. Даже несолидно – сколько там, десять лошадиный сил? А я тебе, клянусь, выделю Харлей или Индиан, красавчика, в смазке еще. Ты-то имеешь право, вне очереди, другой бы без колес оторвал.

–Благодарствую, Коля, но этот драндулет мне жизнь спасал и еще в коммунизм вывезет. Ладно, ты, знач, Вилен и есть? В ученики отдают, как раньше к сапожникам… вот и вчителем стану на старости лет. Ко мне можно на «ты», не журись, я не барич.

Вилен встретил его взгляд прямо и сказал:

– Раз отправляют, что ж… я не прочь. Только на кого учить будешь?

Наум усмехнулся без ехидства, протянул широкую ладонь и ответил:

–Бесогоном, друже Вилен, или, говоря академически, красным инквизитором. Не страшно?

–Нет. Когда будет страшно, я скажу.

Николай Федорыч хлопнул себя по животу и рассмеялся:

– Оба хороши, верю!

8

Наум повел его куда-то в глубины здания, по голубоватым коридорам с вытертым паркетом. Желтые голые лампочки свисали с нечистого сероватого потолка. Дом чекистов оказался вместительным, Вилен вряд ли нашел бы дорогу назад, но Наум шел впереди и вот, открыл филенчатую бурую дверь без таблички. Оглянулся, улыбнулся внезапно, полушепотом сказал:

– Тут тебя уже ждут. Не робей, не деникинцы. Покажешься кое-кому из наших… друзей. Сидай на пол, они так привыкли.

В пустой светлой комнате все сидели на полу, на чем-то вроде плоских засаленных подушек. Посередине стояла крохотная жестяная печурка – как раз под тусклый, исцарапанный жестяной чайник, трепетал неприкрытый огонек среди седых угольков. Рядом столик с чайными принадлежностями. Пили все из маленьких бурых плошечек, Наум налил пару таких же и одну протянул Вилену. В плошке был крепкий темно-зеленый чай со странным привкусом жира и трав. После пары глотков Вилен почувствовал себя почти сытым – а ведь в животе со времен жидкой кашки больничного завтрака изрядно посасывало.

–Тибетский, с маслом, – сказал Наум ему на ухо.

Вилен разглядел сидящих, подивился. Никто и слова пришельцам не сказал, и виду не подал. Раз пришли – значит, так надо. Резонный подход.

Справа от Вилена сидел совершенно лысый маленький азиат в желтой тоге, в голой смуглой руке держал чашечку, но не пил. Казалось, он дремлет. Разглядеть его взгляд в щелочках глаз Вилен не смог, как и определить возраст. Но не молод, вон, какие морщины на тощей шее. Монах буддийский?

Против азиата, слева – еще один инородец, тоже узкоглазый и смуглый, но совсем иного типа, грузный, с широким одутловатым лицом, выдубленным ледяным ветром. В расшитом цветным шелком буром халате на сером меху (и не изжарился ведь! Летом!), серой меховой шапочке с длинными вислыми наушниками, в обуви вроде кожаных сапожек – кажется, ичиги они зовутся. Как есть, шаман. Хотя может оказаться и шаманкой, с такой безвозрастной образиной и пола-то не угадать.

Дверь скрипнула, еще одна фигура вроде шамана села поодаль. Девушка, почти девочка. В почти таком же теплом одеянии, только без шапки, а ичиги красиво вышиты красной и синей нитью. Круглолицая, кожа лица смугловатая, но нежная, маленькие раскосые глаза и пухлые детские губы. Пара длинных черных кос спадают ниже пояска по груди. Хорошенькая, на взгляд Вилена, только росту совсем небольшого, ниже желтого монаха, но и на карлицу не похожа.

Девушка старалась быть невозмутимой, но вот – метнула взгляд на Вилена, Наум, похоже, был ей знаком. Взгляд вполне женский, любопытный, с оттенком кокетства. Вряд ли он мог ей понравится – нынешний, но все же Вилен улыбнулся, лучше заводить здесь друзей, чем врагов. Девушка-девочка заметила и отвернулась с неприступным видом – как-то знакомо вздернув курносый носик.

Монах так же без звука взял руку Вилена свободной рукой, поглядел линии ладони, покачал бритой головой, потом уставился Вилену в глаза. И тот явственно ощутил знакомое давление в череп изнутри, без боли, просто неприятное. Глаза виленовы закрылись сами, перед вечно открытым взглядом души развернулись цветные, живые сцены, но без звуков и запахов.

Грязноватая комната с линялыми голубыми обоями, нечищеный паркет, старорежимная резная мебель темного дерева, какие-то розочки и картинки по стенам. В дверном проеме тот, усатый, в светлой кепке и щегольском коричневом костюме-тройке – сияют лаковые штиблеты с белым верхом. Он смотрит вниз, красивое лицо презрительно. На полу трясется старуха в каком-то салопе с костяными пуговицами, простоволосая, седая и всклокоченная, босиком. Молодой шевелит губами, старуха отрицательно крутит головой на тонкой пергаментной шее. Он подходит и бьет старуху штиблетом в бок, та беззвучно кричит, слезы катятся из выцветших глазок. Показывает скрюченной лапой на секретер, мучителю по пояс, секретер древний, облезлый, с дурацкими резными амурчиками. Бледные губы карги шевелятся. Молодой идет и что-то делает там, подымает верхнюю крышку, горстью достает блестящие ожерелья, кулоны, кажется, еще золотые часы на цепочке. Оглядывается и кивает псевдо-Вилену, довольный.

В поле зрения появляется рука с добротной финкой, лезвие с пядь тускло блестит. Не-Вилен идет к старухе, та смотрит с ужасом, с губ капает слюна. Не-вилен берет ее за редкие волосы на макушке и отработанным движением чиркает по горлу. Отступает, старуха валится в прибывающую багровую лужу. Не-вилен вытирает ладонь после старухиной головы о пиджак.

Вилен вынырнул из видения, еще чувствуя сальность левой ладони, машинально вытер ее о бриджи. Почувствовал, как спина затекает от сидения на корточках. Гологоловый монах без слова встал и выплыл из комнаты, даже дверь не хлопнула.

Наум что-то сказал на гортанном языке второму узкоглазому, тот вытащил длинную, черную прямую трубку, закурил, держа ее у огонька печурки. Выпустил клуб голубого дыма, отчего запахло полынно-горько, не по табачному, и изволил проронить несколько слов. Девушка подошла, села на корточки, открыв шелковые синие шаровары, сложила маленькие ладошки лодочкой и склонила голову с прямым пробором в черноте волос. Шаман выдал еще несколько фраз, потом нахохлился и замер с трубкой во рту.

Наум обернулся и сказал, довольный:

–Лама тебя не примет пока, а вот Бельды стало интересно. Будет камлать потом про тебя, когда подумает. Говорит, ты вроде полуживой, потому духовидец. Хорошо еще, духи о тебе пока не знают. Но его внучка за тобой присмотрит, Айга ее звать. Она по-русски говорит немного. Айга, его Вилен зовут. Ви-лен.

Девушка подняла глазки и сказала замедленно, но вполне чисто, приятным, хрипловатым голосом:

– Я к тебе зайду потом, Вилен. Тебе надо беречься, духи разные, злые тоже придут. Я пока помогу, как умею, а дед у себя спросит, как тебе быть.

–Кого спросит? – Вилен не выдержал и вытянул измученные ноги, пусть это будет невежливо.

– У себя, в тех мирах. Он камлать будет, тебе надо прийти. Но не сегодня. Все, идите, дед занят.

–Пойдем, товарищ духовидец, – серьезно сказал Наум, – пора нам подхарчиться. Война-войной, знаешь ли…

В маленькой пустой столовой из квадратной дыры в стене Наум достал поднос с парой тарелок щей и парой – гречневой каши с мясом. Принес еще скибок черного хлеба на надколотой фарфоровой тарелочке, темную бутылку квасу, разлил по граненым, мутноватым стаканам. Столы с несвежими скатертями, венские стулья, в окошко виден угол какого-то лабаза и хмурое небо. Над окошком раздачи лозунг на линялой полосе кумача: «Хлеб – наше богатство, береги его!»

Ели неспешно, Наум попросту, ладонью обтер усы после щей, придвинул кашу и отхлебнул квасу, вкусного, холодного и пряного.

–Покажу, где пока жить будешь. Кое-что я о тебе слышал, но даже после Бельды не очень верю. Ты вот заставить меня сможешь? Попробуй, ну хоть чтобы я квасу выпил. Больно уж интерес гложет.

Вилен пожал плечами. Посмотрел в лицо товарища, представил, как тот берет бутылку, наклоняет над стаканом… в затылке ломило, но «вдумывание» пошло легче, чем раньше… Он словно стал на миг Наумом, ощутил урчание в животе, щекотку усов над губой, напряженную дрожь натруженных верховой ездой бедренных мышц… что там он слышал про мотоцикл? И тут же мелькнула жуткая серая рожа с клыками, горящий кол, потом Вилена словно вытолкнуло откуда-то горячим усилием.

Перед ним рука Наума с хрустом раздавила бутылку над стаканом. Бурый квас залил белую скатерть, впитался на глазах.

– Ты чего? – спросил Вилен.

–Врешь, не возьмешь! – Наум посасывал покорябанную ладонь, сам став похожим на упыря. – А ты ничего, за меня круто взялся. Я такого и не упомню.

– Ты меня отбросил, – сказал Вилен, – и еще про каких-то клыкастых мертвяков подумал.

–Тьфу на тебя! – Наум выпил из стакана то, что там осталось, – нашел чего на свет вытащить, чертушка. Сам пью, видишь? Не твоим волховством. Слаб ты супротив меня.

– А ты уверен, – сказал Вилен с удовольствием, – что это не я тебе постгипнотически внушил? – Наум поперхнулся, – Кстати, начальник, у тебя запястье поцарапано, а там пястные вены дальше идут. Дай платок, забинтую.

Забинтованный Наум привел его в маленькую комнатку на втором этаже – окно с наружной решеткой, беленые стены, койка под солдатским серым одеялом, стул и тумбочка.

– Вот твоя обитель, – сортир и душ дальше по коридору, отбой когда тебе удобно, подъем когда позовут. Райские условия. Конечно, потом найдем другое место, но пока ты нужен здесь. Завтра начнем опыты, буду тебя учить… ну и у тебя учиться, – признал Наум. И закончил: – А еще бороться, стрелять и все прочее. А то как тебя на операции выпускать, греха не оберешься…а выпускать придется. Да, никто тут обыскивать ничего не будет. Тетрадку тебе принесу, записывать для науки дневник каждый вечер, вот тебе первое задание. Бывай, мне пора по делам.

Оставшись один, Вилен подошел к окну. Что-то знакомо-тоскливое было в частой крепкой решетке, будто бы он уже видел вот такую же, и волю снаружи. Из воли, впрочем, там открывались задворки, заросшие акацией, завершенные высокой кирпичной стеной. За стеной видны только верхушки деревьев. Под самым окном догнивал остов какой-то коляски.

Тихий стук у двери. Не похоже на Наума. Вилен сказал:

–Милости прошу! – хотел раздражиться, но узнал гостью и невольно улыбнулся. Айга, все в той же одежде, маленькая и строгая. Впорхнула легко, будто полярный воробей, пуночка, что ли.

Айга прошла, хозяйски огляделась и достала из-за пазухи мешочек вроде кисета. Развязали красный шнурок, щепотью стала доставать какую-то пыль и рассеивать в воздухе, рисуя сложные фигуры. Вилен закашлялся. Девушка рассеяла последнюю щепоть и сказала, убирая кисет:

–Теперь муг… духам сюда ходу нет. Не бойся. Дед говорит, ты странный, полоумный. Половина ума, половина души, и в чужом теле. Как оми ты. Тело нехорошее.

–Больное? – Вилен присел на табурет.

–Нет, оно… нехорошее. Его темные духи знают, тебе покоя не дадут. Но ты сам не весь в этом мире, тебе и верхний, и нижний могут открываться, а как глубоко, дед не знает. Покамлает, позовет своего бочо, а может, и аями отзовется. Когда человек не шаман, ему видеть миры плохо, он помереть может. – Она подошла и положила прохладные пальчики ему на лоб, как больному, – а то и душу сэкка уведет, он любит красть души, потом даже мой дед не вызволит, разве аями поможет. Ты деда послушай. Шаманом тебе уже не стать. А дед – знает.

– Ты сама шаманка? – Вилен не очень понял ее, но уяснил – дела его неважные.

–Нет, – она была не больно-то выше его, сидящего. Пальцем начертила несколько знаков у него на лбу, натруженной ладошкой коснулась небритой щеки, не боясь уколоться, – я не шаманка. Вряд ли буду, дедовы духи меня не слушаются. А мой сын может стать шаманом, дед говорил, за два поколения кровь силу набирает. У тебя в роду не было духовидящих?

– Я и себя-то не помню, откуда мне знать!

– Кое-что вспомнишь. Дед тебя долго учить не будет, занят он, а я попробую немного. Но ты слушайся, если что увидишь или услышишь непонятное, запоминай и не бойся. Бельды покажет тебя своим духам, попросит за тобой присмотреть. А пока если кто чужой заговорит с тобой –не отвечай и не пугайся.

Она вздохнула и матерински погладила его макушку:

–Глуп ты, не готов. Тут спи спокойно, никого не будет. Пойду я.

И ушла, не стукнув дверью.

А через полчаса зашел Наум и позвал его «набить руку». Сказал, что Николая Федорыча убедил дать изволение, хотя и рановато, по совести-то.

9

В купеческом подвале, под низкими кирпичными сводами, разместился небольшой тир. По стенам висели плакаты со схемами оружия. Перед огневым рубежом они зашли в маленькую каморку с высокими металлическими шкафами защитного цвета по стенам, неструганным столом и маленьким бородатым старичком в пенсне и сереньком костюмчике, совершенно мирного, штатского, даже штафирочного вида. Наум сгреб со стола пригоршню патронов и о чем-то долго говорил с ним, понизив голос, потом старичок глянул на Вилена сквозь круглые стеклышки. Голубые невинные глазки не имели и капли пронзительности глаз Абрама Францевича, розовое личико напоминало состаренного злым колдовством младенца. Неожиданно звучным баритоном старичок сказал:

–Бернард Карлович, очень приятно, Вилен Владимирович, очень. Знаете, коллега ваш просил что-то эффективное и не слишком большое, под распространенный патрон. Я дам вам «парабеллум»! Распишитесь вот здесь и здесь, за патроны отдельно. Наум Филатыч вас поучит, он у нас отменный стрелок, даже Николая Федорыча обошел.

– Да ладно, три очка всего! – фыркнул слегка смущенный Наум.

–Не смущайтесь, мон ами, если поначалу все уйдет в молоко, патронами обеспечим. В нашем ведомстве, знаете, стрелять надо умеючи, жизнь сурова.

Вилен расписался, старичок достал тяжелую связку ключей, открыл один из шкафов и выложил пистолет с сильно скошенной рукояткой, рядом мягкую коричневую кобуру и запасной магазин, добавил желтую коробочку патронов.

Вилен взял в руки оружие – вороненое, с голым стволом и удобной, обделанной в дерево рукоятью.

Почти без его сознательного участия пальцы нащупали кнопку защелки магазина возле спускового крючка, выдернули магазин, подали ствол немного назад и повернули флажок замыкателя вниз… Он не стал дальше разбирать пистолет, только поглядел, хорошо ли обработан металл, и в пару приемов собрал снова. Точным движением ногтя вскрыл коробочку, набил магазин восемью бурыми тупорылыми патронами и вогнал в рукоять. Пальцами за рифленые шайбы мотыля: затвор назад – клацанье, флажок предохранителя вниз – щелчок.

–Готов, – сказал Вилен, вешая кобуру на ремень. Старичок хмыкнул и развел руками.

–Ага, – произнес Наум не без сомнения, – говоришь, не помнишь ничего о себе? А вот руки, похоже, помнят.

В тире Наум выбил девять десяток из десяти выстрелов, Вилен попал в черный кружок трижды. Кажется, это чуть успокоило Наумовы подозрения. Вилен не стал говорить, что пять раз промахнулся специально.

Спал он крепко и снов не помнил. Новая жизнь и новые знакомые Вилену понравились куда больше больницы.

10

Комната выходила на солнечную сторону, первые лучи пробудили Вилена, и поначалу он не понял, где лежит, что за койка. Ах, да. Надо бы хоть плакат какой на белую стену повесить, чтоб не было как в палате. Наум постучал минут через пять и кликнул его на завтрак – в той же столовой, только каша пшенная, но животного масла не пожалели.

После завтрака Наум задал единственный странный вопрос:

–Вилен, ты собак любишь?

–Н-не знаю… вроде бы не очень.

–Тогда еще проще. Пошли со мной.

Вилен понял Наума, когда вошел в небольшую залу – с парой зарешеченных окон, столом и стулом. По всему остальному пространству бродили собаки, с десяток. Обыкновенные дворняжки, выловленные с улиц, разномастные, разнорослые, разве что на спине у каждой привязана белая попонка с крупным черным номером. Собаки что-то добывали из мисок, расставленных на полу, чесались, ловили блох, просто лежали в дреме. Кто их знал, о чем думали. Появление людей их не развлекло – поднялось только несколько ушей, несколько черных носов направились на гостей.

Стол, застеленный испятнанной зеленой бумагой, на нем школьная синяя чернильница-невыливайка с ручкой, стопа бумаг и блестящий секундомер.

Наум подал товарищу бумагу и сказал:

–Садись, читай, посмотрим, какой из тебя гипнотизер. Дурова ты навряд ли затмишь… я-то видел его трюки.

Вилен прочел отдающий канцелярией текст. Все понятно.

Наум взял секундомер и сказал:

– Ну, благословясь, начали! Пускаю!

«Ваша задача в течение … минут: внушить подопытным животным (собакам Canis lupus familiaris б/породы) нижеследующие переживания:

1. Страх

Интересно, что первым пунктом они поставили страх. Черно-белый кобелек с забавной мохнатой мордочкой. Чего ты боишься?

Из глубин памяти Вилена пришло, пригрохотало красное чудовище, громадное, тяжелое, несущее боль и смерть, оно надвигается, сбивает с лап и разрывает плоть, хруст костей, последний вопль, горло захлебывается волной крови с металлическим вкусом…

Кобелек завизжал, метнулся туда, сюда, распугивая сородичей, потом бросился к двери и принялся рвать филенки когтями, издавая даже не вой, что-то вроде рыдания: оу, ау, ай-яй!

Адреналин в его крови отдавал пряным запахом, хотя и не запахом вовсе, а как бы назвать… слово не находилось.

Вилен отвел взгляд, песик опустился на пол без сознания.

Наум тихо выругался безбожно и сказал:

–Десять секунд. Давай валяй дальше, чертушка.

Удовольствие

Рыжая сучка-лисичка с острыми ушками, хвост бубликом. Вилен довольно легко «поймал» ее разум, неглубокий, практичный ум уроженки улицы. Еще не испытавшей жути побоев или тоски людского предательства.

Сучка уставилась ему в глаза добрыми золотистыми глазами. Попробуем дать тебе кость… ощущения от кости, вкусной, сахарной, необглоданной кости с мозгом внутри. Вкус сырой кости Вилену представить не получалось, ладно, пусть будет вареная из щей.

Собачка забила хвостом, открыла пасть, и на паркетины пола капнула слюна. Хорошо, в костяной корзинке черепа маленький мозг сильнее пульсирует, где-то там заработали вкусовые участочки, обманутые рецепторы во рту опутывают ее сознание паутинкой сытости.

Собачка улеглась и зажмурилась, облизываясь.

Ярость

Довольно крупный, гладкий, брыластый черныш с коротким хвостом, немного похожий на мастиффа.

Перед тобой враг – тот, кто жаждет, из шкуры вывернется тебя убить. Ты ненавидишь его тяжкой, душной ненавистью хищника. Ты целишься ему в горло, обнажаешь оружие – клыки, пружинами вздуваются мышцы на шее под шкурой. Убей его, убей, убей, убей, вырви глотку!

Мордаш, блестя безумными глазами, оскалился, взрыкнул, прижимая полустоячие уши. Крутнулся на месте. С визгом от него отскочила невинная пегая собачонка, скуля, принялась зализывать кровящее плечо.

Взгляд мордаша сквозь красную пелену искал врага. И нашел.

Пес рванулся к людям, задние лапы в каком-то вязком, замедленном времени оттолкнули черное тело, хлопья слюны сорвались с клыков. Мордаш целил в горло стоящего – Наума.

Гром выстрела, кислая пороховая гарь. Бешеный пес головой с разлету треснулся о край столешницы, рухнул кучей черной плоти.

Вилен сжимал удобно скошенную, округлую рукоять парабеллума и с некоторым удивлением смотрел на еще дымящийся ствол.

Наум успел только кинуть руку на кобуру. Теперь он провел ладонью по горлу, словно стирая предчувствие собачьих клыков, сказал глухо:

–Молодец. Спасибо. Вовремя я тебе этот шпалер устроил. Кто же ты в прошлой жизни был, Иван-родства-не-помнящий? Ладно, продолжаем.

Кобуру все же открыл. Вилен положил парабеллум на стол.

–Потом почистить не забудь, или ржа появится – сказал Наум, глядя на сработавший секундомер.

12. Умертвить животное.

Вилен поморщился, выискивая взглядом обреченного. Крупный, тонкомордый, бело-рыжий лохмач со слезящимися глазами, на вид неублюдок какой-нибудь барской борзой.

Взгляд… что-то вроде жалости ощутил Вилен, когда поймал разум старого пса. Тени, размытые картинки… боль в разбитых лапах, побои дворников, ненавистный запах смерти – от живодеров в брезентовых робах, с масляными глазами: утю, ути, собачка! Желтая сука и щенки, один рыже-белый, потом – их трупики у человечьих сапог, рыже-белый отдельно, пытался уползти, видимо. Страх, боль, холод, боль, голод, страх…

Вилен вытянул руку, пошевелил пальцами, изношенное сердце дрогнуло как будто в ладони, и он осторожно сжал кулак, гася эту пульсацию.

Лежащий пес взглянул ему в лицо, запоминая, потом отвисшие губы его дрогнули, словно улыбнуться хотел на прощание. Глаза остекленели, и благородно очерченная голова легла на худые лапы.

Уходи с миром.

Все.

Наум, нависший над столом, опустил секундомер. Что-то записал в бумагах и спросил:

– А человека вот так вот – не труханешь?

–Человека проще, – думая о своем, сказал Вилен. – Его не будет жалко.

11

Тир, обед, боксирование в маленьком полутемном зале, после душа появился Николай Федорыч, о чем-то перемолвился с Наумом, тот пожал плечами. Он и Вилен пошли на выход. За скрипучей тяжелой дверью у крылечка ждала машина: давешний багряный фургончик. Отправились в сопровождении еще одного молодого чекиста, с круглым голубоглазым лицом, в необмятой фуражке с малиновым пехотным околышем.

Фургончик трясся довольно долго, пофыркивал, скрипели рессоры. В окошечке мелькали золотистые вечерние облака, вот заплескала вода неподалеку. Запахло тинистой сыростью, но скоро запах сменился каким-то казенным, махорочно-потным духом…

Остановились, короткий говор снаружи, дернулись со скрежетом изношенных шестерен коробки, проехали еще. Дверцы открылись на мрачный дворик, обнесенный рыжей кирпичной стеной. Что-то мучительно знакомое, давнее почувствовал Вилен в этом месте… вон колоколенка маленькой церкви, золоченая луковка без креста, вон какая-то труба… Да что это, откуда эта смесь страха, злобы и облегчения, возвращения в мрачный, но все же свой дом?

Наум тронул его за плечо:

–Что, неуютно? Это, брат, не дворец политпросвета, а Кресты! Не менжуйся, мы тут по делу.

И название сразу же выдавило в память: лязг решеток, говор в низкой сводчатой камере: «а на хате фраерок новый, с воли греют», лай конвойной овчарки, чей-то размеренный голос, тянущий: «паа-строиться!.. Что это было, когда?

Над высоким кирпичным крыльцом добрые руки тюремщиков растянули алый транспарант:

«Под знаменем Маркса, Энгельса, Ленина мы придем к победе коммунизма!»

Особенно подходила фраза тем, кто сидел за толстыми стенами, выглядывая через решетки. Видимо, они и должны были прийти…

Лязгнули тяжелые двери, обитые металлом, стражник у входа взял под козырек. Они прошли пустыми коридорами мимо серых дверей с окошечками посередине, бесконечный ряд узилищ, Тоска от белых стен и лампочек, забранных в решетчатые колпаки – лампочки отбывали свое пожизненное заключение.

У одной из дверей поставили табурет. Вилен сел, жестом попросил не открывать волчок.

Наум сказал:

–Товарищи из следственного очень просили проверить этих. Там, по всему, сидят из одной банды, их пять человек. По отдельности уже допросили, но можно еще вывести.

– Я попробую пока так. – Сказал Вилен и закрыл глаза.

Если говорят, будто каждый человек – вселенная, то в этих пяти вселенных тьма имела куда больше власти, чем свет. Еда, игра, выпивка, подспудное, неотвязное желание женщины, кто-то из них солено опасался старого карточного долга, кто-то глупо, отчаянно мечтал о побеге. Очень мало светлых, солнечных воспоминаний. Немудрено – большую часть жизни они провели в сумраке тюремных стен. Самый цвет каторги.

