Чернее сажи

Глава 1

— Я знаю, чего ты хочешь. — Старая ведьма смотрит с хитрым прищуром. — Стать, как все, верно? Завести подружку, гнездо, птенцов... Это возможно, знаешь ли.

Я молча смотрю на неё. Я белый ворон. Меня никогда не примут в стаю. И своей семьи у меня не будет. Я и выжил-то чудом.

— Тебе нужно измениться, — продолжает она. — Стать чёрным.

— Это невозможно. — Я всё же не выдерживаю, хотя и знаю, что с ведьмой нельзя говорить.

— Всё возможно, если знать, как. Сажа прекрасно зачернит твои перья.

— Только на время. Я пробовал. Первый же дождь — и вся чернота смывается.

— Есть такая сажа, которая не смоется никогда. Я тебя научу.

Она объясняет, что нужно сделать.

— Нет, — отвечаю я. — Только не хозяйку. Нет.

— Не спеши, — она усмехается. — Подумай, что для тебя важнее всего.

***

Я живу в деревне. Моя хозяйка — одинокая вдова и самая добрая женщина в округе. Она подобрала меня слётком, заклёванным до полусмерти. Так уж заведено у воронов — убивать белых выродков.

Хозяйка выходила меня. Она умеет лечить. В деревне её ценят, щедро платят за помощь — пирогами, ветчиной, сыром... Деньги она не берёт.

Иногда хозяйка подбирает ещё кого-нибудь: дрозда со сломанным крылом, отощавшего после зимы облезлого ежа... Но никто из них не остаётся насовсем — улетают и убегают, набравшись сил. И только я живу в доме уже третий год. Мне больше некуда податься.

«Мой маленький ангел», — называет меня хозяйка и кормит с руки. А я смотрю в ту сторону, где за общинным пастбищем в дубовой роще селятся мои сородичи. Я хочу быть с ними. Хочу больше всего на свете...

Будь проклята ведьма с её наукой! Осенью или зимой я бы устоял. Но сейчас весна, и та сила, что тянет меня на поиски подруги, становится всё сильнее. Там, в роще, есть одна ворониха — быстроглазая, весёлая, с блестящим иссиня-чёрным оперением. Я слежу за ней украдкой, спрятавшись в живой изгороди, усыпанной белыми цветами терновника. Я умнее и сильнее любого из ухажёров, что танцуют перед моей избранницей. Но она никогда не примет меня — такого, как есть!

От сладкого запаха цветов кружится голова.

Будь ты проклята, ведьма...

***

Люди боятся ведьм. Если ловят, то вешают за шею до смерти. Или сжигают. Есть даже специальные охотники на ведьм. Их тоже боятся и не любят. Наверное, потому что они берут плату с деревни за каждую пойманную ведьму. А может, потому что частенько ошибаются и сжигают не тех. Не так-то просто поймать настоящую колдунью.

Но уж если охотники приехали в деревню, они не уберутся прочь, пока не отыщут добычу. Особенно эти двое. Про Мэтью Хопкинса и его помощника рассказывают страшные истории. Говорят, что они отправили на казнь сотню ведьм.

Мэтью Хопкинс не похож на охотника. Тощий, сутулый, с нездоровым румянцем на впалых щеках. Моя хозяйка называет таких «чахоточными». Его помощник выглядит покрепче. Они приехали в нашу деревню вчера вечером, а с утра обходят дома.

Я слежу за ними с крыши. Когда они приближаются, я с карканьем делаю круг над домом хозяйки и сажусь на трубу. Охотники останавливаются, смотрят на меня, потом многозначительно переглядываются и кивают друг другу.

Когда они уводят мою хозяйку, я молча смотрю вслед. Ведьма велела мне кричать, но у меня отчего-то пропал голос.

***

«Её не будут пытать, — сказала мне ведьма. — Сейчас это запрещено законом, не то что в прежние времена».

Мою хозяйку держат в доме пастора, в комнате, из которой вынесли всю мебель, кроме стола и двух стульев. Окно маленькое, с мутными стёклами, но я всё вижу. За столом сидит Хопкинс, перед ним разложены бумаги, лежит раскрытый футляр с длинными иглами и горит свеча. Его помощник расхаживает по комнате, то и дело зевая в кулак. Мою хозяйку привязали к неудобному стулу — так, что она не может пошевелиться. Уже глубокая ночь, но ей не дают спать. Охотники смотрят то на неё, то на дверь.

«Они знают, что у нас есть фамильяры, — объяснила мне ведьма. — И каждую ночь мы должны кормить их — из особого соска на теле».

Будь моя хозяйка настоящей ведьмой, а я — настоящим фамильяром, просочился бы в щель тараканом, мышью, змейкой. Но я не умею менять обличье. «Тебе придётся как-то привлечь к себе внимание, — сказала ведьма. — Стучи в окно, разбей стекло, если сумеешь. Чем больше шума, тем лучше».

Я ещё могу улететь, и тогда хозяйку отпустят. А я останусь белым вороном — навсегда. Моя мечта не исполнится, и мне некуда будет податься. Хозяйка даже видеть меня теперь не захочет...

А может, её всё равно не отпустят? Будут тыкать иглами и не давать уснуть, пока не признается? Уж лучше пусть всё закончится быстро.

Я с криком бьюсь в окно, стучу клювом по стеклу. Хозяйка поднимает голову, смотрит на меня и слабо улыбается.

— Что и требовалось доказать! — ликующе восклицает Хопкинс.

***

Её сожгли утром. Я ждал, что кто-нибудь заступится, раскидает хворост, отвяжет мою хозяйку, самую добрую женщину в деревне, от столба. Я ждал и боялся — не знаю, чего больше: что её сожгут или спасут?

Но люди стояли молча. Женщины отводили глаза, мужчины смотрели кто угрюмо, а кто и с жадным любопытством. Ведьма тоже была там, в толпе.

Мэтью Хопкинс поджёг вязанки хвороста и в небо потянулись струйки дыма. Сначала светлые, потом всё темнее...

Хозяйка начала кричать. И с каждым её криком всё чернее становился дым. Я кувыркался в его удушливых клубах, как научила меня ведьма. Глаза жгло, жирная сажа налипала на перья...

А потом крики смолкли. Дым развеяло ветром.

— Дьявол! — услышал я хриплый голос Хопкинса. Он показывал на меня пальцем. — Дьявол явился за душой ведьмы!

Я улетел, с трудом взмахивая отяжелевшими крыльями.

***

Ведьма не обманула — я стал чёрным, чернее сажи. И у меня появилась подруга — нежная, весёлая, с блестящими хитроватыми глазами. Мы свили гнездо, и она отложила три яйца. В положенный срок из них вылупились птенцы. Один из них оказался светлым, почти прозрачным. Наверное, я уже тогда всё понял, но не признался даже себе.

Вскоре у птенцов открылись глаза. У двоих — серо-голубые, как положено. У одного — ярко-розовые. Как были у меня.

Моя подруга всё чаще поглядывала на птенца с подозрением, особенно когда он начал покрываться белым пухом. Нужно было что-то делать, поговорить с ней. Но я всё никак не мог подобрать слова и только старался приласкать белого птенца, накормить лишний раз. Он был таким нежным, хрупким... Маленький ангел.

В тот день мне повезло — я нашёл павшую овцу, уже распухшую на жаре. На туше пировала стая ворон, но мне удалось урвать порядочный кусок. С полным зобом я прилетел к гнезду. Два птенца встретили меня нетерпеливым писком. Третьего не было.

Я торопливо сунул в жадно раскрытые клювики еду и кинулся вниз. Случалось, что птенцы, если выпадают из гнезда, выживают. Главное — найти малыша раньше, чем его утащит лиса или хорёк...

Я нашёл его. Всего в крови, заклёванного, с пробитой головой. А рядом, на нижней ветке дерева, сидела моя подруга и чистила клюв.

— Так надо, — сказала она. — Я знаю. Так надо. Он был неправильный. Чужой.

Я ничего не ответил. За ней была исконная правда чёрных воронов. А я... Неужели я хотел, чтобы мой сын вырос и стал изгнанником? Чтобы он начал мечтать о несбыточном и однажды нашёл способ исполнить свою мечту?

Нет, этого я не хотел.

Мне не следовало заводить семью. Это было ошибкой. Всё было ошибкой! По ночам я задыхаюсь в своей черноте и даже в свежем ветре мне чудится запах дыма...

Я больше не прикасаюсь к подруге, отстраняюсь, если она начинает перебирать мои перья. А когда лето заканчивается и наши птенцы встают на крыло, я улетаю.

Лечу и лечу, пока земля не заканчивается. Дальше — только большая вода, которая называется море. Здесь живут ослепительно-белые птицы, гнездятся на таких же белых скалах. Должно быть, это море сделало их такими.

Я тоже буду нырять в море — снова и снова, пока оно не очистит меня. Или пока не убьёт...

***

— Эй, Берт, глянь, в твоих сетях птица запуталась!

— Да это ж ворон!

— Врёшь!

— Сам посмотри!

Они вытащили меня за ноги, трясли, передавая друг другу. Я висел вниз головой, и вода текла из клюва. Всё нутро жгло от солёной горечи, но я снова мог дышать.

— Вот живучая тварь!

— Сверни ему голову, Берт. Чёрная птица — не к добру.

— Нет, отдайте его мне! Пожалуйста, папа! — Ко мне потянулись детские руки.

— Да на что он тебе, Лиззи? Сдохнет ведь.

— Нет, я его выхожу!

— Ладно, забирай. Но только не реви потом, если он тебя клюнет.

Меня заворачивают в шаль. Я слышу, как рядом бьётся сердце Лиззи — слишком быстро для человека.

Потом я узнал, что она долго болела. Отец уже не чаял, что дочь выживет. Оттого и баловал её теперь, выполнял всё, что ни попросит. Но она мало что просит. Она вообще почти не говорит с людьми. Зато понимает меня. Это редкий дар, даже не всякая ведьма им владеет.

— Об этом никто не должен знать, — говорю я Лиззи.

— Понятное дело. — Она вздыхает по-взрослому. — Мою бабку повесили, как ведьму. Матушка рассказывала.

Её мать умерла от той же болезни, которая едва не унесла Лиззи.

— Это называется оспины, — она тычет пальцем в свои щёки. — Я уродина. Ну и ладно! Всё равно я не хочу выходить замуж. У меня теперь есть ты. Мы будем жить вместе — долго и счастливо, как в сказке!

Она кормит меня с руки варёной рыбой, звонко смеётся, когда я приношу ей цветы и обкатанные морем стёклышки. Гладит мои перья — навсегда чёрные перья, чернее сажи. Глупо было думать, что я сумею очиститься...

В рыбацкой деревушке ко мне привыкли. Даже не крестятся и не плюют вслед, когда видят. Но однажды Берт возвращается из города, куда отвозил улов, и что-то тихо рассказывает дочери. Она бледнеет и мотает головой. А потом хватает меня в охапку и бежит на берег — туда, где между скалами есть тайный грот. Наше убежище.

— Сиди здесь! — приказывает Лиззи. — Вот, я тебе хлеба оставлю. Не прилетай ко мне, понял? Вообще не появляйся в деревне! Я приду, когда можно будет. В городе охотники на ведьм. Они и к нам приедут!

Я послушно киваю. Но когда Лиззи убегает, вылетаю из грота. Где город, я знаю. Людей там много, охотники наверняка задержатся на несколько дней. Я успею.

***

Это опять они — Мэтью Хопкинс и его помощник. Выступают с речью на торговой площади — обличают ведьм, разумеется. Хопкинс ещё больше отощал, лицо заострилось, глаза лихорадочно блестят. Похоже, у него действительно чахотка.

Народу вокруг собралось немало, в основном, мужчины, и на охотников они поглядывают хмуро.

С пронзительным карканьем я пролетаю над толпой. Сажусь на крышу ближайшей лавки и начинаю танец. Я развожу крылья, кланяюсь Хопкинсу, радостно кричу. Я умею выговаривать человеческие слова так, чтобы меня все поняли:

— Пр-риветствую! Пр-риветствую! Господин! Господин!

Хопкинс давится воздухом и надсадно кашляет. Его помощник хватается за пистолет, но руки у него трясутся. Люди сначала отшатываются, потом придвигаются ближе.

— Да они сами колдуны! — кричит кто-то. — Верно говорят, что им Дьявол выдаёт неугодных ведьм!

— Пусть поплавают!

— Вода скажет правду!

— Испытание!

Охотники что-то кричат в ответ, грозят пистолетами, но людей слишком много. Хопкинса и его помощника хватают, вяжут руки. Я в последний раз делаю круг над толпой и улетаю.

За испытанием я слежу издалека. Охотников притаскивают к грязному пруду, связывают руки и ноги крест-накрест, а потом бросают в воду. День ясный, но сейчас осень и вода ледяная.

Они оба тонут. Их вытягивают за верёвки и бросают второй раз. Я смотрю, но вижу не тёмную воду, а чёрный дым над костром на деревенской окраине...

После третьего раза охотников развязывают. Они оба кашляют и трясутся от холода. Им неохотно помогают добраться до постоялого двора.

Я остаюсь в городе. Прячусь на чердаках, подслушиваю возле окон. Мэтью Хопкинс после купания слёг. Неделю метался в бреду, кашлял кровью, а потом умер. Его помощник оклемался. Он похоронил своего компаньона и скрылся из города.

А я вернулся к Лиззи.

— Куда же ты улетал?! — причитает она. — Я уж думала, ты меня бросил...

Я осторожно касаюсь клювом её рябой щеки, перебираю белёсые волосы. Мне кажется, что Лиззи — мой потерянный птенец. Мой маленький ангел... Если так думать, становится немного легче.

А ещё я думаю, что если море не убило меня, значит я нужен. Хопкинс был не единственным охотником на ведьм. Есть и другие. Я буду защищать от них мою Лиззи.

И может быть, когда-нибудь я перестану задыхаться по ночам в своей черноте.