На тёплых водах

Парижский казак

Март 1814 года в Париже выдался сырым и тёплым — совсем не таким, как на Дону. Алексей ехал по чужой мостовой, слушал чужую речь и думал: война кончилась, а лёгкости почему-то нет. Впереди качались пики, позади скрипели обозы. А между ними — он сам, двадцатитрехлетний казак с чёрными усами и светлыми, выцветшими глазами.

Алексей Вернигора въехал в Париж не через триумфальную арку, а через задворки Сен-Дени, где пахло кислым вином, жареной требухой и мокрой известкой. Его конь, светло−серый жеребец, испуганно косил глазом на каменные громады домов, теснивших друг друга, как овцы в загоне.

Перед вступлением русских войск в Париж, было велено сдать всё оружие, что имели при себе служивые. А атаман Матвей Иванович Платов сказал: «Обывателям городу Парижу никакой обиды не чинить, наипаче не обижать ихних мадамов и мамзель… Помнить, что мы присяжные казаки русского императора, войска благородного и цивилизованного».

— Алёшка, глянь! Домов-то каких понастроили! — ехавший рядом Григорий, одногодка Алексея, вертел головой, охал и ахал, любуясь Парижем.

— Не, — отвечал Алексей. — У нас дома лучше.

Алексей был родом из станицы Еланской, жил с отцом, матерью и пятью сёстрами в справном курене. Жили небогато, тем, что было: молоко, хлеб, рыба, каша, мясо, одёжа домотканая. Но при случае Алексей любил и щегольнуть, особенно перед невестами. Была у него в станице одна, Ульяной звать. Влюблён он был в неё сильно, да говорили, что за другого замуж вышла, пока Алексей затерялся на поле битвы, среди своих и французов.

Париж был огромен, но не чета их Еланской: улицы мощёные, а у них — пыльные, аж ноздри щекочет. Дома высокие, каменные, а у них курени с камышовыми крышами, избы да мазанки: и всего-то дворов пятьдесят, но там жизнь. Дамы здесь ходили в длинных платьях с кружевами, в шляпках, прикрывали рты ладонями от изумления. А у них казачки говорливые: и коня поседлают, и слово твёрдое отвесят. Париж красив, да душа и тело просились в станицу.

Следом за конём Алексея пешим двигался пленный француз: уставший, в старом синем сюртуке без эполет, с оловянными пуговицами. Под ним грубая грязно-серая рубаха. Когда-то бордовый шейный платок, повязанный на шее, сделался буровато-серым, а замаранные белые штаны, заправленные в сбитые сапоги, стёрлись на коленях. Он шёл медленно и оглядывался по сторонам, иной раз будто и улыбаясь легко. Теперь он, хоть и пленный, но был дома.

— Эй, Жанко, — сказал ему Алексей, глядя через плечо, и кинул в руки кусок хлеба.

Жан неуклюже поймал, ответил «мерси» и надкусил.

Жан-Пьер Лемаршан, или просто Жанко, француз, угодил к ним в плен ещё два года назад, осенью 1812-го, когда налетели на вражеский обоз. Он вылез из-под телеги, весь в грязи, поднял руки и по-французски сказал, что он не солдат, но тогда его не поняли и угнали к другим пленным. Его надобно было отпустить, но Алексей придержал Жана рядом с собой, посчитав, что русскоговорящий француз окажется весьма полезным в чужом городе.

Где-то впереди гремели литавры и кричали «виват» императору Александру, но сотня Алексея получила приказ рассредоточиться на постой. Он спешился у облупленного особняка с чугунной решёткой, поправил портупею и постучал в дверь рукоятью нагайки. Ему открыла женщина со светлыми, как лён, волосами и глазами цвета грозового неба. Он хотел сказать: «Мы русские солдаты, не бойтесь», но хозяйка, кажется, и не боялась.

Дом, куда их определили на постой, стоял на узкой улочке, зажатый между лавкой шорника и домом жестянщика. Внизу — тёмная лавка, где торговали свечами и мылом. Наверху — комнаты, куда вела крутая лестница. Жила здесь вдова-дворянка мадам Дюбуа со своей дочерью. Вместе с Алексеем здесь же должны были жить Жан и два казака: старший черноусый Степан и Григорий.

С порога мадам встретила их с простым лицом: она не злилась, не брезговала, но и рада пришлым не была. Алексей толкнул Жана вперёд, и тот заговорил с хозяйкой по-французски. Слово за слово, и всё было решено.

— Мадам говорит: ваше место наверху, — сказал Жан Алексею на корявом русском.

— Вот и славно, — отвечал Алексей, хлопнув Степана и Григория по спинам, и вдруг замер.

С лестницы, что вела на второй этаж, быстро спустилась девушка и остановилась на полпути. Босоногая, в простом домашнем белом платье, на плечи накинута синяя шаль, волосы собраны в узелок на макушке, но небрежно растрепались, легли на шею и лоб. Она уставилась на казаков, раскрыв рот от удивления.

Мадам что-то пролепетала, и Жан быстро добавил Алексею:

— Это дочь вдовы. Клэр.

А Алексей будто и забыл, зачем сюда пожаловал. Скорее снял с головы высокую шапку и смял её в руке, глядя на Клэр голубыми глазами.

Она осторожно спустилась, подошла к матери, о чём-то поговорила с ней. Степан и Григорий тем временем засобирались наверх и вскоре пропали где-то на втором этаже, выбирая себе места получше.

Клэр тихо, босой поступью, подошла к Жану и Алексею, что неловко теребил шапку. О чём-то, кажется, спросила — ответил ей француз. А затем она молча ушла, и Алексей проводил её взглядом.

— Алекс, — шепнул Жан. — Это... как сказать? Неприлично.

— Что неприлично?

— Не сказать «бонжур» мадемуазель. Совсем нехорошо.

Алексей выдохнул, подумав, как же он мог с ней поздороваться, не зная языка, а потом вдруг постыдился: ведь мог хотя бы кивнуть ей или сказать всё тот же «бонжур».

— А что она говорила?

— Спрашивала: долго казаки тут будут?

— Она, наверное, нас боится.

— О, мадемуазели не так просты, Алекс.

И первую ночь в доме мадам Дюбуа Алексей никак не мог сомкнуть глаз. Казаков поселили в двух комнатах. Алексею досталась клетушка с окном во двор. Жан спал на сундуке в коридоре; ему и то было лучше, чем в обозе. Степан и Григорий вовсю храпели, что и через стену было слышно. Алексей заснуть не мог.

Вокруг него стояла такая темнота, что можно было и глаз не закрывать. Душа, что тоскующая собака, скулила по Дону. Он будто слышал в комнатушке далёкое журчание воды, вдыхал запах рыбы и полыни, хотя пахло тут, скорее, тяжёлыми чужими духами, а из звуков лишь храп товарищей за стенкой.

Наутро он ощутил боль в голове и невыносимое желание скорее покинуть дом. Степан и Григорий тоже были на ногах, но выспались добро и оголодали. Алексей схватил их под руки:

— Опосля поедим, мадам ещё спит. Айда, братцы, спросим у француза, как тут пройти к реке. Полюбуемся.

Алексей растормошил спящего Жана и стащил его с сундука, заставив проводить их к реке. Француз, завсегда ходивший с опечаленным и понурым видом, вмиг воспарял духом, поднялся на ноги, накинул на плечи свой замаранный сюртук и вместе с тремя казаками тихо покинул дом вдовы, чтоб никого не разбудить.

На улице оказалось свежо, но Алексей причитал: не так, как дома.

— Да ладно тебе, Алёшка, — отвечал ему Степан, хлопая по спине. — Дома, оно конечно лучше, но и тут не плохо.

— Айда к реке, француз, — Алексей взял своего светло-серого коня за повод, а Степан с Григорием — своих.

И ещё некоторое время трое шли позади, глядя в спину француза, который шагал бодро, размахивал руками, указывая то на одно здание, то на другое. Иногда русские слова у него путались с французскими, если он не знал, как назвать то или иное.

— Вон там, за домами, Пале-Рояль. Место, где люди проигрывают состояния за один вечер.

— А это что за каменный сарай? — спросил Григорий, кивнув на длинное здание.

— Лувр. Там сейчас картины и статуи. Наполеон натащил их со всей Европы.

Узкая Сена, зажатая с двух сторон каменными берегами набережной, показалась Алексею скорее каналом, чем рекой. Серая, как оловянная ложка, вода будто не и текла, а смиренно стояла. Но здесь было шумно: по Сене шли баржи, у берега полоскали бельё, где-то кричал лодочник, скрипели телеги и трезвонили колокола. И сквозь этот шум донёсся знакомый голос:

— Гришка, Алёшка, здоров! Степан, и ты здесь!

Ещё четверо казаков, ведя коней в поводу, присоединились к ним.

— Что, тоже пришли поглазеть на реку? — усмехнулся Гришка.

Жан вздохнул, подобрался к Алексею и тихо сказал:

— Я любил здесь гулять, Алекс.

— Ни осоки, ни вербы, ни песчаного бережочка тут нет. Что тут любить? — удивился Алексей, попутно снимая сапоги. За ним повторили и остальные. — Вот видел бы ты наш Дон-батюшку. То да! Там есть, чем любоваться. Широкий, светлый, вольница!

— Что? — спросил Жан.

— Вольница. Воля. Когда ни заборов, ни камней, ни стен. Только вода и небо. Понял?

Жан кивнул — неизвестно, понял ли или нет. Алексей стянул сапоги, отдал их ему, затем и верхнюю одежду, остался в грубой серой рубахе и портках. Закатал рукава и штанины до колен.

— Что ты делаешь, Алекс? — удивился француз. На него, как на вешалку, Алексей взгромоздил свою одежду. Другие казаки оставили её прямо на набережной и потянули коней вниз, к реке.

Алексей последовал за ними, но Жан появился перед носом. За их спинами уже собирались проходящие мимо парижане, поглазеть, что сейчас будет.

— Алекс! — француз возмущался. — Тут стирают бельё, тут ходят баржи. Тут коней не купают!

— А мы искупаем.

— Алекс! Алекс, послушай меня! Все смотрят! Это неприлично! Это… это настоящий конфуз! Tout le monde nous regarde, on va avoir des ennuis!

— Иди, лопочи кому-нибудь другому.

Вода в Сене была холодной. Гриша и Степан громко охали и смеялись, постепенно входя в неё. Алексей сперва помочил ноги, заметив, что конь его опустил к воде морду, понюхал, но пить не стал. Затем, привыкнув, вошёл по колено, по пояс. Степан заржал громче собственной лошади и шлёпнул рукой по воде, поднимая на Алексея столб брызг.

Коней загоняли в воду по брюхо, поливали из пригоршней, приглаживали мокрыми руками гривы, чёлки и умные морды. А на набережной толпа выросла до невообразимых размеров: мальчишки-оборванцы тоже полезли в реку, но не сунулись в прохладную воду, других придержали родители. Старый парижанин с седыми волосами и в тёмном сюртуке покачал головой; молодые мадмуазели хохотали, прикрывая мило красивые губы, шептались меж собой. Мадам постарше уже громче говорили, кажется, сильно возмущались. Жан стоял спереди и, кажется, даже повернуть голову в сторону собравшихся боялся: весь сжался, прижимая к груди Алексееву одежду и сапоги, глядел большими круглыми глазами и совершенно не знал, куда себя деть от осуждающих взглядов, криков и постыдного чужого смеха.

Чуть обсохли сами, напялили одёжу на влажное тело и разошлись: Алексей, Григорий и Степан повели коней обратно к дому мадам. За ними шёл и ворчал Жан: стыд, позор!

Мадам Дюбуа покосилась на казаков, пришедших в её дом чуть мокрыми. Она поставила на стол, застеленный белой, немного грязной от времени скатертью, миски. Клэр помогала ей в этом деле. У Алексея сердце вдруг подпрыгнуло к горлу, когда Клэр обратилась к казакам по-французски. Не думая, он сказал ей:

— Бонжур.

Она лишь похихикала тихо, отвернулась и продолжила помогать матери.

Ещё до того, как сесть за стол, Жан быстро перекрестился полной ладонью слева направо, что-то пробормотал на своём французском. Алексей, Степан и Григорий перекрестились троеперстием, справа налево, и только тогда расселись по местам.

Клэр и мадам Дюбуа налили им в миски простой суп: жидкий бульон, которого было много, плавали в нём крупно порезанная морковь, лук, картофель и бобы. Алексей, не думая, сказал своё: спасибо, Жан тут же перевёл его на: merci. Затем на столе появился грубый тёмный хлеб, мягкий бледно-жёлтый сыр и каждому досталось по одному отварному яйцу.

Клэр и мадам не разделили с казаками трапезу, пожелали им приятного аппетита, как перевёл Жан, и ушли.

Степан черпал чуть тёплый бульон ложкой, поднимал и сливал обратно, будто пытаясь на дне что-то отыскать. Григорий стал жевать хлеб. Жан послушно сёрбал, глядя в свою миску.

— Этим разве наешься? — поморщил нос Степан.

Алексей тоже попробовал: бульон был солоноватым, морковь и картофель мягкими, разваристыми, бобы чуть жестковаты. И отодвинул от себя миску.

— Француз, как вы это едите? — Гриша отрезал себе сыр, попробовал, но и он ему пришёлся не по вкусу.

— Мадам старалась. Мадам расстроится, — ответил Жан, но казаки, не слушая его, вышли из-за стола.

Хорошая мысль первой закралась в голове Степана, всегда охочего до плотной еды:

— Эх, сейчас бы кашу, да с салом!

Григорий его поддержал:

— Тоже охота.

Казаки молча вышли во двор. Алексей снял с седла своего коня перемётную суму, развязал. Внутри лежали: пшено, соль, кусок сала. Гришка принёс походный чугунный котелок, чёрный, с вмятиной на боку. Степан натаскал дров из поленницы.

Костёр занялся быстро. Вода закипела. Пшено пошло в котёл, за ней добрая щепоть соли. Сало зашипело на углях. Запахло так, что голодный Алексей невольно сглотнул.

— Это что? — к ним из дома вышел Жан, принюхиваясь.

— Каша, — сказал Алексей. — Настоящая.

— А мадам...

— А мадам пусть отдыхает.

Когда пшено разбухло и размякло, вобрав в себя остатки воды, в него всыпали жареное сало, тщательно перемешали, и, обжигая пальцы и языки, казаки принялись уплетать кашу, нахваливая.

— Вот еда, так еда! — говорил Степан с набитым ртом.

— Мадам такое и не сготовить, — поддержал его Гриша.

Алексей ел молча, дуя на сваренное пшено и иногда наблюдая за Жаном, который беспомощно топтался по двору туда-сюда, поглядывая на дверь дома, словно ожидал, что оттуда кто-то выйдет.

— Эй, француз, — крикнул он ему, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Поди сюда.

Обеспокоенный Жан подошёл.

— Мадам будет злиться, Алекс, — сказал он, но на его предупреждение Алексей не ответил и попросил Степана и Гришу выделить порцию каши и для Жана.

Француз воротил нос от протянутой ему миски с деревянной ложкой.

— Non, non, non, — он упрямо отказывался, пока Алексей сам не встал и не вложил горячую миску ему в тонкие пальцы.

Позади Степан и Григорий захохотали, внимательно наблюдая.

— Давай ешь, Жанко, прямо как настоящий казак! — голос Алексея тоже зазвенел смехом.

— Я не казак, — возразил Жан, пытаясь вернуть миску обратно Алексею, но тот не взял.

А Степан и Гриша уже подхватили идею и одобрительно заголосили:

— Давай, француз! Ты тощий, как веточка.

— Это тебе не вода с морковкой от мадам!

Бледное лицо Жана вмиг сделалось розовым на щеках и ушах. Он повозил ложкой в горячей каше, дунул и сунул её себе в рот, медленно и мучительно пережёвывая.

— Ну? — сгорал от нетерпения Алексей. — Нравится?

Жан проглотил и не ответил ничего, только плечами пожал.

— А ну, налегай давай, доедай всё! — Алексей посмеялся и уселся обратно, к медленно гаснущему костру и котелку с кашей. — А на воде этой мадам и впрямь быстрее будет помереть от голода.

Смеясь, Степан взял себе добавки и похлопал ладонью по траве рядом с собой, приглашая Жана сесть рядом. Француз, недолго мешкая, уселся с казаками, но не разговаривал. Молча и медленно ел кашу, пока Степан, Гриша и Алексей обсуждали возможный поход на здешний парижский рынок.

— Жанко нас проводит, — говорил Алексей. — Быть может, и поторгуется.

— Табака бы у кого-нибудь выменять, — пожаловался Степан. — Интересно, что курят парижане.

На удивление Алексея, француз съел всю кашу, отложил миску в сторону и не ушёл, продолжая быть рядом, неловко ковыряя пальцем землю.

— Эй, Жанко, — обратился к нему Алексей. — Хороший ли у вас табак?

Жан поднял голову, готовый что-то сказать, но двери дома резко отворились, и во двор, придерживая одной рукой подол платья, выбежала злющая мадам Дюбуа. Очень быстро и громко она принялась ругаться по-французски, размахивая руками, тыкая пальцами то на казаков, то на их котелок с кашей, то на догорающий костёр. Жан подскочил на ноги, пытаясь её успокоить, и перебранка на французском в момент переросла в какой-то базарный вопль.

За мадам из дома вышла встревоженная Клэр, тут уж с земли поднялся и Алексей. Степан и Гриша продолжали сидеть, наблюдая за сей склокой с невозмутимыми лицами. Как мог, Жан старался успокоить мадам Дюбуа, говорил мягко, но мадам замахнулась на него и влепила затрещину. Француз скорее попятился назад. Несчастная Клэр тоже хватала мать за руки и, кажется, просила успокоиться. А мадам вновь и вновь тыкала на казаков и котёл.

— Что она кричит? — спросил Алексей.

— Ругается, — Жан потёр ушибленное ухо.

Мадам кричала до той поры, пока не раскраснелась, пока не замахала рукой у лица, чтоб остудиться, и пока как-то притворно и наигранно не заверещала, хватаясь за сердце. Алексей глядел, как она оседает рядом с Клэр и как Жан скорее спешил взять её под руку, не дав упасть совсем.

— Уберите это. Скорее, — бросил через плечо француз, бережно провожая тихо причитающую мадам обратно в дом.

— Что нам, уже и поесть нельзя? — сердился Степан. — Да то, чем она нас кормит, даже свиньи бы не ели.

— Замолчи, — ответил ему Алексей.

Глаза Клэр блестели, словно она готова была заплакать, но нет — мадемуазель разозлилась. Она посмотрела, как за её матерью и Жаном закрылась дверь, повернулась к казакам, быстро подошла к стоявшему Алексею и влепила ему хлёсткую пощёчину. Алексей дёрнул головой, приложил ладонь к горящей щеке, взглянул на Клэр, а она, видимо испугавшись, убежала в дом.

— О, как вдарила! — воскликнул Григорий. — Больно?

— Нет, — соврал Алексей. Щёку жгло и кололо, будто приложили к лицу не девичью ладонь, а горящую головешку.

Когда Жан вернулся во двор, казаки потушили костёр и убрали за собой как смогли. На месте их трапезы осталось только чёрное пятно и зола от сгоревших дров.

— Мадам сделалось плохо, — промямлил Жан. — Мы сделали ей чай, она поспит.

— Подумаешь, — вставил Степан. — Будто мы не кашу варили, а дом её поджечь собирались.

— Это неприлично!

— Да у вас всё неприлично, — выкрикнул Степан и с силой пнул обугленную деревяшку. — Коня в реку завести — неприлично. Каши наварить — неприлично. Ваши парижане как ряженые петухи, а парижанки — глупые курицы.

— Они не глупые. Просто мода такая, — француз попытался тихонько возразить, но Степан только сильнее обозлился и покинул двор. Григорий же остался.

— Ничего, позлится и вернётся, — сказал он Алексею.

Мадам Дюбуа тихо продремала в кресле почти до вечера, Клэр сидела рядом и что-то вязала. Алексей поглядывал на них со стороны, когда молодая хозяйка дома просила Жана помочь ей с матерью. Мадам иногда просыпалась, пила чай, тихо, кажется, жаловалась по-французски, беседовала с Жаном, а затем снова посапывала. Степан вернулся к ночи, но вошёл в дом тише мыши, поднялся наверх и завалился спать.

Алексей же вновь ворочался, не зная, на каком боку лучше спалось: каждый затекал и немел, стоило полежать на нём пару минут. Щека, куда пришлась ладонь Клэр, не болела, но будто бы припухла и напоминала о сегодняшнем дне. За неё и за мадам сделалось стыдно. Но вскоре усталость обуяла его, и он уснул, однако снов не видел.

Проспал он меньше обычного, хотя думал, что глаз не откроет до обедни, и когда спустился вниз, увидел скрючившегося на стуле Жана, который, кажется, вовсе не ложился ещё. Клэр была с ним рядом, подала ему оловянную кружку с чем-то, Жан отпил. Они тихо разговаривали по-французски. Через боль, но Жан улыбнулся ей и что-то рассказал, отчего Клэр захихикала, но, увидев Алексея на лестнице, её светлое красивое лицо быстро утратило улыбку, и она, хмурая, ушла подальше, только бы не видеть казака, которому вчера влепила добрую пощёчину.

— Что с тобою? — спросил Алексей, подойдя к Жану. На улице только−только начинало светать.

Он был бледен, почти сер, его скрутило пополам, он держался за живот. Кружка с недопитым отваром стояла на столе.

— Болею, — ответил ему Жан.

— Это, небось, с непривычки, — усмехнулся Алексей. — К нашей еде ты непривычен, а в плену такими кашами не кормили. Ты уж прости нас. Ничего, отболеешь, потом легче станет.

Француз дрожащей рукой взял кружку и громко отпил, чуть поперхнувшись. Алексей похлопал его по спине.

— Ну, будет тебе, Жанко. А это самое… Клэр чего с тобой болтала-то?

— В Париже говорят, как казаки вчера в Сене купались с конями. Спрашивала у меня, правда или нет.

— И ты что же? Всё ей так и выложил?

— Да.

— Ну, Жанко, ну ты даёшь, француз! — Алексей посмеялся и сел за стол напротив Жана. — Степан вчерась жаловался, что, мол, табаку ему хорошего недостаёт. Ты как отболеешь, покажешь нам какой-нибудь здешний рынок? Где у вас тут чем торгуют?

Жан закивал молча. Пока он мучился животом, проснувшиеся Григорий и Степан вместе с Алексеем слонялись по дому и от раннего завтрака сами отказались. Мадам Дюбуа предложила им отварные яйца, поставив их на стол, а сама с ними даже по-французски не разговаривала, и Клэр на глаза не попадалась. Обижались. Алексей хотел сначала извиниться сам, по привычке на своём русском, но вовремя понял, что его не поймут. Обратился к Жану, чтобы тот перевёл им или хотя бы научил, как по-французски сказать «извините, пожалуйста». Да и помогут ли здесь слова?

Жана всё ещё одолевала болезнь, и пару раз его стошнило на улице.

— Нормально всё с тобою? — спросил Алексей, выйдя с ним во двор.

Француз как-то быстро воспрял духом, распрямился, вздохнул, избавившись от боли в животе.

— Да, хорошо.

Было часов пять или шесть утра, когда Жан повёл казаков на рынок. Сам он назвал его Ле-Аль и утверждал, что это место огромно, а купить там можно всё: от мяса и табака до ткани, ковров и даже живых птиц. Идя впереди Алексея, Степана и Григория, француз зевал и иногда хватался за живот, который время от времени скручивало узлом. Утром каменные улицы Парижа казались Алексею вовсе безлюдными. Зато, когда они попали на сам Ле-Аль…

Похоже, весь городской люд, едва солнце успевало показаться на небе, плыл в это место и пропадал. Это был целый квартал, забитый постройками — старыми, разномастными, слепленными друг с другом как попало. Где-то торговали под крышей, в тёмных сырых павильонах с колоннами; где-то — прямо под открытым небом, с лотков, с телег, с ящиков, поставленных на козлы. Навесы из старого холста хлопали на ветру. Между ними вились узкие проходы, забитые народом так, что не протолкнуться.

Товар лежал всюду. Горы капусты и репы, связки лука, корзины с яйцами, окорока, туши на крюках, рыба на колотом льду, сыры, масло в бочках, вино в бочонках и бутылях, гвозди, верёвки, ткани, ленты, зеркальца, гребни, мыло, свечи. Пахло так, что кружилась голова, а от скопления людей рябило в глазах. Тут Алексей видел и парижских мужчин и женщин, и своих казаков, которые тоже бродили меж узких проходов, рассматривая товар.

Голоса сливались в один сплошной гул. Торговки выкликали цены, перебивая друг друга. Мясник с топором в руке что-то доказывал покупателю. Старуха трясла связкой лука прямо перед лицом прохожих. Кто-то тащил живого жирного гуся, и тот громко гоготал.

— Надеюсь, мы найдём здесь табак, — сказал Степан и поскрёб затылок.

Но Жан, как знающая дорогу к дому собака, повёл их вглубь всего этого хаоса. Люди толкались плечами, пихались и переговаривались: французская речь сливалась местами с русской, и Алексей не понимал, кого ему лучше слушать. У кого-то с прилавка рассыпалась картошка и закатилась прохожим под ноги: кто-то спотыкался и почти падал, а кто-то не упускал момент прибрать пару штук к своим рукам.

Француз нашёл среди всего беспорядка табак для Степана. Алексей в том не сомневался. Уж где-где, а здесь Жан был для них второй парой глаз, рук и ног.

За хороший табак он эмоционально, в духе коренных парижан, спорил с продавцом и размахивал руками, словно пытаясь сбить цену. У Алексея, как и у его товарищей, были при себе медные гроши, серебряные рубли и русские ассигнации, но ничего из этого продавец брать не хотел. Но и тут Жан помог: начал шутить и смеяться, громко переговариваться даже по-русски, и вскоре Степан получил свой табак за приличную цену.

— Молодец, француз, — усмехнулся он, а у Жана от его слов на лице появилась лёгкая улыбка.

Вскоре они прошлись ещё по нескольким торговцам; многие из них собирались выбираться прямо в город, чтобы скорее распродать скоропортящиеся продукты: мясо, молоко, яйца и прочее.

Григорий долго вертел в руках красную ленту с кисточкой — вроде тех, что вплетают в гривы коней на праздники, и купил её.

— Вернёмся — вплету в гриву своему коню, пусть любуются, — хмыкнул он.

А потом Жан для него выторговал большую бутыль вина: не столь хорошего, но и не плохого.

Когда довольные Степан и Гриша отступили в сторону, Алексей схватил Жана под руку.

— Жанко, — сказал он шёпотом. — Я перед мадам нашей и Клэр хочу извиниться. Как думаешь, чего бы мне такого тут купить для них, чтобы они перестали злиться? Что любят ваши парижанки?

Жан улыбнулся и повёл Алексея к одной из лавок, торгующих галантереей.

— Для мадам Дюбуа подошла бы шаль.

Алексей выбрал тёплую тёмно-синюю шаль и попросил Жана придержать язык — не торговаться.

— А для Клэр? — спросил Алексей и тут же сам взял в руки небольшое зеркальце в дешёвой оловянной оправе, но красивой и даже какой-то нежной. Оно полностью помещалось на мужской ладони, и он от этого тихо посмеялся.

— Возьми его, — предложил Жан. — Мадмуазели любят смотреть на себя.

Ещё не наступил обед, а они уже вернулись. Рынок бурлил только ранним утром; к обедне продавцы уходили продавать в город и возвращались в Ле-Аль поздно, даже ночью, как говорил Жан.

На пороге Алексей отдал французу шаль и зеркальце, и тот удивлённо поглядел на добро в руках.

— Передай это мадам и мадмуазель, только скажи, что это в знак извинения. Мы не хотели злить этих… прекрасных женщин, как ещё сказать. Ты уже сам придумай.

— Хорошо, Алекс.

И, прежде чем француз ушёл, Алексей вновь его окликнул и сказал громким шёпотом:

— Жанко, спроси у неё, у Клэр… может, она захочет со мной немного прогуляться завтра?

Француз заулыбался, раскраснелся от смущения, но просьбу Алексея выполнил. Когда вернулся, передал слова Клэр: она согласна завтра утром прогуляться с ним до набережной Сены и обратно.

За ужином мадам Дюбуа куталась в новую шаль, была добра и даже разговорчива, но всегда настороже. А Клэр просидела у себя в уголочке, не показываясь никому на глаза. Ночью Алексей лежал в темноте, смотрел на потолок и представлял себе, как красивая мадмуазель не выпускает из тонких рук новое зеркальце, как прихорашивается перед ним, рассматривает себя и краснеет от одной только мысли, что завтра пойдёт гулять с казаком по Парижу. Не с французом, а с казаком! И подумал Алёшка, что надо бы и тут хорошенько щегольнуть.

Ещё с вечера, когда все улеглись, Алексей стал готовиться к завтрашнему событию. Достал из сумы свою парадную одежду: синий полукафтан с красными шнурами, шаровары с лампасами, сапоги. Всё это он разложил на лавке и долго смотрел, как на что-то чужое. Потом отряхнул от пыли кафтан, расправил шнуры, проверил каждый крючок. Шаровары сперва хотел выстирать в тазу с мылом, но до завтра они бы не успели просохнуть, и он не тронул их. Сапоги упрямо натирал углём и тряпкой, пока не заблестели.

Он не спал почти до полуночи. Всё ворочался, вставал, бродил по комнате кругами, как заблудившийся в четырёх стенах. Один раз вышел во двор, посмотреть, как светит луна и как по небу разбросало звёзды. Никак не мог сидеть на месте.

Встал раньше всех, но очень тихо, чтобы не разбудить мадам, Степана и Григория. Умылся холодной водой из кадки во дворе — до пояса, фыркая и отплёвываясь.

Побрился с мылом, пригладил и выкрутил наверх чёрные усы, и скорее пошёл одеваться. Надел белую рубаху, более-менее чистую, под кафтан и застегнул его на все крючки. Одёрнул шаровары, красный шерстяной кушак перевязывал три раза, пока тот не лёг на поясе так, как надо. Бурка покоилась небрежно на одном плече. Шапку надевать не стал, мял её в руках, пока топтался по двору, прислушиваясь, не скрипят ли сапоги.

Григорий, который как раз вышел во двор покурить, присвистнул:

— Алёшка, ты прямо как на смотрины. Ой, жених, ой, красавец!

— А ну тебя, — буркнул Алексей, поправляя кушак.

Он стоял и смотрел на дверь дома. Ждал, когда выйдет Клэр. И боялся, что она не выйдет.

Но она вышла на крыльцо, и Алексей от волнения чуть не схватился за сердце. Никогда ещё он так не дрожал перед девушкой.

Платье у неё было светло-серое, простое, но чистое. Тёмно-синяя шаль лежала на плечах ровно, как на картинке, перекрещена концами на груди и заколота брошью с тёмно−красными камнями. Волосы собраны гладко, с гребнем на затылке, и ни одна прядь не выбивалась — кроме тех, что у виска, оставленных нарочно.

Она поправила шаль — раз, другой. Посмотрела на него и чуть улыбнулась.

— Bonjour, — сказала она.

— Бонжур, — ответил он ей, крепко сжимая шапку от внезапно накатившего волнения и жара

Он шагнул вперёд, слишком резко дёрнул руку и чуть не задел её плечом. «Чего с тобой, Алёшка, дурак ты такой», − подумал он, выдохнул и подставил локоть. Клэр посмотрела на него и тихо взяла Алексея под руку.

Её лёгкие тонкие пальцы он почувствовал через рукав и оробел ещё сильнее.

— Идём, — сказал он по-русски.

Она, вероятно, не поняла, но кивнула.

Они шли по улице Сент-Оноре. Клэр легко держалась за его локоть. Алексей шагал прямо, как на плацу, и боялся сбиться с шага.

После вошли в сад. Аллея уходила вдаль: прямая, как стрела, каштаны стояли по сторонам, голые, но с набухшими почками. Гравий хрустел под ногами. Пахло сырой землёй и корой.

По аллеям Алексей видел мраморные статуи. Античные боги, нимфы, герои: некоторые без рук, без носов — время и революция не пощадили их.

Клэр показала на статую:

— Diane... — сказала она.

Алексей посмотрел: то просто каменная баба с луком. Он не понял, кто это, но сказал:

— Красивая.

В центре их встретил большой круглый бассейн, с тёмной холодной водой. В ней плавали утки, которым дети кидали хлеб. Они остановились здесь, рядом с фонтаном.

По аллее шли две дамы в шляпках. Обе посмотрели на Алексея — на его чёрные усы, на светлые глаза, на синий кафтан. Одна что-то шепнула другой, ускорили шаг, проходя мимо. Клэр сжала локоть Алексея чуть сильнее, будто испугалась чего.

Две утки — одна серая, другая с зелёной головой — подплыли к ним ближе. Клэр смотрела на них, чуть наклонив голову. Алексей же смотрел на Клэр.

Вдруг серая утка подняла голову и крякнула — громко и требовательно, будто спрашивала, где хлеб.

Клэр засмеялась и, наклонившись к воде, крякнула в ответ:

— Coin-coin!

Алексей опешил. Он видел многое: бои, пожары, смерть и плен. Но прелестную француженку, которая крякает утке, — это было впервые.

— Ты чего? — спросил он.

Она не поняла слов, но засмеялась ещё громче. И крякнула снова, теперь глядя на него.

И тут Алексей не выдержал. Хмыкнул и крякнул в ответ, но вышло грубо:

— Кря-кря! Вот, как надо!

Клэр всплеснула руками, всё ещё смеясь. Потом быстро наклонилась, смочила пальцы в воде и брызнула в него. Он зажмурился, прохладные капли попали ему в лицо и на кафтан.

Она стояла, прижав ладонь ко рту, и глаза у неё смеялись.

— Ах ты, — сказал он и широко улыбнулся. Тоже зачерпнул воды.

Она пискнула и отскочила. Капли немного забрызгали её подол и шаль. Она засмеялась и погрозила пальцем.

— Non, non, non!

И они стояли так — смеющиеся, у фонтана. Им было всё равно, кто смотрит.

Обратно они шли уже заметно бодрее. Клэр не держалась за локоть Алексея, она просто шла рядом, улыбаясь, а он не думал о том, что его ровный шаг теперь сбился.

— Знаешь, — сказал он, — у нас на Дону утки другие. Серые, крупные, жирнючие. И кричат по-другому. Вот те крест!

Она не поняла, зачем он быстро перекрестился, не поняла, что он говорил, но слушала и улыбалась.

— А тут у вас всё не так, — продолжал он, глядя на дома, на прохожих, на голые каштаны. — И небо не такое. И вода не такая. И люди... — он замолчал и посмотрел на неё. — И ты не такая.

Но она, кажется, просто слушала его говор, как чужую музыку, и наслаждалась днём, этим моментом.

— Алексей, — сказал он вдруг и ткнул себя пальцем в грудь. — Алексей.

Она остановилась, посмотрела на него. Потом повторила медленно и старательно:

— Алек... сей.

Он кивнул.

— Или зови, как Жанко зовёт, — Алекс. Вам так, наверное, привычней. Для вас я Алекс. Алекс!

— Алекс! — воскликнула она, засмеявшись от радости, что у неё получилось.

Распрощались они на пороге в узкой прихожей, где, как раз кстати, Жан сидел на сундуке и пришивал пуговицу к вороту своего синего сюртука.

— Merci, — сказала она легко. — Merci pour cette promenade. C'était... très bien.

Алексей стоял, держа шапку в руке, и уже не чувствовал былой удали и смелости, которые были в нём пару минут назад. Он ждал Жана, и Жан, оставив своё дело, перевёл:

— Благодарит за прогулку. Говорит, было хорошо.

Алексей сразу хотел что-то сказать, но не успел. Клэр шагнула ближе к нему и понизила голос. Улыбка стала другой, будто чуть лукавой.

— Et j'espère... — она сделала маленькую паузу, — que vous dormirez bien cette nuit. Faites de beaux rêves.

Жан поднял бровь. Посмотрел на Алексея и перевёл медленно:

— Надеется, что ты ночью будешь спать хорошо. И... — он чуть запнулся, — желает приятных снов.

Алексей вспыхнул, и даже не от её пожелания, а от того, как она при этом смотрела на него. Прямо, не отводя глаз.

— Скажи ей... — начал он. И замолчал, потому что не знал, что сказать. Слова, которые были в голове, все были не те. — Скажи... пусть и она спит хорошо. И... сны чтоб хорошие. И... — он мотнул головой, — да ну тебя, Жанко, сам придумай что-нибудь!

Жан усмехнулся уголком рта и сказал Клэр по-французски, мягко, с той интонацией, которую Алексей не смог бы воспроизвести, даже если бы знал язык:

— Il dit qu'il espère que vous dormirez bien aussi. Et que vos rêves seront doux. Comme vous.

Он говорит, что надеется — вы тоже будете спать хорошо. И что сны у вас будут сладкие. Как вы.

Клэр опустила глаза, потом подняла. И посмотрела не на Жана — на Алексея.

— Bonne nuit, Alex, — сказала она мягко. И вошла в дом.

Алексей стоял на пороге с шапкой в руке. Клэр скрылась в глубине дома, а он постоял ещё мгновение, глядя в тёмный проём, потом резко обернулся к Жану.

Щёки у него горели и, вероятно, порозовели под смуглой кожей. Он схватил Жана за рукав и потащил на улицу, подальше от дома, от мадам, от Степана и Григория, которые, скорее всего, сейчас обедали.

— Жанко! — выдохнул он. — Жанко, ты видел? Видел её?

— Видел, — сказал Жан, пытаясь высвободить рукав. — Алекс, отпусти. Куда ты меня тащишь?

— Да ну тебя! — Алексей отпустил рукав, но тут же схватил его за плечи и тряхнул легко, но так, что у Жана голова мотнулась. — Ты слышал, что она сказала? Сны! Приятные сны! Ты понимаешь?

— Понимаю, — сказал Жан.

— Понимаешь?! — Алексей отступил на шаг, всплеснул руками. — Она мне это сказала! Мне! Казаку! А вчера по щеке мне дала! Ты видел, как она смотрела? Видел?

— Видел.

— И ты молчишь?!

Алексей засмеялся громко и счастливо, на всю улицу. Прохожий с корзиной обернулся, посмотрел на них и пошёл дальше быстрее.

— Жанко, — Алексей снова подошёл к нему, но уже не тряс, просто положил руку на плечо и сжал. — Я не знаю, что со мной. Я как пьяный, а вина не пил. Я не могу сидеть. Не могу стоять. Мне бежать надо. Куда-нибудь. Или петь. Или...

Он замолчал. Потому что слов и воздуха в груди не хватало.

А Жан сказал тихо:

— Ты влюбился, Алекс. Вот что с тобой.

Алексей и сам-то это понимал, потому и радовался. А ещё почему-то боялся пропасть во всём этом.

— Слушай, — сказал он. — Пойдём ночью пройдёмся? По Парижу. Выпьем. Ты мне покажешь что-нибудь. Я не усну сегодня. Вот чувствую — не усну!

Жан после недолгого молчания ответил:

— Пойдём.

И Алексей будто в воду глядел: уснуть этой ночью он бы всё равно не смог. Быть может, если бы Григорий или Степан сильно ударили его по голове, это и помогло бы, но проверять Алёшка не хотел. Весь оставшийся день, до самого вечера, Клэр больше не пряталась от казаков где-то у себя в уголочке. Она будто нарочно появлялась рядом с Алексеем и при каждой встрече хихикала и говорила:

— Бонжур, Алекс!

Хоть и виделись они повсюду много раз. И он ей с игривой улыбкой отвечал:

— Бонжур, мадмуазель.

Это вызывало у неё новый смех. Мадам Дюбуа смотрела на хиханьки дочери и казака недобро, иногда пыталась отдёрнуть Клэр за руку, но та быстренько, как кошка, уворачивалась. Встречались на лестнице, за столом во время ужина или простых посиделок, расходились и сходились в узкой прихожей, когда Алексей выходил покурить, а Клэр нарочно шла мимо, роняя своё «бонжур, Алекс», наверное, в пятидесятый раз за полдня.

Ночью Алексей взял у Григория его вино, пообещав завтра купить такое же, даже лучше, и поплёлся с Жаном бродить по ночному Парижу. Француз переживал и лепетал, что это может быть небезопасно, но Алексей, кажется, прямо сейчас один мог бы пойти слепо в бой, войти в огонь или в быструю реку, но не спать. Он был несказанно весел, и вино, чуть кисловатое, только сильнее вскружило ему голову. Он предложил выпить и Жану, и того тоже разобрала приятная истома и тихое спокойствие. Теперь он улыбался.

Ночной Париж из бурлящего и шумного большого города превратился в картину из пятен света от масляных фонарей и тёмных клякс — редких запоздалых прохожих. Вокруг тьма, в переулках ещё темнее и страшнее. Алексей и Жан шли плечом к плечу, наугад, распивали вино, передавая бутыль из рук в руки.

— Эх, Жанко, — вздыхал Алексей и улыбался в темноте. — Я теперь такой счастливый. Кажись, отродясь таким счастливым не был.

— Это хорошо, Алекс, — отвечал француз.

В темноте, как ему показалось, Алексей сумел разглядеть знакомую набережную Сены, чёрную ленту реки, но потом перестал угадывать и это. Перед ним была просто дорога, каменная мостовая, рядом шёл француз, говорящий по-русски, а на душе было так хорошо и тепло, что тело просилось идти скорее и скорее, а то и вовсе пуститься в пляс. И от вина голову приятно кружило. Жан, чуть сильнее опьянев, тоже сумел расслабиться и улыбаться, даже шутить.

Мимо них быстренько прошли две дамы; в темноте только угадывались их платья, чем-то напоминавшие Алексею колокола.

— О, парижанки, Алекс, — усмехнулся Жан. — Они все такие... не простые.

— И Клэр такая?

— Клэр молодая, а я говорю о взрослых. Они идут важно, носы вверх, как... — он пощёлкал пальцами, пытаясь подобрать нужное слово.

— Как гусыни, — подсказал Алексей.

— Да! Похожи!

Оба рассмеялись, продолжая идти дальше.

— А парижане, стало быть, это гуси? И ты гусь? — прищурился Алексей.

— Да, и я гусь, и ты!

— А я почему? Я казак, не парижанин.

— Ты влюбился в парижанку.

Алексей довольно закатил глаза.

— Она так хороша, что пусть и впрямь называют меня гусем, только бы мне быть с ней.

Француз ему не ответил, но Алексей и не ждал ответа. Вместо этого он разогнал тишину протяжной казачьей песней:

Ой, то не вечер, то не вечер,

Мне малым-мало спалось.

Мне малым-мало спалось,

Ой, да во сне привиделось.

***

Мне во сне привиделось,

Будто конь мой вороной

Разыгрался, расплясался,

Разрезвился подо мной.

— Ты красиво поёшь, Алекс, — сказал Жан. — Но я не понимаю хорошо.

— А ты не понимай, ты слушай! Или спой мне тоже что-нибудь на своём. Давай-давай, Жанко!

Жан не пел нараспев, надрывая голос, как Алексей, а делал это тихо и даже чуть нежно.

Au clair de la lune,

Mon ami Pierrot,

Prête-moi ta plume

Pour écrire un mot.

— Не, так не пойдёт, — заявил Алексей и громко стал насвистывать резкую мелодию, отбивать ритм хлопками по ляжкам или ладонь об ладонь. — А ну, покажи, как в вашем Париже пляшут! Давай, Жанко! Давай, француз.

И, не дожидаясь, когда Жан соблаговолит что-то сделать, Алексей сам пошёл в присядку, отстукивая каблуками сапог по каменной улице. Француз глядел на него то ли с восторгом, то ли с ужасом, выпучив глаза и раскрыв рот.

— У нас так не танцуют, Алекс.

— Тогда покажи, как!

— Я танцевал только с мадам... несколько раз.

И Жан, поставив руки так, будто держит рядом с собой невидимую женщину, немного прокружился, странно и мелко переступая ногами.

— Ух, плохо, — сказал он, остановившись. Видимо, от вина его мутило.

Алексей продолжал свистеть громко, кажется, на весь Париж. Жан сначала закрывал уши и жмурился, потом привык.

— Давай, как по-нашему!

Приседал Алексей ловко, не глядя на пьяную голову, выбрасывал вперёд ноги, стучал пятками, хлопал себя по коленям. Жан попытался повторить, присел, поднялся, зашатался, и Алексею пришлось придержать его под руку. И когда они вместе стояли на пустой тёмной улице, где плясали и пели каждый по-своему, их пробрало на такой смех, от которого хотелось упасть прямо здесь, кататься и держаться за живот.

На пути к дому Алексей всё-таки немного научил Жана затягивать песню «Ой, то не вечер...», и у француза, хоть и выходило чуть картаво и фальшиво, начинало получаться. А Алёшка сумел запомнить четыре строчки французской песни, которую пел Жан, но всякий раз то путал местами слова, то не полностью договаривал их начало, забывая.

Окна в доме мадам Дюбуа были полны черноты, даже в оконце Клэр не горел огонёк — все спали.

— Она, наверное, спит давно, а мне до утра не уснуть, Жанко. Не идёт она из головы. Ох, пропал я, француз. Совсем пропал, — он сел на ступени у двери, что вела в дом, и потянул за собой Жана. — Давай, что ли, посидим немного, Жанко.

Жан молча сел рядом, уставившись в землю. У дома мадам горел один фонарь, и из-за него здесь было чуть светлее, чем там, где они слепо бродили.

— У вас тут всё по-другому, — начал Алексей, а Жан молчал. — И она другая. Совсем другая, но такая... Она на прогулке крякала уткам у пруда. Я, знаешь ли, привык к своим казачкам: они такое скажут, что и я ближе подойти побоюсь. А тут Клэр крякает уткам, будто те могут её понять, — он усмехнулся. — Не знаю, чем зацепила. Только готов с ней обо всём говорить, даже если она меня не понимает. И слушать её хочу. Не знаю, о чём она там лопочет, а всё равно красиво...

Алексей резко замолчал: в тот же миг Жан шмыгнул носом и потёр глаза.

— Жанко? — Алексей подвинулся к французу. — Жанко, ты чего?

— Прости меня, Алекс, — тихо ответил Жан. Он плакал, закрывая лицо ладонями. — Мне стыдно. Я мужчина... я не должен плакать.

— Что случилось? Я чем-то обидел?

— Non, non, non, — замотал он головой.

— Тогда скажи, что стряслось?

Жан долго стирал слёзы, что катились по щекам и подбородку. Алексей вдруг растерял все слова, все мысли о Клэр, что томились внутри. Всё пропало, даже пьяный взгляд.

— Я не солдат, Алекс, — начал француз тихо, чуть запинаясь, словно русские слова всё ещё были для него чужими. — Нет. В конторе местной я был писарем. Бумаги, счёт, письма — вот моя работа. Когда пришла война, взяли многих. Взяли и меня. Дома — жена Мари, дочь Софи. Моей маленькой Софи было четыре года, когда я ушёл. Теперь шесть. Но больше я её не видел. Я говорил Мари: уезжай из Парижа. Подальше, в Орлеан, к сестре. Может, они там.

Он потёр переносицу.

— А может, и не в Орлеане. Я не знаю. Я ничего не знаю. Может, их уже нет? Я хочу написать Мари письмо. Но куда? Она жива? И разрешат ли мне? Я пленный, Алекс. Я не могу терпеть, но мне надо выжить и найти их, Алекс. Я хочу обнять Мари. Взять на руки Софи. Но что мне делать теперь? Куда идти? — Он вдруг вскочил на ноги, взмахнув руками. — Вот он, Париж, Алекс! Здесь мой дом, я вернулся! А дома у меня больше нет.

Он замолчал, опустил руки и тяжело дышал. Алексей смотрел на него — пьяного от вина и горя, с красными щеками и мокрыми от слёз глазами, — и не находил слов, чтобы ответить на его рассказ. Жанко был пленным. Два года жил рядом; никто с ним не считался, пока он не стал полезен из-за знания русского языка. Его не спешили отпускать. Алексей взял его с собой, чтобы в Париже было проще, но никогда не спрашивал, стало ли проще самому Жану.

Пожар в груди, который зажгла Клэр, угас. Алексею стало стыдно перед французом, который ему вовсе никто — ни друг, ни товарищ, — а был врагом и пленным. Но перед ним было страшно стыдно. Он поднялся и тихо обронил:

— Идём-ка спать, Жанко.

Но ночью он не спал. И думал теперь не о Клэр, не о распирающей любви к ней, а о том, спит ли внизу Жан — на сундуке у порога.

На четвёртый день пришло распоряжение от генерал-лейтенанта Ковалёва, который был при главной квартире. Человек он был сухой, но справедливый: сам не пил, не кутил и другим не советовал. Говорили, будто сам государь наказал ему: «Пусть казаки посмотрят Париж не только с седла, но и из партера».

— В театр ихний пойдём, — шутил Григорий, хотя самому было не до шуток. — Делать казаку больше нечего, как на театры глазеть. Чего я там не видал? Мне бы саблю да на коня!

Хоть и ворчал, но собирался со всеми. Не при параде, но чисто и опрятно, даже помылся перед выходом. Жан, услыхав слова про коня и саблю, затараторил на своём картавом русском:

— Messieurs, это нельзя! С оружием в театр нельзя!

— Да оставь ты, нет у нас оружия, не видишь, что ли? Как там сказал атаман Платов? «Обывателям города Парижа никакой обиды не чинить, наипаче не обижать ихних мадамов и мамзель…» — сразу же ответил Степан и громко заржал, припомнив те слова.

Жан умолк, осуждающе покачав головой.

— Будет тебе, Жанко, — добавил Алексей чуть тише. — Ты лучше скажи… как там в театрах ваших?

— В театрах наших красиво, как во сне.

Алексей не смог себе представить театр: ведь сны у казаков и французов разные.

Их пошло семеро от всей сотни. Никого не выбирали, просто сгребли тех, кто под руку попался. Однако Алексей пошёл добровольно: интересно было поглядеть на театральные представления, послушать, как поют французы – так же, как у них в станице или нет. Как сказал Жан: представление в театре похоже на сон, и Алексею хотелось узнать, так ли это. Григорий и Степан шли за компанию, недовольные. Повёл их вахмистр Панкратов — мужик лет сорока, с рыжими усами и вечно недовольным лицом. Он сам в театре не бывал ни разу, но виду не подавал.

Шли вечером, когда на улицах уже зажгли масляные фонари, и поплыл народ: дамы в платьях, кавалеры с тростями. И казаки в новых рубахах, вымытые, причёсанные.

Театр стоял на бульварах: не самый знаменитый, но и не самый дешёвый. Высокое здание с колоннами, ярко освещённое. У входа уже ожидала толпа. Кареты, лакеи, дамы под руку с мужчинами.

— Господи, — выдохнул Григорий. — Как в церковь.

Внутри — свет. Люстра под потолком, сотни свечей. Запах воска и духов. Позолота на балконах, красный бархат кресел. И люди — много. Партер забит. Ложи по бокам — дамы в веерах, кавалеры в цилиндрах.

Казаков посадили в партер, на задние ряды. Панкратов сел впереди, спину держал прямо, как на плацу. Алексей — между Степаном и Григорием. Григорий крутил головой, Степан зевал.

Занавес поднялся.

На сцену словно выставили целую комнату: стол, стулья, кресла, даже дверь. По середине стоит мужчина в парике, толстый, с брюшком. Он размахивал руками и что-то кричал. Из двери выбегала женщина: красивая, в платье с кружевами. А за ней второй мужчина, молодой, тонкий, в чулках и камзоле. Мужчина хватался за голову, женщина смеялась, молодой прятался за кресло.

Алексей не понимал ни слова, но понял по обстановке: показывают, как обманутый толстый муж застукал неверную жену с молодым любовником. Прям как бывало у них в станице, только без платьев и чулок.

Григорий громко засмеялся, и на него зашикали из соседних рядов. Он оглянулся, не понял, почему шикают, и засмеялся снова.

Степан толкнул Алексея в бок:

— Долго ещё?

— Сиди, — прошептал Алексей.

На сцене муж упал на колени. Жена подняла руки к небу. Любовник вылез из-за кресла и пустился бегать по кругу от злющего мужа, который со своим трясущимся пузом никак не мог угнаться за тонконогим удальцом. Но вскоре любовник, специально или по задумке упал, получив от мужа пинок по мягкому месту. Зал захохотал. Алексей улыбнулся.

Потом был второй акт. Там женщина пела высоким голосом. Мужчина подпевал низким. Алексей не понимал слов, но слушал. Голос был как струна — тонкий, дрожащий. И от этого голоса ему вдруг стало тоскливо. По Дону. По степи. По матери, которая пела за прялкой.

Он закрыл глаза. На минуту. Когда открыл — на сцене танцевали. Мужчина и женщина кружились, держались за руки…

Когда вышли, на улице стало совсем темно. Степан зевал, он проспал весь конец спектакля, не пробудившись даже от звонких голосов тех, кто пел на сцене. Только грянувшие овации зала и толчок Алексея в его бок смогли разбудить казака. Григорию особо понравился момент с пинком. Говорил, смешно было, прям как в жизни. Остальным было либо скучно, как Степану, либо весело, как Гришке, либо непонятно ничего: как это может нравиться людям? Как на это можно смотреть и платить за это деньги?

Алексей просто отметил, какие красивые наряды были и женщин, и какие смешные чулки и парики у мужчин на сцене.

— Слышь, Алёшка, — Панкратов поскрёб рыжий ус. — Намедни бумага пришла. В конце месяца выходим. Сначала на Нанси, а там, как Бог даст.

Алексей остановился.

— Как выходим?

— А ты думал, мы тут до Петрова дня сидеть будем? — Панкратов усмехнулся. — Париж — не станица. Погостили, пора и честь знать.

Понял: у Жана ломаная речь за счёт непривычного порядка слов и пропусков, но без ошибок в склонении и спряжении.

По возвращении домой они застали совсем растерянного Жана, сидящего за столом, а из гостиной доносилась бабья ругань на хлёстком французском.

— Что такое? — спросил Алексей у Жана.

— Ругаются.

Из гостиной, подбирая подол домашнего платья, выбежала раскрасневшаяся, злая Клэр: того гляди набросится на кого-нибудь с кулаками. За ней мадам Дюбуа что-то кричала ей вслед, но сразу же замолчала, как увидела в доме вернувшихся казаков. И больше никто ничего не сказал: мадам, видимо, постеснялась своих гостей, улучила время, пока они были в театре, чтоб отчитать хорошенько дочь, а теперь притихла и вернулась в гостиную. Клэр скрылась во дворе, громко закрыв за собой дверь.

— О, бабьи разборки, — проворчал Степан. — Да ну их, мне сегодня хватило ихних театров и мамзелей, — и он поплёлся наверх, за ним топал Гришка.

— А ты видел, как на сцене тот толстый отвесил тому тощему пинка? — тараторил Григорий.

— Не видел.

— Зря, смешно было. Пинка любовнику дал, тоже мне. Я б за такое и жену, проклятую, плетью отстегал, и любовника паскуду.

Их голоса стихли наверху, а Алексей остался с Жаном, не зная, что делать: пойти спать или подойти к Клэр, чтоб утешить.

— Из-за чего ругались? — спросил он, наконец.

— Мадам ругала мадмуазель. За то, что гуляла с тобой. Вас все видели, рассказали мадам, и она стала ругаться. Некрасиво — мадмуазель ходить под руку с чужим мужчиной.

— А что же мадмуазель говорила?

Жан вздохнул:

— Говорила: сама решает она, как ей жить и с кем гулять.

— Сама решает, — посмеялся Алексей. — Из неё вышла бы хорошая казачка, правду тебе говорю. Ну, чего сидишь? Пошли, проверим, как у нашей мадмуазель дела.

Она стояла близко к каменной серой стене, которой был обнесён весь небольшой дворик. Фонарь светил рядом тускло, но её хорошо было видно: видно, как она супила брови, обнимала себя руками и смотрела куда-то за двор, словно думала, уйти или остаться здесь.

Жан и Алексей подошли сзади, и она сразу же о чём-то заговорила на французском: сбивчиво, глотая слова от обиды, но слёз не показывала, держала их при себе. И на подошедших к ней не глядела, даже не повернула головы в их сторону.

— Что она говорит? — тихо спросил Алексей, когда Клэр замолчала надолго.

— Жалуется, — отвечал Жан также тихо. — Говорит: маман не понимает её. Она не хочет… как это сказать? Мадам говорит ей, она не делает.

— Не хочет слушаться?

— Да, она хочет делать так, как хочет сама, а не как хочет маман.

— И всё из-за того, что я позвал её на прогулку? Так мы просто прошлись, что с того.

— Мадам, наверное, не нравится, что ты казак.

Слова Жана разозлили Алексея, но они были чистой правдой. А Клэр осторожно подала голос и повернулась к ним, будто спрашивая что-то.

— Она спрашивает: правда я глупа, как говорит маман? — перевёл Жан.

Алексей вздохнул, перебирая в голове слова, которые могли бы её подбодрить. Он очень хотел сказать ей что-то хорошее, воодушевляющее, но не умел. Товарища он бы хлопнул по плечу, и горечь снялась бы, а красивую мадмуазель попробуй хлопнуть так же.

— Ты это… — замялся он. — Скажи ей хоть, что всё ладно будет, а? Не дура она. То есть… Она, наверное, правильно поступает, что наперекор матери идёт. Правильно же?

Жан пожал плечами:

— Неприлично это. Но если любовь…

— Да какая там любовь, — отпихнулся словами Алексей, чувствуя, как запылали щёки. — Просто скажи ей, что всё будет хорошо.

Когда Жан перевёл ей слова, не знал Алексей, слово в слово, или чуть приукрасил, чтоб не выставить казака полным дураком перед девушкой, Клэр улыбнулась им и отвернулась, проронив что-то по-французски. Жан округлил глаза.

— Она хочет, чтоб я ушёл, — сказал он.

— Как ушёл? Куда?

— В дом. А ты будь здесь, — и Жан попятился назад, а затем развернулся и зашагал к дому.

Алексей провожал его растерянными голубыми глазами, пока он не исчез за закрытой дверью. Потом всё же пересилил себя и сам подошёл ближе к Клэр, встал рядом, а она молчала. И так же молча, без взглядов или вздохов положила свою голову ему на плечо, опустила руки. Внизу Алексей своей рукой нашёл её руку и сплёл с ней пальцы.

Он задержал дыхание, будто испугался, но затем задышал снова. Не понимал, чего боялся. Казачка его, на которой хотел жениться по возвращении, могла сама поседлать коня или удержать его в поводу, и слова такие бойкие знала, ответить на всё умела. Алексей к ней не боялся подойти и заговорить. Один раз вовсе заявил, что женится, и никуда она не сбежит от него. Та, конечно, подняла его на смех, но присмирела, когда он от своего слова не отступил.

А тут француженка, стоит и молчит. Хрупкая и худая совсем, пальцы длинные, тонкие и прохладные, голова на плече его лёгкая, а он боится даже рядом с ней постоять. Боится, что за ними наблюдает кто-то. Боится, что выглядит нелепо перед ней. Боится сказать ей что-то, хотя она слов его не разбирала. Нет, он не боялся, когда она ему улыбалась и говорила весь день «бонжур», но боялся теперь, когда она через Жана попросила его остаться и просто молча постоять.

Алексей сжал её руку чуть крепче и осторожно сказал:

— Жанко правду говорит, видит меня всего уже. Любовь такая вот штука… Люблю я тебя, будто намертво присох, а будет что?

И снова испугался, как она резко посмотрела на него, будто поняла его слова, о чём он говорит, как признаётся ей в любви. А он не хотел, чтоб она понимала.

Из-за двери выглянула мадам Дюбуа, и Клэр, заметив её, отпрянула от Алексея. Мадам, видимо, велела дочери ступать спать, потому как Клэр легко взяла Алексея за руку, и вместе они вошли в дом.

В прихожей им пришло время прощаться.

— Bonne nuit, Alex, — сказала она тихо.

— Бонжур… то есть бон нюи, — запутался он.

Она улыбнулась и ушла. А он ночью ещё долго лежал без сна, как полено в сарае.

Ночь прошла, а он так и не спал. Только под утро смог совсем чуть-чуть подремать, как услышал за дверью возню: проснулись Степан и Григорий. Быстро Алексей поднялся с кровати, сбежал по лестнице вниз и вышел во двор, зная, что утром застанет там её.

Клэр набирала в охапку дрова у дровяника: немного лохматая и заспанная, будто, как и он, мучилась бессонницей.

— Давай помогу, — сказал он, принимая из её рук поленья.

— О, бонжур, Алекс! — радостно воскликнула она, а он, не скрывая от самого себя, ждал этого.

— Бонжур, мадмуазель, — и он ей улыбнулся.

Она что-то тихонечко проговорила себе под нос и захихикала. Но в тот же момент на пороге дома нарисовался принаряженный Гришка, улыбаясь во все свои крепкие зубы.

— Алёшка! Уже не спишь? — спросил он, прищурившись.

— Делом занимаюсь, а ты куда это?

— Нахватался у Жана пары французских слов, теперь иду гулять с одной… приятной дамой.

Алексей посмеялся:

— Ой, смотри, не влюбись, Гришка.

— Я? — искренне удивился тот. — Ты чего, Алёшка. Я сегодня с одной, завтра с другой. Решил не тратить время зря, раз скоро уезжаем. А француженки тут очень красивые.

— Наши казачки красивше будут.

— Ох, гляньте на него — красивше. А сам возле француженки крутишься, как конский хвост, будто я не вижу. Смешной ты.

Алексей взглянул на Клэр. Та не понимала их разговора и просто мило улыбалась, потому что они между собой улыбались и смеялись.

— Совсем ты раскис в своём этом Париже, Алёшка. Так и проторчишь тут вечность, а потом что дома вспоминать будешь, а? А я не хочу так! Расскажу, как вернусь, батьке, как парижанки от меня в обморок падали! — он двинулся ближе, продолжая улыбаться, и громко обратился к Клэр, отвесив ей низкий поклон: — Эй, мадмуазель! Бонжур!

И так же громко и весело ушёл, развеселив Клэр своим поведением до заразительного девичьего смеха. А Алексей помог Клэр занести в дом дрова, она одарила его милым «мерси», но он не улыбнулся в ответ и весь день промаялся один: Степан вскоре тоже ушёл по делам, а когда под вечер все трое собрались, решили выпить.

Щёки Гришки краснели, а сам он смеялся, пока они на прогулке распивали вино, купленное им на рынке. Молодой казак хвастался своими любовными похождениями и клялся, что сегодня целовался с одной милой француженкой в губы. Бедняжка, которая уже успела влюбиться и растаять от ухаживаний Григория, на мгновение даже лишилась дара речи после поцелуя. Правда, когда Степан упрямо надавил, Гришка признался, что сам полез к ней с поцелуем и получил за это ладонью по щеке, но всё равно успел урвать свой первый поцелуй с мадмуазель.

Степан думал о скором отъезде. Пьяного его разобрало на отборную брань в адрес Парижа. Жаловался, что здесь сыро, пахнет чёрт знает чем, а парижане поглядывают с опаской и с интересом, будто перед ними не люди, а переодетые в шапки и кафтаны усатые кони.

Алексей же шёл молча, поддакивая то одному, то другому. Вино ударило в голову, но больше не было весело, как тогда, на прогулке с Жаном; не тянуло ни петь, ни танцевать, ни бежать. Только сильнее клонило в сон.

Прямо перед домом мадам Дюбуа Гришка пошутил над Алексеем:

— А наш Алёшка, как французский петух.

— С чего это он петух? — полюбопытствовал Степан.

— А с того, что ты не видишь: он перед этой Клэр бегает, вздыхает, весь день ей «бонжур, мадмуазель», и оба смеются. А он её боится. Бабой ты стал, Алёшка. Французской бабой.

И они сцепились быстро и пьяно: Алексей криво замахнулся, но угодил Григорию по лицу, а тот в ответ зарядил ему по уху. Столкнулись, вцепились потными руками в рубахи и упали на холодную землю, катаясь туда-сюда. Степан стоял, подперев плечом каменную серую стену, глядел на них и лениво зевал. Мадам Дюбуа выглянула в окно на громкую казачью брань и завопила уже сама по-французски.

— Хватит вам, собачьи дети! — Степан, хоть и пьяный, растащил Алексея и Гришку, но те уже не дрались, а смеялись друг над другом. Один говорил: «драться стал, как баба», а второй обещал на трезвую голову показать, как дерутся «бабы».

Дома мадам снова ругалась; Жан еле успевал переводить её слова про дикарей и бескультурных мужиков. Несколько раз она угрожала выставить их спать на улицу, если подобное повторится. Степан утащил Гришку наверх, когда мадам унялась: у неё разболелась голова. Жан поспешил помочь ей дойти до кресла и успокоил.

Улучив момент, Клэр оказалась рядом с Алексеем, взяла его под руку и повела к лестнице. Губа у него была разбита и неприятно щипала, под ногами не чувствовалось твёрдого пола, всё шло хороводом, но Алексей старался не давить своим весом на хрупкую Клэр, которая почти тащила его на себе.

В своей каморке он сел на кровать, свесив больную голову, потёр слипавшиеся глаза. Клэр стояла рядом, не боялась и не уходила.

— Я не пьяный, — сказал он, но следом посмеялся. — Нет, я выпил, это правда. Но не до того, чтобы… как свинья, гадить всюду, где ни лягу, — помолчал, размышляя над тем, что только что сказал, и понял, что пьян ровно настолько, чтобы вовсе не соображать, что творит. Поднял на Клэр затуманенные голубые глаза. — Что я говорю, Клэр? А? Ты лучше не гляди на меня, иди спать.

Вскоре здесь же оказался и Жан. Он вошёл осторожно и заговорил спокойно:

— Мадам злится, Алекс. Я прошу, не надо с ней так.

Алексей виновато опустил голову: она была тяжела, как чугун, гудела и кружилась. Он не хотел смотреть ни на Жана, ни на Клэр.

— Alex... s'il vous plaît, — сказала она тихо. — Ne faites plus de bruit la nuit. Ma mère a le cœur fragile. Si elle s'énerve encore, elle tombera malade. Je vous en prie.

Жан, стоявший у двери, перевёл:

— Просит больше не шуметь. У мадам слабое сердце. Если она снова разнервничается — заболеет.

Алексей виновато пробормотал:

— Скажи ей... Я не хотел.

Жан перевёл. Клэр кивнула, постояла молча ещё немного, задышала чаще и вдруг очень быстро сказала:

— Je t'aime, Alex.

И ушла прочь. Алексей не понимал по-французски, но догадывался, о чём были эти брошенные так быстро слова. Жан, стоявший столбом и не спешивший сразу переводить, был тому подтверждением. Француз ненадолго впал в замешательство.

— Она сказала… — начал он, но Алексей перебил:

— Не переводи, что она сказала. Иди спать, Жанко.

Когда Жан закрыл за собой дверь, Алексей громко вздохнул и завалился спать — впервые так крепко. И ему приснилось, как он едет на сером коне по песчаному берегу широкой реки, тянущейся куда-то далеко и скрывающейся в зарослях высокой осоки и вербы. Это был Дон.

Ещё только светало, как он проснулся с болью в голове и сухостью во рту. Без стука к нему зашла Клэр с оловянной кружкой холодной воды. Сама будто только проснулась, чуть жмурила светлые глаза.

— Бонжур, Алекс, — поприветствовала она, а он отмолчался. Принял из её рук кружку и, не глядя на милое лицо мадемуазель, осушил всё до дна.

— Бонжур?

«Милая моя Клэр, что же я наделал с тобой», — думалось ему в ту минуту, и посмотреть на неё даже ненадолго он не мог. И ответить ей привычным «бонжур» не мог. Она постояла так в неловкой тишине с минуту, пока, наконец, не ушла, и Алексей смог выдохнуть от облегчения. Если бы неловкое, липучее молчание продлилось дольше, он бы точно не выдержал, стал бы что-нибудь ей бормотать по-своему, извиняться, оправдываться. Прав был Гришка, стал он хуже бабы.

Он не стал дожидаться, пока Клэр снова принесёт ему воды, спустился вниз, стараясь не смотреть в сторону кухни, и вышел на улицу, направляясь к сараю. Его светло-серый конь тихо заржал, почуяв хозяина. Алексей погладил его по морде, затем взнуздал, вывел из сарая, быстро поседлал и сам оказался в седле.

Штаб казачьих частей стоял там же, где и сам бивак — на Елисейских полях. Алексей пустил коня шагом, не желая торопиться. Голова болела, в висках кололо, но лёгкий ветер приятно обдувал лицо. Он ехал неспеша и думал обо всём, что успело в нём накопиться за эти дни. Мартовский Париж просыпался: где-то скрипели ставни, пахло мокрым камнем и свежим хлебом. Алексей глядел между ушей коня, не замечая ни прохожих, ни домов. В груди было пусто и муторно. На него никто не смотрел, и слава Богу.

Вскоре узкие улочки вывели его на широкий проспект. Вот и лагерь: длинные ряды коновязей, палатки, походные костры. Здесь пахло лошадьми и дымом, и тем самым казачьим духом, по которому Алексей страшно истосковался. Прямо под открытым небом, за большим походным столом, заваленным бумагами, сидел писарь — молодой, рыжий, в очках. Он что-то писал, низко склонив голову над листом. Алексей привязал коня и двинулся к нему, остановился в двух шагах.

Писарь поднял глаза.

— Чего тебе?

— Тут это... — Алексей помялся, но всё же выговорил: — Француз при обозе. Жан-Пьер Лемаршан, пленный. Он не солдат, а писарь, как и ты. В Париже у него жена, дочь. Отпустить бы его.

Писарь нахмурился, полез в кипу бумаг. Долго искал, листал, хмурился. Наконец нашёл нужную запись.

— Лемаршан... Есть такой. При обозе числился. — Он поднял глаза на Алексея. — А ты кто ему?

— Никто, — сказал Алексей.

Писарь посмотрел на него долгим взглядом. Потом вздохнул, взял перо, обмакнул в чернильницу и быстро начертал что-то внизу списка. Приложил печать.

— Держи, — он протянул сложенную вчетверо бумагу. — И чтоб я его больше не видел.

Алексей взял бумагу, спрятал за пазуху и, не сказав больше ни слова, пошёл обратно.

К дому мадам Дюбуа он подъехал к обеду. Только успел ступить на порог, как Гришка шмыгнул мимо него: причёсанный, нарядный и улыбающийся.

— Снова пытаешь счастья с француженками? — усмехнулся Алексей.

— Не, Алёшка, я просто жизнь живу, — и быстрым шагом покинул двор.

Степан тоже где-то пропадал. Алексей вернулся слишком рано и теперь не знал, куда подевались его товарищи. В прихожей ему повстречалась Клэр; она тихо сказала:

— Бонжур, Алекс.

Но Алексей не ответил, даже не посмотрел на неё, чтобы она, быть может, обиженная, поскорее ушла.

Жан помогал мадам на кухне убирать посуду после скудного обеда.

— Эй, Жанко, кончай работу, подойди сюда.

Они вдвоём прошли наверх, в каморку Алексея, где уселись на кровать, плечом к плечу. Алексей лениво вытянул ноги, потянулся, зевнул. Жан сидел чуть сгорбившись.

— Ну что, Жанко, скоро уезжаем мы из городу Парижу. Перераспределение, так сказать.

— И ты будешь скучать по Парижу, да, Алекс?

— Может, и буду. Здесь неплохо, просто не так, как у нас.

— А как у вас, Алекс? Расскажи мне, пожалуйста, — попросил Жан, и Алексей прикрыл глаза, предаваясь воспоминаниям.

— У нас леса, поля, Дон-батюшка. Это тебе не речушка и не набережная каменная. Дон течёт вольно, он широкий, поросший тальником, рыбы в нём много: бабы купаются, полоскают бельё, мужики рыбачат, коней моют или на водопой ведут… У нас нет каменных домов, у нас там избы, курени, пыль на дорогах, трава зелёная. Эх, Жанко, такое раз увидеть — и упомнить на всю жизнь.

— Ах, мне, знаешь, очень нравится наша Сена. Я часто гулял по набережной с женой и дочерью. Софи кормила хлебом уток и мечтала завести такую дома.

Алексей усмехнулся, приободрился.

— А у меня, Жанко, дома пять баб, представляешь? Я и пять сестёр, ни одного мужика, окромя бати, нет! Вернусь домой ещё не скоро, но рыдать сёстры будут в три ручья, и мамка с ними. Бабья мокрота, но всё одно приятно, что тебя ждут дома.

— А Клэр, Алекс? Что с Клэр? — вдруг спросил Жан.

О ней Алексей не хотел больше ни говорить, ни думать, но всё же ответил:

— А Клэр будет тут, дома. Люба она мне, да не пара. У меня на Дону была казачка Ульяна. Такая бойкая — ты бы её видел. Говорили, что замуж она за другого пошла, что ж… А мне не парижанка нужна, а наша, казачка донская, густобровая, характером строгая. Вот такие дела нынче, Жанко.

Он хлопнул француза по спине и поднялся с постели, нашарил за пазухой бумаги, вынул и протянул Жану.

— Держи, все твои документы, у писаря добыл. Больше ты не пленный.

Жан принял бумаги, долго их листал, рассматривал, вертел в подрагивающих руках, раскрыв рот.

— Зачем это, Алекс? — сказал он на выдохе. — Я не понимаю…

— Нет больше плена, Жан. Уходи и ищи своих. Жену, дочь, пиши им письма, найди их. Уверен, с ними всё хорошо.

— Но как же, Алекс?

— Может, тебе денег дать? Не знаю, как тут можно будет тебе прожить с нашими деньгами, но если надо…

— Нет, Алекс, не надо, — Жан уронил голову, тихо посмеялся, растирая ладонью по лицу слёзы. Снова заплакал, но теперь, может быть, хоть от радости. — Мерси, Алекс. Спасибо тебе.

— Всё закончилось, Жанко. Всё прошло.

А следующим утром Жана уже не было в доме мадам. Он ушёл, ничего больше не сказав, но Алексей и не искал его слов, не хотел прощаться — он хотел отпустить и больше никогда не вспоминать.

Отсутствие Жана остро почувствовала только Клэр: за те дни, что он здесь жил, она, вроде бы, успела к нему привыкнуть, ей было с кем поговорить. Степан и Гриша — а Гриша до конца отъезда продолжал каждодневно прогуливаться то с одной мадемуазель, то со второй — тоже спрашивали, куда подевался француз. Алексей рассказал им кратко про освобождение пленного, и больше про Жана никто не обмолвился.

***

Казаки уходили из Парижа на рассвете. Алексей седлал коня во дворе, стараясь не глядеть на окна. Клэр не вышла: может, спала, может не могла выйти, а может тихонько наблюдала за ним из окна, да он не хотел того видеть.

Он не простился. Ничего не оставил, ничего не взял. Только затянул подпругу, вскочил в седло и выехал со двора, не оглядываясь

За спиной остались дом на узкой улочке, лавка шорника, мастерская жестянщика, запах мыла и воска. И весна, что пахла мокрым камнем и свежим хлебом.

Прошли годы. Алексей вернулся в станицу. Женился на Ульяне — той самой, что ждала его всё это время. У них родились сыновья. Старший, Мишка, любил слушать про походы отца. Бывало, присядет рядом на крыльце и всё допытывается:

— Батя, а расскажи про Париж.

Алексей закрывал глаза и улыбался.

— Про Париж тебе, да про Париж. Ну-с, садись, слушай. Эх, Мишка, знал бы ты, какая весна в Париже...