Последние воспоминания о воле. У Вилена заныл затылок, потом боль словно влилась в глазницы… так надолго его не хватит.

Картина выглядела необычно, только с большим усилием Вилен понял, что видит одно действо как бы с разных сторон, из глаз его актеров. Иногда «фокус» перескакивал туда-сюда, иногда изображение двоилось и искажалось… такое он не мог бы передать словами.

Полутемное помещение, одна лампочка слабо пробивает тьму над широкими, обитыми жестью воротами, но невесть как чувствуется, что там, в темноте, оно уходит все дальше.

Под лампочкой дедок в картузе и рыжем пальто, из-под длинного подола торчат разношенные сапоги. Дед, сутулясь, сидит на грубо сколоченной лавочке, рядом прислонена древняя длинноствольная берданка.

В тени у ворот сгущается еще одна тень, лампочка на секунду выхватывает отблеск стали – поздно, нож летит. Сторож валится у скамьи, хрипит и корябает руками шею. Оттуда, из-под редкой нечистой бороды, торчит деревянная ручка короткой прямой финки.

Пятеро появляются от входа, один подходит к умирающему старику, наклоняется, выдергивает нож и тут же отступает. Вытирает лезвие о рукав пальто убитого. Картуз сторожа мокнет в темной луже, ее развозят по каменному полу сапогами выносящие какие-то ящики, свертки, тюки. Быстро, четко, бесшумно – люди заняты знакомым делом.

От входа в желтый световой круг вступает еще один, Вилен где-то его видел. Высокий, худощавый, светловолосый, с непокрытой головой, тоже в темном, как и все. Только на клифт свешивается зеленый шелковый шарф, а вместо сапог – хорошие желтые американские ботинки на каучуке.

Уже выплывая из видения, Вилен понял, откуда помнит это смурное, резкое лицо со складками у поджатых губ. Он видел его в зеркале в уборной сегодня.

Вилен рассказал молодому цыгановатому следователю все, кроме последнего явления. Тот, кажется, не очень поверил, но признал: магазинный склад в Охте вскрыли именно так, третьего дня.

Следователь слегка растерянно попрощался с ним и с Наумом, они отправились по коридорам на выход – Вилен с нескрываемым облегчением.

Вот тогда он увидел, как из беленой стены выходит тощий узкоплечий юноша в круглых очках и каком-то буром лапсердаке поверх мешковатых брюк. На шее грязный скрученный белый шарф. Босой. Именно это бросилось Вилену в глаза. И только потом он понял – про стену. Призрак взглянул в его лицо и Вилен уверился – они видят друг друга. Наум только скрылся за поворотом коридора.

Юноша тихо и гнусаво пропел:

С не-ежной улыбкой

В стр-расти клянутся,

Плачут, смеются,

Нам изменяя.

И сказал, словно на сцене, протягивая руку:

–Милостивый государь, помогите погибшему от несчастной любви! Она была актрисою, изменяла, как дышала. Топор ей, петля мне. Все справедливо. Она не мучилась, я бил точно. Видите меня? Ведь слышите?

Вилен вспомнил маленькую северянку и придержал язык. Пройти рядом с покойником, не глядя на его ищущие длинные руки, было трудно. Белые пальцы коснулись его рукава, сжались. И ничего не случилось. Мертвый убийца остался позади, вяло бормотал, как больно режет шею жгут из простыни, привязанный на решетке…

Фургончик уже ждал. Серые облака затянули небо, накрапывало. Вилен впервые подумал о новом жилище: домой бы скорее.

12

Вечер еще не закончился для него. Пришла Айга, отворила дверь хозяйски, без стука, позвала к деду. Сказала «сегодня камлает, тебе сказал прийти».

Вилену, как ни странно, вовсе не казалось обидным или неудобным подчиняться этой маленькой дикарке. Наверное, потому что она смотрела на него с искренней симпатией и говорила по-доброму, хоть и чуточку, в самой глубине фраз, насмешливо. Ее слегка неправильный, старательный выговор тоже ему нравился. Ведь она старалась говорить хорошо ради его понимания.

После ужина Айга отвела его в ту же комнату без мебели, с жарко растопленной печуркой. Вилен спросил ее, почему не под открытым небом?

–Духам стены не мешают, а чужих глаз они не любят – отвечала она.

Наум, Айга, Вилен и старый шаман: в шапочке с черно-белыми перьями словно рожки, над ушами, с большим бубном и колотушкой. На его малахае висело подобие прямоугольного нагрудника, вышитого красной, синей, белой шерстью: узоры и фигурки животных.

Кожа бубна, натянутая на упругий овальный каркас, блестела, смазанная маслом, на ее желтоватом фоне бежали от какой-то птицы темные стилизованные фигурки. Колотушка, обтянутая белым песцовым мехом, пока только слегка щекотала прогретую плоскость бубна, с ее ручки тоже свисали черно-белые перышки.

Бельды пробежал пальцами по бубну, инструмент – душа шамана, зарокотал, словно говорил далекий зимний гром.

Бельды не то закричал, не то застонал на одной пронзительной ноте, и печурка испустила неожиданно густые белые клубы дыма: шаман не подбрасывал туда ничего, Вилен бы заметил. Удары посыпались часто-часто, шаман затянул ноющий напев.

В его ладонь вцепились пальчики Айги:

– Ты сейчас увидишь. К нему с того света будут собираться неспокойные, они чуют, когда кто-то откидывает полог между мирами. Молчи, а то помешаешь деду.

И Вилен увидел.

Из стен появились почти бесцветные фигуры, но с каждым ударом бубна они наливались красками, да и лица уже не казались бледными отпечатками фотографий.

Прошел, глядя куда-то вверх, юноша в юнкерской шинели – на груди бурые дырки. Темноволосая женщина средних лет в старомодном черном платье в пол, с белым лицом и синеватыми губами. И еще, и еще… совсем как живые и искалеченные до неузнаваемости…кажется, среди них мелькнул заросший мужик в голубой рубахе в цветочек, с расплющенной половиной головы, уж не Распутин ли… Вилен зажмурился, но не смотреть было еще хуже. Гром бубна раздавался в ритме сердца.

А потом призраки растаяли, и перед Виленом открылась прямоугольная завеса, словно полог отдернулся прямо в воздухе. Кто-то сжал его руку, и слух поймал обрывок фразы:

–Жди, не ходи, дед не велит!

Но с легким толчком он поднялся кверху и от потолка увидел себя, завалившегося на бок, рядом были другие, они беспокоились, маленькая девушка в странной одежде терла щеки его тела. Вилена беззвучно дернуло и повлекло сквозь воздушный разрыв.

Там было бело и довольно холодно. Но холод не проникал к телу, чуть покусывал лицо и руки. Вилен стоял посреди снежной равнины, под облачным небом, и где-то впереди зубчатой стеной темнел лес. Вместо военной формы неведомая сила облачила Вилена в бурую меховую одежду вроде якутской, широкую куртку-парку мехом наружу, с капюшоном, и подобные штаны, на ногах серые унты с красными кисточками у голенищ. А под одеждой, кажется, ничего. Зато рука сживала копье с тяжелым, почти метровым ножевидным наконечником: пальму.

Безветрие, и слабый морозец, но все же стоя, он застывал понемногу, поэтому Вилен положил копье на плечо и зашагал к лесу. Тяжелое, грубоватой ковки оружие на рукояти темного дерева, отполированного многими руками, удобная, хоть и пахнущая дымом одежда… реальность какого мира и какого времени? Вилен вдохнул, выдохнул, и твердо решил не паниковать, не истерить, даже если шаман неведомой чертовщиной перенес его на Таймыр. А все же хорошо, если бы все это оказалось бредом. Лишь бы не предсмертным.

Что-то все же было неправильное в этом месте, то ли слишком неподвижный воздух, то ли слишком уж тонкий для зимы слой снега. И еще – вместо травы или веток унты, продавливая снег, находили гладкую землю. Вилен нагнулся: так и есть, ровная плотная темная почва, на которой, похоже, вообще никогда и ничто не росло.

Сначала он ощутил взгляд. Как прицел, наведенный точно между лопаток. Потом глаз различил темные точки позади, они словно притягиваясь к нему, двигались…. Да, точно, двигались. На белой пелене точки выросли – вот размером с мух, как та, что он убил мыслью (вспомнится же не к месту!).

Их пять. Вот словно крысы, но то не крысы, только серые шкуры немного похожи. Вилен записал бы их в волков, да только у волков не бывает таких круглых голов. Как там называлось такое чудище? Ман… мантикора! Нет, все же больше волки, но здоровые и круглоголовые… и хвосты слишком длинные. Твари, вымершие на Земле?

Вой полоснул по рассудку, но не потому, что выли волки. Вилен не испугался бы пятерки волков, пусть и здоровенных, имея в руках такое оружие. Вой складывался в разумные слова, тоскливую мольбу о чем-то… о живой крови, об его жизни?

Вместо холода Вилен ощутил, как проступает пот под мышками и на лбу, в животе что-то противно заскреблось. «Не смей» – сказал он себе, «ты уже раз помер, хватит. А их всего пять».

До леса не дойти. Да и что лес?

Он разглядел зверей, когда те подошли на сотню шагов. Вилен опустил пальму, перехватив ее обеими руками. Он сам почти стал зверем, мышцы напряглись, по хребту побежали струйки пота, в висках забилась горячая тяжелая кровь, и рот сам собой явил кривой оскал. «Сэкка!» ­ – всплыло в его памяти, наверное, это их называла Айга, сэкка. Жаль, наверное, ей уже не рассказать.

Нет, не мантикора. Ее северные родичи, или что там еще, плод какого гнусного кровосмешения. В холке – с очень крупную овчарку. Почти волчьи тела, одетые в пышный серый мех, пушистые хвосты… и отвратно человечьи головы на толстых шеях. Всклокоченные седые космы, вывернутые ноздри, маленькие желтые глаза, сильно косящие. А меж толстых серых губ торчат убедительные клыки. Не для добывания ягеля, которого тут нет.

Лучше бы волки, подумал Вилен. Родные, земные, серые волки. Эти обошли полукругом, беззвучно, глядя разумно, без злобы, но и совершенно без теплоты. В стоячем воздухе человек слабо ощутил острый, перечный какой-то запах, и не звериный даже…

Прыжок зверя – Вилен не сумел поймать его на копье, но и тот, избегая лезвия, извернулся и откатился в снег. Тяжелая туша ударила так, что древко едва не вылетело из рук. Теперь они кружили подальше, бурчали что-то низкими голосами.

Тот, прыгучий, подошел ближе, готовый отпрянуть от замаха. Проворчал вроде «бу-ру-муру». Вилен качнул копьем и сказал: «пошел в ж…, скотина!» Скотина отрицательно помотала башкой. Понимает? И как, легче, что эти людоеды так хорошо соображают? Вилен отступил, потом еще, медленно поворачиваясь, описывая копьем круг. Напади разом – завалили бы, но и длинное холодное лезвие пальмы получить в живот никому из них не хотелось. Они могли подождать.

Откуда-то сверху захлопали крылья, и крупная черная птица спикировала перед ним. Ворон – раскинул крылья, заорал гундосо, зло. Звери попятились, потом попробовали возражать рокочущими возгласами, но ворон переорал их. Звери… нет, не совсем звери, выстроились цепочкой и пошли прочь. Последним шел прыгун, оглянулся, в улыбке показал клыки, корча издевательскую рожу. С его ликом это было нетрудно.

В чем дело?

Вилен неуклюже прижал толстый меховой рукав к груди, поклонился и сказал:

–Спасибо, птица вещая.

Можно было поклясться, глазки птицы блеснули насмешливо. Ворон покружился на месте, полуразвернув крылья, потом отчетливо сказал:

–Д-ррак! Крровь!

Вилен совсем растерялся. Ярость прошла, стали мерзнуть пальцы и кончик носа. Ворон несколько раз кивнул клювом и произнес:

–Зрри! Жерртвуй кррови!

Потом…клюнул себя в лапу. Так, что кровь запятнала снег. Взлетел и исчез прямо на глазах человека. Был – и не стало.

Вилен вздохнул, поставил пальму древком в снег. Поглядел на руки и осторожно провел ладонью левой по лезвию, стараясь не задеть пальцы. Защипало, в рукав потекло теплое. Вилен опустил ладонь и стряхнул красные капли на белизну.

И понял: получилось. Он проваливался в белесый туман, вот по колени… по пояс… в глазах стало темно.

А во рту появился вкус травяного взвара, противно-горьковатый. И маленькая смуглая рука легла ему на горячий лоб.

– Ох, вернулся, дурак набитой, – сказала Айга, сидящая у кровати в его комнатке, – дед будет тебя сильно ругать. Разве можно так, к духам, будто к соседу на попойку? Хорошо, аями был этот раз добрый, деду сказал, помогу, очень твой дурак странный. Не видел он такого, чтобы к духам полез руси, да еще без ума совсем. Лежи, сейчас уснешь. А я пойду, твоему начальнику скажу, очень волнуется.

Она вышла. Проваливаясь в неодолимый сон, не иначе как вызванный питьем, Вилен успел сжать левую, ноющую руку. Пальцы нащупали на ладони тонкий шрам, совсем свежий, но уже закрывшийся.

Охота на крупного зверя

1927

1

На лацкан суконной черной куртки железнодорожника Вилен привинтил значок Общества Красного креста – с обратной стороны вместо «гайки» крепился служебный значок ленинградского УГРО, металлический кругляшок с нечитабельной аббревиатурой и недремлющим глазом. Значки ему дал Наум, сам нацепивший такие же на свой щегольский рыжий реглан английского образца.

И еще кое-что вручил ему шеф перед выходом на ленинградские улицы в эту ночь. Маленький крестик белого металла на шнурке.

– Знаешь, друже, – сказал Наум, – я поповство на дух не люблю, хоть и среди попов люди стоящие попадались. А крестик – против нихпомогает, сам убедился. Не знаю я, почему, но раз помогает, лучше носи. Не убудет.

–Ладно, – сказал Вилен, надевая крестик, коснулся пальцами: в памяти всплыло женское увядшее лицо, родное, когда-то красивое, добрые руки, венчальные свечи на полочке у иконы Донской Богоматери… на божничке. Но холодной влажной тенью смыло эти воспоминания, а вместо них явилась старуха с перерезанным горлом. Вилен прогнал гадкий образ.

–Филатыч, позволь ты мне одному идти, – снова сказал он, – у тебя жена, сын, а я что… бобыль безродный.

– А на меня потом Айга волков напустит да ворон, и Аленка моя не защитит, где ей с шаманкой бодаться, – отшутился Наум Заревой, щелкая предохранителем маузера и убирая неуклюжий длинностволый пистолет под полу.

В пистолетах – патроны с серебряными пулями, спецзаказ Гознака.

Тому, кого они ищут, это не придется по нраву.

В жизни трагедия перемешивается с анекдотом. Вот и теперь – пять растерзанных трупов на ленинградских улицах и шестой, оставшийся в живых, тот, кто смог рассказать хоть что-то об убийце – благодаря кофейнику. Обыкновенному кофейнику из низкопробного серебра. И уж точно не из «царского любимого сервиза», как заявил бесстыжий аукционщик.

Аристарх Иванович Постышев, скромный счетовод, холостяк сорока трех лет, отдал за этот пузатый сосуд из дрянного серебра пять рублей из накопленных денег. Знал бы он, что эта замусоленная синенькая пятерка, с почти неразличимой головой рабочего в кепке, станет ценой его жизни.

Задержавшись в гостях у приятеля – театрального билетера, Аристарх Иванович последний трамвай упустил, и теперь в октябрьской ночи шагал до своей квартирки на Аптекарском. Он миновал Троицкий мост. Увы, место, где пару лет назад так нелепо погиб студент, ничем и никак не было отмечено, ибо мемориальные доски госпожа История приберегает для более известных, хоть и не всегда более достойных личностей.

Кофейник счетовод прижимал ко впалой груди. Обертка из газет совсем разошлась, и предательски, словно для ночных мазуриков, поблескивал серебряный длинный носик. Сырой, уже заметно холодающий воздух заставлял Аристарха Иваныча опасаться еще и приступа радикулита.

Ровно в два часа ночи он пересек проспект Либкнехта.

Сверни с освещенного проспекта в проулки: темен и страшен осенний Ленинград ночью, особенно в октябре, месяце перелома и своего крушения перед возрождением в новом мире, с новым именем. Воды многие в трещинах его каналов отблескивают, словно сталь штыков, и черные здания проступают на сереющем уже небе, как многоэтажные гробницы. Изредка мелькнет огонек в окошке: измученный труженик или безумный полуночник.

Маленький, кругленький счетовод в круглых очках, с круглой плешкой в редких русых волосах, Аристарх колобком катился по темной мостовой, прижимая проклятый кофейник к груди. Теперь покупка уже не казалась ему столь удачным вложением, сосуд норовил выскользнуть из рук и укатиться в подвальное окошко или решетку дождеслива.

Дождь, впрочем, уже прошел на закате. Теперь сыростью и тиной несло от сточных решеток, и за так и не расступившимися тучами скрылись звезды, только полная без одной дольки луна смутно маячила над поруганной бывшей столицей.

Счетоводу было зябко, бурая полушерстяная гимнастерка плохо согревала, у ботинка, кажется, подалась подгнившая подметка, брюки протерлись в самом неудачном месте от сидения на жестком стуле. Жизнь ему не улыбалась, жизнь его обижала, но все же каким страхом за эту жизнь наполнилось его бедное ишемическое сердце, когда он услышал цокот в тени переулка. Цокот не подковок сапог, не копыт, цокот, который могли издавать только невозможные, немыслимые здесь – когти крупного зверя.

Клац, клац, клац-клац-клац…целеустремленный, размеренный полубег мягких лап. Близко, в двадцати шагах. Аристарх уже не пытался побороть страх, ледяной пот стыл у него между лопаток.

Слабый лунный свет серебром обрисовал здоровенную, мохнатую тень у афишной тумбы, тень, у которой с длинной морды блеснули желто-зеленым маленькие жестокие глазки.

С глухим, горловым рыком смерть встала на задние лапы, и оказалась выше человека на две головы. Плавно, мягко оно шло на Аристарха, словно перетекая в сумраке.

Не ярость и даже не ужас, что-то иное, инстинктивное заставило его швырнуть свое единственное оружие в морду зверя.

Кофейник, блеснув боком, ударил чудовище в нос ­ – и рычание сменилось воплем боли, настоящим, неподдельным. Туша упала на четыре лапы и понеслась в темноту, оставляя запах мускуса в сыром воздухе.

Счетовод сел на тротуар и почему-то захихикал.

Так, хихикающего и плачущего, его нашел ранний милиционер.

2

Из общей тетради в черной клеенчатой обложке. На обороте обложки написано:

№12, начата 15.02. 1927г.

Почерк убористый, почти печатный, легкочитаемый, кое-где рисунки и схемы, сделанные уверенной, точной рукой.

09. 1927.

Спасибо Айге – чудесная она девочка. Ели б не ее колдунство в нашем доме политпросвета, неспокойные покойники уже свели бы с ума даже меня. Был в Крестах в который раз – без особого толку, клиент совсем ненормальный попался. А того, первого, убийцу и самоубийцу не видел, гнилозубого висельника-народовольца тоже, зато привязался столетний чиновник, жаловался на неправедный суд и ругал Александра Миротворца, поминал какого-то Штюрмера, бродящего здесь же. Морда бледная, опухшая, брыластая, глазки красные, плешь, вицмундир рванина. Рыдает и стонет, хлюпает и нудит. Не выдержал, забыл советы моей маленькой шаманки, послал его в три загиба. Чиновник опешил и смылся. Помогает, однако.

09. 1927.

Бельды отправился на родину, за Амур. Сказал «помирай еду». Слушать никого не стал, только мне настрого сказал носить его амулет, чтобы сэкка или духи мертвых шаманов не могли подобраться. Айга осталась, похоже, против его воли. Что б я без нее делал, маленькой пуночки… Потчанг-лама заходил, посмотрел, покачал лысиной, показывать видения не стал, благословил по-своему. Некоторые моменты из того, что показывал, до сих пор понять не могу. Зимний лес и какой-то подбитый многобашенный бронеход – к чему вот они? А по ощущениям – будто на кладбище. Хотя вообще-то кладбища – самые безобидные, не то тюрьмы и места расстрелов, вот там привидений многонько.

В тот вечер в комнату к Вилену, где на голые стены он повесил репродукции из «Огонька», зашла Айга, все в своем меховом халате, улыбнулась несмело, сказала:

– Дед тебе подарок оставил. Не простой, заговоренный. Держи у себя.

И подала газетный сверточек.

Там лежал нож в ножнах. Отличной стали, лезвие в полтора пальца, чуть изогнутое, с темным блеском. Рукоять кремовой кости с выжженным силуэтом фантастического зверя вроде собаки, но с круглой лохматой головой. Глубокие берестяные ножны с ременной петлей, куда нож уходил с рукояткой, так надежнее в лесу. Вилен покачал головой.

–Повесь на ремень, не снимай, дед так хотел, – сказала девушка. На мгновение обняла его и тут же отшатнулась.

–Спасибо, пуночка, – сказал Вилен, чувствуя, как теплеют щеки.

–Бельды благодари.

Вилен бережно притянул ее к себе. Айга не отстранилась, но, как всегда, напустила на себя строгий вид. Потом все же улыбнулась, показав ямочки на круглых щечках, чмокнула его куда-то в подбородок и освободилась.

И ушла.

Нож он повесил слева, справа висела кобура.

13.09.1927.

А вести нехорошие. Правда, как еще сказать. Новое, шестое нападение той твари. Но – выжил бедняга. Аристарх П., счетоводик, сейчас над ним колдуют умные медики. Хихикает, дергается, плачет. Крыша поехала. Но, похоже, успокаивающие вливания помогли, описал более или менее. Зверюга метра полтора в холке, запросто ходит на задних лапах. Как бы не орктос, а похожа. Балбес кинул с нее кофейником, серебряным, и прогнал. Вроде в нос попал. Кофейник мы с Наумом забрали и буквально облизали. Барахло, дешевая работа, но серебро, дрянное, а все же. Вмятины и следы крови. Кровь не человечья и не звериная, химич. состав странный, эритроцитов многовато. А, да, еще насколько бурых волосков с бока кофейника, но определить не смогли. И пахнет на месте гадко, зверем и убийцей.

Он, точно он, сволочь. Четыре покойника, от двух только клочья остались, от последней – старушки, кто-то его спугнул, а может, просто жрать не хотел, убил для забавы. Только ногу пожевал.

Завтра идем с Н. в ночь, шансов мало, но делать что-то надо.

Не человек это, конечно. Что ж оно такое, тварь?

3

Около одиннадцати вечера под мелким моросящим дождем двое охотников с Иоанновского моста свернули на Кронверкскую набережную. В разрывах туч изредка проглядывала бледная северная луна и снова пряталась. Где-то впереди возмущенно вскрикнула женщина, а после грязно выругался мужчина.

Вилен легким скоком обогнал прихрамывающего товарища и увидел, как тоненькая светловолосая девушка в темном пальто вырывает руку из руки плечистого мордоворота в щегольском, но измятом сером костюме и в восьмиклинной хромовой кепочке.

–Пшел вон, свинья! – крикнула девушка, сбрасывая руку нетрезвого мужлана. Он покачнулся и только было выдавил: «сэка тупая!», как неведомая сила снесла его и швырнула на мокрые плиты. Наум что-то успокоительно говорил девушке, когда неудачливый кавалер поднялся на четвереньки и поглядел на обидчика.

Если бы Вилен не смотрел на девушку, словно бы вспоминая ее, он бы поразился, как быстро злая пьяная мина хулигана сменилась мертвенным страхом, просто-таки ужасом. Бугай, секунду назад такой смелый, выдавил: «Седой, ожил, бля!» и махнул во тьму, разбрызгивая лужи. Вилен зафиксировал его слова, но еще не вдумался, он прислушивался к себе.

Красивая девушка – очень светлые волосы, стянутые в косу, большие глаза, цвет которых в ужасном освещении он не мог понять. Но не в том дело – она была ему знакома. Видя ее беспокойство, Вилен отвернул лацкан и показал значок Угро.

–Видите? Не надо бояться. Мы на службе.

– Благодарю! – сказала девушка, – а то я уже хотела врезать ему в морду! Бандитская харя! Никак не мог поверить, что я студентка, а не… не шмаракакая-то. Что за шмара такая…

Теперь Вилен вспомнил реакцию «бандитской хари». Что-то важное в этом было.

–Наум, – сказал он, – будь другом, проводи куда ей надо, встретимся здесь же. Я скоро.

–Ладно, барышня, не волнуйтесь, я вас доведу. – Наум улыбнулся, и жестковатое лицо его сразу вызвало доверие, словно приоткрывая натуру, – Зря вы тут ходите в такой воровской час, было несколько происшествий, знаете ли, банда пошаливает.

«Ага, банда. Когти с вершок».

Наум и девушка уже уходили, она объясняла Заревому, куда идет, когда одно странное слово выдавила из себя виленова память.

–Елка?! – произнес он.

Она вроде бы не расслышала, оглянулась, ее курносое личико в отсвете тусклых фонарей показалось Вилену необъяснимо дорогим и тоскующим.

– Как вы сказали, простите? – ее голос сорвался.

–Нет, ничего. Обознался. Удачи. – И он поспешил в парковую тень, безошибочно то ли нюхом, то ли чем-то еще находя след того парня. Это-то он давно умел, Айга говорила, путешествие к духам научило. Нет, эта девчонка на Айгу совсем не походила, но что-то Вилен к ней почувствовал похожее… теплоту, что ли? Жалость? Будто знал хорошо когда-то. В нетеперешней жизни. Елка… слово уж больно нелепое. Какие елки?

Вилен полубежал, с удовольствием чувствуя тренированность тела, след страха хорошо указывал ему дорогу. На удивление просто ловятся следы сильных эмоций, будто грязные отпечатки на стекле. Об оружии он не думал.

Вот и темная фигура в аллее, остановился, верит, будто ушел. Вилен шагнул из темноты и аккуратным наумовским захватом поставил парня на колени, заломив ему правую руку за спину.

–Встретились, кореш, – сказал Вилен. – Не дергайся, не убью.

Оставлять бандиту жизнь или нет, он еще не решил. Этот человек не нужен, этот человек глуп и опасен, он напал на женщину, которая отчего-то показалась Вилену близкой. Зачем он бедному больному миру? На земле и так хватает ублюдков.

Похоже, хулиган обмочился, явственно потянуло аммиачным душком. Подождав, пока он втянет воздуха, Вилен продолжал:

– Ну, кто ты есть, добрый молодец? – и подумал, что юмор сейчас вроде бы неуместен, очень отдает кинематографом. – Колись до пятки.

–Седой, я ж ничего. Это ж я, Корявый! Я ж тебе живому никогда! Я ж за тебя свечку хотел поставить, когда узнал, вот Бог свят, хотел! Я если б ту суку, что тебя по кумполу, узнал, сам бы на нож поставил!

Вилен, поняв, прервал его лепет:

–Живой я, живой, набрехали тебе. Провалялся у врачей, черепушку заштопали, только забыл кое-что по мелочи.

На щекастом бледном лице пойманного правда темнели оспинки. Красавец, ухажер. Толстые губы тряслись, зубы часто постукивали. Поверив, что выходец из могилы в самом деле жив, Корявый немного успокоился, начал отвечать толком. Вырваться он и не пытался. Похоже, живой Седой нагонял на знакомых страху немногим меньше восставшего мертвеца.

Кое о чем Вилен и сам догадывался. Спросил только:

– На Охте, когда лабаз брали, был?

–Был. Истинный крест, не я сторожа, не я! Это Кабан его приемчиком своим, я токо таскать помогал. Седой, я на мокруху сроду не ходил, ты ж меня знаешь!

–Ладно, – сказал Вилен с гадливым ощущением, как от прусака в руке. –Слушай, ты про тех жмуриков, что по городу уже пяток нашли, объеденных вроде, ничего не знаешь?

– Так Кольку Соловья эта падла и загубила! Какой медвежатник был, артист, я с ним пиво пил, бывало. Все свой инструмент нахваливал, в Америке такого нету. Ну и… мы кода узнали, нечистая сила это, точно говорю. Помянули на хазе, как положено. Если б человек – мы б нашли, точняк нашли. Не человек это. Такого никакой винтанутый не сотворит. Я б если б не принял на грудь, и так ночью не пошел. Ну, и это еще…

Пленный осторожно полез левой рукой за ворот – Вилен приотпустил его, и достал дешевенький овальный жестяной образок на медной цепочке.

–Святой Никола, помощник путешественникам, – с каким-то детским смущением сказал Корявый. – Я че, я понимаю, леригиозная припоганда. Тока он меня бережет, точняк говорю, несколько раз из воды сухим. Даже на железке, где Граню вертухай срезал… ты ж помнишь. В меня целили, и оп, мимо!

Бережет…Вилен вспомнил свой крестик, отчего-то ему стало грустно. Он напутствовал, прежде чем отпустить руку парня:

–Вали, корешок. Обо мне никому ни трепись. Смотри, будешь к девкам приставать, причиндалы обрежу.

И под вышедшей из-за облаков луной смотрел, как улепетывает жертва.

4

Наума он увидал издали, понял, что все в порядке, девушка цела.

– К Аптекарскому?

– И в переулки заглянем, – сказал Наум. – Хорошая девчонка, на врача учится. Ладно еще, ей тут недалеко. Обещала одна больше не ходить.

– Спасибо, – сказал Вилен, – онведь только на одиночек нападает.

С Троицкого моста протарахтел полночный автомобиль, тусклые фары высветили фасады домов, Вилен поморщился от вони плохого бензина. Его положение имело и свои минусы, иногда зверски неприятные. Надо учиться, надо, Потчанг-лама говорил, надчувственные каналы можно перекрывать при нужде.

Наум коснулся его рукава, в тот миг Вилену послышался далекий крик, на пределе слуха, дикий, надсадный. И тут же он словно переселился в тело птицы, наверное, ворона, чтобы увидеть город сверху. Увидеть темный, распластанный Ленинград, как тушу зверя, пронизанную нервами проводов и кровеносными сосудами улиц. Артерии проспектов разделялись, утоньшались и переходили в вены улиц, а те – в капилляры переулков. Как опухоль в одном из них перемещался сгусток злобы, опасности и смерти. От него остро пахло зверем и свежей смертью.

«Спасибо, аями!» – мысленно сказал Вилен, а вслух только: «за мной!»

И они побежали.

Доставая пистолет, краем глаза Вилен уловил, как рядом несутся чем-то знакомые серые тени. Только промельк, только краткий морок. Он вспомнил слова Айги, сказанные, когда он отлеживался в постели:

– Теперь они тебя запомнили. И сэкка, и дедов аями, и другим расскажут. Глазам не верь, глаза и ум тебя обманут, когда их встретишь. Те, кто когда-то жил в теле, тех мы чаще видим такими, как при жизни. Но те, кто отроду с того света, их даже шаманы как есть увидеть не могут. Обычно бывает: какими их увидел в первый раз, такими ум их показывать потом будет, если они иначе не захотят. Хороший шаман все равно поймет, кто перед ним. Только ты перед шаманом, как важенка перед медведем.

И погладила его горячий лоб.

Вилен отмел воспоминания и непрошенную нежность. Вот так, еще два квартала и проулок справа. Пора. Он притормозил, спустил предохранитель. Рядом переводил дыхание Наум, подняв маузер. Похоже, для него сомнамбулическая быстрота их бега явилась неожиданностью.

Только лунный свет и громады домов вокруг. Тут фонарей не было, колодцы-дворики, какие-то сараюшки, поленницы, темные провалы окон на старых стенах. Вилен видел в темноте довольно отчетливо, да и дождик перестал. Впереди по мостовой что-то скрежетнуло. Пахло кошками и немного – сырым деревом, осиной, что ли. Ну да, поленницы вымокли.

–Сюда идет! – сказал Вилен, вытирая лоб, пот показался прохладным. – Будь готов.

– Я всегда… – Заревой поудобнее расставил ноги в тупоносых ботинках, направил пистолет в темноту переулка под аркой.

Запах они почуяли гораздо раньше, чем увидели зверя.

Он поднялся из темноты, в лунном серебре – громадный, длинношерстный, буро-седой, с широколобой мордастой башкой. С гулким урчанием взмахнул лапой с человеческое бедро, сверкнул отточенными серповидными когтями.

Гром выстрелов ударил по ушам, запах пироксилиновой бездымной гари, тусклые вспышки. Вилен и Наум посылали серебряные пули куда-то в центр туши, не надеясь пробить толстый медвежий череп.

Зверь заревел оглушительно и прыгнул вперед, ударил лапой. Наум припал к брусчатке, перекатился, Вилен на полсекунды позже, и рукав его куртки лопнул в трех местах. Потекло теплое, но рука, слава Небесам, слушалась, пистолет работал. Вилен ощупью сменил магазин, выстрелил еще дважды – попал. Быстрый же, дьявол.

Чудище явно почувствовало боль, теперь оно не пыталось атаковать, понеслось прочь, вскидывая копну зада. Рев сменился жалобным стоном, стон затих куда-то в сторону Заячьего острова.

Наум перочинным ножом разрезал Виленов рукав и замотал руку невесть как оказавшимся у него бинтом. Вилен попенял себе: он забыл взять хоть самое необходимое для первой помощи.

Наум убрал маузер, сказал, тронув внешний, безобидный значок на своем кожане:

–Красный крест бдит, товарищ! Нет, ну тварюга, а?

–Тварюга, – согласно кивнул Вилен. – Старый. Седой почти. За ним, а?

–Пошли. Только такой ерундой не дострелим, чую я. Болит? Царапины, но руку побереги. Везучий ты, мог вершком дальше махнуть.

– Это не просто зверь, – Вилен думал о чем-то своем на ходу, – он боится серебра, он появляется в лунные ночи, и никаких следов днем. Днем он уже не медведь.

–Ага… – Наум, чуть отставая и прихрамывая, сплюнул, – неважное дело. Хрен найдем.

–Серебро он заживить так легко не сможет. Придется отлеживаться, пока пули выйдут. Я с полдюжины всадил.

– Да и я раз пять попал. А если перекинется – може, сдохнет?

– А в человека ему только утром придется вернуться. Если сейчас не сдох, вряд ли. Помучится, но выживет. Мишка тварь живучая. Волку бы хватило, а этот…

Пятнышки крови, которые хорошо чуял Вилен, становились меньше и меньше. Скоро пропали совсем.

Никого они, конечно, не догнали в ту ночь. Зря ноги сбивали.

Пожилой санитар в грязном белом халате набросил простыню на тело. В морге несло формалином, и еще похуже, и Вилену пришлось зажать нос. Небритый седой санитар глянул с насмешкой, но понимающе, оскалил железные вставные зубы:

– Вы прям как благородия, носики воротите. Пардону прошу.

–Ничего, дело житейское, принюхаемся – Наум опустил на препараторский стол то, что держал в руке. Звякнул дешевый жестяной образок на медной цепочке. Никола Угодник. Оказывается, Корявый в миру носил хорошие крестянские имя и фамилию: Панкрат Благовещенский. Как он из Панкрата с благодатной фамилией стал уркой Корявым, Вилен так и не узнал.

– От головы одни ошметки остались, – сказал санитар то, что они и так видели только что. – Похоже на медвежью лапу. У меня дядьку троюродного так медведь задрал, зимой. На охоту пошли мужики, берлогу шевелить, ну он, падла, и вылез, страшный, голодный…

Вилен кивнул, не слушая. Его мутило, и не только от запаха.

Наум взял его за рукав, стараясь не коснуться повязки:

–Пошли, ты тут не виноват. Пошли, друже.

Тетрадь в черной клеенчатой обложке:

Новостей нет. Да и полнолуние кончилось. Ни Айга, ни лама нам тут не помогли – Айга знала про шамана, перекидывавшегося росомахой, тот делал это добровольно и только когда хотел. Подробности она не вспомнила – умер, когда она была ребенком. Надо копать самому. Зарываюсь в книжную пыль, Наум что-то ищет по своим каналам, ездит к старожилам Петербурга, знакомых у него тут море, я и не ожидал.

Наумушка нашел очень интересного человечка, архивариуса какого-то князя или графа. Поговорить с ним будет интересно весьма. Вроде бы на вид не полоумный.

Далее набросано что-то вроде медведя на задних лапах, и набросано скверно, бесталанно. Сверху подпись «кн.Кр.»…

5

Старичок напоминал фарфорового гнома. Весь какой-то круглый: невеликого ростика, ниже виленова плеча, розовенький, тугощекий, в круглом пенсне, с округлой бородкой, где в седине сквозили черные волосы, брови тоже черные, породистые, над острыми серыми глазами. Совершенно ясными и проницательными глазами, без всякой безуминки. Волосы седые, кудрявые, с небольшой розовой плешью.

Костюм его – серая «тройка» с бабочкой, видал и лучшие виды, хоть шился у хорошего портного. По жилету блестела простенькая цепочка самоварного золота. Старорежимный товарищ прокурора какой-то…и черный портфель с золочеными уголками и дарственной пластинкой, теперь посеченный и потертый. Кипу желтых от старости бумаг и каких-то драных пергаментов из портфеля старичок бережно разложил по столу, и они с Наумом склонились над этой письменной древностью, какой и крыса побрезгует.

Голос Саввы Никитича Вилен запомнил на всю жизнь, сильно картавящий, доходивший до фальцета, когда старик волновался. Таким голосом мог разговаривать антикварный книжный шкаф, оживи он каким-то недобрым волшебством.

…Что же, вам, милостивые государи, наверное, смешно. Десять лет после революции, и копаться в грязных фамильных сказках сгинувших князей. Но в роду князей Кривецких эту историю хранили и передавали. Мне-то ее рассказал последний князь, я, в некоторой степени, пользовался его доверием. Относительно фамильных родословий и гербов. Хотя, будь он тогда трезв, наверное, не разговорился бы.

Ох, конечно, без любви тут не обошлось. Сами понимаете, какой интерес в истории, если не замешаны юноша и дева, естественно, более или менее прекрасная. Но Катажина Подрецкая и правда была красавицей, все это признавали. Высокая, белолицая, синеглазая, темноволосая, с роскошными косами. Краше полячек девиц и не ищите, разве в раю найдете, да. Помните, небось: «всадник с ношею мчится, черной буркой ее прикрывая…» Хе-хе, отвлекся, да.

Отец ее был из обнищавшей шляхты. Знаете, куча детей мал-мало меньше, да все девки, Катажина старшая, домишко с перезаложеннум наделом. Прадедова сабля и герб – вся дворянская гордость. Но про поляков говорят, «пенонзев не маем, зато гонор маем». Образование старик Владислав дал дочкам хорошее, всю жизнь копил. А что их ждало? Только на красоту и могли рассчитывать. Знатные богачи Кривецкие, конечно, в сравнении с ними просто крулями жили. Старый князь Збигнев и его молодой пригожий сын Анджей. Мать Анджика умерла, когда панычу исполнилось пять годков. Вроде темно поминали несчастье на охоте, нападение диких зверей, но что не знаю, то не скажу.

То не странно, что богатый шляхтич сзывает соседей на пиры и охоты. Бывало, и силой гостей с дороги похищали, чтоб напоить допьяна, как бы не до смерти. Но князь Збигнев слыл нелюдимом, после смерти жены его у соседей и не видели, к себе тоже не звал. Поместье Кривецких над Бугом – настоящая крепость, серый камень, серые воды внизу…нехорошо о нем говорили еще тогда, до всего, что случилось.

А тут, как Катажина в возраст вошла, стал старший Кривецкий к соседу заглядывать, выпить, закусить, побалакать. Подрецкий и рад, фамильное серебро готов был заложить, но в грязь лицом не ударить. Все что есть – все на стол. Взял старый князь как-то и сына с собой. На беду или уж судьба такая, но взял.

Ну, что говорить… Катажина красавица, и образованная, и обходительная, а тут самый завидный жених на сотни верст, и собой пригож – карегазый, плечистый, высокий. Кудри черные, густые, по плечи, только как бы с рыжинкой, буроватые. Это так у всех Кривецких было. Про них говорили: медведь им прадед. Да и на гербе рода Кривецких медведь, держащий в лапах оторванную голову сарацина.

Как-то молодые люди переглянулись, перемигнулись… Катажина и головушку опустила, а Анджий только на нее и смотрит… как старый князь заметил, потемнел, встал и кликнул сына – собираться. Подрецкий, простая душа, обиделся, думал, бережет старик сына от бедной захудалой дворяночки, стережет для какой краковской черноглазой паненки, у которой в роду крули, а приданого возы с червонцами…

Только Анджий и сам был не промах. Видно, успел он с Катажиной перешепнуться. Как так бывает? Да долго ли, когда обоих смерть как тянет друг к другу.

Быстрый конь и темная ночь, шепот милых губ «не уходи, еще минутку!» под розовым предвосходным небом… э, да что говорить. Скоро так у них пошло, что душой бы они друг за друга пожертвовали, а не то, что жизнью.

Нет, теперь так любить не умеют. И не революции виной, народ выдохся, опоганился душой… да.

Но этак поздней весной следующего года старый Кривецкий запряг лучшего серого коня, надел малиновый кунтуш с собольей опушкой, нацепил саблю в узорных ножнах с гранатами, и поехал к соседу.

Оказалось, свататься. Да, старый зверь сам возжелал молодую овечку утащить. Подрецкий сперва удивился, но выслушал. Позвал дочь. Та – крепкая порода, побледнела только. И – отказала. Вежливо, но наотрез. Тогда жених, чтоб ему в аду котлы лизать, достал из широкого рукава связку бумаг. Оказалось, он зря не сидел, перекупал долги Подрецкого, где только находил. И теперь уж мог призвать его к ответу. Да так, что тот без штанов бы остался, не говоря о доме и земле, и все одно бы не хватило долги покрыть. Вот так.

С тем и уехал старый князь, улыбнувшись на прощанье полумертвой от страха невесте, словно голодный шелудивый пес мясу.

Если б не людская болтливость, ничего бы люди не узнали. А так гайдук один из челяди Кривецких, утекший потом в Варшаву, рассказал, что было. Старик сына позвал в каминный зал, со сватовства вернувшись.

О чем они говорили, гайдук не разобрал, только заревел старый князь какой-то не польской бранью, закончив словами «не говорил бы тебе лучше, пся крев!», а сын ему в ответ прокричал:

–Если б ты давно сказал! Да я сам застрелюсь лучше! А тебе ее не видать!

Странные слова, конечно. И князь странно ответил:

– Мы с тобой одной крови, щенок, никуда ты от своей крови не денешься! Доживи до двадцати пяти лет, сам увидишь!

А до двадцати пяти панычу оставалось два дня. Вот вам и порадовался.

Тот же гайдук сказывал, что паныч в ночь после разговора с отцом вывел из конюшни любимого вороного жеребца, повесил у седла глухо звякнувший мешок, да и был таков. К кому он поехал, долго угадывать не надо.

Катажина прибежала скоренько, ветки кустов цепляли подол ее длинного темного платья, словно хотели остановить, да где уж. И там, под темным, заселенным тучами небом, где иногда проглядывала любопытная, почти уже круглая луна, Анджей Кривецкий рассказал ей что-то очень важное, что-то, чего никто больше не должен был знать. А Катажина вложила белую ручку в его сильную руку и просто сказала:

–Куда ты, милый, туда и я. Я не побоюсь.

Сколько продлился их поцелуй, неведомо, а потом Анджей подсадил любимую на коня, вскочил за ней в седло, и они поехали прочь от имения Подрецких – навсегда.

Маленькую белокаменную церковь святого Казимира они отыскали утром, когда в рассветных лучах словно заблестели ее стены. Усталый от двойной ноши конь споткнулся на скользких от росы, затянутых мхом надгробных плитах возле церкви.

Старенький ксендз только отпирал дверь церкви. Сколько золотых монет перекочевало в его морщинистые руки из седельного мешка, неизвестно, но обвенчать молодых он согласился. В пустой церкви только статуи святых смотрели на обряд, да потрескивали тонкие свечи, не пытаясь разогнать сумрак. Амен! Совершено, человек да не разъединит! Человек нет, а смерть может.

И, поцеловавшись, супруги снова сели на отдохнувшего коня. В деревне добрая вдова предоставила им приют на пару часов – Анджей и Катажина торопились, душой чувствуя за собой погоню.

Только не гайдуков на конях боялись они.

На рассвете третьего дня после свадьбы, на берегу Буга, над яром, конь встал как вкопанный и затряс головой. Анджей поцеловал едва обретенную жену в нежные губы и соскользнул с седла. Хлопнул коня по крупу и рявкнул так, что скакун с легкой всадницей понесся от реки как от адова проклятия.

Сбросил сапоги Анджей, бросил в высокую траву синий доломан и рубаху, скинул что осталось, припал к земле на четвереньках – и полезла у него из спины бурая шерсть. Кровь заструилась с белого тела, тяжко застонал Анджей, только вместо стона вышел рев молодого медведя.

А навстречу ему вышел медведь старый, с седой отметиной на груди. Громадный, грузный, неотступный. В маленьких глазках ум и злоба не звериные.

Вскинулся медведь-Анджей, заревел, встал на дыбы и раскрыл объятия своему врагу, проклятому отцу своему.

Как они боролись, как давили враг врага в тяжелых смертных объятиях, видел крестьянский мальчишка, некстати отправившийся порыбачить под утро. Два громадных медведя, полуседой и бурый, сцепились, хрипя, а потом бурый, изнемогая, рванулся, повалив и врага. И оба скатились с кручи на камни, клыками торчащие из реки.

Мальчишка осмелился подойти и заглянуть – и увидел только кровь на этих зубах реки, больше ничего.

А Катажина пропала с тех пор, кто знает куда. Но в тех краях ее не видели, и убитый горем отец зря стучал седой головой по полу церкви, моля Бога вернуть своевольную дочку.

6

Наум скрипнул стулом и пробурчал:

–Дальше что было?

–Князь об этом сказал нехотя. Катажина родила сына, потом встретила какого-то русского дворянина, вышла за него и уехала в Россию. После падения Наполеона в те места вернулся наследник имения Кривецких, со свидетельством о законном браке родителей, получил права на имение. Но жить там не стал, уехал обратно в Петербург. Старый Подрецкий к тому времени давно умер, две дочки сами стали бабушками.

У последнего князя я прослужил лет пять, потом ушел, ну, была там ссора из-за денег. Вроде бы слышал о его смерти в самом начале века, но что не уверен, то не уверен. Вот, пожалуй, и все.

–Ясно, – Наум потянулся и хрустнул суставами, – бережно положил желтый листок в папку, – ищем старого князя. Раз биологических потомков у него не было… или мы не знаем.

–Постараюсь вам помочь, чем смогу. Столичный дом князя, а, простите, не могу привыкнуть, здешний, петербуржский дом сохранился, розовый особнячок на восточной окраине.

–Давайте план, я покажу, где. А то всех нынешних названий и нумеров я и не знаю.

Они развернули план, хрустя слежалыми листами.

–Место какое-то… запендошное, – сказал Вилен с неодобрением.

–Выбирал предок князя.

Обшарпанный черный «Форд-Т» остановился перед полуоткрытыми чугунными воротами. Наум вылез из-за руля, Вилен пошел следом, окинув взглядом унылую картину под серым небом.

Розовый домик в палисаднике с голыми уже кустами шиповника сохранился. Белые фальшивые полуколонны, почти венецианские окна, наполовину заколоченные досками, темные потеки на фронтоне, где в пустой лепной виньетке, наверное, когда-то был герб. На высоких дубовых дверях тусклая серая табличка: «Редакция газеты «Пролетарский безбожник».

Наум показал пожилой серенькой мыши-секретарше в сереньком платьице свой значок УГРО и попросил разрешения осмотреть здание. Та, что-то лепеча, пустила. На стене над колченогими столами Вилен заметил портрет всклокоченного бородатого субъекта с черной лентой через угол рамки, спросил у рыхлого мужчины в бурой толстовке за одним из столов: кто это. Толстяк завытирал лысину несвежим платком, хотя было не жарко, и почему-то шепотом ответил: «Главредактор наш, неделю назад помер, повесился в туалете здесь, в редакции».

–Переработал, стало быть, – с сочувствием сказал Вилен.

Вначале пришлось разгрести груду выцветших плакатов и транспарантов с лозунгами вроде: «Залезем мы на небо, разгоним всех богов!», «Без попов и креста жизнь – красота!», «Религия – яд. Береги ребят». Наум только хмыкал, и сказал, отшвыривая последний плакат с грубо намалеванным в виде паука жирным черным попом:

– Эх, умники… посмотрел бы я на них на том свете…обсерутся, поди, перед смертью.

Они отодрали забитую облупленную дверь, когда-то красивую, филенчатую, с бронзовой ручкой – львиной головой, но грубо замазанную желтой масляной краской. Старые комнаты, куда мозолистые пролетарские руки редакции не дотянулись.

Верхние, полукруглые части окон, подернутые паутиной, пропускали свет на отставшие обои, розовые и гри-перль, на кучи мусора в углах, присыпанные известкой, на обломки резной мебели и позеленевшие дверные ручки. Кое-где в поломанных рамах висели портреты по стенам, их никто не удосужился украсть.

Наум почесал в затылке и сказал:

–Разойдемся, так быстрее обыщем. Встреча у входа через час, если ничего не найдем.

И они разошлись по комнатам.

В небольшой полукруглой зале со скелетом люстры на полу Вилен шагнул вперед:

–Ну-ка! – и вытащил из кучи мусора портрет с полметра высотой, в сломанной позолоченной раме. В голубых, лиловых и серых тонах художник изобразил очень красивую черноволосую женщину, с гладко уложенной прической, в простом темно-голубом платье, лицо ее с тонкими чертами и голубыми глазами казалось печальным. Вилен впился взглядом в медную табличку внизу рамы.

–Княгиня К. В. Кривецкая. Она?

И ему ответил незнакомый голос:

– Не знаю, кого вы имеете в виду, господин, но то прабабка последнего князя. Екатерина Кривецкая. Она была полячка.

Вилен обернулся и увидел несомненного призрака. В старомодной зеленой ливрее, в белых штанах до колен, белых чулках и лаковых башмаках с бантами. Пудреный парик, бледно-серые глаза на курносом лице и весь в чем-то серый, просвечивающий. Ну что ж, хоть у кого-то спросить…

– Из местных будешь?

–Лакей последнего князя, – неслышимо вздохнул призрак, – Ивашка Боронин я. Помер от брюшного тифа, а туда, дальше, идти побоялся. Грешил много. Вот теперь и маюсь за трусость. Вот намедни еще одного соседа получил, все ревет из нужного чулана, хуже князя-старика.

Вилен начал понимать:

–Бородатый, растрепанный, в очках?

– Ото ж так. Вопит, «я так не хочу, почему я не исчез, почто попал в этот кошмар?!» Не иначе, руки на себя наложил. Токмо как он надеялся исчезнуть?

–Атеист. Безбожник, в душу не верил, думал, помер и все, всему конец.

– Как же так конец? – призрак даже заколебался и, вроде бы, побледнел, хотя куда уж. – Господи, смилуйся над ним!

–Иван, – сказал Вилен, – я за тебя заупокойную закажу, если хочешь, только расскажи про эту Катажину и своего хозяина, все, что вспомнишь, расскажи.

– Не обманете с поминальной?

– Вот те крест! – Вилен перекрестился, и призрак начал говорить.

7

Вилен привел Наума в заднюю часть дома, окна здесь были меньше, обычные, и выходили на сильно заросший садик, похожий на вид из Виленова окошка. В садик из комнаты вела массивного вида дверь из темного дуба. Можно было когда-то выйти и зайти незаметно для домочадцев и слуг.

Вилен постучал в стену, заклеенную узорчатыми серыми обоями. Сказал:

– Вот тут у князя было что-то вроде убежища. Только Иван в нем не бывал, и после смерти сюда почему-то попасть не смог, не пускает, говорит, и все. Он уже в виде призрака видел, как князь умер. Плохо помирал. А хоронить увезли на Васильевский.

Он достал перочинный нож и с хрустом взрезал дверную щель. Дверь показалась им странной – широкая и довольно низкая, словно ее делали по особому заказу. За годы дерево высохло, старый замок кракнул, и под дружным напором створки раскрылись вовнутрь. С дребезгом отскочила ржавая пружина, которая должна была закрывать их за входящим.

Вниз вела лестница из прочных дубовых плах, запятнанных чем-то бурым. Чекисты достали фонарики и два световых круга легли на ступени и на дощатые стенки спуска.

Чем глубже они спускались, а лестница была длинной, тем хуже там дышалось. Затхлый воздух хранил даже не запах, след запаха, но и след начинал вызывать тошноту. Вилен почти сразу понял, что это за запах, но не сказал. Ему не хотелось произносить здесь слово «мертвечина». На плахах ступеней лучи выхватывали глубокие царапины, настоящие шрамы. И бурые пятнышки становились чаще.

Большой, квадратный сводчатый подвал, с полом, выложенным тщательно подогнанным камнем. Стены кирпичные, старинной яичной кладки. Здесь стояла полная, сухая тишина. Под ногу Науму попал кусок кости, он передал трофей Вилену:

–Человечья?

Вилен повертел желто-бурый отломок узкого черепа, вспоминая что-то:

–Собачья.

–Интересно, а?

В углу обнаружилась ржавая железная бадья и толстая цепь, вделанная кольцом в стену.

Вилен задумался, потом положил пальцы на стену над бадьей:

–Посвети!

Его руки забегали в желтом луче, как два белых паука, ощупывая выскребленные глубоко, но плохо видимые глазу письмена, еле заметные на бурых кирпичах. Кто бы не сделал их, он, без электричества, либо должен был тащить сюда дюжину ламп, либо видел в темноте отменно.

Вилен прочел, голосом отделяя строки:

Всевышний, жизнь мою возьми,

Бессмысленную муку.

Проклятье адово сними,

Простри святую руку,

Из тьмы взываю!

Гнусный зверь

В душе моей – умри теперь.

На обратном пути Вилен поднял высохший отломанный коготь, судя по отлому, только кончик когтя – кончик сантиметров пяти длиной.

Произнес:

– Тут уже лет двадцать никого. И все же странно…

– Не рад, что ли? Эвон чего нашли!

– Да вот надпись эта покоя не дает. Вот не верю я, чтобы ее писал человекоубийца… старательно этак выскребал над очередным трупом. И еще запах.

–Зверя?

– Помнишь нашу встречу с темведмедиком? Я не гений нюха, но кое-что чувствую. Не так тут пахнет. Человечиной не несет, не драли тут людей.

– Ээ, все умствуешь ты, друг Виля.

–Темню. Поехали на Васильевский, могилу князя искать, а?

–Ладно, веди.

– Да, в церковь заедем. Я тут покойнику обещал.

–Обещал так обещал. Бензин есть. На кладбище попы еще работают, вроде.

–Служат, – поправил Вилен. – Попы служат. Как мы.

На выходе из редакции, прощаясь с мышкой-секретаршей, Вилен прислушался.

Из глубины особняка слабо доносились рыдания и безумные возгласы:

«Умер я, умер же! Подох! Где, что, почему! Будь оно проклято, этот поповский бред! Будь она проклята, эта вера, этот боженька ваш!»

–Нет, – сказал Вилен, – к небесам он не взывает. Ему мы не поможем. Он сам выбирал. Поехали.

8

Серенький день и голые кусты, небесные тучки пока хоть не грозили дождем, но казались ненадежными.

В низенькой кладбищенской сторожке Наум отыскал сторожа, не очень трезвого мужичка с седой всклокоченной бородой и загорелой плешью во всю круглую голову. Фуфайка неопределенно-грязного цвета, такие же порты и разбитые рыжие сапожищи составляли его наряд. Мужичок покачивался на кривых ногах, таращил водянистые голубенькие глазки и охотно делился воспоминаниями, благо, служил он тут уже четвертый десяток лет и повидал всякого.

– А вот тутошьки, – пришамкивал сторож щербатым ртом, – старую прошвирню полошили. Оне, прошвирни, усе ведьмы, ну усе! Ну и эна, огонечки на могилке синие светясся и с-под земли гул идеть… я, как выпимши хожу, завсехда мимось пробехаю бехом. Нечиста сила на мохилке шуткуеть, колготиться…

–Такого князя Кривецкого лет двадцать как тут хоронили, не вспомнишь? Богатый старик, польского роду. – Наум крепко держал свидетеля под локоток.

Наконец удалось втолковать. Князей здесь хоронили не так уже и много, Аким, сторож, поволокся к вроде бы той самой могилке.

– А вота чего, я хоша и пьюшшый, но память у меня остра, как у парнишшонки. Чего вспомнил. Тую плиту мой приятель Силантий Ефимыч резал, камнорез здешняй. Семь лет как помер, и так без плиты и лежит, хоша сколько народу его плитами укрыли, не перешшитаишь. Дак ему за плиту тоего князя евонный молодой наследник красненькую дал. И меня оделил, хороший человек, дай ему Боже…Чего Силантий-то говорил, в подпитии, то, мол, такого заказу никохда не делывал, чудное дело. Плиту резал с двух сторон. Одна, наружня, как положено, имя, числа жития. А с исподу молодой барин ешо чегой-то вырезать приказал, стих какой, шо ли. Токо Силантий его не помнил, он неграмотнай был, но по бумажке резал, мастер был, мог что хош по образцу изобразить…

– А молодой наследник он что, сын князя был? – Вилен взял старичка за хилое плечо.

– А хто его ведать. Вроде, сын. А може, нет. Очкастый, плюгавый, картавый такой, страсть. Всеми похоронами распоряжалси.

–Картавый, говоришь?

Могилка с серой прямоугольной плитой, глубокие, очень ровные и внятные буквы с ятями, (отличный был камнерез) мол, славный князь Андрей Станиславович Кривецкий, от роду шестьдесяти трех лет. И эпитафия: «Сему грешному мученику прощения и покоя даруй!»

Наум и Вилен переглянулись. Плита выглядела очень массивной и глубоко ушла во влажную землю, пронизанную корешками высохших трав. Несколько капель упали на лысину сторожа, Аким вытер плешь пятерней и попросил несмело:

–Хоспода али товаришшы, мне бы на опохмелочку от щедрот?

–Держи, – сказал Вилен, суя ему новенький металлический рубль с рабочим и крестьянином на фоне восходящего солнца. – Держи, заработал, дедуся. Ступай обратно, службу справлять.

– От спасибо дак спасибо! – Аким без реверансов исчез с глаз так мгновенно, как умеют только люди с горящими трубами в глубине организма.

– И что, – подал голос Заревой, – зовем подмогу?

Подмога приехала через час. Знакомый багряный мясной фургончик зафыркал возле грязно-белой часовенки, где седой попик читал заупокойную за раба Божия Иоанна Боронина. Вилен надеялся, что не зря. Гуднув хрипло, фургон вкатил в кладбищенские чугунные ворота, остановился у сторожки. Дождик заплакал сильнее, но в ливень не превратился.

«Мясом» оказались четверо спокойных молодых людей в штатском, в хороших сапогах, широких кепках, с ломами и парой мощных новеньких домкратов. Работа пошла быстро, Наум руководил, будто всю жизнь занимался гробокопательством. Приехавшие захватили и для них пару черных, непромокаемых прорезиненных плащей.

Ломами поддели плиту, установили немецкие домкраты, поскрипывая, завертелись механизмы. Запахло погребной какой-то сыростью, Вилен передернулся. Вдобавок за шиворот ему потекла холодная вода. Науму хоть бы что, только блестит кожанкой и пот утирает, будто сам руками плиту подымал.

Раз-два! Плита перевернулась и ухнула в мокрый сухостой. Кто-то ругнулся незло.

На отшлифованном зачем-то обороте плиты под черной грязью виднелись неровности, дождь смывал могильную землю, и теперь строки уже нельзя было не заметить.

–Тряпку! – приказал Вилен. Один из помощников дал ему кусок черной фланели; как от гробового покрова, подумал Вилен.

Очистив мокрый, склизкий, пахнущий перегноем испод плиты, Вилен прочел:

Всевышний, жизнь мою возьми,

Бессмысленную муку.

Проклятье адово сними,

Простри святую руку,

Из тьмы взываю!

Гнусный зверь

В душе моей – умри теперь.

Избавь от тяжкой черноты

Потомков княжеской четы.

Покойся с миром, отец, я прощаю тебя.

Твой Саввушка.

–ПотомКОВ, а не потомКА? – выделяя окончания, спросил Заревой – а, чертознай?

–Тащите лопаты, надо прояснить до конца, – сказал Вилен, скривившись, может быть, и от сырой погоды.

Земля подавалась легко, суглинок отходил жирными черно-бурыми пластами, иногда под лопатами побрякивали камни. Копали безымянные молодые люди ровно и неустанно, как автоматы.

Теперь двое стояли в яме – глубиной по грудь, двое других отгребали выброшенную землю. Черные плащи шелестели, словно перья грифов-падальщиков.

Стукнула лопата.

–Однако докопались, – сказал высокий, с рыжими усиками. – Доски пошли. Ого, да тут неладно чего-то!

–Вылазьте! – приказал Наум.

Вилен взял лопату и спрыгнул в раскоп. Осторожно заскреб лопатой, стараясь на губить толстых дождевых червей и не вставать там, где была голова покойника. В могиле тяжело пахло сырой почвой, и еще чем-то, не разложением, плоть должна было разложиться десятки лет назад. На секунду ему стало холодно и жутко, будто в своей могиле он стоял.

Картина почти очистилась. Кто-то из хлопцев-копачей, заглянув, матюкнулся и забыл зажечь воткнутую в зубы папиросу. Клятый дождь перестал, и где-то зачивинькала птичка.

Вилен нагнулся – и достал клок бурой, довольно длинной шерсти. Темные, почти черные доски, дубовые, все еще прочные, таких даже теперь и втроем не сломать, но все же сломанные. Кости не на своих местах, и человеческий череп среди костей, череп без нижней челюсти, но и на верхней остались слишком уж крупные и острые зубы. Клочья меха кое-где виднелись на желтом полушарии темени.

Погребенный заживо бился здесь, меняя облик, вырывал шерсть из своей шкуры. Он пустил в ход когти, разломал, разбил прочные дубовые доски, но вырваться обратно в мир живых не смог, умер во тьме и отчаянии. А после смерти, как и рассказывают легенды, к несчастному князю вернулся настоящий, человеческий вид. Каковы ни были его грехи, он заплатил очень дорого. Куда уж больше.

Наум Заревой высморкался и сказал, будничный и хладнокровный:

– Эх, потеряли такого подозреваемого. Не везет.

–Одного потеряли, другого найдем, – ответил Вилен. Поглядел на череп, пробормотал, – прости, потревожили. И что опоздали – тоже прости.

Никто не усмехнулся.

9

Вилен подпрыгивал на потертом кожаном креслице. Наум гнал «Фордик» нещадно, мотор завывал, колеса отстукивали по брусчатке, скрипели уставшие рессоры, и весь открытый кузовок качало, будто лодчонку. Иногда Заревой давил резиновую грушу у локтя, и хриплым петухом вскрикивал клаксон. Ветер, отдающий бензином, гудел и лез в глаза сквозь откинутое лобовое стекло.

На заднем сиденье лежала пара мосинских карабинов, еще в заводской смазке, по пять серебряных пуль в обойме. Ручного пулемета Наум не успел достать, как ни старался.

Дождь кончился, печальный город позолотило предзакатное солнце, заблестело в лужах. Северное небо очистилось и поголубело, оставив себе для украшения только мелкие облачка.

Со скрежетом передач автомобиль свернул на петроградскую сторону. Вилен успел вцепиться в борт кузова, когда машину дернуло, и с тормозным несмазанным скрипом она стала возле маленького беленого домика с синими наличниками. Промозглый ветер гнал по серому небу вечерние седые тучи, смеркалось.

–Здесь он живет, – Заревой подхватил с заднего диванчика карабин и выпрыгнул из-за руля, пошел к черной филенчатой двери, передергивая затвор.

Вилен взял холодное, тяжелое оружие, привычно охватил ладонью шарик рукоятки, вогнал патрон в патронник.

Бронзовая кнопка звонка отозвалась в глубине дома слабым дребезгом.

– Не взяли еще ребят, – сказал Наум, – может и зря.

–Зато только своими головами рискуем. Молчит. Ладно, ломаем.

Но долго ломать не пришлось – хлипкий замок щелкнул и дверь распахнулась. Ни света, ни свежего воздуха.

За сенцами в чистеньких комнатах висели по стенам портреты усатых господ и дам в корсетах, окна завешены тюлевыми шторами. Вилен прошел в кабинет, стуча сапогами. Массивный черный двухтумбовый стол, застланный зеленой бумагой, бронзовая многофигурная чернильница, фотопортрет красивой черноглазой девушки на стене, в белом платье и белой шляпе колесом. Вилен рывком отодвинул полукресло мореного дуба, уселся на вылинялую обивку блекло-пунцового бархата. Взял со стола желтый конверт, запечатанный сургучом с изображением стоящего медведя Кривецких, и прочел красивую надпись:

Товарищам Н.З. и В.В. лично. Открывайте, не смущайтесь.

Он разорвал конверт и достал лист тонкой розоватой бумаги с золотым обрезом. От бумаги слегка пахло каким-то нерусским духом, вроде жасмина.

Дорогие мои инквизиторы!

Не сомневаюсь, что с кладбища вы рванулись сюда, захватив всю возможную артиллерию. Она вам не понадобится, я исчезаю.

Сдайся я властям и расскажи всю правду, попытки судить меня в безверующем вашем государстве были бы смехотворны, сейчас не времена Торквемады. Не менее очевидно, что, хотя до суда не дошло бы, я бы уже никогда не вышел на волю. Доживать жизнь препаратом для исследований мне как-то не слишком хочется, простите.

Это я зашел в старый особняк, воспользовавшись своим ключом от забытой задней двери, и отыскал для вас портрет моей прабабки. Наверное, это выглядело чересчур романтично, нарочито, но ладно. Все, что я вам рассказал об Анджее и Катажине, о проклятье Кривецких, все – правда. Кроме одного обстоятельства: старый князь был последним законным наследником рода, но не последним Кривецким по крови.

Увы, он любил мою мать, но не мог сделать ее своей женой. Она была горничной в его доме. Теперь, с нынешней отменой чинов и родовитости, я думаю, он зря не поступился ветхой фамильной гордостью. Но таков уж был человек. Когда она умерла от заражения крови, от какой-то поганой ржавой иголки, мне было пять лет. Я рос приемышем в доме, не зная отца, и только в двадцать он рассказал мне обо всем.

Легенда о проклятье Кривецких хранилась в библиотеке замка, мой дед привез оттуда эти желтые свитки и тяжелые книги.

Первого оборотня прокляла чуть не во времена крестовых походов ведьма, которую скорый на расправу молодой князь Кривецкий казнил за порчу скота и волшебство. Судя по прозвищу «Бешеный», предок был прежестоким ублюдком. Жаль, что расплачиваться пришлось всем нам.

Из Петербурга князя не отпускала служба и расстроенные финансовые дела, а приступы изменений, хоть и редкие, становились все мучительнее, все дальше уходил он в лунном свете, на окраины, за границу города. Но человеческой крови на его когтях не было, тут я ему верю. Собаки, скот, иногда разграбленный амбар или купеческий лабаз. Я просыпался ночами, глядя на луну, и гадал, где он теперь, и что будет со мной, когда стукнет двадцать пять.

Он умер, когда до моего двадцатипятилетия оставалось два месяца. Денег я получил достаточно для спокойной жизни, вот только спокойной жизни у меня быть не могло.

Я не сразу стал убийцей. Первым был охотник на побережье Финского залива. Он стрелял в меня, дробью, идиот. Зверь взял верх в моей душе, и этот зверь взял верх над слабым человеком. Его так и не нашли. А я уж не мог без пряной отравы каннибала, хотя бы иногда, хотя бы раз в полгода. Я уезжал подальше, благо, моя работа позволяла отлучки, бывало, разрывал свежие могилы на деревенских погостах, если не удавалась охота. Человечина, свежая или нет – ужасный наркотик для отведавших ее медведей, даже таких, как я.

Но в последнее время подводит спина, долгие путешествия стали пыткой. В облике зверя я здоров и полон сил. В ту ночь ваши пули больно били меня, но медведь – вообще тварь живучая, а уж оборотня даже ядовитым для меня серебром прикончить непросто.

Когда-нибудь я или умру, или меня все же подымут на рогатины. Что же, заслужил. Я не прошу милости, я сам ее не давал. Я, человек, прошу только – случись так, и вы найдете меня-медведя, убейте меня быстро. Если сможете.

Искренне ваш

Медведь

Заревой тоже читал письмо через виленово плечо. Помотал головой, как недовольный конь. Вилен нагнулся и вытащил из плетеной мусорной корзины возле стола смятый газетный лист. Повертел его, потом разгладил и показал товарищу. Расписание поездов с пяти ленинградских вокзалов.

Провел чуткими пальцами по строчкам, задержался на чуть заметной ногтевой отметке.

–Витебский. Сегодня, семичасовой.

–Мухой, и три креста, успеем по дороге перехватить, – Наум вскинул карабин на плечо.

10

Извозчичья пролетка с поднятым верхом еле тащилась, покачивая отвисшими крыльями. Когда-то черная, лаковая, теперь пыльная и облезлая даже издали. Тощая рыжая кляча перебирала мосластыми ногами больше для виду.

Вилен каким-то внутренним чувством отметил ее и толкнул плечом своего шоффэра.

–Ну-ка, осади скелетину.

Фордик вильнул, снизил скорость и совсем было подрезал костлявую лошадиную морду, но малорослый седок выпрямился и оглушительно рявкнул по-медвежьи в спину бородатому кучеру.

Куда делась флегма?! Кобылка вскинула морду, испустила ржание и поскакала частым, разбитым полугалопом, крыло пролетки со скрежетом прошлось по борту Форда, сдирая краску. Драная коляска качнулась, но инерция вернула ее на колеса. Кучер что-то вопил, натягивая вожжи – без толку.

Вилен хлопнул Заревого по кожаному плечу, мол, стой, встал и приложил к плечу карабин. Треск, пуля прошила дырявый серый верх пролетки. Оттуда выкатилась короткая фигура и пропала в подворотне, меж желтых стен трехэтажных домов.

Наум мастерски ввернул туда автомобиль, но тут же вдавил тормоз, со скрипом машина остановилась перед высокой поленницей, почти перегораживающей проезд. Они без слова выпрыгнули и дружно понеслись, стуча сапогами. Наум скоро отстал, едва заметная хромота все же мешала ему. Пахло сырым свежим деревом от поленницы и прокисшими щами из окон. Иногда еж стен домов появлялся кусочек неба.

Проулок вилял, изгибался, но иногда позволял увидеть фигуру беглеца, слишком ненадолго, чтобы прицелиться. Кажется, фора, взятая им, заканчивалась, убегающий явственно прихрамывал.

–Виля, по ногам! Не выше! Живой он… – Заревой споткнулся на брусчатке, упал на колено той, нездоровой ноги, едва не выпустив оружия. Оперся прикладом, пытаясь встать – нога подворачивалась, подлая, отдавала дикой болью. Вывих?

Вилен не обернулся, пропал за поворотом проклятой каменной кишки.

Что за дьявольщина? Вилен оглядывал маленький, почти квадратный дворик-колодец, с поленницами и разной рухлядью по стенам. Двери в дома закрыты, второго прохода нет, только полукруглая сверху арка, сквозь которую он вбежал. Тупик.

Только что был тут и пропал. Нечисть, одно слово. Но ведь не призрак?

Он не успел среагировать, тут противник по самой природе своей был на ход впереди. От могучего удара карабин вылетел из рук и пропал где-то в мусоре. Медведь достал его лапой с крыши сарайчика. Теперь уже не таясь, вытянул громадную седоватую башку и заревел. Перекинулся-таки, сволочь. Вилен успел только шагнуть в сторону, как рядом с ним приземлилась грязная бурая туша.

От медведя-убийцы мерзко воняло, острым, по чесночному едким духом нечистого зверя.

Вилен отскочил, но не побежал. Инстинкт или что иное подсказал ему: повернуться спиной – смерть, медведь быстрее. Но человек успел вырвать из кобуры пистолет, вскинул, нажал крючок раз, два, три. Медведь поднялся на задние лапы и рявкнул оглушительно. Вилен попал, не мог не попасть, но восемь пистолетных серебряных пуль только слегка замедлили эту машину смерти. Время словно растянулось.

Медведь раскинул лапы для последнего объятия, Вилен ускользнул, но вонючая туша надвинулась, когти с палец длиной задели уже раненую когда-то руку. Другого выбора не было, он рванул из ножен северный нож и, прикрывшись левой, всадил бритвенно-острую темную сталь в мохнатое брюхо. Сверху вниз, он упал, удерживая лезвие в ране, и на него навалилась невероятно тяжелое, смрадное и хрипящее.

Вилен еще почувствовал горячую кровь, хлынувшую на руку, что-то скользкое вырвалось из страшной раны от его ножа, и к вони зверя прибавилась вонь тухлятины. Потом слух уловил хлесткие выстрелы, один, два, три, четыре.

И все погасло.

–Вставай, медвежатник, вставай, не придуряйся, живой ты, – кто-то тряс его за плечо и мокрым, противно холодным обтирал ему лицо. «Не надо», хотел сказать Вилен и смог только засипеть. Холодная тряпка прошла по его склеенным чем-то ресницам, теперь можно было видеть хотя бы свет. Вилен облизнул губы и ощутил вкус крови.

– Не твоя, не боись, – сказал этот кто-то голосом Наума Заревого.

Вилен лежал на драном тюфяке у поленницы, и Наум, стоя на коленях, оттирал его залитое звериной кровью лицо.

Вилен пошевелил руками, потом пальцами ног в сапогах. Произнес все еще сипло:

–Правда, живой. Будто вагон сверху упал.

–Вагон… тут и концы мог отдать, шутка ли. Ловко ты, я скажу. Будто с малых лет так на мишек ходил. Я б не сладил.

– А выбора не было, – сказал Вилен, пытаясь сесть и уплывая в дурнотое головокружение. Наум поддержал его, и чувствовать его твердые пальцы было приятно. Видеть краешек оранжевого заката над крышами тоже было несравненным удовольствием. И дышать, глубоко и часто, сквозь боль в помятых ребрах втягивать прохладный воздух, пахнущий озоном и осенью.

– Мне только добить его в башку пришлось. Вот вытаскивать тебя потом, это было трудненько. – Наум помог ему утвердиться. Рядом лежал еще кто-то. Вилен повернул голову и чуть не вскрикнул от боли в шее.

Маленький, кругленький, совершенно голый архивариус Савва Никитич скорчился, словно пытаясь зажать страшно распоротый белый живот. Кое-где к его коже пристали бурые клочья. Несколько мух уже ползали по выпавшему месиву сизых и серых кишок.

Откуда он брал лишнюю массу в медвежьем облике? – подумал Вилен. И сказал:

–Знаешь, надо его прикрыть чем-то. Все же нехорошо. Жильцы сейчас повылезут.

И ему показалось, выпотрошенный мертвец безгрешно улыбается.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге