Международная Канцелярия Изящной Словесности
Пролог. Шифровка из Женевы
(в которой пожилой Башмачкин получает телеграмму со старым паролем, роняет пенсне, а потом и чашку, и понимает: покой ему только снился)
Акакий Акакиевич Башмачкин, коллежский советник в отставке, кавалер ордена Святого Владимира четвёртой степени и Святой Анны третьей, сидел у окна и переписывал «Капитанскую дочку». Не потому что нужно — потому что привык. Пальцы помнили каждую букву, и буквы ложились ровно, как гренадеры на параде. За окном падал снег — обычный петербургский, ленивый, словно сам не верящий, что добрался до земли. Чай остыл. Мопса не было — третий мопс, внук того самого Муму, умер два года назад, а четвёртого Башмачкин заводить не стал: возраст.
Телеграфный аппарат в углу ожил внезапно. Башмачкин не вздрогнул — за сорок лет службы привык. Снял пенсне, протёр, снова надел. Подошёл. Аппарат отстучал:
«БАШМАЧКИНУ. ЛИЧНО. ЖЕНЕВА. ИРОНИЯ. СУДЬБА. ВАВИЛОН ГОТОВ».
Он прочёл дважды. Потом сел. Потом встал и поднял упавшее пенсне. Потом поднял чашку (разбилась).
«Ирония — Судьба». Старый пароль. Ему было тридцать, когда он впервые услышал эти слова от Пушкина. Сейчас ему семьдесят два. Пушкин мёртв. Все мертвы — Крылов, Гоголь, Лермонтов, Даль, Грибоедов... Он один остался от первого состава. Живой архив. Ходячая шинель.
Он подошёл к шкатулке. Открыл. Пролистал старые протоколы. Вот отцовский почерк: «Язык жив. Продолжаем службу». Вот его собственный, уже выцветший: «Логофаг уничтожен. Баронесса выслана». А дальше — пустые листы. Ждали.
Башмачкин вздохнул, достал чистый бланк и начал писать:
«Протокол № 1. Международная Канцелярия. Сего числа получена шифровка из Женевы. Пароль верен. Угроза: „Вавилон“. Подробности неизвестны. Выезжаю немедленно».
Он дописал точку. Потом подумал и добавил:
«Примечание: чай остыл. Чашку разбил. Пенсне цело».
Сборы заняли час. Шинель — та самая, третья по счёту, с пушкинскими строками в подкладке. Саквояж — с протоколами, словарём Даля и запасным пенсне. Паспорт. Деньги. Орденские ленты — на всякий случай: за границей уважают награды.
У двери он обернулся. Квартира смотрела на него молчаливо и укоризненно — так смотрят старые вещи, когда хозяин покидает их неизвестно зачем и надолго ли.
— Я вернусь, — сказал Башмачкин. — Я всегда возвращаюсь.
И вышел.
Глава 1. Женевский сбор
(в которой Башмачкин знакомится с Марком Твеном, Оскаром Уайльдом и Артюром Рембо и понимает, что международная дипломатия — это та же канцелярия, только с усложнённым документооборотом)
Женева встретила Башмачкина сыростью и многоязычным гулом. Французский, немецкий, итальянский — слова сталкивались в воздухе, как пассажиры на вокзале, и Башмачкин, никогда не выезжавший дальше Персии, на секунду растерялся. Но только на секунду. Он достал из саквояжа словарь — карманный, Даля, с пометками на полях — и решительно направился к выходу.
Адрес, указанный в телеграмме, привёл его к неприметному дому над часовой мастерской. Лестница пахла маслом и временем. Дверь была приоткрыта.
Внутри, за большим дубовым столом, сидели трое.
Первый — седой, с гривой волос и пышными усами, в белом костюме, несмотря на женевскую слякоть. Он курил сигару и что-то быстро писал. При виде Башмачкина он поднял глаза:
— А, русский связной! Я — Марк Твен. Слышал о вашем отце. И о мопсе. Это правда, что он лаял «Бородино»?
— Правда, — ответил Башмачкин. — Но сейчас мопса нет.
— Жаль. — Твен затушил сигару. — Мопс бы пригодился. У нас тут, знаете ли, небольшой лингвистический апокалипсис.
Второй — молодой, изысканно одетый, в бархатном пиджаке и с тростью, инкрустированной перламутром, — лениво поднял руку:
— Оскар Уайльд. Я здесь исключительно потому, что обожаю заговоры. И потому что кто-то должен носить бархат в этой компании.
— А вы, простите, чем занимаетесь?
— Я — парадокс. — Уайльд поправил манжету. — Вражеские устройства не переваривают парадоксы. Ломаются. Очень удобно.
Третий сидел в углу, мрачный, как ноябрьский дождь. Совсем молодой — лет двадцать, не больше.
— Артюр Рембо, — представился он, не вставая. — Гласные меняют цвет. А — чёрный. Скоро все станут чёрными.
— Поэт, — пояснил Твен. — Видит скрытые смыслы. Очень полезно в разведке. И очень тяжело в быту.
Башмачкин сел. Достал протокол. Открыл на чистой странице.
— Итак, господа. Что такое «Вавилон»?
Твен переглянулся с Уайльдом.
— Профессор Джонатан Сайленс. Оксфорд. Лингвист. Гений. Идеалист. Изобрёл «Эсперанто-Машину». Она не уничтожает языки — она сливает их в один. Единый. Логичный. Без метафор. Без иронии. Без поэзии.
— «Логофаг»? — спросил Башмачкин.
— Хуже. «Логофаг» выжигал смыслы. А эта сглаживает. Как утюгом. Вы думаете, что говорите по-французски, а на самом деле — уже на эсперанто. Просто не замечаете.
— Где она?
— В Альпах. Башня. Но сначала — Женева. Здесь тестовый контур. — Твен развернул карту. — Если мы не остановим его здесь, через месяц мир заговорит на языке, в котором нет слова «совесть».
Башмачкин записал в протокол: «Угроза: „Эсперанто-Машина“. Противник: профессор Сайленс. Масштаб: международный. Чай: не предложили».
— Что ж, господа, — сказал он, закрывая протокол. — С чего начинаем?
Твен улыбнулся.
— С иронии, Акакий Акакиевич. Как всегда — с иронии.
За окном женевский дождь смывал с мостовой разноязыкие объявления. Где-то далеко, в Альпах, «Эсперанто-Машина» набирала обороты. Но Башмачкин этого ещё не знал. Он знал другое: Канцелярия снова в деле. И на этот раз — международная.
Глава 2. Первая атака
(в которой «Эсперанто-Машина» запускается в тестовом режиме, французские идиомы исчезают, а Рембо впервые за долгое время смеётся — и это пугает даже Твена)
Утро началось с лингвистического происшествия. Башмачкин, привыкший вставать в шесть, спустился в булочную при часовой мастерской и попытался заказать круассан. Булочник, седой женвец с усиками, выслушал его французский — и вдруг нахмурился.
— Что значит «avoir le cafard»? — спросил он. — У вас таракан? В круассане? Месье, это оскорбление!
— Это идиома, — растерялся Башмачкин. — «Иметь хандру». То есть грустить.
— Не знаю такой идиомы. — Булочник скрестил руки. — Если у вас таракан, обратитесь к лекарю. А круассаны у меня без насекомых.
Башмачкин вернулся в штаб с пустыми руками и мрачным лицом. Твен, уже куривший первую сигару, выслушал его и присвистнул.
— Началось. Вчера я говорил с портье — он не понял выражение «to kick the bucket». Решил, что я собираюсь пнуть ведро. Буквально.
— И у меня, — подал голос Уайльд, лениво помешивая чай. — Я сказал хозяйке, что её шляпка «not my cup of tea». Она обиделась. Решила, что я критикую её чай. Пришлось объяснять, что я критикую её шляпку. Она обиделась ещё больше.
Рембо встал из угла. Глаза его горели.
— Гласные, — произнёс он. — А — чёрный. Е — белый. I — красный. U — зелёный. O — синий. Но сегодня... — он помедлил. — Сегодня они все серые.
— Что это значит? — спросил Башмачкин.
— Машина работает. Сглаживает. Гласные теряют цвет.
Твен затушил сигару.
— Где ближайшая телефонная станция?
— В двух кварталах, — ответил Уайльд. — Вы думаете...
— Уверен. Тестовый контур должен быть подключён к городской сети. Идиомы исчезают не сами по себе — их вырезают на передающем узле.
— Тогда идём, — сказал Башмачкин, запахивая шинель.
---
Телефонная станция Женевы помещалась в приземистом здании с медной вывеской. Внутри пахло озоном и казённым усердием. Телефонистки в наушниках соединяли абонентов — и Башмачкин, прислушавшись, заметил: их речь была странно плоской. Ни одной идиомы. Ни одной метафоры. Как будто они читали циркуляр.
— Вот, — шепнул Рембо, указывая в дальний угол.
Там, за стеклянной перегородкой, гудел аппарат размером с рояль. Медные катушки, зеркала, светящиеся трубки — всё это напоминало «Логофаг», но было мягче, элегантнее. Швейцарская работа.
— «Эсперанто-Машина», — произнёс Твен. — Тестовый контур. Сейчас она обрабатывает местную телефонную сеть. Вырезает идиомы. Сглаживает грамматику.
