Они

Глава 1

В тот день я проснулся от тишины. Такой не бывает летом — ни птиц, ни ветра, ни даже мух. Я вышел из дома и понял, что стою посреди пустого колодца.

Первый дом опустел беззвучно. Мы заметили не сразу. Еще вчера в нем жили люди, а сегодня он стоял пустой и неуютный. Подойдя к нему, я увидел, что двери были открыты настежь. Пришлось окликнуть хозяев:

— Эй, есть кто?

Тишина. Только ветер вошел через открытые двери и шевелил листву, собранную им с улицы. В доме было серо, пыль кружилась, как снег. Внутри пахло кислым — не как от щей или квашеной капусты, а горько и едко. На столе стояла нетронутая еда. Рядом — опрокинутая миска, разлитая вода на полу. Какие-то пятна, я не стал всматриваться: что-то темное, липкое. На лежанках — сбитые одеяла. Здесь ночью спали. Вместо людей дом заняли мухи. Они сидели на стенах, на еде, на одежде — гудели не переставая.

Перед домом — две глубокие колеи. На дверном косяке кто-то поставил знак. Не крест, не рисунок углем, а оплавленная борозда. Я коснулся — палец защипало. Возле дома, я не сразу заметил, всё было в чем-то белом, как изморось, но сейчас лето. А тут как будто кто-то рассыпал муку. Я постоял еще немного. Дом молчал — только мухи гудели. Не стал долго думать — ушел.

На следующий день опустел еще один дом. Он стоял на отшибе — там, где раньше пахло дымом по утрам, а сейчас тянуло тиной. Пропали все — от маленьких детей до старика. К полудню все поселение гудело, как улей, в который засунули палку. Я вышел на шум — у меня сдавило грудь. Люди собрались сами, никто не звал. Но сидеть дома было страшнее, чем выйти на улицу.

— Увозят, пока мы спим, — сказал кто-то.

— Что им вообще надо? — послышался еще один голос.

Никто не ответил. Никто не видел их лиц. Но уже тогда пошли первые рассказы. Сбивчивые, обрывочные, как будто люди боялись произносить это вслух. Но толпа бурлила.

Один старик, который жил на окраине, клялся, что видел, как их забирали. Он рассказал, что не спал этой ночью из-за болей в спине и до рассвета подошел к окошку, услышав звуки. Сначала это был скрип, потом он увидел повозку, длинную, с темным верхом. Рядом с ней плыли, не шли, а именно плыли — так как ног он не увидел — фигуры в балахонах. Лиц, по словам старика, у них не было, вместо лиц были тряпки. И руки были не человеческие, а как лапы у птиц. Они двигались и смотрели в окна, как будто кого-то искали. Воздух над ними дрожал.

— А руки точно птичьи? — спросил кто-то из задних рядов.

— Не знаю, может, и показалось, — ответил старик.

— А лица, говоришь, тряпками закрыты? — переспросила баба.

— Да, белыми тряпками, как саван.

— А что они делали? — спросил парень.

— Смотрели в окна. Искали кого-то. А потом один из них посмотрел на меня, — сказал старик, и его голос сорвался. — Я не видел лица, но почувствовал, что он меня видит. Как насквозь. Я понял, если закричу, то я следующий. Они забирают тех, кто на них смотрит.

Старик не закричал. Поэтому сегодня он с нами. Народ все подходил. Оказалось, что людей, которые что-то знают и могут рассказать, набралось достаточно.

Следом заговорила женщина, потерявшая двух детей еще в прошлую зиму. Глаза у нее были сухие и блестящие, как у человека, который давно не спит. Она пришла с окраины, говорила громко. Было видно, что ей не страшно говорить вслух то, что другие побоялись бы сказать.

— Они забирают не всех. Им нужны те, в ком еще есть сила. Они протыкают железными длинными прутьями тело, чтобы проверить, есть ли горячая кровь. Если есть — забирают с собой. А если холодная — оставляют гнить. Я слышала, как они ходят по ночам и тыкают в стены своими прутьями. Вы слышали скрежет по ночам? Это они пробуют дерево на вкус.

— А ты сама видела прутья? — спросила старуха.

— Нет, но муж видел. Он рассказал мне, когда они приходили в том году.

— А зачем им пробовать дерево? — спросил парень.

— Не знаю, — она покачала головой. — Может, щель ищут. Чтобы зайти.

В толпе кто-то охнул.

Потом заговорил мужчина, который ходил в лес и вернулся сам не свой. Его всего трясло, руки дрожали. Он долго не мог вымолвить ни слова, а потом сказал:

— Я видел ямы, много ям за лесом. Их выкопали по кругу, как для какого-то шабаша. На дне то ли песок, то ли иней, но он шипит, когда попадает вода. Они засыпают этой белой грязью тела. Они не хоронят мертвых, они оскверняют их тела. Я видел, как они положили в яму женщину, обсыпали ее этой дрянью, но она еще шевелила губами. А они стояли рядом и смотрели, прежде чем закопать. Как будто поедали ее страдания.

Толпа охнула, послышался чей-то плач.

— Они не просто убивают, они ловят душу, — продолжил мужчина, перейдя на хрип. — Они носят с собой склянки и забирают последнее дыхание. Когда человек уже умирает, они подносят склянку ко рту — и всё. Тело осквернили, душа не спасется.

Оказалось, что это еще не все. Тех, кто что-то знал, становилось все больше. Подходили новые люди, толпа гудела.

— У них есть котлы, — сказала старуха с морщинистым лицом. — Они огромные, выше человека. Они в них варят. Но не еду варят, а людей. Тех, кто пытается убежать. Варят не целиком. Связывают человека и опускают вначале ноги, а уже потом опускают всего потихоньку. Для того чтобы кричал. Они ждут, чтобы кричал. Им нравятся крики. Так плоть становится нежнее. А когда перестает кричать, тогда и с головой в котел. Потом разливают по склянкам и пьют.

— А может, они не злые вовсе? — пискнул кто-то из задних рядов.

— Тьфу на тебя! — зашипели рядом. — Не поминай лихо, слышишь?

Голос смолк, но я запомнил его.

— А ты откуда знаешь? — послышался крик из толпы. — Тебя что ли варили?

Старуха отвела взгляд.

— Они еще и жир вытапливают из тел, — сказал молодой парень. — Я сам видел, как они натираются жиром. Тряпками лица обмотаны, они и под тряпками мажут, потому что лиц-то у них и нет. Сгнили их лица, кости смазывают. Поэтому и замотаны.

— А я слышал, они лица не мажут, а срезают! — крикнул кто-то из толпы.

— Врёшь! — перебила его баба. — Соседка сказывала, они лица срезают, а жиром мажут уже после.

— Цыц! — рявкнул кто-то спереди. — Дай человеку сказать, не галди.

Парень, что говорил про жир, замолчал, но было видно — он не верит.

— Нет, — перебила его женщина. — Они срезают лица у других, у них нет своих, поэтому они и носят маски. Если оторвать маску, там можно увидеть лицо соседа. Или своего ребенка. Каждый день — новое лицо, поэтому они и забирают людей.

Мальчишка, который стоял неподалеку и слушал эти разговоры, вдруг осмелел и подошел поближе:

— А я слышал, как они разговаривают. Я в кустах спрятался, когда они рядом были. Мне повезло, что не заметили. Это не слова, это как скрежет какой-то. И если долго слушать — голова начинает болеть, а потом кажется, что ты их понимаешь. Но я успел убежать, только слышу этот скрежет до сих пор.

А потом еще сказали, что у них есть еще одна повозка. Не та, в которую они забирают людей, а другая, закрытая со всех сторон. Из нее никто никогда не выходит, но оттуда доносится дыхание. Никто не знает, кто там сидит. Может быть, там их главный? Или тот, кому они приносят жертвы?

— Я знаю, кого они забирают, — выкрикнула еще одна. — Они ищут свет. Они ищут свет в глазах. Нельзя стоять у окна, если они идут. Если у человека есть свет, они его заберут. Мой муж светился, его забрали.

Это было еще не все. Слова взял еще один человек с красными глазами, который сидел в стороне и до этого просто смотрел в землю. А тут он встал и сказал глухо:

— Это вообще не люди. Это те, кто приходят перед концом всего. Они собирают жатву, но не колосьями, а душами людей. И когда принесут великую жертву — мир умрет. Они всех нас хотят сжить со света. А мы просто сидим и ждем. Ждем, как телка, которого ведут на убой. Так дождемся того, что нас заберут всех.

Сказал, сплюнул на землю, опять опустив глаза вниз.

От этих слов повеяло холодом, который прошелся по всему позвоночнику. Я почувствовал, что подступает тошнота. В глазах помутнело, кровь прильнула к голове. Мне просто стало понятно — мы все скоро умрем. Не от прутьев, не от ям и не от котлов, нас погубит собственный страх.

Придя домой, я достал топор. Положил на стол и долго смотрел на него. Зачем я его взял? Не для того, чтобы кого-то бить. Просто с ним я не чувствовал себя голым. Когда в руках есть что-то тяжелое, страх отступает.

Я решил идти, идти к ним напрямую — туда, где горели огни. Туда, где стоят их повозки, котлы, ямы. Я должен увидеть всё сам. Даже не только для того, чтобы понять, кто они, а понять, как с ними быть. Не буду никому говорить. Зачем? Меня или начнут отговаривать, либо, что хуже, присоединятся ко мне. А мне одному сподручней как-то. Я иду один, отвечаю тоже только сам за себя. Сегодня я всё увижу сам.

Наступили сумерки, я взял топор и пошел. Пошел туда, где мерцали огни. Шел долго, луна то светила, то пряталась за тучи. Топор был со мной, он висел на поясе и бился о бедро. Я не был уверен, нужен ли он мне, но без него я бы не посмел выйти.

Пустошь открылась внезапно — сначала кончились деревья, потом кусты, после них трава. Осталась только серая земля, потрескавшаяся, как старая корка. Ни былинки. И всюду стояла тишина. Как будто здесь никогда не было живых.

Впереди горели огни. Я остановился. Они были не живые. Ровный свет, как у светлячков, но с синевой. Они не мерцали, огни висели на палках. Это был холодный свет, который, казалось, принесли с болота.

На голой земле стояли палатки. Это было похоже на лагерь кочевников. Сразу было понятно, что лагерь временный. Поодаль в ряд стояли повозки, те самые, с темным верхом. А в стороне — еще одна, полностью закрытая, поменьше.

Котлы. Огромные, с человеческий рост. От них шел едкий пар. Пахло так, как будто раздавили сотню муравьев.

Ямы, выкопанные рядами. Ровные, глубокие, с белой грязью на дне. У одной из ям лежало пять тел, накрытых простынями.

Я сжал топор.

Из палатки вышел человек. Он был в длинном балахоне. Полы волочились по земле. Лицо закрыто белой тряпкой. На руках были перчатки. Он двигался медленно. Остановился у одного из котлов, что-то перемешал длинной палкой, вытащил из кипятка тряпку, отжал и увидел меня.

Я думал, что он нападет или закричит. Но он просто стоял и молча смотрел. Из-под тряпки не было видно глаз, но взгляд чувствовался остро.

— Ты зря сюда пришел. Тебе тут нечего делать, — сказал он уставшим, глухим голосом. В нем не было ни капли злобы.

Я молчал. Он вздохнул — тяжело, как человек, который повторяет одно и то же в сотый раз.

— Кто ты? — спросил я.

Он не ответил. Он продолжал смотреть на меня. Сделал ко мне шаг, мне пришлось поднять топор.

— Стой там! — крикнул я. — Кто вы? Что вам надо?

Он остановился, глядя на меня.

— Мы чистим, — ответил он.

— Что вы чистите? Что именно? Это вы всё испортили? — я не понимал его слов.

— Землю, воду, вещи. Здесь всё испорчено, — ответил человек сквозь зубы.

— Чем?

Он замолчал, задумавшись.

— Мы чистим от того, что нельзя увидеть. Оно проходит через всё, неся смерть. Мы пришли, чтобы остановить это. Мы пришли, чтобы остановить смерть. Не вообще, а ту, которая забирает вас, когда еще рано.

— Вы забираете людей, — сказал я напрямую.

— Мы забираем тех, в ком уже зараза. Им не место среди живых.

— А что там? — я указал на маленькую повозку.

— Там наш. Он страдает, но мы не можем его бросить. Ты ничего не поймешь. Мы много раз пытались вам объяснить, но вы не слышите. Я устал, у меня еще много работы. Лучше уходи, пока другие тебя не заметили.

Я отступил к лесу, но перед тем как войти в него, оглянулся. Он всё еще стоял у котла, что-то помешивая в нем палкой. На меня он не смотрел. Пар оседал на его балахоне, но он не переставал мешать.

Я вернулся домой утром, уже светало. И только дома я понял, что мне ничего не удалось узнать. Я не знал, что дальше делать. Я не понял, почему пощадил его, — как будто на меня нашел морок или я просто струсил.

Наутро собралась толпа. Они пришли, когда я сидел у порога. Их было больше, чем вчера, лица были хмурые. В руках были вилы, колья, топоры. У одного — старая коса.

Меня обступили, я не знал, что сказать.

— Он ходил к ним! — донесся крик из толпы. — Отвечай, что ты там видел?

— Они не чудовища, они сами пришли нас спасать, — ответил я, сам не зная, говорю ли правду.

Наступила тишина, на меня просто смотрели, как на нечто удивительное и страшное.

Я встал.

— Они не убивают, они чистят, — сказал я.

— Что чистят? — закричала женщина, которая вчера рассказывала про прутья. — Что?!

Мне было нечего ответить. Я вообще ничего не понял ночью, кроме того, что они не враги. Объяснить остальным я не могу.

— Врет! — раздался голос из толпы. — Иуда, он тоже продал за тридцать сребреников. Что они предложили тебе?

Люди окружили меня.

— Я видел их и разговаривал. Они не угроза. В котлах они кипятят тряпки, а в ямах хоронят умерших. У них под масками обыкновенные лица. Мне сказали, что они хотят помочь.

— Помочь? — закричала старуха с морщинистым лицом. — А ты слышал крики? Кто кричал?

Я не мог ответить, я не слышал криков.

— Что молчишь? — прошипела старуха. — Ты стоял, слушал их бредни, но даже не проверил ничего. Они тебя заморочили просто.

Мне нечего было ответить.

— Тебя просто обманули, ты ничего не знаешь и не видел. Ты стоял там, трясся и слушал вранье. А они в это время кого-то варили. Или закапывали. Или пили душу из склянки. Ты проверил? Ты заглядывал в их повозки?

Я молчал. Я не заглядывал. Я не видел.

— Пошли с нами, — раздался выкрик из толпы. — Проверим.

Мы пошли все. Даже те, кто вчера стоял и молчал. Даже старик, который стоял и смотрел. Даже мальчишка, что слышал скрежет. Я не смог остаться — ноги сами понесли меня следом, будто я уже не принадлежал себе. Шёл чуть поодаль, но шагал в ногу с остальными. Оружие качалось в такт шагам. Я не взял топор.

К вечеру мы вышли на пустошь. Пар от котлов поднимался к небу. Палатки стояли в тишине. Никто нас не ждал.

Первый удар нанес человек с красными глазами, который не хотел ждать. Он резко поднял полог палатки, из которой вчера вышел человек, и заорал:

— Выходи!

Из палатки выбрался тот самый, которого я вчера видел, человек. Он был очень уставший. На нем не было перчаток, простые человеческие руки. Он не успел ничего сказать.

Он увидел меня. На мгновение наши глаза встретились. В его взгляде не было страха — только усталость, как у человека, который ждал этого. Он открыл рот, будто хотел что-то сказать, но не успел.

Удар вилами в грудь. Звук глухой, не страшный. Он упал на колени, схватился за черенок и захрипел. Маска слетела с лица. Лицо под ней оказалось молодое, бледное, со следами недосыпа и усталости.

— Братцы... — прохрипел он.

Второй удар пришелся по голове. Был слышен хруст. Он упал лицом в пыль. А толпа бросилась вперед, круша всё на своем пути.

Я не буду описывать, что было дальше. Я и не видел всего. Я стоял с краю и не решался пойти вперед. Кто-то кричал, кто-то плакал. Был звон железа, скрип ломающихся досок. Всего растерзали шесть человек. Они выбегали из палаток, кто-то кричал, кто-то пытался что-то сказать на непонятном нам языке. Толпа не слушала. Люди не могли остановиться. Они ждали этого два дня. Два дня страхов, два дня слухов, два дня ужасов — всё это выплескивалось наружу. Вилы, колья, топоры. Никто не разбирал, они решили отплатить за свой страх. Они не видели людей. Они видели тех, кто забирает. Тех, кто варит в котлах и ловит души в склянки.

Когда всё было закончено, на земле лежало шесть тел. Балахоны были изорваны, маски сорваны. У всех были обычные лица. Это были люди. Не какие-то призраки, колдуны или чудовища. Просто люди. И от этого мне стало еще страшнее.

Потом из закрытой повозки выволокли седьмого. Он был сухой и изможденный, с впалыми глазами. Он не мог стоять, упал на колени и ничего не мог сказать из-за кашля, который напал на него.

— Добить! — послышался крик из толпы.

Я отвернулся.

Толпа расходилась медленно. Победа выглядела пустой. Никто не радовался, не кричал. Люди пошли в деревню, волоча за собой вилы и колья. Лица не были радостные, они были серые, как земля на пустоши.

Я стоял и смотрел на разгромленный лагерь. Палатки были разорваны, котлы перевернуты. Все повозки разбиты. У одной повозки был открыт верх. Внутри были склянки. Не с душами, не с кровью. Я не знал, что в них, но пахло не ядом — горько и травяно, как от полыни. Или от чего-то, что должно было лечить, а не убивать.

Рядом с разбитой повозкой на земле валялись листы, исписанные ровными, но чужими значками — не буквами, не цифрами, а какими-то крючками. Я поднял один, повертел — ничего не понял. Тут же лежала тонкая стеклянная трубка с серебряным шариком внутри. Мужик подобрал её, посмотрел на свет, хмыкнул: «Глаз бесовский», — и швырнул в пыль. Шарик перекатывался внутри, не смешиваясь со стеклом. Я смотрел на него и чувствовал, как под ложечкой что-то кольнуло, будто я должен был понять, да не мог.

Ноги меня не держали, я сел на землю. Рядом со мной валялась маска. Обыкновенная ткань, пропитанная чем-то кислым. Никакой магии, никакого колдовства. Просто тряпка. Я встал, пошатываясь, и пошёл домой, не оглядываясь.

------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Рапорт

Полицмейстера Сумерского уезда Тархова

Председателю губернской земской управы князю Щербатову

12 августа 1892 года

Во исполнение предписания Вашего Сиятельства о мерах по борьбе с холерной эпидемией в селеньях Н-ской волости, имею честь донести следующее:

Санитарный отряд доктора Вельского, в составе шести человек, командированный в местность рядом с селом Заболотное для проведения карантинных и дезинфекционных мероприятий, подвергся нападению местных жителей 10-го августа сего года. Толпой крестьян, вооруженной вилами, кольями, топорами, отряд истреблен полностью. Доктор Вельский, фельдшер Игнатьев, санитары Козлов, Михеев, Добрынин, Портнов, а также больной, личность которого сейчас устанавливается, зверски убиты. Повозки с медикаментами и дезинфекционными средствами разбиты и разграблены. Тела жертв преданы земле по христианскому обряду.

Виновные не установлены. Следствие продолжается.

Полицмейстер Сумерского уезда

Тархов.