Пепел

Часть 1

I

Алые силуэты деревьев полыхали в последних лучах заката. Солнце, оставив после себя золотые тучи, скрылось, словно под тяжестью темноты.

Босоногий мальчишка сидел на крутом берегу реки и мечтательно провожал взглядом бегущую водную рябь. Она искрилась и мерцала, как тысячи звезд, снятых с неба. Вокруг парнишки возвышался камыш, оставляя незаметную крохотную лазейку в почти неприступных зарослях. За ними изредка слышалось похрапывание лошади.

Ветер принес шаги, заглушенные высокой травой, однако мальчик не обратил внимания, занятый мыслями.

– А где он?.. – прошептал оторопелый голосок за стеной камышей. – Степан!

Наконец услышав зов со второго раза, мальчишка юркнул в камыш, покинув берег. Выбираясь, он столкнулся с девочкой лет десяти. Она тут же сменила испуг на суровость и уперлась кулаком в бок.

– Почему ты бездельничаешь? – грозно спросила девочка, но строгий вид не пробудил стыда в парнишке: он беспечно стряхивал травинки со светловолосой головы.

– Батя велел мне пасти наших и Никифоровых коров, – пожал плечами Степан. – Вот, пасу. А ты чего здесь, Ксюш? Надо что?

– Уже домой пора! – дивясь его легкомыслию, воскликнула маленькая Ксюша. – Зараз все с сенокоса воротятся, а ты ещё тут!

Узнав голос, стоящий рядом конь легко боднул ее в плечо, будто призывая не сердиться на недотепу. Девочка, не переставая удивляться, погладила его по носу.

– Зачем ты и Белокрыла привел?..

– Да веселее с ним! – оправдывался парень. – Всё, устал я от расспросов.

Степан ловко вскочил на коня и потрепал его гриву:

– Я домой!

– А я?

– Догоняй! – рассмеялся он, однако с места не сдвинулся. – Не боись, я шагом, – и снова смех. – Ну не хнычь!

Спрыгнув рядом с насупившейся девочкой, он помог ей сесть верхом, а сам пошел к коровам.

– Стёпа, ты только поторопись! – крикнула она ему в спину, и лошадь тихо тронулась следом. – Там Васютка…

Что там с Васюткой мальчишка не расслышал: прохладный ветер оборвал фразу.

Согнав стадо вместе, он шагал позади, помахивая хворостинкой и насвистывая песню. Густые сумерки опустились на поле. Он поднял взор на первые звезды, приветствуя их улыбкой.

Рядом послышалось цоканье копыт.

– Ну так что там Васютка? – спросил Степан.

– Сегодня совсем плох, – вздохнула девочка и добавила: – Матушка наказала не отходить от него, но я как увидела, что темнеет, а тебя нет, так и пошла за тобой. Неспокойно теперь…

Лицо парнишки подернулось серьёзностью. Хоть Васютка был не родным братом, а двоюродным, Степан любил его больше всех, ведь помнил и воспитывал его с младенчества.

– Что… – пробормотал он, ускоряя шаг. – Правда так хвор?

– Я с самого утра с ним сижу, не могла даже на сенокос пойти.

– А за мной зачем шла? Сидела бы.

Ксюша нахмурила темные брови:

– Страшно стало. Темнеет – тебя нет, а должен был вернуться уже. Да и мне помощь нужна, а то я и готовить должна, и за Васюткой смотреть. Ты-то в это время баклуши бил.

– Ай, да ладно тебе, заладила! – закатив глаза, бросил Степан и поспешил к Никифорову двору. Плетеные ворота ему помогли отворить хозяйские дети; старшему он с важностью поручил загнать коров и тотчас помчался к своему стаду. Оно ждало его, неторопливо отыскивая траву на песчаной дороге.

– Пошла, пошла! – подгонял парнишка, чуть тревожась.

К дому они приблизились, когда совсем стемнело. Двор Васютки и Ксюши располагался по соседству с двором Степановой семьи. Раньше, как говаривал его отец, двор был единым, большим; сейчас же, поделенный между братьями, он представлял собой два худых участка.

Степан загнал стадо и стремглав понесся по улице, норовя разбить нос в темноте.

В хате было приятно-тепло и сумрачно. На печи, закутанный в одеяло, лежал ребенок. Увидев гостя, он привстал; яркая луна осветила его круглое лицо.

– Ой, Степашка пришел! – пискнул малыш, скидывая одеяло и свешивая ноги.

– Лежи! – скомандовал Степан и, запрыгнув на печь, снова укрыл его. – Как ты? А, Васютка? Слышал я, что плохо.

Ребенок глядел на него полными обожания глазами:

– Немного голова болит. И холодно.

– Поправляйся, ладно? – поглаживая его ладонь, говорил парнишка. – Скоро опять с тобой будем пасти стада. Буренка без тебя ни шагу! Упрямится, представляешь? Звёздочка же бродит, ищет тебя.

– Правда? – изумлённо протянул малыш.

– А то!

– И Вьюнок? – оживился Васютка. – Он уже тоже ходит пастись?

– Не, Вьюнок ещё маленький, он только родился. Но он просил передать тебе сказку.

Лицо Васютки загорелось интересом; он с готовностью умолк, обратившись в слух.

– Закрывай глаза, и я все-все расскажу, – велел Степан, и мальчик послушался.

Он начал неторопливую повесть, которую сочинял на ходу; ветви молодого деревца порой скреблись в окно, перебивая рассказчика. На ковре, тоже слушая, устроилась полосатая кошка.

В сени вошла Ксюша с матерью – женщиной, измотанной трудом. С тех пор как муж Фоминичны вернулся с японской войны покалеченным, хозяйство пришло в упадок. Когда, спустя годы, калека все же умер, оно тяжёлым грузом легло на женские плечи, превратив недавно молодую девушку в старуху. Фоминична часто приходила за помощью к Степанову отцу, Захару Саввичу, и так же нередко отзывалась, если нужно было пособить. Случай поворачивался едва ли не каждый день, ведь дом Саввича также посетило горе. Лет одиннадцать назад от чахотки слегла его любимая супруга. Утраты сблизили две семьи, и, не сраженные тяжким ударом, они поддерживали друг друга.

Фоминична обратилась к красному углу и перекрестилась.

– Отец твой пришел, Степаша, – тихо возвестила она.

Парнишка бесшумно спрыгнул на пол и направился к выходу:

– Доброй ночи! – шепнул Степан и шмыгнул на объятую прохладой улицу.

Со двора в запыленном оконце виднелся рдяной свет лампадки. Степан в три прыжка достиг крыльца и вошёл в сени.

В хате, за длинным столом сидели двое мужчин. Один – седой и с печально-синими глазами, второй – широкоплечий молодой человек, старший брат, Дмитрий. Оба, постукивая деревянными ложками о дно тарелок, ели кашу.

– Будешь кушать, сынок? – участливо спросил у вошедшего мальчика старик, приподнявшись.

– Нет, батя, – откликнулся Степан и сел на сундук, застеленный серым покрывалом.

Парнишка прилёг, заложив руки за голову, и зевнул. Мерный стук дерева баюкал его.

– Ты загонял коров Никифора? – внезапно прозвучал низкий голос брата.

Не открывая глаз, Степан утвердительно промычал.

– Как же ты не уследил, что они весь двор разнесли?

– Что? – переспросил парень, удивлённо оглядываясь. – А, так пусть Никифор со своих детишков спрашивает, – и вновь улёгся.

Вскоре лампадку потушили, и комнату наполнила синева ночи с устилающим пол лунным сиянием.

II

Степан стоял по пояс в желтоватой траве. Щурясь от яркого света, он вытер красной ладонью пот со лба и тяжело выдохнул. Коса упала в высокие заросли, и уставший парнишка присел на корточки. Щеки его полыхали от жары.

В паре-тройке шагов успешно воевал с травой старший брат Дмитрий. Высокие стебли в едином ритме плавно ложились на лысеющую землю; наконечник косы мерцал в пылающих лучах солнца.

– Кого высиживаешь? – усмехнулся брат, не отрываясь от работы.

– Да устал я, Митька. Отдохнуть бы...

Старший оценивающе взглянул на небо и пожал плечами:

– Рано пока, наверное. Коса твоя где? Не потерял?

– Волки в лес утащили, – пробурчал Степан, вставая и поднимая с земли косу.

Работа шла с трудом, даже прихрамывая. Трава, что ему попадалась, будто нарочно уворачивалась от лезвия. Через несколько шагов мальчишка снова остановился, положив голову на рукоять косы.

– Вот бы искупаться, – мученически протянул он.

– Зараз, – хмыкнул Дмитрий, указывая на крупную тучу, укрывшую горизонт. – Успеть бы до дождя.

– Нехай хоть сейчас пойдет, – бросил Степан и тоскливо добавил: – Мить, а ты не уморился?

Тот засмеялся в усы:

– Всё, прицепился клещ.

– Ну?

– Хоть уморился, хоть не уморился – сено от этого не соберётся само, – Митька сощурил лукавые голубые глаза и подставил ладонь козырьком. – Гляди, вон, целое поле ещё!

– Видеть его уже нет мочи.

– Ты же здесь не каждый день, – покачал головой брат. – Я в твои шестнадцать годков так не хныкал.

Вздохнув, Степан взялся за рукоять, продолжая косить.

Неподалеку от них, у высокого стога стояла телега; женщины и мужчины грузили в нее свежескошенную траву. Закончив, они присели в густой тени стога, по очереди отпили из кувшина, постелили на землю платок и разложили там хлеб и яйца. Степан с завистью поглядывал на их трапезу, мечтая присоединиться. Юная крестьянка вышла из тени, отделившись от семьи, и с кувшином робко направилась к Дмитрию. Он заметил ее издали и улыбнулся.

– Сестрица только с дому привезла молока, – молвила девушка, протягивая кувшин.

– Ну, спаси Христос, Матрена, – зардевшись поблагодарил Дмитрий и сделал пару глотков. – Вкусное очень, передай спасибо сестрице.

– Передам, – улыбнулась девушка и удалилась к семье.

Досада, что он остался без молока, искрой вспыхнула в душе Степана, но тут же была потушена интересом; от его внимания не укрылись взгляды, которыми обменялись Матрена и его брат. Поняв, к чему идёт дело, парнишка хмыкнул и мысленно похвалил свою наблюдательность.

– Батя давно говорит, что живём мы, как три бирюка, – бросил Степан.

Дмитрий откликнулся спустя пару махов косой:

– Ты к чему это?

– К тому, Митька, что будет веселее, когда ты женишься.

Покосившись на младшего брата, Дмитрий не думал отвечать. Однако оттерев пот, остановился и бросил:

– Мне сводники не требуются.

Первая лохматая тучка скрыла солнце, и поле утратило золотой блеск.

– Пойдем к телеге, нужно успеть до дождя.

III

Воздух пах вечером; в зарослях амброзии стрекотали сверчки. Небольшое стадо коров медленно шло по дороге, влажной от вчерашнего дождя. Позади шагал Степан, рядом с ним – оправившийся Васютка в соломенной панаме.

– Потом мне приснился чудесный лес, – воодушевленно рассказывал малыш, поспевая за взрослым. – Там были сказочные звери, про которых ты мне рассказывал той ночью! И тигр, и лев, и лошадь полосатая! Помнишь, ты рисовал мне?

Степан довольно кивнул, напомнив:

– Зевра.

– Ага, зевра!

– И что же, они все дружно жили? – поинтересовался парнишка.

– Ну да.

Он вздохнул:

– Во сне и сказке все так хорошо! В жизни бы тигры слопали твою зевру.

– Как же? – ахнул малыш, не веря своим ушам.

– Потому что они хищники. То есть… Значит, любят мясо и жить без него не могут. Вот, например, коровы – они едят траву, а кошка твоя Мурка – мясо. Она хищник.

Нагруженный новыми знаниями, Васютка умолк в раздумьях.

Только они подошли к дому, Степан сразу заподозрил неладное. Белокрыл был запряжен по всем правилам, дверь оставлена нараспашку. Нетерпеливо загнав коров и с тревогой отослав Васютку, парень зашёл в хату.

Складывая вещи в огромную сумку, у сундука стоял Дмитрий; взволнованный отец у стола заворачивал ему еду.

– Что стряслось? – недоумевал замерший на пороге Степан.

– В город нужно съездить, – кратко ответил брат, явно утаивая правду.

– Зачем?

Отец напряжённо молчал, хотя глаза его блестели, говоря о большой беде.

Дмитрий сложил еду в сумку и вышел во двор, к коню. За ним поспешили все остальные.

– Митька, да скажи же ты! – дёрнул его за рукав Степан, прежде чем тот поставил ногу в стремя.

Нехотя старший ответил, стараясь, чтоб отец не расслышал его:

– Война, говорят, будет.

Земля точно затряслась под ногами; оправившись от удивления, Степан продолжал:

– С кем? Почему?

– С немцами, – буркнул Дмитрий, запрыгивая на коня. – Почему – не знаю. Убили кого-то.

Старик робко тронул сына за колено и перекрестил его.

– С богом, Митенька… Осторожней…

Молча стегнув коня, он выехал на улицу; отец дошел до ворот и опёрся о плетень, точно подрубленный.

Степан торопливо зашагал рядом с лошадью.

– Убили кого-то… А нам какое дело? А? Зачем нам эта война сдалась?..

– Что ты меня пытаешь? – рассердился брат; угрюмость была ему несвойственна, поэтому он тут же печально улыбнулся. – Я сам ничего не понимаю.

Сердце заныло в груди парнишки. Он крепче сжал стремя:

– Митька!.. Возвращайся только скорее.

Вместо ответа Дмитрий подстегнул коня, и тот сначала перешёл на рысь, затем – на галоп.

Часть 2

IV

Жизнь с тех пор напоминала озерную воду – так же стояла на месте, не утруждаясь наполнить разнообразием дни.

Оставшись наедине с отцом, Степан осознал, что будто вовсе его не знает. В прошлом оба проводили время в обществе Дмитрия, и отец слепо предпочитал старшего сына. Но не от нелюбви к младшему. Дмитрий попросту был ближе отцу: он воспитывал его в лучшее время своей жизни, старший являлся ему светлым образом счастливых лет; Митька с мальства работал с отцом, сопровождал его везде. Неразлучные, они уж не могли друг без друга.

Со Степаном сложилась другая история. Его растили все, но похож он был лишь на себя самого и жил, точно кошка, сам по себе. Отец замкнулся, едва ребенку исполнилось четыре; конечно, он оставался добрым и ласковым, однако любовь и внимание редко пробивались сквозь скорлупу глубокого горя. Дмитрий старался взяться за брата, обучить его работе в поле; все же она его затягивала больше, нежели маленького Степана, и малыш бросал занятие, убегая к животным. Скот был его отдушиной и убежищем, стада – страстью. Им он посвящал себя и отдавал внимание.

Проводив Дмитрия на поезд, семья словно разошлась по швам. Степан порой виделся с Васюткой, но в основном коротал дни со скотиной: то хлев приходилось налаживать, то сена телятам таскать, то коров доить и пасти. К концу года он не без сожаления расстался с одним бычком – продал его и купил козочку. Денег оставалось достаточно, так что, когда Степану предложили молодого солового жеребца, он непременно купил и его, нарек Тишкой за спокойный нрав и обустроил ему конюшню. Тяжёлый ежедневный труд мигом обратил мальчишку в мужчину; никто и не заметил, как и когда успел вырасти Степан: он переменился так же быстро, как жизнь. Если бы Дмитрий неожиданно воротился домой, то уж не признал бы родного брата.

Отец же отныне каждый день посещал церковь и молился за сына; тяжёлые мысли не давали ему покоя, мешали работать. Так все заботы и легли на плечи Степана.

Одним вечером, когда он гнал коров домой, с ним поравнялся человек.

– Здорова, сосед! – протянул он руку молодому пастуху.

– И ты, будь здоров, Петрович. Откель идёшь?

– С почты. На, вот, принес тебе весточку от братухи.

Сердце Степана пропустило удар. Он принял конверт и с жадностью впился в него глазами, точно стараясь угадать: хорошие или плохие новости скрываются за ним.

– Я гляжу, у тебя приплода вдоволь, – заметил Петрович, осматривая умноженное рогатое стадо. – Да тебе и не до меня сейчас! Ладно, бывай! – махнул он и свернул на другую улицу.

Тревога сверлила грудь, однако Степан не разорвал конверта. Загнав коров в хлев, он постоял у ворот в ожидании отца – тот был ещё в церкви, – а затем вошёл в дом.

Темнело. Старая лампада бросала рыжий свет. Степан сидел за столом, склонившись над запечатанным письмом и подперев рукой щеку.

Наконец отец пришел.

– Батя, – упавшим голосом пробасил Степан. – Письмо от Митьки.

Старик оторопел. Бледнея, он приблизился к столу.

– Что с ним? – пробормотал он.

– Не читал ещё. Тебя ждал.

Степан стремительно разорвал конверт и принялся читать по слогам вслух, ведь отец читать не умел. Сперва его напугал короткий объем письма, но он проглотил ком в горле.

«Дорогие батя и брат, скоро я приеду домой. Ждите через неделю. Ваш Дмитрий».

– Возвращается! – радостно вскричал Степан. – Возвращается, батя! – счастье разрывало его, и он даже засмеялся. – Недолго немчин его терпел!

– Живой… – онемевшими губами пролепетал старик и, заплакав, сложил руки в молитве. – Слава тебе, Господи!..

V

Темным ноябрьским утром выпал первый снег. Не зажигая света, Степан вышел из дому. Густой пар сорвался с губ, и он зарылся носом в воротник тулупа.

Нетронутый голубоватый снег сиял, точно отражая небо на земле. Тонкие ветви деревьев накренились от тяжести.

Степан отпер конюшню и оседлал коня, время от времени широко зевая. Уже скоро он выехал на улицу и поскакал на станцию встречать брата.

Он прибыл на перрон, когда совсем рассвело. Рабочие в спешке расчищали пути, лентой уносившиеся в даль и растворяющиеся в тумане.

Рокот колес встревожил тишину; на горизонте показался локомотив, выпускавший облака пара. Конь взволновался, прижав уши и попятившись, и Степану потребовалось немало усилий, чтоб его усмирить.

Состав остановился; из окон на половину высовывались солдаты, замечая в толпе родных и знакомых. Радостный шум людей поглотил перрон. Двери распахнулись, извергнув десяток человек. Грузно вздохнув, паровоз напрягся и сдвинулся с места, снова набирая ход.

Степан увидел брата ещё в окне, а когда он сходил, ринулся к нему. Дмитрий огляделся, не замечая ничего; осунувшееся лицо его выражало глубокую потерянность, серая шинель добавляла отчуждения облику. Степан налетел на него, едва не повалив, и заключил в крепкие объятия.

– Братуха! – смеялся он. – Ну привет! Живой-таки, а! Рассказывай, где тебя черти носили? Чего не писал так долго?

Счастью Степана не было предела; улыбка ни на миг не остывала, синие глаза жадно изучали брата, словно он мог вот-вот испариться.

– На войне особо не попишешь, – дёрнул плечом Дмитрий и тяжело прибавил: – Отойди-ка, на ногу наступил.

Степан сделал шаг назад и только сейчас обнаружил, что Митька опирается на костыль, и от бедра до пятки его ногу затягивает бинт.

– Поэтому я и дома, – бросил солдат. – Так и будем на морозе стоять?

– Да нет… Вон, лошадь… Я-то, дурак, думал, что ты с Белокрылом приедешь, – помогая Дмитрию дойти до коня, говорил Степан. – Ему в паровоз, наверное, нельзя?.. Давай я помогу тебе сесть!

– Я сам, – отказался Дмитрий, опёрся на костыль, здоровую ногу поставил в стремя, а больную перекинул; боль сжала его в судороге.

– Ну что ты, я бы помог!.. – досадливо вздохнул младший брат и повел коня шагом. – Ты, Мить, чего такой смурной? Ужели не рад?

Тот не сразу дал ответ. Долгие секунды лишь хруст снега скрашивал безмолвие.

– Рад, конечно, – буркнул он. – Война это всё. Как подумаешь…

Жалость заворошилась в груди Степана, и он с сочувствием вздохнул:

– Тебя где так?..

Дмитрий посмотрел на свою ногу и отмахнулся.

– Это ещё легко отделался. Коня моего ранили. Как сейчас чувствую: уходит земля, он подгибается, падает. А я лежу под ним. Вылезти не могу. У самого ранение в плечо, но там ссадина да и только. Товарищ вытащил меня.

Пораженный его историей, прозвучавшей, как эхо смерти, младший брат не стал спрашивать о коне, понимая, что тот, вероятно, был оставлен на поле боя.

– Говорят, – неловко вставил Степан. – Эта война не похожа на прошлые. Прямо мясорубка.

– Много чего говорят.

– А конец ей когда?.. Жаль, жаль народ губить зря! – неожиданно вырвалось у него. – Ведь люди ни за что помирают!

– Ни за что? – повторил Дмитрий, нахмурившись. – Они погибают за царя, за веру, за землю и за свои семьи.

Они повернули, выйдя на проселочную дорогу; солнечный луч осветил полотно снега.

– Не понимаю, о чем ты толкуешь, – покачал головой Степан. – До семьи немец как доберется? Да и неужто они убивать будут наши семьи, а? Не звери же они… Я вот всё думаю днём и ночью: по ту сторону же тоже люди. И им, небось, рассказывают басни, что мы поубиваем всех. И все бьются от страха и обмана. Ты не веришь мне, а давеча у Демидовых сын погиб. Вот и я не верю, что какого-нибудь немца так же не ждала мать. Его, ты думаешь, по-другому растили?..

– Выдумщик ты, – оборвал его брат, грозно смотря перед собой. – Всё сказки сочиняешь.

– Какие тут сказки, когда от этого жизнь человека зависит? Ты сказал, за веру воюют? А это разве не сказки? И за царя… Я его в жизни не видел, зачем мне за него идти? Говорят, что он вообще немец. Царь наш – немец русский, носит мундир узкий! Песню слыхал?

Не вытерпев, Дмитрий отвесил ему подзатыльник. Степан поморщился и запустил пятерню в густые волосы, оторопело глядя на старшего.

– Ты чего, Митька?

Впервые солдат открыто посмотрел на брата; взор его потеплел, отчего-то наполнился лаской, и он даже улыбнулся:

– Ну, вымахал, чертяка.

VI

С приездом Дмитрия двор словно расцвел: братья приладили дверь, ранее покосившуюся, починили забор, накололи дров на месяц вперед. Отец, старавшийся им пособить, никак не мог нарадоваться.

– Митенька, – не раз с надеждой начинал он. – Тебе точно нельзя на подольше остаться? Хоть бы до Рождества…

Дмитрий со снисходительной жалостью смеялся:

– Точно нельзя, батя. До Рождества, гляди, мы и до Берлина дойдем.

– Докудова?

– До Германии, – пояснил сын.

Отец совсем поник, закрыв лицо руками.

– То турки, то германцы… Что им надо от нас? Неужто за своих сыновей у них сердце не болит?

Вновь старик проводил каждую свободную минуту с Дмитрием, как раньше, будто и не случалось войны. Жизнь вернулась в привычное русло. Степан с головой ушел в хозяйство, стал даже продавать молоко.

– Кому нужно твое молоко? – по-доброму насмешливо спросил как-то брат. – У каждого во дворе своя корова имеется.

– Скажешь тоже! Не у каждого! У нас в деревне – ещё может быть, а чуть ближе к городу поедь – там другое дело, коров в квартирах не держут.

– Лучше бы мясо продавал, тогда «другое дело» было бы.

– Как же?.. – обомлел Степан. – Сердца у меня что ли нет?

Однако не так часто братья проводили время вместе. Степан каждые два дня запрягал коня, в сани ставил бидоны с молоком и ехал в город.

– Ты, кажись, чураешься меня, – подметил Дмитрий за три дня до отъезда.

– Нет, с чего бы? – опешил младший брат, в душе понимая его правоту.

– Тогда пойдем пройдемся.

Они вышли за двор, мерно шагая рядом, плечом к плечу; широкое поле устилал пушистый ковер снега. Долго никто не нарушал молчание.

– Что в городе? – первый заговорил Дмитрий.

– Да ничего.

Снова безмолвие, только треск шагов.

– Батя как постарел, – вставил старший, пряча щеки в воротник шинели.

– Ага, – бросил Степан и добавил: – За тобой стосковался. Тоска не хуже пули бьёт.

– Знаю, – светлые глаза брата погасли, а голос упал. – Самого смурь какая-то жгет. Сидишь в окопах – грязь, вонь, крысы. «Ужели здесь и останусь?» – думается подчас. Тогда и маменьку вспоминаю, и батю, и тебя… И дюже домой хочется.

Степан покосился на него, подбирая слова, но не складывались они, упрямились, как дикие лошади.

– Поганая эта война, – лишь сорвалось с его губ. – Как и все остальные. Только людей зря убивают.

В чьем-то дворе громко закудахтала курица; на темнеющем небе восходил бледный месяц.

– Был бы я у власти, – вдруг заявил Степан. – Не ввязывался бы ни в какую передрягу. Вышел бы с этой проклятой мясорубки. К черту ее!

– У какой такой власти? – засмеялся Дмитрий, качая головой. – Дурак ты, Степа. Твоя власть – у себя во дворе. А остальное – в руках монарха.

Подумав, Степан снова возразил:

– Не много ли ему? С чего он вообще распоряжается чужими жизнями?

– Потому что ему власть эта богом дана, – спокойно пояснил Дмитрий; видно, он и себя тешил таким аргументом. – Он знает, что делает.

– А меня ещё сказочником называешь! – хмыкнул младший брат. – Каким богом? Простой человек когда-то давно сел на трон, передал власть своим отпрыскам, а те – своим. Никакого бога ни тут, ни вообще нет.

Изучив его похолодневшим взором, Дмитрий нахмурился:

– Где ты нахватался этого?

– Своим умом дошел.

– Неужели? – в его голосе звучали ноты недоверия.

– Многого не нужно, чтоб до таких мыслей додуматься, – прямо глядя на брата, сказал Степан. – Человеком надо быть – и все. Я ж не про личную пользу толкую, мне людей жалко.

Первые звезды загорелись среди рваных туч. Поднялся слабый ветер и завыл, точно подбитый пёс.

– Не может быть всем хорошо, Степа, – вздохнул Дмитрий, потрепав его по плечу. – Это жизнь. Мир таков. Людям тесно, вот они и грызутся. Деды наши воевали, отцы воевали, и мы воюем. Так всегда было, тут и спорить не о чем, все за нас решено.

Они вышли на дорогу и побрели вдоль дворов. Над каждым домом вился пар, смешиваясь с ночью.

– А что ж Матрёна? – неожиданно спросил старший.

Степан дёрнул бровью, вспомнив о недавней ее свадьбе. С тех пор презрение овладело им, и он всегда старался обходить ее двор стороной.

– Язык у тебя отсох? – ткнул его локтем Митька.

– Да чего говорить-то, братуха, – буркнул он, опуская глаза и пряча лицо в воротнике. – Не след тебе захаживать к ней. Муж ее не шибко рад будет.

Дорога сворачивала кругом, ведя братьев обратно к дому. Проходя мимо низкого сугроба, слабо освещённого звёздами, Степан замер.

– Что ты? – недоуменно обернулся Дмитрий.

Тот не ответил, принявшись раскидывать снег. Спустя пару секунд он откопал замёрзшего и безумно трясущегося щенка.

– Кутенок! Мить, ты гляди! – воскликнул он, улыбаясь до ушей. – Надо же! Оставить на морозе… Ну, будет теперь коров моих сторожить.

Спрятав щенка за пазуху, под тулуп, Степан догнал брата, и они продолжили путь в молчании.

Часть 3

VII

Поздний вечер. Степан сидел на печи, согнувшись, упираясь в низкий потолок, и укачивал Васютку. Его тихий голос раздавался в пустой комнате.

По камням струится Терек,

‎Плещет мутный вал;

Злой чечен ползет на берег,

‎Точит свой кинжал;

Но отец твой — старый воин,

‎Закален в бою:

Спи, малютка, будь спокоен,

‎Баюшки-баю.

Поняв, что малыш крепко спит, он осторожно слез на пол и вышел на улицу. Она встретила его ароматом весенних цветов. Четверть часа Степан простоял во дворе, опершись на забор и созерцая небо. Взгляд его, однако, был тяжел и полон невеселых мыслей.

Дома его ждал подросший пёс; он запрыгал от счастья при виде хозяина и долго не мог унять свою радость. Степан не стал зажигать лампу: отец уже спал. Молодой человек прошел к столу и подпер кулаками подбородок.

Темнота способствовала размышлениям.

Итак, Степан давно уже себе признался, что в городе он пропадает не только, чтобы продать молоко; в последнее время и молоко исчезло с телеги; он даже стал ездить налегке и оставаться там на ночь.

Дело в том, что однажды ему повстречались занятные молодые люди. Они перекинулись парой фраз, но эти крупицы не ускользнули от Степана, которому случилось стоять рядом.

– …Отступают уже, вроде, – донеслось до его слуха.

– Франция хоть вздохнула спокойно.

– И мы вздохнем скоро, – добавил третий человек. – Большевики мир народам обещают. А чем это не хорошо?

Собеседники удалились, оставив тайного слушателя в замешательстве. Ему захотелось непременно догнать их и спросить: кто такие большевики? они правда обещают мир? неужто он возможен? и когда ж он будет, этот мир? Однако он смотрел им вслед не двигаясь.

С тех пор Степан отдал всего себя на то, чтоб узнать ответы на свои вопросы. Он узнал; но новые знания порождали новые загадки, и мысль его билась в неустанной борьбе.

За короткие месяцы он сделал столько открытий, сколько раньше и представить не мог; начало весны добавило в образ Степана ещё один штрих, нечто неведомое. Оно заставляло его размышлять и не спать ночами. Сам он напоминал себе беременную кошку, которая не решит, где ей родить.

Все, что ему хотелось выведать о большевиках, он выведал. Программа их оставила в его уме множество вопросов, которые он отложил до лучших времён. Более всего его привлекали пункты, что сходились с его точкой зрения. Как же он ликовал, читая обещания мира, равенства, свободы… Все прошлые его рассуждения на эти темы всплывали в памяти, и он довольно подмечал: «я думал так же!»

Пожелав найти программу, которая бы полностью соответствовала его взглядам, Степан все же не продвинулся вперёд, остановившись на большевиках. Многое недопонятое лежало грузом в его голове, и он искал того, кто мог бы просветить и разогнать тучи сомнения.

VIII

Первые недели апреля выдались холодными. Дожди нещадно поливали землю, без устали хлестали ветры.

Одним пасмурным днём Степан отправился в лес, помогать Васютке с Ксюшей собирать хворост. Оба ребенка уже заметно подросли. Особенно Ксюша; она с раннего детства держалась по-взрослому, а сейчас, преобразившись в девушку, она не позволяла себе ни шутки, ни улыбки.

Отделившись от братьев, Ксюша ушла вглубь леса с компанией подруг.

– Почему ты без шапки, Васютка? – сказал Степан, надевая на него свою ушанку. – Морозы вернулись.

Малыш принялся собирать веточки и складывать их в мешок.

– А такое может быть, чтоб зима вернулась? – наивно спросил он.

– Нет, после зимы – всегда весна. Потом – лето и осень. Так устроено, по-другому быть не может.

– Так бог захотел?

Степан обернулся. Взгляд ребенка светился доверием и чистотой; он ждал ответа от всезнающего взрослого, от которого зависела его картина мира.

– Наверное, – пожал плечами Степан и ушел от этой темы: – Гляди! Зарянка!

Оба устремили внимание на желтогрудую пташку, сидевшую на ветке молодого ясеня.

– У нее жёлтая мордочка, она будто проглотила солнышко! – улыбнулся Васютка.

– Ага, – поддакнул Степан. – Кто знает, небось, пока летела к нам, откушала кусочек?

Малыш поинтересовался:

– Откель прилетела?

– Из теплых стран. Некоторые птицы улетают, когда приходят морозы.

Васютка умолк, продолжая работу. Однако новые мысли не долго задерживались в его голове, он сразу все изливал в речи:

– Значит, они так много путешествуют! Я бы тоже очень хотел путешествовать по разным городам!.. Городов в мире очень много, да? Сколько их?

– Ох, много их, Васютка, – ответил Степан, подтаскивая к мешку большой сук. – Вот вырастешь – будешь путешествовать. Как птица.

– Скорее бы! – мечтательно протянул ребенок.

Насобирав хворост, они неторопливо двинулись домой.

– Не тяжело тебе? – сочувственно спросил Васютка, глядя, как старший взвалил на плечи два мешка.

– Не, это ж всего-то веточки, – отмахнулся он.

– Эх, – печально вздохнул малыш, вдруг переменив настроение. – Я хочу, чтоб у меня были крылья. Я был бы так же свободен, как эта зарянка, и видел бы много-много мест!

Всю ночь Степан не смыкал глаз, однако на сей раз причиной бессонницы были не мысли. Он смастерил лёгкий каркас из тонких веточек и обил их пухом и перьями; конструкция представляла собой крылья огромных размеров. На следующий день он преподнес свое творение Васютке, и малыш от неожиданности и счастья заплакал.

– Спасибо, Степашка, – он радостно шмыгнул носом. – Теперь я точно полечу!

– Только обязательно возвращайся, – улыбнулся Степан. – Как та зарянка.

IX

В знойном августе, рано закончив со сбором сена, Степан вернулся домой, оставив косу в темном углу сарая. Волосы его стояли торчком, на мокром лице блестели капли воды – по пути он не удержался и разок нырнул в реку; дни выдавались изнурительно-жаркие.

Он вошёл в хату, оставляя на деревянном полу влажные следы. За столом, печально глядя в окно, сидел отец, сильно постаревший и ослабший за время войны. Редко он выходил на улицу, только ради похода в церковь; видно было, что не выносил он новой утраты, и страх за сына постоянно грыз его изнутри.

Когда в комнату вошёл Степан, старик словно пробудился ото сна.

– Закончил уж, Стёпа? – еле слышно спросил он.

– Ага, бать. Вдоволь этого сена, хоть на два года хватит.

Сын подошёл к своему сундуку, раскрыл его и деловито осмотрел содержимое.

– Скоро и тебя заберут… – в безупречной тишине прозвучал шепот, больше напоминающий произнесенные в слух тайные мысли.

Старик покачал дрожащей головой, и из глаз его потекли слезы:

– Осьмнадцать лет уж…

– Да ну, что вы, батя, – попытался приободрить его Степан. – За год столько всего может случиться! Глядишь, и кончится эта война. Наши немцам на пятки наступают, прогоняют! Пару месяцев – и вспоминать не будем, что кто-то там воевал, – он положил в сумку некоторые вещи и перекинул ее через плечо; выпрямившись, Степан с глубоким убеждением добавил: – Мир будет скоро. Этому спору нет.

Только заметив, что сын уходит с вещами, отец оживился:

– Куда это ты собрался?

– В город, – последовал уклончивый ответ.

– Надолго ли?..

– Дня на два… – виновато сознался Степан, словно в каком проступке. – Ты, бать, не жди, ложись спать. Коров я покормил, козу тоже. Вон, собака только на тебе. Ну, пока! – и выскочил вон.

В город ехал Степан с тяжёлым сердцем. Он беспокойно смотрел перед собой, вздымал в голове ворох мыслей, собирающихся и разлетающихся, как стая ворон.

Причиной его тревоги являлся один человек, с кем он познакомился два месяца назад, да так сумбурно, что и не вспомнил бы точно, как все произошло. Звали его Андрей Градницкий. Этот молодой человек, одетый на европейский манер, носил в себе невероятные идеи. Сначала они заразили Степана; он слушал своего нового товарища раскрыв рот, впитывал его мнение обо всем, грузил его бесконечными вопросами и непременно получал ответ. Однажды он даже допустил мысль, что Градницкий, верно, самый учёный человек в мире, если знает все обо всем.

Встречались и разговаривали они обычно по вечерам, сидя в неприметном ресторане, в дальнейшем углу; заказывали только кофе, воду и, редко, вино.

– Ты скажи мне, – одним вечером серьезно начал Степан. – О мире все шушукаются, а проку нет. Когда он будет, по-твоему?

Градницкий недовольно откинулся на спинку стула, отпив вина.

– Степ, ты мужик с головой?

– Ну?

Собеседник придвинулся ближе и настойчиво произнес:

– Тогда забудь про большевистские замашки, – в глазах Градницкого полыхнул алый огонек лампы. – Никакого мира, пока не одержим победу. Ты во многом верно мыслишь, в тебе есть потенциал. Только на этом мире засел – и баста! Нет. Послушай меня, я-то уж точно знаю: с большевиками нам не по пути. Ясно?

Грузно вздохнув, Степан виновато покачал головой:

– Ну, не возьму в толк… Почему? Почему зараз нельзя мира? Разве не болит у воевод тамошних душа за людей, которых они губят?

– Не знаю, что у них болит, – отмахнулся Градницкий и заказал ещё вина. – А мир нам не нужен, потому что, если сейчас Россия проиграет Германии, то и революционное дело проиграет. Нужно выстоять, понимаешь? Через кровопускание достигнем свободы. Так в мире установилось, только жестокими методами удавалось чего-то получить. Мир только помешает, – он поставил пустой бокал на стол, холодно разглядывая его. – Как дела в деревне?

Не ожидав вопроса, Степан растерялся и пожал плечами:

– Хороший урожай картошки собрали.

– Я же не про картошку спрашиваю, – усмехнулся Градницкий, и лицо его налилось румянцем. – Как там настроения? Что про царя говорят?

– Спокойно, кажись, – молвил Степан и вспомнил о разговорах с братом; тоска по нем всколыхнулась в груди. – Про царя мало что слышно, но, верно, хулить его никто не думает.

Собеседник метнул на него острый и внимательный взгляд исподлобья:

– А ты? Что скажешь?

– Я-то тебе уже все как на духу выложил. Нечестно так… Мне думается, власть разделить надо. Монарх один волен подчас принять неправильное решение, ну или то, что видится верным ему. А народу от этого плохо. А если бы не он один жизнями управлял, то по-другому было бы.

– Вот, – кивая, довольно протянул Градницкий. – За такое ты мне и нравишься. Нет в тебе слепого поклонения, как в других крестьянах. Поэтому с ними сложно. А с тобой легко, ты уже как свой… Ты чего к вину не притрагиваешься? Пей, я заплачу.

Сделав робкий глоток, тот вытер рот тылом ладони и отставил бокал, не привыкший пить.

– Самодержавие, ты прав, нам не нужно, – продолжал Градницкий. – Оно себя изжило. Народ, наконец, должен взять власть в свои руки. И получить такую справедливость возможно лишь революцией. А иногда и террором. Не будет больше царей. Хватит. – он задумался и перевел взор на собеседника. – Что с царем делать будем, Стёпа?

– Как что? – непонимающе нахмурился он. – Власть наша будет, а до царя тогда какое дело?

– Не глупи! Он же так просто ее не отдаст, и когда она будет в наших руках, то спокойно он с этим жить не захочет.

– И что тогда?

Градницкий ещё с секунду подумал и выдал:

– Убить его надо.

Сердце Степана содрогнулось, и он еле заметно отпрянул.

В последний день их встречи, когда ресторан был почти полностью пустым, Градницкий протянул Степану увесистый конверт.

– Что это?

– Новое чтиво для крестьян, – улыбнулся Градницкий и серьезно добавил: – Агитация. Просвети своих, а там, может, и я наведаюсь. А вообще, – он положил ему руку на плечо. – Мне нужно тебя будет кое с кем познакомить. Таких людей терять нельзя. Ну, до встречи!

Тогда Степан ушел в растерянности, и сейчас он ехал с неспокойной душой. Он более не мог видеться с Градницким. Нечто в этом человеке притягивало его, но столь же сильно и отталкивало. В последнее время ход мыслей его нового товарища представлялся ему чудовищным потоком, где не оставалось место человечности. Его агитации Степан, не разворачивая конверта, сжёг. В уме его волнительно бились мысли о том, как распрощаться с Градницким, что он скажет?..

Остановив коня на знакомом углу, где они всегда встречались, Степан стал ждать.

Однако его знакомый сегодня не торопился. Стемнело. Градницкий не появлялся. Степан медленно двинулся к тому самому ресторану, полагая, что он сидит там.

У дверей вытянулся лакей, не пропуская гостя из-за внешнего вида.

– Мне бы только узнать: заходил ли сюда Андрей Николаевич Градницкий?

– Ах, этот, – ехидно усмехнулся лакей. – Сцапали его. Всё, поминай как звали.

– Что? – переспросил Степан.

– Вот деревенщина, – вздохнул тот. – Все-то вы не понимаете. Арестовали его. И тебе бы на глаза не попадаться, а то за ним отправишься.

Степана словно окатили холодной водой. Он около минуты бездвижно сверлил взглядом ресторан, а затем, очнувшись, вскочил на коня и помчался галопом.

Домой он прибыл за полночь. Тихо вошёл в хату, но пёс поднял лай – сначала грозный, потом – радостный. Отец встретил его на пороге комнаты; видно, он не ложился.

– Воротился, Степашка? – счастливо удивился он. – Случилось что?

– Нет, ничего, – с напускной беспечностью ответил Степан. – Просто в город я больше не ездок.

Часть 4

X

В сентябре Дмитрию дали отпуск. Стояла солнечная погода, совсем безветренная. Над полем то и дело проносились стайки шумных воробьев, окликая друг друга. Степан, сидя на теплой земле и поглаживая собаку, пас единственную корову. Она лениво пощипывала куцые травинки, покачивая хвостом. Взгляд молодого пастуха утяжелила мрачность; он думал о возвращении брата, а душу отчего-то съедало волнение. Степан корил себя, стараясь выудить хоть каплю радости из пучины мыслей, но ничего у него не выходило, и он с трепетным ужасом осознавал: меж ним и Дмитрием пролегла стена.

Он поднялся, вздохнув. Легко стегнул корову и повел ее домой. Пёс подскочил, навострив уши, следуя за хозяином.

Лошадь во дворе стояла запряжённая, видно, отец только приехал. Дмитрий в гимнастёрке встретил его у забора, улыбаясь:

– Привет, братка! – он крепко его обнял, потрепав волосы. – Не ждал меня, бесёнок! Даже на перрон не пошел! Выкладывай, почто обижен?

– Не обижен я, – отстранился Степан. – Корову загоню и приду.

– Поубавилось твоего стада!

– Продал всех. В любом разе в этом месяце уезжать, а батя один не справится.

Степан побрел в коровник и задержался там, медля возвращаться. Он взял грубую щетку и принялся начищать корове бока.

– Испачкалась? – хмыкнул Дмитрий, прислонившись к косяку.

Брат не ответил, продолжая работу. Подойдя к нему, старший положил руку на плечо:

– Степ, чего ты ненастный? Перед фронтом робеешь?

– Наверное.

– Так бы и сказал, – вздохнул Митька. – А то бегаешь все от меня, я думал, злоба у тебя какая.

Отложив щётку, Степан убрал его ладонь с плеча.

– Да никакая не злоба, Мить, – устало буркнул он, потупив беспокойные глаза. – Я попросту ничего не понимаю, и не с кем мне словом обмолвиться! Того и дикой я стал.

– Со мной поговори, – настойчиво и мягко предложил Дмитрий.

– Чую, добром это не кончится, – горько усмехнулся Степан, но старший брат ждал, поэтому, помолчав, он начал: – Ты сколько человек убил?

Митька мгновенно переменился в лице, вспыхнул свечой и сдвинул брови:

– Годы идут, песня у тебя все та же. Пойми: это война. Там все убивают, никто никого по голове не гладит. Знаешь, сколько наших солдат убили? Видел бы ты – по-другому мозги бы заработали.

– И наших убили, и ихних убили. Всем хватит горя на сто годков вперёд. Ты своим товарищам только сочувствуешь, а я – и чужим. Не вижу различий! Ты хоть одно укажи! Почему я должен жизнь у человека отнимать, а?

Грузно вдохнув и выдохнув, Дмитрий закусил губу, чтоб не сказать лишнего.

– Мне эта политическая коловерть ни к чему, – продолжал Степан, горячась и расхаживая из угла в угол. – Мне нет дела до этих разборок! Царь нехай сам разбирается с германцем, – он остановился и с вызовом уставился на брата. – При первой же возможности уйду с позиции.

– Дурак! – теряя самообладание, прокричал Митька. – Тебя расстреляют! Один черт помрёшь! – он схватил его за грудки и хорошенько встряхнул. – Ты чего добиваешься? Голос наш ничего не значит, а если посмеешь где вякнуть – убьют! Сказали тебе воюй – значит надо воевать! Детство оставь, прошло время сказок, началась жизнь! – голубые глаза Дмитрия горели скорее страхом за брата, нежели гневом. – Были у нас одни. Понахватались дури большевистской и сбежали.

Степан оттолкнул его, что тот едва не упал, и угрюмо заключил:

– Как я и говорил: добром не кончится.

– Да перестань ты думать о пустом – и все!

– Что «все»? Слушаю я тебя и не понимаю, – с горечью произнес Степан. – Как на разных языках говорим. Не понимаю. И ты не понимаешь, будто и не брат мне вовсе.

Не находя слов, Дмитрий молчал, сверля его взором.

– Мы разошлись. Авось встретимся ещё, да не знаю, будем ли рады друг другу…

– О чем ты? – оборвал его Митька.

– Да разные мы! Вот говоришь ты «дурь большевистская». А для меня это не дурь. Я читал программу и принимаю ее. Что плохого в них? Обещают свободу дать и равенство. Сделают, чтоб власть народная была, чтоб в мире войны не было. И я так хочу. От сердца всего хочу хорошего мира. Ну, большевик я. Что теперь скажешь?

Ошпаренный прямолинейностью, Дмитрий не мог отвести от брата окаменевшего взора; он едва дышал.

– Говорил же… Чужие мы! – бросил Степан и спешно вышел.

XI

В вагоне теснились мрак, духота и десяток солдат. За окном текли поля, густо укрытые снегом; часто поезд останавливался: пути замело. От постоянных толчков лошади в соседнем вагоне теряли равновесие, цокали копытами, толкались и кричали. В начале состава тенор начал песню, к нему вскоре присоединились другие голоса.

– Дьяволы, шоб вас вошь съела, – ворочаясь, пробурчал солдат.

– Сну нету, Войтович? – лукаво спросил голос снизу.

– Нету, – швырнул он, поворачиваясь на другой бок. – Череп так и трещит.

– Приедем – отоспишься. В землице, – хохотнул третий.

Войтович приподнялся на локте, вглядываясь во тьму и разыскивая шутников. С тех пор, как состав его полка заменили молодыми, он стал раздражительным, не находя с новобранцами ничего общего. «Поколение!» – презрительно сплевывал он, будто вынося приговор.

– Дюже раскис ты, Нечаев, – неумолкающий шутник ткнул локтем человека, припавшего к стенке. – Ей-богу, Стёпка, как хворый.

Степан скосил на него глаза, не ответив.

– В резерв едем, – его хлопнули по спине. – Радоваться надо.

– А может ты за бабой скучаешь? – поступила догадка с верхней койки. – Моя милаха по мне не тужит. Меня два года не видала, а сынишку родила. Шустрая!.. Да ты не убивайся, зараз в деревне остановимся, там найдешь подругу.

– Не скучаю я, – глухо отрезал Степан.

– А чего тогда?

– Не знаю.

Он отвернулся от всех, устремив уставший взгляд в окно, и заметил, что паровоз снова сбавляет ход.

– Когда ж закончится трясучка?

– Как лялек качают.

– Снег этот проклятый!..

Вагон замер, холмы за окном тоже остановились. Обосновалась тишина. В темноте свесилась нога со второго яруса и задела пяткой чей-то лоб.

– Осторо-ожней! – грозно протянул потревоженный солдат.

– Ребяты, огонек у кого есть?

Точно красные звёздочки в сумраке выступили опаленные цигарки; отворили окошко.

– Слыхали, братцы, наши покидают позиции? – невзначай молвил один; Степан, выпустив дым через нос, обернулся на него.

Войтович, не найдя сон, сел на койке, сгорбившись и свесив ноги. Он изогнул бровь, обращаясь к говорившему:

– Ну и? Расстреляють их – и дело с концом. Ты, Крайко, попусту не бреши, молчал бы лучше.

– Гляди, раскомандовался!

Степан выкинул цигарку в окно, наблюдая за ее полетом, и всем корпусом повернулся к Крайко:

– Как это «покидают»?

– Да вот так, – легко отозвался товарищ. – Берут и уходют, никого не спрашивают. Домой хочут… Здраво! Продолжать войну смысла нет.

– Зачем мы тогда… все это время?.. – непонимающе забормотал другой солдат.

– За нос буржуи нас водили, – пояснил Крайко. – И щас водют. Но нам с ними не один плуг тянуть. Вот с Лениным, братушки, с большевиками нам по дороге, – он докурил и тоже бросил окурок через окно в снег. – Ежели хотите, чтоб в вас людей увидали, вам к большевикам.

– Заткнись, краснобай! – рыкнул Войтович.

– Да… – не обращая на него внимание, задумчиво кивнул новобранец. – Слыхал я об них. Как привезут Ленина, сразу мир установится.

– Большевики дело говорят, – поддакнул третий, зевая: он только проснулся. – Сравнять всех. Никаких благородий. Земли рабочим, права… фабрики… крестьянам.

– Наоборот, Федь, – усмехнулся Крайко, и уголки его глаз залучились морщинками.

– Что вы заладили! – выпалил некто с верхней койки. – Большевики пекутся о рабочих, крестьянин им как собаке пятая нога! Эсеры, вот за кого нам стоять надо.

– Не сладим мы с ними!

– Одно ярмо.

– Цыцте!

– За царя стоять надо, дурные!

– Большевики говорят…

– Завел шарманку свою…

– Они и мир обещают, а эсеры что?

– А что царь твой? Пусть катится отсюда, да подальше!

– Послухайте!

– Ужель взаправду сравняют нас?

– И эсеры обещают мир!

– Замолкните все!

Паровоз тронулся; от толчка со второго яруса свалился новобранец. Лошади заскандалили, пытаясь сохранить равновесие. Шум резко улёгся, тогда Войтович вновь взял слово:

– А ещё солдатами называться смеете! Отцы ваши, на вас глядя, со стыда бы сгорели! Большевикам они решили продаться!.. Мужикам этим недоделанным! Ваши деды верой и правдой царю служили, кровь проливали за него, за землю, которую вы бросаете, лишь бы домой сбежать! Сопляки, бабы!.. Смотреть на вас противно.

Закинув руки за голову и опершись на стенку, сидящий напротив него Крайко ехидно улыбнулся:

– Ну не смотри.

XII

В землянке горел огрызок свечи, подрагивали тени играющих в карты солдат.

– Прохладно здесь, – тихо заметил Степан.

Он и Крайко сидели отдельно от всех, ведь Степан играть не умел и не хотел, а товарищ его неделю назад специально прострелил себе ладонь, чтоб схлопотать отпуск. Однако руку ему перевязали и поблажки не дали, оставили в полку.

– И не говори, – согласился Крайко, закуривая.

– Ненавижу землянки. Как черви сидим здесь.

– Но, – товарищ покачал головой, не соглашаясь с ним. – Не все такие плохие, как эта. В пятнадцатом году мы жили в хорошей, там была печурка, пол теплый, что хоть ложись и спи себе сколько влезет! О сырости мы не знали. Хотя редко случается, чтоб конфорт такой для простых солдат.

Крайко выдохнул дым, переминая пальцами здоровой руки сухую травинку.

– Ты с какого года тут? – спросил Степан, изучая его смуглое лицо, глаза с хитрым прищуром и сломанную переносицу.

– С четырнадцатого, а ты?

– С конца шестнадцатого.

– Робенок ишо, – усмехнулся Крайко. – Как по мне, пятнадцатый год самый кровавый был. Выцедили по кровинке из каждого. Совсем озверели тогда.

Он потушил цигарку о влажную землю, наблюдая, как восходит дымок. Степан выжидал, когда товарищ продолжит, сохраняя молчание. Наконец Крайко заговорил:

– Взять Рождество. Наши окопы рядом с рекой тогда были, а на другом берегу – германцы. Ночь. Слышу: гребёт кто-то. Наши повысовывали головы. Сидят, значит, два германца в лодке и гребут на наш берег. Мы сразу руки на винтовки, и тут видим, что при них-то винтовок нет. Ничегошеньки при них нет, безоружные. Они причалили, один вышел на берег осторожно, замер. Тут он что-то громко крикнул, обращаясь к нам. Я вышел первый, за мной ещё несколько наших солдат, любопытно стало, – голос его становился все глуше. – Я подошёл к нему, тоже без винтовки. Маленький он такой был! Волосы – чистый лен, глаза добрые, темные, лицом вылитый дитё. Даёт мне руку: «Халло, камэрад!» – говорит и улыбается, открывает бутылку пива, сам отпивает и мне протягивает. У меня все слова растерялись. «Спасибо,» – говорю ему, – «Данке… данке».

Печальная улыбка исказила лицо Крайко; он продолжал мять изломанную хворостинку.

– «Пауль,» – представляется он, и я: «Юра». Он машет рукой, мол, пойдем в лодку, показывает на свой берег. Там уже собрались и другие германцы, также с бутылками и без оружия. Ёлочка у них мерцает. Я медлю. Наши тоже уже вылезли, смотрят на противоположный берег и перешептываются. Пауль энтот старательно говорит мне: «Кайне ваффен¹. Ты, я, зи – друг, брат». Наши обрадовались. «Брат, брат!» – радостно ропотали они, германец улыбался.

________

¹ Keine Waffen – нет оружия (нем.)

________

В тусклом свете Степан с удивлением заметил блеск в глазах Крайко, однако не смел предположить, что это слезы.

– Вдруг как резаный орет командир полка. Да так орет, что германец, что в лодке сидел, отчалил в страхе. Пауль остался со мной на берегу. Командир отдает приказ взять в плен германца. Я стараюсь его огородить, втолковать им, что с миром он. Меня оттесняют. Куда там… Один против всего полка. Германцу вяжут руки, тот что-то торопливо балакает, но его не слухают. Командир приказывает расстрелять его. Вызывается один из наших, стреляет ему живот. Товарищи его на другом берегу кричат. И по ним открывают огонь. Пауль корчится на земле, ему всаживают пулю в голову, и он затихает… А он с миром шел, Степ.

Крайко сглотнул ком в горле и жутко хмыкнул. Не находя слов, Степан отсутствующим взором смотрел перед собой, словно на яву наблюдая сцену убийства.

– Я многое видел, много человек загубил, – продолжал товарищ. – Мне иной раз на отражение боязно смотреть. Боюсь замест себя дьявола увидать. И так из века в век человек мордует и себя, и других. Не-ет, – протянул он шепотом, опять доставая цигарку. – При рабочей власти такого не будет никогда. Чего молчишь, Степ?

– Глотка пересохла, – бросил он. – А ты… Ты состоишь в партии?

– Не, – Крайко качнул головой в сигаретном чаду. – Как только выберусь из энтого дерьма, так сразу. Ждать не буду. Всю жизть ждал, хватит. Пора снести господов и госпожей. Мой батя спину горбатил за них, маманя с утра до ночи впахивала, я с мальства за хлебные крошки работал, сестрица моя… в публичном доме померла. Хороша жизнюшка, а? Ну ничего. Расплачусь я с ними за все, должок им верну, – хворостинка в его напряжённых пальцах треснула. – А ты-то сам кем будешь?

Степан впервые услышал враждебные нотки в его тоне; Крайко прокашлялся и прочистил горло.

– Простой крестьянский сын, – ответил Степан, поведя плечом.

– Землицы много?

– Ага, два шага сделал – уже на чужом дворе.

Крайко засмеялся, хлопнув товарища по широкой спине:

– Одна у нас дорога, братец. Сойдёмся, – он затянулся и задумчиво изрёк: – Нечего нам тут делать, Стёпа. В России революция уже отгремела, а мы тут штаны протираем. Полгода валяем балду. Не место нам тут.

– Ясное дело, – угрюмо согласился Степан.

Зыркнув на товарищей, Крайко шепотом бросил:

– Бежать надо.

Часть 5

XIII

Солнце ещё не взошло. Два всадника мчались галопом на фоне тёмно-синего неба, местами затянутого тучами. Степан, погоняя коня, старался поспевать за Крайко; его шинель вздулась горбом, ветер нещадно бил в лицо, словно наказывая дезертиров.

Уходящая луна выглянула из-за рваного облака, бросая бледный свет на местность. Нигде не виднелось ни лесочка, ни единого укрытия для беглецов. Сплошная степь. Волнение заставляло Крайко часто оборачиваться и в сотый раз с нетлеющей надеждой искать возможность скрыться из виду. Однако степь тянулась упрямо и долго.

Когда равнина сменилась холмами и обрывистыми оврагами, беглецы вздохнули спокойно. Оба замедлились, пошли шагом, пока конь Степана не остановился в изнеможении. Кобыла Крайко, тоже взмыленная, замерла, тяжело дыша.

– И ручейка даже нет, чтоб напоить их, – с жалостью произнес Степан, поглаживая нос коня. – Может, пойдем в ближайшую деревню? Воды попросим.

– К черту их! – нервно огрызнулся товарищ. – Некогда. Пойдем без них.

– Оставить лошадей? Зачем? Проведем их шагом!

– Зараз они обуза. Бросаем, говорю. Укрыться без них будет легче.

– Они умрут одни!

– А ты хочешь, чтоб полегли мы? Ты ж знаешь, что за побег расстрелом награждают? Ну так не возникай!

Послышался отдаленный стук копыт. Степан обернулся. На горизонте, вздымая пыль, гнали лошадей во весь опор три человека. Свист одного из них разрезал расстояние.

Закусив губу до крови, Крайко снова запрыгнул на лошадь и от души хлестнул ее. Та истошно заржала и рванула на подкашивающихся ногах. Не имея иного выбора, Степан тоже забрался на коня; тот сначала отказывался ехать совсем, но потом пошел рысью.

Холодный пот выступил на лбу Степана.

«Кончено всё,» – с замиранием сердца думал он, слыша приближающийся гул и крики.

Вдруг грянул выстрел. Лошадь Крайко, бежавшая впереди, заголосила и упала замертво, пропахав корпусом землю. Сам всадник вылетел из седла, приземлившись в паре шагах от кобылы; он чудом не угодил в крутой овраг – гребень холма обрывался прямо перед ним. Степан остановился рядом с товарищем, помог подняться.

– Дальше бежать нет смысла, – надтреснуто сказал он.

На лице и шее Крайко из тонких ссадин выступила кровь. Его глаза налились свинцовой тяжестью, сосредоточенные на трёх всадниках. Беглецы стали плечом к плечу, с трудом переводя дыхание.

– Не двигаться! – грозно приказал им первый из троицы – командир, Войтович.

Всадники подъехали ближе, замедляя ход. Красный от бешенства Войтович гаркнул:

– Руки!

Дезертиры подняли пустые руки.

Выдохнув, командир продолжал спокойнее, но с той же железной строгостью:

– Ежели зараз вернётесь, расстреливать вас не будем, – так как ошарашенные беглецы молчали, он вновь обозлился и крикнул: – Оглохли вы? Возвращаетесь, али нет?

Двое солдат за его спиной держали наготове винтовки. Степан кивнул, ведь не мог выдавить ни звука.

– Брешут, суки, – шепотом выпалил Крайко и сиганул в овраг.

Солдаты тут же подбежали к краю.

– Пли! – зычно крикнул командир, и они открыли огонь по скатывающемуся вниз дезертиру.

До самого подножия холма катилось тело Крайко. Казалось, что он ещё жив, только лента крови, тянущаяся за ним, свидетельствовала об обратном. Когда земля выровнялась, он замер, уставившись багровым лицом в небо и раскинув руки.

– За ним пойдешь? – со злой ехидностью процедил Войтович, прожигая глазами Степана.

Он мрачно пробормотал, бледный, точно полотно:

– Не пойду.

XIV

Ноябрь гасил пестрые краски, гнал по унылому небу вспененные облака. В начале месяца дошли слухи об отгремевшей в России революции. Снимали с позиций полки, солдаты двинулись домой, не видя более преград на своем пути, готовы были хоть пешком идти через всю Пруссию, Галицию и Буковину, лишь бы в родную сторону.

С наступлением холодов показался Степан в деревеньке под польским Глуском. Ссутулившиеся плечи его укрывала серая шинель, шапка небрежно съехала набок; он ехал верхом, то ли устало, то ли задумчиво склонив голову на грудь; глаза тускнели под тяжёлыми веками, лицо усеяла щетина. Конь шел мирным шагом, также опустив черную лобастую голову, изредка поводя ушами.

Скромные деревянные домики вырастали по обе стороны; во дворах потихоньку текла жизнь: женщины доили коров, подметали, таскали воду скотине, возвратившиеся мужчины с важным видом чинили плетни, вбивали колышки, обустраивали разрушенное жилье.

Пробудившись, Степан поднял голову и осмотрел чуждую местность. Дорожная и душевная усталь тяготила душу. Он слез с коня и повел его медленней, вглядываясь в печальные окна, гадая, где ему могут дать приют.

В одном из домов топили печь; дым столбом уходил в небо. На дворе девушка в цветном платке подавала сторожевой собаке еду. Пёс покосился на Степана, замершего у ворот, затем снова обернулся к харчам, разрываясь между трапезой и долгом охранять; он все же гавкнул пару раз для приличия, обращая внимание хозяйки на гостя. Девушка впилась в солдата испуганными глазами; вид его и впрямь не вызывал восхищения.

– Здорово живёшь, сестрица, – как можно приветливей заговорил Степан охрипшим от долгого молчания голосом.

Не понимая его, девушка робко пробормотала:

– Dzień dobry¹.

– Да, добрый… – смутился Степан, чувствуя себя непонятым чужаком. – Простите, – виновато вздохнул он. – Я польский не понимаю… Да и вам русская речь в диковинку. Пустите меня переночевать? На ночь. Можно? Деньги есть, я заплачу.

В какой-то момент Степана боднула уверенность, что девушка развернется недослушав. Однако она подошла ближе, взяла коня под узцы и повела вглубь двора. Облегчение дало солдату вздохнуть, и он последовал за хозяйкой; прошлым месяцем он получил осколочное ранение в ногу, и теперь хромал.

– Wejdź do domu², – сказала она, ставя перед заморенным конем ведро воды.

Прекрасно разобрав слова, Степан все же не пошел в дом, а остался на крыльце; неловко ему стало входить вперёд хозяйки. Из оконца на него устремился грозный и подозрительный взгляд мужичка, поспешившего выйти к гостю. Низкая дверь распахнулась, он накрыл плечи шинелью.

«Служивый,» – пронеслось в мыслях Степана, и он подал руку.

– Cześć³, – настороженно бросил хозяин, и ветер обжёг морозом его молодое лицо, взлохматил русый волос.

__________

¹ Добрый день (пол.)

² Заходи в дом (пол.)

³ Привет (пол.)

__________

– Здравствуй, – кивнул ему Степан и достал из кармана австрийские сигары. – Бери.

– А, – усмехнулся хозяин, обнажая белый ряд ровных зубов и принимая сигару. – Российский, ясне. Чего потребуешь?

– Можно остаться у вас на одну ночь? Завтра, как рассветет, уйду.

– Ну, на ночь, – задумчиво повторил поляк и ещё раз осмотрел гостя. – Niech będzie, оставайся.

Закурив, они зашли. Вечер установил в комнатах приятный полумрак. На столе мигая горела лампа. Молодой поляк, Анджей, как он позже представился, объявил семье гостя; тревоги Степана не оправдались: встретили его по-домашнему. На миг он представил, будто это его собственная семья, хоть мало понимал их разговоры. Он, расчувствовавшись, роздал им «сувениры», которые вез с войны: оставшиеся сигары, ножик, маузер некоего офицера. Детям с улыбкой вручил две конфеты, завалявшиеся в кармане.

«Все одно,» – думал он, – «Некому мне их дарить».

Радуясь конфетам, ребятишки быстро полюбили щедрого гостя, щебетали и прыгали вокруг него, расспрашивали о чем-то.

Старушка созвала всю семью вечерить, подала суп и бигос. Поев, старики вышли из-за стола, девушка повела ребят готовиться ко сну; Степан остался наедине с Анджеем, но уже не чувствовал робости, разглядев в нем друга. Хозяин открыл навесной шкафчик и достал две рюмки:

– Пичь будешь?

– Давай, – кивнул Степан, желая отвлечься от невеселых мыслей.

Из другой комнаты выглянуло строгое лицо молодой жены, но в люльке заплакал младенец, и она не успела ничего возразить. Анджей разлил водку по рюмкам и придвинул одну гостю.

– Где ты научился так по-русски говорить? – поинтересовался Степан, вытирая рот тылом ладони.

– Война всему учит, – печально улыбаясь, ответил он, по привычке ставя ударение на предпоследний слог.

– Недавно домой воротился?

Анджей кивнул русой вихрастой головой:

– Так. И ты идешь до дому?

– Иду, – вздохнул Степан, представляя встречу с отцом и братом; особенно с братом… Его мучила совесть за сказанное, и часто ему снились собственные слова «чужие мы!» и налитые болью глаза Дмитрия.

Хозяин закусил огурцом и прохрустел:

– Чи далеко идешь?

– Ага, не один день ещё шагать.

– Для здоровья, – они залпом осушили рюмки.

В соседней комнате не смолкал радостный шепот ребят, не желающих спать. Слышались тихая колыбельная и скрип люльки.

– Спасибо, что приютили, – искренне поблагодарил Степан. – Я уж думал под открытым небом ночевать.

Отмахнувшись, Анджей прокашлялся и сипловато изрёк:

– Пустяки.

Он закусил, подержал огурец за щекой, раздумывая, а затем продолжил:

– Мой брат умер недавно. Я помыслил, же если бы он ехал через чуждые места, кто бы ему помог? Хотел бы, жебы он нашел такую самую помощь.

– Мне очень жаль, – пробормотал Степан, видя, как тяжелеет от тоски взор хозяина.

Глядя в глиняный пол, тот отсутствующе спросил:

– Чи родственники твои были на войне?

– Да, старший брат.

– Жив? – оглянулся на него Анджей.

Собираясь ответить «жив», Степан вдруг усомнился. Ведь он не слышал ничего о брате с прошлого года.

– Не знаю, – резкий страх сковал его горло, превратив голос в хрип; он закашлял.

Наполнились рюмки. Хозяин поднял свою:

– Для здоровья твоего брата.

Они выпили. С трудом уговорил Степан его остановиться и не пить за здравие всех людей в мире. Анджей сложил дрогнувшие губы в улыбку, которая всегда выходила у него тоскливой, и кивнул, наконец согласившись.

– Час спать, – проговорил он и, шатаясь, встал, чтоб убрать стаканы. – Степане, не вставай рано. Мать уготовит завтрак.

Хозяин отвёл его в тесную комнату с одной кроватью, тумбой и окном, в которое приветливо заглядывал овеянный туманом месяц. На стене висела заботливо обставленная фотография молодого солдата.

– Dobranoc. Спокойной ночи.

XV

Выпал первый снег; лёд сковал вольные реки, накрыл их хрустальным щитом. Линия горизонта терялась, сливаясь с белым небом.

Рано утром на знакомую проселочную дорогу выехал Степан, погнав вороного коня размашистой рысью. Улыбка своевольно расплывалась по его лицу, опаленному холодом, глаза блестели, оглядывая родные места. Он крутил головой, точно малый непоседливый ребенок, всматривался в окна. Многие дворы дышали заброшенностью – хозяева их, заметенные снегом, остались лежать на чужбине. В других кипела радость – вернулся с войны сын, отец или брат.

На встречу всаднику неторопливо шел человек, опираясь на палку.

– Эй, служивый! – неожиданно окликнул он, и Степан, очнувшись, натянул поводья.

– Дядя Никифор! – засмеялся солдат. – Здорова!

– Ну, как война?

– Да гори она лютым пламенем! Пуль наглотались, да с крысами побратались – вот как война.

Старик Никифор кивнул, изучая его темными глазами, и иным, ощупывающим тоном произнес:

– Домой едешь?

– А куда ж? – усмехнулся Степан. – Ладно, дядь, поехал я. До свидания!

Он стегнул коня, помчал галлопом от нетерпения, и из-под копыт взметнулись искристые клочья снега.

Остановившись у своего двора, Степан обомлел. Черные глазницы дома давно потеряли жизнь; плетень накренился, подбитый непогодой, открытые двери в сараях поскрипывали от дуновения ветра, пустой хлев мрачно молчал. Ни единой живой души.

Снег захрустел в стороне, и он обернулся: со всех лап бежал захлебывающийся счастьем лохматый пес. Он крупными прыжками преодолел расстояние и прыгнул на руки хозяину, заливаясь слезами и визгом. Отупев, Степан обнимал его и не сводил отсутствующего взора с дома.

Когда силы частично вернулись, он перепрыгнул через плетень, отворил ворота и ввел в мертвый двор коня. Он медленно, не веря, словно во сне, обошел каждый уголок двора и входа в дом. Дверь на удивление оставалась незапертой; Степан вошёл, в идеальной тишине слыша стук своих грубых сапог. В комнатах царили чистота и порядок, однако чувствовалось, что никто здесь больше не живёт.

Не раздеваясь, Степан опустился на сундук, устремив грузный взгляд в пол. Он сгорбился, и с его плеч посыпался снег. В ногах заискивающе ластился пёс, неуемно виляя грязным хвостом и радостно скуля.

На улице послышался топот, и входная дверь скрипнула. Мальчик в тулупчике нараспашку замер на пороге. Степан обернулся на него и долгое время глядел в полной отрешённости, но вскоре переменился в лице:

– Вася… Васютка…

– Приехал! – оглушительно прокричал мальчик, подбегая и заключая его в объятия.

В дверях тихо показались Ксюша и Фоминична, приветствуя вернувшегося солдата одновременно и радостным, и скорбным взглядом.

– Где все? – освобождаясь от рук Васютки, спросил Степан надтреснуто.

Фоминична склонила поседевшую голову:

– Твой отец умер. Не выдержал смерти Дмитрия…

– Смерти Дмитрия? – Степан порывисто встал, ошпаренный.

– Убили его этим летом, – с жалостью пояснила женщина и робко добавила, что помнила из письма, словно это могло залечить рану: – Он умер героем, в офицерском чине.

Степан снова сел, не в силах стоять, и закрыл лицо руками; рыдания не могли пробраться через ком в горле; грудь его сдавила боль, и он так и замер, сгорбленный и надломленный.

Часть 6

XVI

Шло, гонимое ветром и жизнью, время. Снова покрылся густой зеленью двор Степана, зацвела снежным блеском тонкая вишня. Заново начав разводить рогатое стадо, он, спустя два года, вырастил пять коров и одного быка, чем тепло гордился. Служебный конь доставлял немало хлопот, однако Степан не мог бы признать его обузой, ведь сильно привязался к нему за военное время. Для работы в поле ему пришлось завести ещё кобылу. Следуя совету старика Никифора, он закупился цыплятами, и с тех пор не смолкал птичий гомон в его ожившем дворе.

С головой погруженный в заботы, Степан с корнем позабыл о старых своих политических размышлениях. Он получил мир – душа его успокоилась, остальное его не касалось.

«Да и какая политика,» – сказал он себе, прежде чем надолго позабыть эту тему. – «Ежели у меня поле непаханное и хозяйство голодное? Цыплята растут, корова захворала… Нет, без меня».

В свободные вечера он покидал двор и спокойным шагом направлялся на окраину деревни, к кладбищу. В первую такую вылазку его терзала и душила тоска; побродив меж знакомых крестов, он остановился у свежей насыпи и улыбнулся сквозь боль.

– Привет, бать, – упал на рыхлую землю его сиплый шепот. – Вы с Митькой никогда не расставались. Куда он – туда и вы…

По возвращении домой он уж не находил сил чем-либо заниматься; приходил, садился за стол, подпирал тяжелую голову и подолгу наблюдал за пламенем свечи, ни о чем не думая.

В сундуке он однажды нашел фотографию Дмитрия: острижен, гладко выбрит, со спокойным и уверенным лицом, ясными глазами, в кителе, увешанном наградами. Степан заботливо сделал для фотографии рамку и повесил ее на самом видном месте, часто останавливаясь и с любовью разглядывая изображение брата. Он с детским трепетом искал и находил в Дмитрии сходства с собой, изучал его награды, и про себя с обожанием повторял: «Подумать только! Мой брат – офицер, герой!»

Не раз он перечитывал письмо, возвещавшее о его гибели, затем откладывал его и переводил туманно-печальный взор на вечно молодого брата:

– Ведь даже не попрощались, братушка…

В начале осени девятнадцатого года пошел слух о приближении красных. Деревня будто вздрогнула и задержала дыхание, выжидая. Степан узнал об этом от соседа – тот подошёл к его плетню с ухмылкой и бросил:

– Твои едуть, Степан. Встречай.

– Ну и нехай, – пожал плечами он, привязывая коня. – Я большевикам не враг, чего мне их бояться?

Гости пожаловали вечером, в первых числах сентября. Гордо проехали верхом по скромным узким улочкам; в начале колонны ярким огнем полыхал в сумерках красный флаг. Красные солдаты стучались в дома; некоторые вежливо просили ночлега, иные вели себя по-хозяйски, выгоняя людей на улицу, будто скотину.

Степан видел, как оставшиеся четверо солдат в синеватом мраке ведут коней шагом и выискивают жилье. Он сразу же вспомнил польскую деревеньку, себя, свою потерянность в чужих местах; жалость и слепая преданность старым убеждениям взыграли в его душе, и он окликнул солдат:

– Товарищи! Вам нужен ночлег? Проходите – места всем хватит!

– Вот спасибо, выручил! – обрадовался идущий впереди и помог ему отворить ворота.

Коней ввели, оставили в сарае, куда им принесли воды и овса. Солдаты скептически осмотрели двор, но замечания проглотили до поры до времени, попросту обменявшись многозначными взглядами. Лишь один из них, рыжеватый и веснушчатый, однако, дал волю едкой мысли:

– У него коров, как осенью – грибов. Радует жизня то-ва-рис-ча.

Войдя в хату, солдаты расположились: сбросили оружие и шинели, прилегли на сундуки.

Гремя самогами, веснушчатый прошел к столу и взял сухарь, громко укусив его здоровыми зубами.

– Петраков, ты бы хозяина подождал, что ль! – сделал ему выговор старший.

– Я не баба, шоб его ждать, – ответил Петраков и сел на лавку, сложив ноги на стол.

Старший, покраснев, подскочил к нему и схватил за ухо, стянув с лавки. Как раз в эту секунду в хату зашёл Степан.

– Хозяин, неужель сухарь нельзя взять? – воскликнул Петраков, косясь на стоящего рядом солдата.

– Можно, конечно, – с готовностью ответил Степан и неловко добавил: – У меня особо еды нет. Самому мне многого не надо, а вот чтоб гостей накормить…

– Это выходит, ты один живёшь? Без хозяйки? – спросил заросший белесыми волосами солдат, лежащий на сундуке, и приподнялся на локте.

Степан развел руками и кивнул. Старший из них вновь взял слово:

– Думаю, не лишним будет познакомиться, – он дружелюбно подал широкую ладонь, усыпанную мозолями. – Федор Чагин, старшина, – указав на рыжего, жующего сухарь, сказал: – Этот товарищ – Евгений Петраков.

– Вася Шкуратов, – просто представился тот, что лежал на сундуке, и пожал руку, как старому приятелю.

– Лев Яценко, – вышел из тени низкорослый человек с глубоко посаженными волевыми глазами.

– Степан Нечаев, – в свою очередь вставил он. – Вы присаживайтесь, братушки. Если хотите, у меня еще уха со вчерашнего дня осталась.

Уху приняли и доели в два счета.

Круглый лик луны с интересом заглядывал в окно. По горизонту растянулись зыбкие облака.

– Печально как-то мы сидим, – буркнул под нос Петраков. – Выпить есть, товарищ? Как нет? Чудной ты! – и достал свою флягу.

Ощущая на себе внимательный и грузный взгляд Яценко, Степан, нахмурив бровь, спросил:

– Что-то не нравится?

– Почему не в красной армии?

– Ранение у меня, – сухо бросил Степан, не чувствуя к нему доверия. – Осколочное. В ногу. В германской войне наградили. Да и навоевался я.

– Рано ты навоевался, – будто угрожающе произнес солдат.

– А я думаю, это вы развоевались. Обещали мир, а сами вражду сеете.

– Мы обещали конец империалистической войне, чтоб зачать гражданскую. Понял?

Неожиданно накалившуюся обстановку разрядил весёлый голосок Шкуратова:

– Ты, хозяин, не обижайся, но жратвы у тебя маловато.

Поразмыслив, Степан согласился и предложил:

– В соседнем доме живёт моя тетка, попросите отужинать у нее. Только не шумите, – горячо добавил он. – У нее двое детишков, да и шум она не любит. Возвращайтесь сюда потом.

Солдаты поблагодарили его, накинули шинели и вышли; последним замешкался Петраков, разглядывая в полумраке фотографию Дмитрия.

– Экий офицерик, – фыркнул он и с наслаждением продолжил: – Мы сейчас таких десятками рубим.

Услышав его слова, Степан, собиравшийся выйти, застыл на пороге; в душу его словно плюнули; в голове помутилось от вспыхнувшей злобы.

– Чего стал? – протолкнул его Петраков и зашагал впереди. – Показывай, где твоя тетка живёт? Жрать охота.

– Товарищ, – Степан сжал его худое плечо и не узнал собственный голос. – Веди себя по-людски, ты ведь не у себя дома.

– Э нет, кто кому товарищ, мы узнаем потом, – лукаво извернулся Петраков.

Степан постучал в дверь дома Фоминичны; солдаты выстроились за его спиной. Отворил Васютка и испуганно ахнул.

– Позови матушку, – попросил Степан, прежде чем ребенок что-либо сказал. – Нужно принять гостей.

Расставшись с солдатами, он побрел к себе. К горлу поднималось липкое и противное предчувствие; Степан старался его отогнать и сменить ход мыслей. Дома оно также не покидало его, странный и неведомый страх вскоре сформировался в ясную фразу: «зря я их туда привел». Однако причина все равно оставалась нечеткой.

Как обычно он пришел домой и сел за стол в тяжких раздумьях, однако на сей раз его одолел сон.

Проснулся Степан от грубого толчка и полного злости крика:

– Вставай!

Потрясенный, он узнал Васютку, яростно колотившего его кулаками.

– Вставай! Ксюшу бьют! Беги! Спасай ее! Ну!

Лицо ребенка преобразилось; Степан никогда не видел его в гневе, никогда ещё Васютка не смотрел на него с дичайшей ненавистью. Он быстро поднялся и выбежал из дому, перепрыгнул через плетень, сразу в соседский двор.

Когда он ворвался в хату, его встретила смесь смеха и плача. Фоминична оттащила дочь в тесную комнатку и влажной тряпкой старалась остановить кровь, бившую из живота.

На кухне клевал носом Шкуратов; подвыпивший Петраков о чем-то шутил с хмурым Яценко.

– Что здесь творится? – хватая рыжего солдата за грудки, гневно крикнул Степан. – За что девочку тронули, твари?!

Петраков попытался его оттолкнуть, но не смог снять цепкую хватку и побагровел.

– Ломалась, как барышня, сукина дочь, – криво ухмыльнулся он и, получив удар в челюсть, рухнул на пол.

Заметив пистолет у Яценко, Степан перехватил и отвёл его руку от себя.

– Ты зачем стрелял? – забывшись от злобы и ужаса, рычал он, сдерживая вырывающегося солдата. – Зачем?

Шкуратов оторвался от стола и пролепетал:

– Да он в пол стрелял, товарищ. Пошутил он… – и вновь упал.

– Пошутил, – смертельно побледнев, повторил Степан и принялся душить Яценко, плюясь отборным матом. – И я пошучу! Смешно тебе?

Его руку внезапно отдернули; в комнате появился Чагин, разнявший дерущихся.

– Старшина! – вне себя процедил Степан, нацеливая на него острые зрачки. – Где ты ошиваешься, пока твои подонки детей расстреливают?

Лицо Чагина вытянулось, шок оглушил его.

Бросив их, не дожидаясь ответа, Степан ринулся в комнату, где на полу вытянулось щуплое тело Ксюши. Однако на порог его не пустил Васютка, с силой оттолкнув прочь. Ребенок хранил непривычный холодный вид, взирая с бесконечным презрением.

– Уходи отсюда, – бросил Васютка.

– Васенька, прости… Это я виноват… – опускаясь на колени, чтоб быть с ним на одном уровне, вымолвил сквозь тиски боли Степан.

Он хотел погладить ребенка по голове, но Васютка жестоко отбросил его руку:

– Знаю, что ты виноват. Убирайся.

XVII

Продотряд из пяти человек в шинелях, выцветших сопогах и потрепанных временем обмотках обошел двор Степана, по-хозяйски заглянув в каждую щель.

– Хлеб сдал? – даже не глядя в его сторону, спросил комиссар.

– Сдал, – буркнул Степан, опершись на стену дома и скрестив на груди руки.

– Ещё осталось?

– Ничего не осталось.

Отряд, больше напоминавший побитых жизнью бандитов, бесцеремонно вошёл в дом; хозяин последовал за ними и угрюмой тенью остался на пороге.

Один из отряда, с куцо остриженными клочьями волос, отворил сундук, и приказал худому, точно скелет, товарищу:

– Ты во дворе пошукай.

Куцый раскидал на полу вещи и, не найдя ничего интересного, едва не потушил огонек в зеленоватых глазах, как заметил фотографию. Некоторое время он смотрел бездвижно, задумавшись, и вскоре выдал:

– Это брат твой, хозяин?

– Да, мой брат, – мрачно ответил Степан с порога.

– Офицер, значит, а?

– Офицер, – все тот же гробовой тон.

– А щас где он, этот офицер? – криво улыбнулся куцый; его брало удовольствие.

– Погиб на германской, – злоба подступала к горлу.

– А-а, – довольно протянул куцый и на время умолк, но снова, будто невзначай, проговорил: – Это хорошо, что погиб.

Не выдержав, Степан прошел в хату, взял его за шкирку и выволок на улицу, сопроводив пинком.

Тощий товарищ куцего возмущённо загорланил:

– Ты что творишь?! Под арест его, комиссар!

Комиссар, выйдя из хлева, окинул всех ледяным взором. За его спиной два человека выводили коров и лошадей.

– Забирайте коров, – приказал он куцему и тощему и, когда те удалились, обратился к хозяину: – Вы применили насилие против члена партии.

– Вам бы, комиссар, следить за этими «членами», – грозно посоветовал Степан. – Больно языкастые они.

Не убавляя хладности, комиссар повторил:

– Вы подняли руку…

– И ногу, – со злой язвительностью добавил Степан.

– Вы будете арестованы, – процедил комиссар, теряя самообладание.

– Заходите в любое время, товарищ.

– Врагам революции я не товарищ! Надейтесь на милость Советской власти, чтоб не судили вас расстрелом.

Степан засмеялся комиссару в лицо; мрачно ухмылялся он, и глядя, как уводят его рогатое стадо и пару лошадей. Не закрыв ворота после «гостей», он глядел на опустошенный двор, пока глаза его не застелились туманом. В груди заворошилась боль.

Неожиданная возня в соседнем дворе привлекла его внимание. Ранее Фоминична отослала Васютку к своей сестре, ведь поползли слухи против нее, что прячет она хлеб от продотрядов. Фоминичну, вскоре после отъезда сына, взяли под арест, а дом и двор обворовали дочиста.

Степан обернулся и с удивлением узнал вытянувшегося, подросшего Васютку, ловко ведущего коня наметом. Он въехал во двор и замер, обводя взглядом пустошь.

– Вася! – ласково окликнул его Степан, приблизившись к плетню.

Юноша – ведь Вася уже давно перерос определение «ребенок» – повернулся к нему. Глаза его не изменились с момента потери сестры; все так же полыхал в них холод ненависти. Не ответив, Вася повернул назад, на улицу.

– Ты куда едешь? – с прежней мягкостью спросил Степан.

Словно сомневаясь, как себя вести, Вася было замахнулся хлыстом, но рука его замерла, и он обронил:

– Куда глаза глядят.

– Это как… Вась, заходи ко мне, у меня ещё можно жить! – подбежал к коню Степан, совершенно позабыв, что ему угрожали арестом.

– Пусти стремя, – лишь сказал юноша. – Сам живи со своими красными.

Он ударил коня и погнал рысью, однако, чуть отъехав, опять замедлил ход и обернулся, пронизывая безжалостными зрачками побледневшего Степана:

– Спасибо. Теперь я точно бесприютная птица. Без семьи, без дома, без родины.

XVIII

Ночь установилась в стенах лагеря. Арестанты ворочались на жёстких нарах; кто-то уже уснул после невыносимого трудового дня, кого-то одолевала бессонница.

Степан принадлежал к последним. Он долго не сводил взгляда с дальнего узкого окошка, где виднелись сизые, подкрашенные луной облака. Затем он медленно поднялся и сел; нары издали глухой скрип и замолкли.

– Ты чего не спишь? – послышался за спиной шепот Темина, молодого товарища по несчастью.

– Не хочу, – проурчал Степан, сгорбленный, не отрываясь от окна.

Когда облака миновали, он добавил, уверенный, что Темин уже спит:

– Скоро срок заканчивается.

– И на кого ты меня тут оставляешь? – настиг его тихий ответ. – Далеко поедешь?

– Домой, – с готовностью молвил Степан, представляя свой одинокий двор.

Они долго молчали, прислушиваясь к сопению других заключённых. Темин вдруг повторил, точно эта мысль его съедала:

– Ну как я буду здесь один?

– Крепись, братушка, – обернулся на него Степан и вздохнул.

– Тут крепиться, как мёртвому – жениться. Сложновато. Ты видел, как вчера пленных поляков избивали? Палками, наотмашь! У меня ажник сердце защемило.

– Видел.

– А до этого карцер повидал, – продолжал Темин. – Отвратительно, скажу прямо.

Степан посмотрел на его узкий мрачный силуэт, в котором нечётко вырисовывались светлые волосы и худые плечи.

– Я же знаю, – спокойно прошептал он, храня то ли усталый, то ли сочувствующий вид. – Сам я успел испробовать все на себе. Ты будто винишь меня, что я ухожу.

Темин смутился, закачав головой.

– Не, про карцер, это я так… Обидно стало. Я всю неделю метил в ударники, а тут… К чертовой матери этих ударников, вот что я думаю… Как ты думаешь, тебя сумели перевоспитать?

– О чем ты толкуешь?

– Ты чувствуешь запал служить Советам? – тая ухмылку в темноте, не без интереса спросил Темин. – Или тянет к другим партиям?

Степан дёрнул краем губ:

– Дитё ты малое. К партиям меня не тянет. Только к дому. Хочу мирно пожить, а там – хоть красные, хоть белые, хоть зелёные, – он слабо махнул рукой. – Осточертело все. Навоевался я ещё по молодости. И то воевал супротив воли. Мира всю жизнь хотел, а получал одну кровавую баню.

Он улегся с надеждой скорее уснуть; Темин тоже замолчал, следуя его примеру.

Через два месяца, в конце июня сорок первого, когда срок Степана подходил к концу, его забрали на фронт.

XIX

Степан лежал спиной на снегу и не чувствовал прожигающего холода, устремив отсутствующий взгляд в белое безоблачное небо, розовеющее на востоке. Со стороны казалось, что он решил полюбоваться предрассветной красотой, однако грохот разрывов, выстрелов и горячая кровь, обагрившая снежный покров, говорили об ином. С его бесцветных губ ещё срывался лёгкий пар.

Он смотрел, как медленно из-за разрушенного дома поднимается солнечный луч, и его заботливо укрыло предсмертное спокойствие. Тревоги покидали его сердце, а мысли текли мерным потоком степной реки.

Ему послышалась польская речь, хотя он всё ещё осознавал, что находился у себя на родине. Память воссоздала облик Анджея, который повлек за собой мысли о давней войне. Перед взором восстал Крайко с хитрым прищуром. Луч света упал ему на грудь и растопил воспоминания потеплее. Степан вдруг увидел жизнь, до того как она превратилась в пепел: отец возвращается из церкви, бредя по заросшей тропинке; Ксюша помогает матери вить корзинку; маленький Васютка весело догоняет коровье стадо. Туман заклубился перед ним, и Степан в последние секунды разглядел статную фигуру брата и его улыбающееся лицо. А дальше – глухая чернота.