— Уже не только идиомы, — сказал Уайльд, кивая на телефонистку. — Слышите? Она говорит без прилагательных. «Соединяю с абонентом». Не «быстро соединяю». Не «с удовольствием соединяю». Просто «соединяю».
— Значит, время, — сказал Твен и шагнул к стеклянной перегородке.
Охранник — молодой, розовощёкий — преградил путь.
— Простите, господа. Это техническое помещение. Вход только для персонала.
— Я — персонал, — ответил Твен, сверкнув улыбкой. — Марк Твен. Журналист. Расследую злоупотребления в сфере связи. Вы знаете, что эта машина ворует у вас идиомы?
— Что?
— Идиомы. Образные выражения. Живая речь. Вот вы, например, часто говорите «иметь хандру»?
— Я... — охранник задумался. — Нет. Я говорю «грустить».
— А «быть на седьмом небе»?
— Я говорю «радоваться».
— А «вешать лапшу на уши»?
— Я не ем лапшу.
Твен торжествующе обернулся к отряду:
— Вот! Человек уже говорит без идиом. Ещё неделя — и он будет составлять служебные записки.
Охранник, запутавшись окончательно, отошёл в сторону. Отряд проник в аппаратную.
Машина гудела. Её зеркала вращались, и в них отражались слова. Французские, немецкие, итальянские — они входили в устройство цветными и выходили серыми. Башмачкин присмотрелся: в одном зеркале исчезла фраза «tomber dans les pommes» — и осталось только «потерять сознание». В другом — «it's raining cats and dogs» превратилось в «сильный дождь». В третьем — немецкое «Da steppt der Bär» рассыпалось в буквальный перевод: «там танцует медведь».
— Они все станут одинаковыми, — прошептал Рембо. — Французский, английский, немецкий — один язык. Серый.
— Не станут, — сказал Твен и подошёл к пульту. — Уайльд, ваш выход.
— С удовольствием. — Уайльд поправил бархатный пиджак и обратился к машине: — Дорогая. Вы, кажется, считаете, что язык должен быть логичным. Но жизнь, знаете ли, совершенно нелогична. — Он помедлил и добавил: — Я могу сопротивляться чему угодно, кроме соблазна выключить вас.
Машина моргнула. Её зеркала на секунду замерли — как будто она пыталась обработать фразу и не могла.
— Ещё, — шепнул Твен.
— Счастье не в деньгах, — продолжал Уайльд, — но без них как-то неуютно. Лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным. Я не настолько молод, чтобы всё знать.
Каждый парадокс ударял в машину, как молния. Зеркала дёргались. Трубки мигали. «Эсперанто-Машина», настроенная на логику и однозначность, пыталась переварить парадокс — и не могла. Логический контур перегревался.
— Она не выдерживает, — сказал Башмачкин, записывая в блокнот. — Парадоксы — её слабость.
— У всего логичного слабость — парадокс, — ответил Твен. — Это же очевидно. То есть не очевидно. То есть очевидно-неочевидно.
Машина взвыла. Где-то внутри хлопнула лампа. Второй парадокс — и зеркало треснуло. Третий — и аппарат задымился.
— Выключить! — закричал кто-то из персонала. — Выключить, пока не взорвалась!
Машину отключили. Тестовый контур погас. В зале запахло горелой изоляцией и чем-то ещё — может быть, поражением.
Рембо подошёл к дымящемуся устройству. Посмотрел на своё отражение в треснувшем зеркале. И вдруг засмеялся — тихо, хрипло, как человек, который забыл, как это делается, и теперь вспоминал заново.
— Гласные возвращаются, — сказал он. — А — чёрный. Е — белый. I — красный. Они живые.
— Это первый раз, когда я слышу его смех, — шепнул Твен Башмачкину. — И, честно говоря, лучше бы я его не слышал. Жутковато.
— Поэты вообще странные, — ответил Башмачкин. — Я сорок лет веду протоколы. Знаю.
---
Вечером Башмачкин сидел за столом в штабе и писал протокол № 2. Почерк был ровный, пенсне сидело криво, но он не замечал.
«Первое столкновение с „Эсперанто-Машиной“ (тестовый контур). Противник применял устройство для удаления идиом и образных выражений из телефонной сети Женевы. Обнаружена слабость: машина не переваривает парадоксы. Уайльд О. вывел из строя логический контур четырьмя афоризмами. Рембо А. засмеялся (впервые, предположительно, за несколько лет). Контур уничтожен. Образец взят для изучения. Потерь нет».
Он дописал точку и отложил перо. В углу Рембо всё ещё улыбался — тихо, странно. Уайльд писал новый афоризм. Твен курил и диктовал заметки для будущей статьи.
А на другом конце города, в телеграфном отделении, кто-то отправлял сообщение в Лондон:
«ЖЕНЕВСКИЙ КОНТУР ПОТЕРЯН. ПРОТИВНИК ОБНАРУЖЕН. ПРИМИТЕ МЕРЫ. САЙЛЕНС».
И телеграфный аппарат отстучал ответ:
«ЛОНДОН ГОТОВ. ЖДЁМ».
Глава 3. Лондонский след
(в которой Твен и Уайльд проникают в Оксфорд под видом лекторов, Уайльд читает лекцию и случайно вербует троих студентов, а Башмачкин узнаёт, что враг — идеалист, а это хуже, чем злодей)
Лондон встретил отряд туманом и акцентом. Башмачкин, никогда не бывавший в Англии, первые полчаса вообще не понимал, на каком языке с ним говорят. Потом привык.
— Оксфорд, — сказал Твен, разворачивая карту. — Профессор Джонатан Сайленс. Кафедра сравнительного языкознания. Читает лекции о едином языке. Студенты его обожают.
— За что? — спросил Башмачкин.
— За то, что он верит. Идеалистов всегда обожают. До тех пор, пока они не начинают претворять идеи в жизнь.
— А потом?
— А потом мы приезжаем и всё портим, — вставил Уайльд, поправляя бархатный пиджак. — Кстати, я учился в Оксфорде. Меня там помнят.
— Как лектора?
— Как источник неприятностей.
План был таков: Твен и Уайльд проникают в Оксфорд под видом приглашённых лекторов (документы изготовил Башмачкин — почерк не подвёл). Башмачкин и Рембо ждут снаружи. Если что-то пойдёт не так — Рембо видит цвета гласных и предупредит.
— А если гласные не изменятся? — спросил Башмачкин.
— Значит, всё в порядке. Или всё настолько плохо, что даже гласные умерли. — Рембо пожал плечами. — Узнаем.
---
Оксфорд был именно таким, каким его представлял Башмачкин по переводным романам: башни, арки, газоны, студенты в мантиях. В аудитории, где должна была состояться лекция, собралось человек пятьдесят. Твен сел в заднем ряду, притворяясь пожилым студентом. Уайльд поднялся на кафедру.
— Тема лекции, — объявил он, — «О пользе бесполезного в языке».
Студенты зашептались. Тема звучала вызывающе — особенно на фоне слухов о скором введении эсперанто в учебную программу.
— Нам говорят, что язык должен быть точным, — продолжал Уайльд. — Как телеграф. Как бухгалтерский отчёт. Но позвольте спросить: вы когда-нибудь объяснялись в любви бухгалтерским отчётом? «Дорогая, настоящим уведомляю вас о возникновении у меня чувств, классифицируемых как романтические, в размере семидесяти трёх процентов от возможного максимума»?
В аудитории засмеялись.
— Язык — это не инструмент. Язык — это игра. А игра не бывает точной. В том и смысл.
Он говорил ещё полчаса. О метафорах, которые ничего не значат буквально, но значат всё. Об идиомах, которые нельзя перевести, не разрушив. О том, что эсперанто — прекрасный язык для расписания поездов, но не для поэзии.
Когда он закончил, трое студентов подошли к кафедре.
— Мы хотим помочь, — сказал один. — Мы слышали о «Лингва Универсалис». Они вербуют на нашем факультете. Предлагают стипендии тем, кто переходит на эсперанто.
— И много желающих? — спросил Твен, подходя ближе.
— Много. Стипендии хорошие.
— Запомните этих троих, — шепнул Уайльд Твену. — У них есть совесть. Это редкость. Почти как хороший бархат.
---
Тем временем Башмачкин ждал снаружи. Рембо сидел на скамейке и смотрел на облака.
— Гласные? — спросил Башмачкин.
— А — синий. Е — зелёный. I — жёлтый. Пока всё спокойно.
— А если станут серыми?
— Значит, бежим.
Из дверей аудитории вышел Твен. Он вёл под руку сухого, высокого человека в профессорской мантии. Лицо у человека было бледное, а глаза горели — так горят глаза у тех, кто слишком долго смотрел на собственную идею и уже не видит ничего вокруг.
— Профессор Сайленс, — представил Твен. — Акакий Акакиевич Башмачкин, наш связной.
— Русский? — Сайленс прищурился. — Я слышал о вашей Канцелярии. Вы воевали с лордом Фицджеральдом-Суинберном. И с баронессой фон Шталь. Я читал протоколы.
— Откуда у вас протоколы? — удивился Башмачкин.
— У меня есть источники. — Сайленс слабо улыбнулся. — Но вы зря приехали. Я не враг. Я хочу того же, что и вы: сохранить язык. Только я хочу сохранить не языки, а язык. Единый.
— Зачем?
— Чтобы люди понимали друг друга. Без переводчиков. Без искажений. Без лжи. — Он говорил спокойно, но в голосе дрожала та самая нота, которую Башмачкин слышал когда-то у Гремиславского. Нота абсолютной уверенности.
— Вы считаете, что ирония — это ложь? — спросил Башмачкин.
— А разве нет? Ирония — это когда вы говорите одно, а подразумеваете другое. Это обман. Я создаю язык, в котором нельзя соврать.
— И нельзя написать стихи.
— Стихи, — Сайленс поморщился, — это высшая форма лжи. Красивая, но ложь.
Твен, стоявший рядом, вдруг рассмеялся:
— Профессор, вы мне нравитесь. Вы честный безумец. Но я видел вашу машину в деле. Она не просто убирает ложь — она убирает цвет. Идиомы исчезают. Метафоры тают. Люди перестают говорить «я на седьмом небе» и говорят «я рад». Это не точность. Это бедность.
— Это порядок, — возразил Сайленс. — Порядок против хаоса.
— Хаос, — вдруг произнёс Рембо, не оборачиваясь, — это и есть поэзия. Порядок — это словарь.
Сайленс посмотрел на него с интересом:
— Вы — Артюр Рембо. Я читал ваши «Озарения». Вы видите цвета гласных. Это расстройство. Болезнь.
— Это зрение, — ответил Рембо. — А болезнь — это когда всё серое. Как у вас.
На минуту повисла тишина. Потом Сайленс вздохнул:
— Я не хочу войны. Но если вы встанете на моём пути, я буду вынужден активировать главный контур. Башня в Альпах уже готова. Через месяц сигнал накроет всю Европу.
— Мы будем стоять на пути, — сказал Твен. — И иронизировать. Это наша специализация.
— Как знаете. — Сайленс кивнул и пошёл обратно к аудитории. У двери обернулся: — Кстати, ваша лекция была прекрасна, мистер Уайльд. Жаль, что скоро такие лекции станут невозможны.
— Почему? — спросил Уайльд.
— Потому что парадоксов не будет. Останется только правда.
— Но правда, — Уайльд улыбнулся, — это всего лишь одна из версий парадокса.
Сайленс не ответил. Дверь закрылась.
---
Вечером в номере лондонской гостиницы Башмачкин писал протокол № 3. Рука устала после женевской тряски, но буквы ложились ровно:
«Лондон. Внедрение в Оксфорд. Профессор Сайленс идентифицирован. Убеждённый идеалист. Машина — средство, цель — единый язык без лжи. Главный контур — башня в Альпах. Активация через месяц. Уайльд прочёл лекцию. Завербованы трое студентов (совестливые). Рембо поставил диагноз: „болезнь — серость“. Твен предложил иронизировать до победного. Продолжаем».
Он отложил перо и посмотрел на шинель. Она висела на стуле — серая, добротная, с пушкинскими строками в подкладке. Строки были на месте. Смысл — тоже.
За стеной Твен и Уайльд обсуждали план дальнейших действий. Рембо молчал и смотрел в окно на лондонский туман.
— Какого он цвета? — спросил Башмачкин.
— Серый, — ответил Рембо. — Но это нормально. Туман всегда серый. Страшно, когда серыми становятся гласные.
— А они?
— Пока нет. Пока — цветные.
И улыбнулся. Башмачкин уже начал привыкать к его улыбке. Почти.
Глава 4. Русский фронт
(в которой Толстой объясняет, Достоевский допрашивает, а Чехов молчит — и это молчание пугает даже видавшего виды Башмачкина)
Ясная Поляна встретила отряд скрипом ворот и запахом яблок. Башмачкин, не бывавший здесь лет двадцать, с удивлением отметил, что усадьба почти не изменилась. Те же деревья. Тот же дом. Та же фигура в простой рубахе, вышедшая на крыльцо.
— Акакий Акакиевич, — сказал Лев Николаевич, щурясь. — Вы постарели.
— Вы тоже, — честно ответил Башмачкин.
— Я знаю. — Толстой перевёл взгляд на спутников. — А это, полагаю, международная делегация? Марк Твен? Оскар Уайльд? Артюр Рембо? — Он чуть заметно усмехнулся. — Читал. Всех. И протоколы тоже.
— Откуда? — спросил Твен, с любопытством оглядывая босые ноги графа.
— Башмачкин-младший, Пётр Акакиевич, передал копии моему секретарю. На случай, если понадоблюсь. — Толстой посторонился. — Проходите. Чай уже заварили.
В гостиной, за длинным столом, уже сидели двое. Один — с окладистой бородой, мрачный, как приговор, — нервно постукивал пальцами по столу. Второй — в пенсне, с аккуратной бородкой, — молчал. Просто молчал. Но это молчание было таким глубоким и содержательным, что Башмачкин, сам мастер канцелярской паузы, почувствовал нечто вроде профессиональной зависти.
— Фёдор Михайлович Достоевский, — представился мрачный. — Я слышал, у вас есть пленный. Дайте мне его на полчаса.
— Есть, — кивнул Башмачкин. — Захватили в Женеве, на телефонной станции. Везём с собой.
— Вы возите пленного через границы? — удивился Уайльд.
— Я оформляю его как багаж, — сухо ответил Башмачкин. — В протоколе он значится «образец». Таможня не вникает.
Достоевский потёр руки:
— Ведите.
Агента привели. Он был помят, но держался с достоинством человека, который уже смирился с участью «образца». Достоевский сел напротив. Помолчал. Спросил:
— Вы верите в Бога?
— Я... простите?
— В Бога. Высшая сила. Абсолют. Или, может быть, в Идеальный Язык? Это ведь тоже своего рода божество. Единое. Логичное. Без изъянов.
Агент заморгал.
— Я верю в прогресс.
— Прогресс! — Достоевский подался вперёд. — А что есть прогресс? Движение к совершенству? Но если язык станет совершенным, исчезнет потребность говорить. Потому что совершенство — это молчание. Вы хотите молчать?
— Нет. Но...
— А если все будут молчать, кто будет говорить? Никто. И тогда — тишина. Вечная. Вы готовы к вечной тишине?
— Я не думал об этом...
— А надо! — Достоевский встал. — Надо думать! Потому что ваша машина — это не просто аппарат. Это идея. Идея, что человека можно улучшить. А знаете, чем заканчиваются попытки улучшить человека? Раскольниковым! Великим инквизитором! Шигалёвщиной!
Агент побледнел.
— Я... я не знаю, кто это...
— Узнаете. — Достоевский наклонился к самому его уху. — Если не остановитесь.
Через час агент рыдал и просился в монастырь.
Чехов, наблюдавший сцену из угла, тихо заметил:
— Фёдор Михайлович, вы его сломали.
— Я его исцелил, — возразил Достоевский. — Он теперь никогда не будет прежним.
— Это уж точно, — пробормотал Твен. — Снимаю шляпу. То есть снял бы, если бы носил.
Башмачкин записал в протокол: «Допрос проведён успешно. Агент перевоспитан. Просится в монастырь. Решено отправить при первой возможности».
---
Вечером Толстой развернул на столе карту Европы.
— Машина Сайленса не уникальна. — Он провёл пальцем от Женевы до Альп. — Такие устройства были и раньше. «Логофаг» баронессы, «Моноглосс» Гремиславского. Все они работали по одному принципу: убрать лишнее. Но Сайленс пошёл дальше. Он не убирает — он заменяет. Подменяет живое мёртвым. Вы думаете, что говорите на родном языке, а на самом деле уже перешли на эсперанто.
— Но как? — спросил Башмачкин. — Я бы заметил.
— Не заметили бы. Машина работает медленно. Слово за словом. Идиома за идиомой. Сначала вы перестаёте говорить «на седьмом небе». Потом — «сломя голову». Потом — «спустя рукава». И в какой-то момент ваш язык становится... правильным. Грамматически верным. Логичным. И мёртвым.
— Значит, нужно торопиться, — сказал Твен.
— Нет, — ответил Толстой. — Нужно не торопиться. Нужно найти то, что непереводимо в принципе. То, что нельзя заменить. То, что есть в каждом языке — и что машина не сможет сгладить.
— Что же это?
— Совесть. — Толстой произнёс это слово, и в комнате стало тихо. — В эсперанто нет слова «совесть». Есть «konscienco» — но это заимствование. А своего нет. Потому что совесть — это не понятие. Это чувство. А чувства нельзя стандартизировать.
Достоевский кивнул:
— Совесть — это то, что мучает. А машина хочет, чтобы не мучало. Поэтому она убирает совесть. И получается... человек без мучений. Удобный. Правильный. Мёртвый.
Чехов, до этого молчавший, вдруг добавил:
— У машины нет души. Но есть слабость — она не переносит пауз.
Все посмотрели на него.
— Я проверил на трофейном образце. Когда я замолкаю, её контур начинает гудеть. Она ждёт продолжения. А продолжения нет. Это её ломает.
— Значит, у нас есть оружие, — подвёл итог Твен. — Совесть, паузы и ирония. Неплохой арсенал.
---
Ночью Башмачкин сидел в гостевой комнате и писал протокол № 4. За окном шумели яснополянские дубы. Свеча оплывала, но почерк оставался ровным:
«Русский фронт. Союзники: Толстой Л.Н. (объяснение, совесть), Достоевский Ф.М. (допрос, экзистенциальный кризис), Чехов А.П. (пауза, диагноз). Проведён допрос пленного агента (значится как „образец“). Агент раскаялся, попросился в монастырь. Обнаружена уязвимость машины: отсутствие слова „совесть“ в эсперанто, непереносимость пауз. Выдвинута гипотеза: непереводимые понятия — ключ к победе. Завтра — в Норвегию. Продолжаем».
Он дописал точку и отложил перо. Спустился в гостиную. Там, в темноте, сидел Чехов. Молчал.
— Антон Павлович, — спросил Башмачкин, — а вы всегда так? Ну, молчите?
— Не всегда, — ответил Чехов. — Иногда я говорю. Но это редко имеет смысл.
— А сейчас?
— Сейчас — нет.
И они замолчали вдвоём. Тишина была глубокая, но не страшная. В ней слышалось что-то важное — то, что нельзя выразить словами, но можно почувствовать. Может быть, это и была совесть.
А где-то в Альпах, в стальной башне, профессор Сайленс проверял настройки. Машина гудела. Эсперанто ждал.
Глава 5. Норвежский анализ
(в которой Ибсен вскрывает структуру «Лингва Универсалис», Уайльд находит родственную душу, а Башмачкин понимает: враг построил сеть, и эта сеть — пострашнее машины)
Кристиания встретила отряд холодом и тишиной. После яснополянских дубов и лондонского тумана норвежская столица показалась Башмачкину на удивление... аккуратной. Как будто весь город только что переписали набело.
Генрик Ибсен ждал их в своём кабинете — сухой, прямой, с лицом человека, который знает развязку задолго до третьего акта. На столе перед ним лежали диаграммы, испещрённые стрелками и пометками на норвежском.
— Опаздываете, — сказал он вместо приветствия. — Я рассчитал ваше прибытие с точностью до получаса. Вы отстали на сорок минут.
— Паром задержался, — ответил Твен.
— Паромы всегда задерживаются. — Ибсен кивнул, как будто это подтверждало какую-то его теорию. — Я учёл задержку. Поэтому начал без вас.
Он развернул главную диаграмму. Это была карта Европы, но не обычная — вместо городов на ней светились красные точки, соединённые линиями. Телеграфные линии. Железные дороги. Почтовые тракты. Вся сеть «Лингва Универсалис».
— Я следил за ними два года, — сказал Ибсен. — С тех пор как в Кристиании открылся первый кружок эсперантистов. Они вербуют через университеты. Через почтамты. Через телеграф.
— Мы знаем, — кивнул Твен. — Женева, Лондон...
— Это лишь узлы. — Ибсен ткнул пальцем в карту. — Женева — тестовый контур. Лондон — академический центр. Но есть ещё Париж. И Нью-Йорк. И Берлин. И каждый из них может стать резервным, если уничтожить предыдущий. Это не машина. Это гидра.
Башмачкин побледнел и потянулся за протоколом:
— Значит, даже если мы выведем из строя башню в Альпах...
— ...останется шесть резервных узлов. Да. — Ибсен поправил очки. — Поэтому бить нужно одновременно. По всем направлениям. Иначе Сайленс просто переключит сигнал.
В комнате повисла тишина. Уайльд, до этого молча разглядывавший норвежские гравюры на стенах, обернулся:
— Вы знаете, Генрик, вы мне нравитесь. У вас мрачный ум и хороший вкус. Редкое сочетание. Почти как у меня.
— Благодарю. — Ибсен чуть поклонился. — Я читал ваши пьесы. В них слишком много диалогов.
— А в ваших слишком много правды.
— Это одно и то же.
Они обменялись взглядами — и Башмачкин готов был поклясться, что в комнате на секунду потеплело. Два мастера парадокса узнали друг друга.
---
Вечером Ибсен разложил на столе досье.
— Узлы. — Он постучал по карте. — Париж — культурный центр. Если эсперанто примут французские интеллектуалы, считайте, пол-Европы сдалось. Нью-Йорк — финансовый. Кто контролирует телеграф, контролирует информацию. Берлин — административный. Немцы любят порядок. Эсперанто для них — идеальный инструмент.
— А башня? — спросил Твен.
— Башня — сердце. Главный излучатель. Если мы уничтожим её, узлы потеряют синхронизацию. Но сами не отключатся. Придётся брать каждый по отдельности.
— Значит, нужно разделиться, — подвёл итог Твен.
— Именно. — Ибсен кивнул. — Но перед этим — найти союзников. Нам нужен кто-то в Азии. Кто-то в Латинской Америке. И кто-то, кто понимает Восток.
Твен хитро улыбнулся:
— У меня есть на примете пара человек.
— Кто?
— Рабиндранат Тагор. И Хосе Марти.
Ибсен поднял брови:
— Тагор? Поэт-мистик? И Марти, кубинский революционер?
— Они оба пишут так, что машина Сайленса взорвётся от одного прочтения. Тагор поёт на бенгали — там сорок значений у каждого слова. Марти пишет стихи, от которых даже испанские колонизаторы плачут.
— А кто с Востоком? — спросил Ибсен.
— Сюй Чжимо, — подал голос Рембо. — Китайский поэт. Я читал его переводы. Он умеет делать так, что непереводимое становится понятным. И наоборот.
Ибсен записал имена в блокнот.
— Тогда план такой. Твен и Уайльд — в Париж. Тагор, Марти и Сюй встретят вас там. Толстой, Достоевский и Чехов — в Берлин. Рембо и Уитмен — в Нью-Йорк. Башмачкин и я — координация из Женевы.
— А Ницше? — спросил Башмачкин. — Вы просили его вызвать.
— Ницше — особая статья. — Ибсен помрачнел. — Он сейчас в Турине. Говорят, обнимал лошадь.
— Что?!
— Это не важно. — Ибсен махнул рукой. — Важно, что его философия — единственное, что может добить машину после того, как мы сломаем узлы. «Воля к смыслу» против «воли к порядку». Понимаете?
Башмачкин честно записал в протокол: «Ницше — особая статья. Обнимал лошадь. Подробности уточнить». И подчеркнул дважды.
---
Ночью Башмачкин сидел в гостевой комнате Ибсена и писал протокол № 5. За окном шумел норвежский ветер — сухой, резкий, как реплика хозяина дома.
«Норвежский анализ. Ибсен Г. вскрыл структуру „Лингва Универсалис“. Организация представляет собой сеть из семи узлов (Женева, Лондон, Париж, Берлин, Нью-Йорк, Альпы + неизвестный резерв). Главный излучатель — башня в Альпах. Уничтожение башни вызовет рассинхронизацию, но не отключит узлы. Принят план: разделиться на четыре группы и атаковать одновременно. Союзники: Тагор, Марти, Сюй Чжимо, Ницше (последний — под вопросом, обнимал лошадь). Завтра — в Париж. Продолжаем».
Он дописал точку и посмотрел на шинель. Она висела на стуле, и в полумраке ему показалось, что пушкинские строки в подкладке чуть светятся. Впрочем, это могла быть игра свечи.
В соседней комнате Уайльд и Ибсен обсуждали драматургию. Вернее, спорили.
— У вас в «Привидениях» слишком мрачный финал, — говорил Уайльд. — Зритель хочет надежды.
— Зритель хочет правды, — отвечал Ибсен. — А правда редко бывает весёлой.
— Правда — это вопрос освещения, — парировал Уайльд. — При правильном свете даже трагедия выглядит как комедия. И наоборот.
Башмачкин закрыл протокол и улыбнулся. Ему показалось, что где-то там, в далёком Петербурге, Пушкин тоже улыбнулся. И мопс — где-то в литературном раю — тихо гавкнул «Бородино».
Глава 6. Восточный экспресс
(в которой Тагор поёт, Сюй Чжимо переводит непереводимое, Марти пишет стихи под дождём, а Башмачкин впервые пробует карри и мгновенно жалеет)
Париж встретил отряд запахом кофе, революционных листовок и надвигающейся грозы. После норвежской студии Ибсена французская столица показалась Башмачкину оглушительной — слишком много красок, слишком много слов, слишком много всего. Рембо, напротив, оживился.
— Гласные вернулись, — сказал он, едва они сошли с поезда. — А — чёрный. Е — белый. I — красный. Париж всегда возвращает цвета.
— Рад за гласные, — отозвался Твен. — А где наши союзники?
— В кафе «Прокоп», — ответил Ибсен, сверившись с телеграммой. — Тагор прибыл вчера. Марти — позавчера. Сюй Чжимо — сегодня утром. Все ждут.
— Тогда идём. У нас мало времени. — Башмачкин запахнул шинель. — Сайленс не будет ждать.
---
Кафе «Прокоп» оказалось древним, как сама французская словесность. Говорили, что здесь сиживал ещё Вольтер. Теперь за угловым столиком сидели трое — и Башмачкин сразу понял, что эта троица стоит целой армии.
Первый — смуглый, седобородый, в шафрановом одеянии — тихо напевал что-то нараспев. Мелодия была странной, текучей, и у Башмачкина вдруг закружилась голова — не от усталости, а от ощущения, что каждое слово имеет не меньше трёх смыслов.
— Рабиндранат Тагор, — представился поющий, не прерывая мелодии. — Простите, я допеваю строфу. Бенгальские раги нельзя обрывать на середине — они обидчивы.
— Раги? — переспросил Башмачкин.
— Мелодии-смыслы. — Тагор закончил и открыл глаза. — В бенгали каждое слово — это нота. А каждая нота — это слово. Машина, которая хочет всё упростить, сойдёт с ума от одной моей песни.
— Проверим, — сказал Твен. — Нам это пригодится.
Второй — молодой, с горящими глазами, в простом сюртуке — писал что-то на салфетке, не обращая внимания на окружающих.
— Хосе Марти, — представился он, поднимая глаза. — Куба. Я пишу стихи, от которых плачут даже колонизаторы. А колонизаторы, знаете ли, вообще не плачут.
— О чём стихотворение? — спросил Уайльд.
— О языке. О том, что язык — это последнее, что отнимают у народа. После земли. После свободы. После жизни. — Марти помедлил. — Я жил в стране, где язык умирал. И выжил. Теперь моя очередь помочь.
Третий — китаец в европейском костюме, но с традиционной тушечницей на поясе — вежливо поклонился.
— Сюй Чжимо. Поэт и переводчик. Моя специализация — непереводимость. Я беру китайскую идиому и перевожу её на пять языков так, что смысл не теряется, а множится. Машина, которая хочет всё сгладить, не справится с идиомой «лошадь-лошадь-тигр-тигр».
— А что это значит? — спросил Башмачкин.
— Ни то ни сё. — Сюй улыбнулся. — Но чтобы понять это, нужно знать, кто такие лошадь и тигр. А машина не знает. Она видит только слова. Без контекста. Без истории. Без души.
Тагор снова запел — тихо, едва слышно. И в кафе вдруг стало светлее. Официант, проходивший мимо, остановился, задумался и начал записывать что-то на салфетке. Кажется, стихи.
— Вот, — сказал Твен. — Это и есть наше оружие. Многозначность. Непереводимость. Контекст. Машина Сайленса хочет всё упростить до одного смысла. А мы дадим ей столько смыслов, что она лопнет.
---
В этот момент в кафе вошёл агент «Лингва Универсалис». Башмачкин узнал его сразу — стёртые черты, как у женевских чистильщиков. Только этот был в парижском платье и с портативным устройством в руке — маленьким, похожим на фотографический аппарат.
— Господа, — сказал он, подходя к столику. — Вы нарушаете предписание № 47 о недопустимости распространения многозначности. Прошу пройти со мной.
— А если не пройдём? — поинтересовался Твен.
— Тогда я применю устройство.
— Применяйте, — разрешил Тагор и запел в полный голос.
Это была не просто песня. Это был водопад смыслов. Бенгальские слова, каждое из которых имело сорок оттенков, обрушились на портативный «Эсперанто-уловитель». Устройство в руках агента зажужжало, замигало и вдруг начало подпевать. Фальшиво. Ужасно. Слова путались, грамматика ломалась, и через минуту аппарат задымился.
— Что... что вы делаете?! — закричал агент.
— Пою, — ответил Тагор. — Это рага «Изгнание невежества». Очень полезная. Особенно для тех, кто думает, что язык можно упростить.
Агент выронил дымящееся устройство и попятился.
— Я... я доложу! — выкрикнул он и бросился к двери.
— Докладывайте, — бросил Твен ему вслед. — И передайте Сайленсу: мы идём.
---
Вечером отряд собрался в снятой квартире на Монмартре.
— Итак, — сказал Твен, разворачивая карту, — у нас теперь полный состав. Тринадцать человек. Семь узлов. Одна башня.
— Тринадцать — хорошее число, — заметил Достоевский. — Апостолов было двенадцать. Тринадцатый — Иуда. Надеюсь, это не я.
— Вы, Фёдор Михайлович, скорее Саваоф, — ответил Твен. — А Иуды у нас нет.
— И то хорошо.
Башмачкин открыл протокол:
«Париж. Союзники: Тагор Р. (бенгальские раги, многозначность), Марти Х. (освободительная поэзия), Сюй Чжимо (непереводимость). Проведена демонстрация: Тагор вывел из строя портативное устройство противника пением. Агент бежал. Состав укомплектован полностью. Завтра — Нью-Йорк. Продолжаем».
Он дописал точку и вдруг чихнул.
— Карри, — пояснил Тагор. — Я угостил. Оно острое.
— Очень, — выдавил Башмачкин, вытирая слёзы.
— Это тоже многозначность, — улыбнулся Тагор. — Вкус, который нельзя свести к одному слову.
За окном шумел парижский дождь. Где-то далеко, в своей альпийской башне, профессор Сайленс читал донесение о провале агента. Он отложил телеграмму и записал в блокнот:
«Тагор. Поёт. Опасно. Марти. Пишет стихи. Плачут даже колонизаторы. Сюй Чжимо. Переводит непереводимое. Итог: Парижский узел под угрозой. Готовить Нью-Йорк».
И «Эсперанто-Машина», повинуясь его команде, стала набирать обороты.
Глава 7. Нью-Йоркский узел
(в которой Уитмен читает «Песнь о себе» на Бруклинском мосту, Твен вспоминает молодость, а американский узел «Эсперанто-Машины» уничтожен под аккомпанемент газетных ротационных прессов)
Нью-Йорк встретил отряд грохотом надземной железной дороги и запахом типографской краски. После парижских бульваров и норвежских фьордов американский порт показался Башмачкину гигантской печатной машиной, поставленной на попа. Всё здесь гудело, вращалось и что-то беспрерывно тиражировало.
— Обожаю этот город, — сказал Твен, вдыхая воздух с видом гурмана. — Тут даже грязь пахнет новостями.
— Где наш союзник? — спросил Ибсен, сверившись с телеграммой.
— Уолт Уитмен. Бруклин. Он сказал: «Я буду там, где трава растёт». — Твен пожал плечами. — Это Уитмен. Привыкайте.
Уитмена нашли на Бруклинском мосту. Он стоял, широко расставив ноги, седая борода развевалась на ветру, и читал. Не кому-то конкретно — мосту, реке, чайкам, облакам. Его голос был похож на орган: низкий, рокочущий, заполняющий всё пространство.
— «Я воспеваю себя, я славлю себя...» — доносилось с моста.
Прохожие замедляли шаг. Кто-то улыбался. Кто-то начинал шептать слова вместе с ним. Какой-то докер, тащивший тюк, вдруг остановился и произнёс: «Я тоже пою!» — хотя до этого, кажется, вообще не знал, что умеет петь.
— Вот, — сказал Твен с гордостью. — Это и есть Уитмен. Специализация — воодушевление. После его чтения даже телеграфные столбы начинают цвести.
— Телеграфные столбы не цветут, — заметил Башмачкин.
— В том и дело, — ответил Уайльд. — Что после Уитмена — цветут.
Уитмен заметил делегацию и, не прерывая декламации, помахал рукой. Потом закончил строфу и подошёл.
— Марк! — прогремел он, обнимая Твена. — Ты постарел!
— Я знаю. Ты нет. Это несправедливо.
— Демократия и не должна быть справедливой. Она должна быть щедрой. — Уитмен повернулся к остальным. — Оскар Уайльд! Ваш бархат видно за милю. Артюр Рембо — ваши «Озарения» я читал матросам в порту. А вы, должно быть, тот самый Башмачкин. — Он сжал руку Акакия Акакиевича обеими ладонями. — Я слышал о вашем отце. И о мопсе. И о шинели. Это легенды, сэр. Живые легенды.
— Шинель пока жива, — скромно ответил Башмачкин.
— И это прекрасно. Всё живое — часть великой поэмы. А теперь — к делу. Я знаю, где узел.
---
Узел «Лингва Универсалис» в Нью-Йорке располагался в редакции газеты «Новый порядок». Газета выходила на эсперанто и английском, пропагандируя идеи единого языка и всемирного правительства. На первый взгляд — безобидная утопия. На второй — рассадник.
— Главный редактор — некто мистер Бланк, — доложил Уитмен. — Фамилия поддельная. Настоящая — Бланкеншип. Но он её сократил. Говорит, для удобства.
— Сократил фамилию? — оживился Башмачкин. — Это симптом. Мой отец описывал такое в протоколах. Когда человек начинает сокращать слова — он уже под воздействием новояза.
— Здесь то же самое, — кивнул Твен. — Я проникну в редакцию под видом журналиста. Напишу статью. А вы пока займитесь передатчиком.
— Передатчик на крыше, — уточнил Уитмен. — Антенна. Через неё сигнал уходит в Альпы. Если мы её снимем, Нью-Йорк выпадет из сети.
— Тогда я — на крышу, — сказал Рембо. — Гласные с высоты видны лучше.
— А я — на мост, — сказал Уитмен. — Буду читать. Соберу толпу. Когда начнётся атака, толпа — наша сила.
План был прост: Твен проникает в редакцию и пишет статью, высмеивающую эсперанто. Уитмен читает «Песнь о себе» на Бруклинском мосту, собирая горожан. Рембо и Марти забираются на крышу и выводят из строя антенну. Остальные прикрывают.
— А как же машина? — спросил Башмачкин. — В редакции наверняка стоит контур.
— Я займусь контуром, — сказал Уайльд, поправляя манжеты. — У меня накопилось несколько новых парадоксов. Очень хочется их испробовать.
---
В редакции «Нового порядка» пахло лизолом и энтузиазмом. Стены были увешаны плакатами: «Единый язык — единое человечество!», «Эсперанто — язык будущего!», «Долой метафоры — они вносят путаницу!».
Твен, под видом провинциального журналиста из Миссури, вошёл в кабинет главного редактора. Мистер Бланк оказался сухим человеком с пробором, делившим его голову ровно пополам — как эсперанто делит смыслы.
— Чем могу помочь? — спросил Бланк.
— Я хочу написать статью, — ответил Твен, садясь без приглашения. — «Эсперанто, или Как я научился не беспокоиться и полюбил иронию».
— Иронию? — Бланк нахмурился. — Ирония не предусмотрена стандартами.
— Вот именно. Поэтому я о ней и пишу. — Твен закинул ногу на ногу. — Скажите, мистер Бланк, вы когда-нибудь пробовали объясниться в любви на эсперанто?
— Я... нет.
— А вы попробуйте. «Mi amas vin» — «я люблю вас». Звучит? Звучит. Но где метафора? Где «ты — моя звезда»? Где «твои глаза — два озера»? Нету. Потому что в эсперанто звёзды — это астрономические объекты. А озёра — водоёмы. И всё.
— Это и есть точность, — возразил Бланк.
— Это и есть скука, — ответил Твен. — А скука убивает любовь быстрее, чем пуля.
Пока Твен балагурил с редактором, на крыше Рембо и Марти возились с антенной. Марти, балансируя над пропастью, читал свои стихи — и антенна, не выдержав поэтического накала, начала искрить.
— «Я жил в стране, где язык умирал — и выжил!» — выкрикнул Марти, перерезая провод.
Антенна загудела и погасла.
А внизу, на Бруклинском мосту, Уитмен читал «Песнь о себе». Толпа росла с каждой минутой. Докеры, клерки, продавцы газет, дамы с зонтиками — все слушали, раскрыв рты. И когда Уитмен дошёл до строк «Я велик, я вмещаю в себя множество», кто-то в толпе закричал: «И я! И я вмещаю!» И толпа запела. Не хором — каждый своё. На английском, итальянском, идише, немецком. И все понимали друг друга без всякого эсперанто.
В редакции контур «Эсперанто-Машины» попытался обработать этот всплеск многозначности. И завис. Уайльд подошёл к гудящему аппарату и произнёс:
— Лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным. Но лучше быть просто счастливым. А счастье — это парадокс. Потому что его нельзя запланировать.
Машина щёлкнула, замигала и выключилась. Контур погас. Нью-Йоркский узел пал.
---
Вечером в портовом кабачке праздновали победу. Уитмен обнимал всех подряд, включая официанта. Твен писал статью для настоящей газеты. Марти читал новые стихи, и даже Достоевский, обычно мрачный, улыбался.
— Осталось четыре узла, — сказал Ибсен, раскладывая карту. — Берлин, Париж, Лондон, Женева. И башня.
— Завтра — в Альпы, — сказал Твен. — Но сначала выспаться.
— А Ницше? — спросил Башмачкин. — Мы должны забрать его по пути?
— Ницше сам нас найдёт, — ответил Ибсен. — Он всегда находит. Особенно когда не ждёшь.
— И когда обнимает лошадей, — добавил Уайльд.
— Это было один раз. И лошадь, говорят, была очень тронута.
---
Ночью Башмачкин писал протокол № 7. Рука устала, но буквы ложились ровно:
«Нью-Йорк. Уничтожен узел „Эсперанто-Машины“ в редакции „Нового порядка“. Антенна демонтирована (Рембо, Марти). Контур выведен из строя (Уайльд, парадокс). Толпа мобилизована чтением „Песни о себе“ (Уитмен). Твен написал разгромную статью. Потерь нет. В кабачке подают отличный клам-чаудер. Завтра — в Альпы. Продолжаем».
Он дописал точку и посмотрел на шинель. Та висела на спинке стула — и ему показалось, что в подкладке, где были вшиты пушкинские строки, мерцает слабый свет. Впрочем, это мог быть отблеск портовых фонарей.
Где-то далеко, в Альпах, профессор Сайленс читал донесение. Нью-Йорк молчал. Он отложил телеграмму и записал в блокнот:
«Нью-Йорк потерян. Уитмен. Поэт. Очень громкий. Толпа поёт. Антенна снята. Готовить башню. Встретим их здесь».
И «Эсперанто-Машина», повинуясь его команде, начала набирать полную мощность.
Глава 8. Альпийский рубеж
(в которой отряд поднимается в горы, Ницше выходит из тумана и немедленно объявляет о смерти эсперанто, Марти ранен, но отказывается уходить, а вдалеке уже видна башня — стальная, сверкающая и очень негостеприимная)
Альпы встретили отряд тишиной и разреженным воздухом. После нью-йоркского грохота и парижской суеты горы показались Башмачкину почти родными — что-то в них было от русских просторов. Только вертикальных.
— Башня за перевалом, — сказал Ибсен, сверившись с картой. — Четыре часа пешего хода. Сайленс наверняка знает, что мы идём.
— Пусть знает, — отозвался Твен. — Скрытность — для слабаков. Мы — тринадцать классиков мировой литературы. Нас трудно не заметить.
— Особенно в таком составе, — добавил Уайльд, оглядывая процессию. — Тагор в шафрановом одеянии, вы с сигарой, я в бархате, русские с бородами, китаец с тушечницей... Мы похожи на бродячий цирк.
— Цирк — это тоже искусство, — заметил Чехов, который обычно молчал.
— Браво, Антон Павлович, — оживился Уайльд. — Вы сегодня разговорчивы.
— Это разреженный воздух. На высоте я всегда говорю. Не знаю почему.
— Может, потому что ближе к Богу? — предположил Достоевский.
— Может, потому что меньше людей, — ответил Чехов. — Меньше людей — больше смысла.
В этот момент из тумана, окутывавшего тропу, вышел человек.
Он был невысок, с густыми усами, в пальто не по размеру и с тростью, на которую не опирался, а скорее дирижировал ею воздух. Глаза его горели даже сквозь альпийскую морось.
— Фридрих Ницше, — представился он, хотя никто не спрашивал. — Я ждал вас на развилке. Вы опоздали на семнадцать минут. Это не страшно. Вечность всё равно длиннее.
— Мы слышали, вы обнимали лошадь, — осторожно сказал Твен.
— Это была не лошадь, — ответил Ницше. — Это была метафора. Но люди предпочитают буквальное. В этом их трагедия. — Он обвёл отряд взглядом. — Итак. Я слышал, есть машина, которая хочет убить язык. Убить метафору. Убить парадокс.
— Именно, — подтвердил Ибсен.
— Тогда я с вами. — Ницше взмахнул тростью. — Потому что Бог умер. Но язык — ещё нет. И эсперанто — это попытка воскресить Бога в виде грамматического справочника. Этого не будет. Я объявляю смерть эсперанто. Официально.
— А вы имеете право объявлять? — поинтересовался Башмачкин.
— Я — Ницше. Я имею право объявлять всё что угодно. Включая смерть того, что ещё не родилось. — Он помолчал. — Кстати, башня за перевалом. И она активирована. Я слышал гул. Очень неприятный. Как будто кто-то спрягает глаголы в аду.
— Тогда идём, — сказал Твен. — Сайленс ждёт.
— Сайленс, — повторил Ницше. — Говорящая фамилия. Тишина. Молчание. Он хочет заставить мир замолчать на одном языке. Но мир заговорит на тысяче. Так всегда бывает.
---
Подъём к башне занял три часа. Тропа петляла между скал, воздух становился всё холоднее, и Башмачкин уже дважды пожалел, что не взял вторую шинель. Зато пушкинские строки в подкладке грели — в прямом смысле.
На полпути их встретили.
Из-за скал вышли агенты «Лингва Универсалис» — не те стёртые чистильщики, что были в Женеве, а новые. Эти были в серых альпийских плащах и с портативными излучателями. Они не говорили — они транслировали. Из их устройств лилась ровная, грамматически безупречная речь на эсперанто.
— «Vi estas arestitaj. Ne rezistu. Rezisto estas nelogika». Вы арестованы. Не сопротивляйтесь. Сопротивление нелогично.
— Нелогично? — переспросил Уайльд. — Вся моя жизнь нелогична. И она прекрасна.
— «Belo estas subjektiva. Beleco estas subjekcia». Красота субъективна.
— Вот именно! — Уайльд шагнул вперёд. — А субъективное нельзя стандартизировать. Поэтому вы проиграли ещё до начала.
Агенты переглянулись. Их устройства загудели, пытаясь обработать парадокс. И в этот момент Марти бросился вперёд. Он не был военным — но он жил в стране, где язык умирал, и это сделало его бесстрашным.
— «Yo vivo en un país donde la lengua moría — y sobreviví!» — выкрикнул он, перерезая провод первого излучателя.
Луч ударил его в плечо — не пуля, смысловой заряд. Марти пошатнулся, но устоял.
— Уходим! — крикнул Твен.
Достоевский и Чехов подхватили раненого. Отряд прорвался через заслон. Агенты, оглушённые парадоксами Уайльда и пением Тагора, отстали.
Наверху, впереди, уже виднелась башня — стальная, сверкающая, с антеннами, уходящими в облака. И оттуда, с вершины, раздавался гул. Низкий, ритмичный, как сердцебиение. «Эсперанто-Машина» работала на полную мощность.
Марти положили на плащ. Он был бледен, но глаза горели.
— Я в порядке, — сказал он. — Рука болит. Но язык цел. А это главное.
— Вы не можете идти, — возразил Толстой, осматривая рану. — Нужно спуститься.
— Нет. — Марти сел. — Я поднимусь. Там, наверху, машина, которая хочет убить язык. Мой язык. Ваш язык. Все языки. Я не останусь внизу.
— Кто пал за язык — тот не умер, — тихо произнёс Тагор.
— Это из моих стихов, — улыбнулся Марти. — Приятно, что цитируют.
Ницше посмотрел на него с интересом:
— Вы интересный человек, сеньор Марти. Вы верите в то, за что сражаетесь. Это редкость. Большинство людей верят в то, что им сказали.
— А вы во что верите? — спросил Марти.
— Я верю, что всё, что нас не убивает, делает нас сильнее. — Ницше помолчал. — И ещё я верю, что эта башня сейчас взорвётся. Потому что я так сказал.
И он первым двинулся вверх по тропе.
---
Через час отряд стоял у подножия башни. Она была огромна — выше любой колокольни, выше любой крепости. Стальные фермы скрещивались под немыслимыми углами. Антенны гудели. В окнах пульсировал голубой свет.
— Сайленс внутри, — сказал Ибсен. — И главный контур.
— Тогда разделимся, — решил Твен. — Я, Уайльд, Ницше и Тагор — через главный вход. Толстой, Достоевский, Чехов и Сюй Чжимо — через восточную галерею. Ибсен, Рембо, Марти и Башмачкин — остаются снаружи, прикрывают.
— Я не останусь, — сказал Башмачкин, запахивая шинель. — Я — связной. Мой отец был делопроизводителем у Пушкина. Мой сын вёл протоколы Серебряного века. Я не останусь снаружи.
Твен посмотрел на него.
— Тогда идёте с нами. Но держитесь позади. Вы — наш архив. Архив нельзя терять.
— Архив, — повторил Уайльд, — это то, что остаётся, когда всё остальное сгорело. Очень предусмотрительно.
Башмачкин достал из саквояжа чистый бланк протокола.
— Тогда запишем. «Глава восьмая. Альпийский рубеж. Приступаем к штурму». И подпись.
— Чья? — спросил Твен.
— Пушкина. — Башмачкин вывел знакомую фамилию. — Для отчётности.
И отряд вошёл в башню.
Глава 9. Вавилон
(в которой все тринадцать бойцов Международной Канцелярии действуют одновременно, профессор Сайленс произносит последнюю речь, а «Эсперанто-Машина» сталкивается с тем, чего не может переварить — с поэзией)
Главный зал башни был огромен и пуст. Ни мебели, ни украшений — только стальные фермы, уходящие в купол, и медные катушки, расставленные концентрическими кругами. В центре, на постаменте из полированного гранита, покоился главный кристалл «Эсперанто-Машины» — размером с человеческую голову, пульсирующий ровным голубым светом.
Профессор Джонатан Сайленс стоял у пульта. Он был один — охрана осталась снаружи, задержанная людьми Твена. Сайленс не выглядел испуганным. Он выглядел уставшим — как человек, который слишком долго шёл к цели и уже не помнит, зачем.
— Вы всё-таки пришли, — сказал он. — Тринадцать человек. Тринадцать языков. И все — против одного.
— Против одного языка, — поправил Твен. — Не против вас.
— Это одно и то же. — Сайленс положил руку на главный рычаг. — Я создал этот язык. Я вложил в него всё, что умею. Десять лет работы. Десять тысяч часов. Я хотел, чтобы люди перестали врать.
— Язык — не ложь, — ответил Твен. — Язык — это игра. А игра без правил невозможна. Но правила — это не тюрьма. Правила — это основа, на которой строится свобода.
— Красиво, — усмехнулся Сайленс. — Но поздно. Машина уже запущена. Кристалл пульсирует. Через час сигнал накроет Европу. Через сутки — мир.
— Тогда мы остановим его сейчас, — сказал Ницше и шагнул вперёд. — Я объявляю смерть эсперанто. Официально. Как философ. Как филолог. Как человек, который понимает, что язык — это воля к власти, а не воля к порядку.
— Воля к власти? — Сайленс прищурился. — Я читал ваши книги, герр Ницше. Вы опасный человек. Но ваша философия — это хаос.
— Хаос — это и есть жизнь, — ответил Ницше. — А порядок — это смерть. Вы создали красивый труп, профессор. Поздравляю.
Сайленс рванул рычаг. Кристалл вспыхнул ослепительным белым светом. По залу прокатился низкий гул — такой глубокий, что Башмачкин почувствовал его не ушами, а где-то в груди. Машина заработала на полную мощность.
И тогда заговорили все.
---
Первым — Тагор. Он запел. Бенгальская рага «Вечерняя» полилась под купол, и каждое слово в ней имело сорок оттенков. Кристалл дрогнул — машина попыталась обработать рагу, сократить до одного смысла, и не смогла. Сорок смыслов сопротивлялись. Сорок оттенков отказывались становиться одним.
Вторым — Сюй Чжимо. Он прочёл китайскую идиому о лошади и тигре. Машина попыталась перевести её на эсперанто — и зависла. Потому что в эсперанто не было ни лошади, ни тигра. Были только эквиваленты. А эквивалент идиомы — это не идиома.
Третьим — Уайльд. Он вышел к самому кристаллу и произнёс:
— Я могу сопротивляться чему угодно, кроме соблазна уничтожить эту машину. Впрочем, нет. Я могу сопротивляться и этому. Но не хочу. — Он помедлил. — Искусство ради искусства. Язык ради языка. Жизнь ради жизни. А эсперанто — ради чего? Ради удобства? Удобство — это последнее прибежище посредственности.
Кристалл мигнул. Голубой свет стал меркнуть.
— Добавим, — сказал Твен и вышел вперёд. — Профессор, вы создали язык, на котором нельзя соврать. Но знаете, в чём ирония? На языке, на котором нельзя соврать, нельзя и рассказать правду. Потому что правда — это не один смысл. Правда — это множество смыслов, которые спорят друг с другом.
— Ложь! — крикнул Сайленс. — Правда одна!
— Нет, — тихо сказал Толстой. — Правда — это совесть. А совесть у каждого своя. — Он подошёл к Сайленсу. — Вы можете перевести слово «совесть» на эсперанто?
— «Konscienco», — ответил Сайленс.
— Это заимствование. А своё слово есть?
Сайленс молчал.
— Нет, — ответил за него Толстой. — Потому что совесть — это не понятие. Это чувство. А чувства нельзя стандартизировать.
Достоевский шагнул к кристаллу и задал вопрос — тот самый, от которого у людей случаются экзистенциальные кризисы:
— Тварь ли я дрожащая или право имею?
Машина попыталась ответить. Её логический контур зажужжал, перебирая варианты: «право имею» — нет, это субъективно; «тварь дрожащая» — нет, это метафора; «вопрос некорректен» — нет, вопрос корректен. Контур перегрелся.
— Добавим паузу, — сказал Чехов и замолчал.
Просто замолчал. В зале повисла тишина — глубокая, плотная, как перед грозой. Машина ждала продолжения. Продолжения не было. Она ждала ещё. И ещё. Логический контур, настроенный на непрерывную обработку речи, впервые столкнулся с абсолютной паузой. И начал ломаться.
— Гласные, — вдруг произнёс Рембо. — А — чёрный. Е — белый. I — красный. U — зелёный. O — синий. Все на месте. Все живые.
Кристалл треснул.
— Свобода! — крикнул Марти, превозмогая боль в раненом плече. — «Yo vivo en un país donde la lengua moría — y sobreviví!»
— «Я вмещаю в себя множество», — прогремел Уитмен, и его голос заполнил зал, как океанский прибой. — И это множество не свести к одному!
— Лошадь-лошадь-тигр-тигр, — закончил Сюй Чжимо. — Ни то ни сё. И в этом — всё.
Кристалл взорвался.
Не осколками — светом. Белым, тёплым, живым. Голубой свет погас. Машина замерла. Стальные фермы задрожали и начали оседать. Антенны наверху, лишённые питания, с протяжным скрежетом рухнули.
Сайленс упал на колени.
— Всё, — прошептал он. — Десять лет. Десять тысяч часов. Всё.
Твен подошёл к нему и протянул руку.
— Вставайте, профессор. Вы проиграли. Но проигрыш — это не конец.
— А что же?
— Это начало. Теперь вы можете выучить настоящий язык. Живой. С идиомами. С метафорами. С парадоксами. С ложью и правдой, которые танцуют вместе.
Сайленс посмотрел на его руку — и после долгой паузы пожал её.
— Я не знаю, с чего начать, — сказал он.
— Начните с Шекспира, — посоветовал Уайльд. — У него в каждой строфе три смысла. И все три — ложь. И все три — правда.
— Или с Пушкина, — добавил Башмачкин. — У него даже тире — оружие.
Сайленс слабо улыбнулся:
— Я попробую.
---
Вечером отряд расположился у подножия рухнувшей башни. Кто-то развёл костёр. Тагор пел — теперь уже просто для души. Уитмен читал «Песнь о себе», и альпийское эхо вторило ему. Марти, перевязанный, писал новое стихотворение — о башне, которая рухнула, и о языке, который выжил.
Башмачкин сидел на камне и писал протокол № 9. Почерк был ровный, несмотря на усталость:
«Финальная битва. Башня взята. Кристалл уничтожен. Профессор Сайленс разоружён и перевоспитан (рекомендовано чтение Шекспира и Пушкина). Машина „Эсперанто-Машина“ прекратила существование. Узлы сети деактивированы. Потерь нет. Марти ранен, но держится бодро. Языки живы. Продолжаем службу».
Он дописал точку и отложил перо. Подошёл Твен с двумя кружками горячего чая.
— Ну что, Акакий Акакиевич, — сказал он, — кажется, мы снова победили.
— Кажется, да.
— И как вам международная Канцелярия?
Башмачкин подумал.
— Документооборот сложнее, — сказал он. — Но в целом — та же работа. Переписываем. Сохраняем. Защищаем.
— И иронизируем, — добавил Твен.
— И иронизируем, — согласился Башмачкин.
Они чокнулись кружками. Чай был горячий, альпийский ветер — холодный, а где-то внизу, в долинах, миллионы людей говорили на тысячах языков и даже не подозревали, что сегодня их речь была спасена тринадцатью поэтами, одним философом и одним старым русским чиновником в шинели с пушкинскими строками в подкладке.
Глава 10. Цена единства
(в которой профессор Сайленс признаёт поражение и просит почитать Пушкина, Марти выздоравливает и пишет «Песнь о языке», а Башмачкин составляет заключительный протокол и думает о том, что международная дружба — это та же канцелярия, только с переводчиками)
Руины башни ещё дымились. Стальные фермы, ещё вчера уходившие в альпийское небо, теперь лежали грудой металлолома на каменистом плато. Кристалл, расколотый на сотню осколков, больше не светился. Тишина в горах стояла такая, что было слышно, как Тагор тихо напевает восстановительную рагу — на этот раз не боевую, а целительную.
Профессор Сайленс сидел на обломке гранитного постамента и смотрел вдаль. Рядом стоял Твен с неизменной сигарой.
— Я хотел как лучше, — сказал Сайленс. — Вы знаете, это самая страшная фраза. Её произносят все, кто ошибся.
— Знаю, — ответил Твен. — Я сам её произносил. Несколько раз. Один раз — когда пытался изобрести вечный двигатель. Второй — когда баллотировался в Конгресс. Третий — когда женился. Но знаете что? Каждый раз после этой фразы начиналось что-то новое.
— Что именно?
— Жизнь. — Твен затянулся. — Вы хотели создать язык, на котором нельзя соврать. Но вы создали язык, на котором нельзя жить. Это разные вещи.
Сайленс кивнул.
— Я понимаю. Теперь — понимаю. — Он помолчал. — Мистер Твен, могу я попросить вас об одолжении?
— Смотря о каком.
— Пришлите мне томик Пушкина. На русском. Я хочу прочесть то самое тире.
Твен улыбнулся.
— Пришлю. И Шекспира заодно. У него тоже есть пара отличных тире.
Башмачкин, сидевший неподалёку с протоколом, записал: «Профессор Сайленс перевоспитан. Рекомендовано: Пушкин, Шекспир, курс иронии (факультативно)».
---
Прощание затянулось до вечера. Тринадцать человек, ещё вчера бывших соратниками, теперь разъезжались по разным континентам — каждый к своему языку, к своей культуре, к своей войне.
Марти, с перевязанным плечом, но с горящими глазами, прочёл новые стихи. Они назывались «Песнь о языке».
— «El idioma es el último refugio del alma», — читал он. — Язык — последнее убежище души. Когда отнимают землю — можно уйти. Когда отнимают свободу — можно терпеть. Но когда отнимают язык — исчезает народ. Мы не дали исчезнуть. Ни одному.
Тагор спел прощальную рагу — «Дорога домой». Уитмен обнял каждого и каждому сказал что-то на ухо — что именно, Башмачкин не знал, но Достоевский после этого прослезился, что само по себе было событием.
Ницше ушёл первым. На прощание он сказал:
— Всё, что нас не убивает, делает нас сильнее. Эта машина нас не убила. Значит, мы теперь непобедимы. — Он помедлил. — Но лошадей я всё равно буду обнимать. Это не слабость. Это стиль.
И ушёл в туман, дирижируя тростью.
Сюй Чжимо подарил каждому по китайской идиоме. Башмачкину досталась «лошадь-лошадь-тигр-тигр» — в знак уважения к его способности быть ни тем ни сем в любой международной ситуации.
— Это комплимент, — пояснил Сюй. — В Китае это комплимент.
— Я запомню, — ответил Башмачкин.
Толстой, Достоевский и Чехов возвращались в Россию. Толстой обещал написать статью «О вреде эсперанто для крестьянского хозяйства». Достоевский — роман о человеке, который хотел упростить язык и сошёл с ума. Чехов — просто кивнул и сказал: «Приезжайте в Ялту. Там хорошо». И это было самое длинное его высказывание за всю операцию.
Ибсен уехал в Кристианию — ставить пьесу о международном заговоре. Уайльд — в Лондон, с обещанием написать комедию о баронессе, профессоре и тринадцати поэтах. Уитмен — в Нью-Йорк, читать «Песнь о себе» на обновлённом Бруклинском мосту.
Последними уходили Твен и Башмачкин.
— Ну что, Акакий Акакиевич, — сказал Твен, закуривая прощальную сигару. — Кажется, это конец.
— Конец операции, — поправил Башмачкин. — Не Канцелярии.
— Вы думаете, она ещё понадобится?
— Я служу в ней сорок семь лет. — Башмачкин запахнул шинель. — И за эти сорок семь лет мы победили лорда, баронессу, графа и профессора. Четыре угрозы. Четыре победы. И каждый раз мне казалось, что это последняя. Но приходила новая.
— Значит, вы ждёте новую?
— Я ничего не жду. Я веду протокол. — Он помолчал. — Это разное.
Твен рассмеялся.
— Вы удивительный человек, Башмачкин. Скучный — но удивительный. — Он протянул руку. — До свидания. Или, как говорят у вас, прощайте.
— До свидания, — ответил Башмачкин, пожимая руку. — Потому что мы ещё встретимся.
— Откуда вы знаете?
— Из протоколов. — Башмачкин чуть улыбнулся. — В них всегда есть следующая страница.
---
Петербург встретил Башмачкина снегом и тишиной. Квартира на набережной была всё та же — скрипучие половицы, старые часы, портрет отца на стене. Он сел за стол, достал чистый бланк и начал писать. Почерк был ровный — сказывались годы тренировки.
«Заключительный протокол Международной Канцелярии Изящной Словесности.
Операция „Вавилон“ завершена. Машина „Эсперанто-Машина“ уничтожена. Профессор Сайленс разоружён и перевоспитан. Узлы сети деактивированы. Потерь нет. Языки живы.
Состав Международной Канцелярии: Твен М. (США) — ирония, командование. Уайльд О. (Великобритания) — парадокс, дезинформация. Рембо А. (Франция) — ясновидение. Ницше Ф. (Германия) — воля к смыслу. Толстой Л.Н. (Россия) — совесть. Достоевский Ф.М. (Россия) — глубина. Чехов А.П. (Россия) — пауза. Ибсен Г. (Норвегия) — анализ. Уитмен У. (США) — воодушевление. Тагор Р. (Индия) — многозначность. Марти Х. (Куба) — освобождение. Сюй Чжимо (Китай) — непереводимость. Башмачкин А.А. (Россия) — архив, связь.
Всего: тринадцать человек. Языков: семь. Ровно семь».
Он вписал цифру и подчеркнул дважды.
«Пароль прежний. Отзыв прежний.
Шкатулка передана».
Он дописал точку. Потом подумал и добавил:
«P.S. Мопса больше нет. Но шинель жива. А это почти то же самое».
---
За окном занимался серый петербургский рассвет. Где-то далеко, за океаном, Марк Твен закуривал первую сигару и думал о том, что неплохо бы написать роман о прошедшей операции. В Лондоне Оскар Уайльд примерял новый бархатный пиджак и сочинял афоризм о том, что нет ничего скучнее единого языка, кроме разве что единого человечества. В Париже Рембо видел цветные сны — гласные вернулись и сияли всеми оттенками.
В Ясной Поляне Толстой писал трактат «О вреде упрощений». Достоевский набрасывал план нового романа «Эсперантист». Чехов молчал — и это молчание было лучшей рецензией на всё произошедшее.
В Кристиании Ибсен правил третий акт. В Нью-Йорке Уитмен читал стихи на Бруклинском мосту — и мост подпевал. В Калькутте Тагор пел утреннюю рагу, и каждое слово имело сорок оттенков. В Гаване Марти заканчивал «Песнь о языке» — рана зажила, остался шрам, и он им гордился. В Шанхае Сюй Чжимо переводил Пушкина на китайский и был абсолютно счастлив. В Турине Ницше гулял и не обнимал лошадей — только приподнимал шляпу, и лошади приподнимали уши в ответ.
А в Петербурге старый чиновник в шинели с пушкинскими строками в подкладке дописывал последнюю страницу.
Он вывел:
«Конец Международной Канцелярии. Но не конец Канцелярии. Пока есть язык — есть те, кто его защищает. Пароль прежний. Отзыв прежний. Следующая страница — за вами».
И закрыл шкатулку.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге