Механическое письмо

Глава 1

1. Золотой век Пера

Литературный Петербург конца 1880-х годов жил размеренно и чинно. Основу его составляла Гильдия Перьевых Писателей — люди с чёрными от чернил пальцами, сутулыми спинами и гордо поднятой головой. Войти в Гильдию можно было, лишь доказав, что каждая ваша рукопись создана живой рукой, а каждое слово выведено в муках творчества. Символом чистоты служила клятва на гусином пере: «Никогда не предам духа человеческого письма ради бездушной машины».

В редакциях журналов при приёме рукописей стояли специальные оценщики — мастера-перографисты. Они рассматривали листы в лупу, изучали нажим, микроскопические кляксы, разницу в толщине волосяных линий, присущую только живой руке. Опытный перографист мог определить даже характер автора: желчный ли у него был нрав или меланхоличный и спешил ли он к ужину, пока дописывал главу. Это ценилось не меньше сюжета!

И вдруг в одночасье всё рухнуло.

2. Нашествие «Ремингтона»

Сначала о ней рассказывали шёпотом. Потом слухи подтвердились: американцы изобрели пишущую машинку. Вы только вдумайтесь — металлическую коробку с клавишами, которая ударяет литерами по бумаге через ленту с краской. Никакого тебе пера, никакой души, однообразный нажим, а главное — скорость. Человек, вооружённый «Ремингтоном», мог выдать за день то, что честный перьевик писал месяц!

Первыми забили тревогу старейшины Гильдии. В трактирах, где собирались литераторы, всё чаще звучало слово «машинисты» — с таким отвращением, будто речь шла о прокажённых. Поначалу машинка была дорогой игрушкой, её покупали лишь богатые графоманы, желавшие ускорить создание своих бесконечных романов. Но со временем цены поползли вниз, и в журналы хлынул поток ровных, как солдатский строй, строк — без единой запинки, без сладостной дрожи руки, без самого важного: без человеческой усталости.

— Как вы можете читать ЭТО? — кричал на редакционном собрании известный романист Лаврентий Гусинов, потрясая стопкой листов. — Здесь нет души! Букву «ять» механизм печатает точно так же, как «фиту», одинаково и равнодушно. А если автор ошибся — он просто сдвинет каретку назад и перепечатает, будто никакого внутреннего надрыва и не было!

— Но текст ведь грамотный, и сюжет неплох, — робко возразил молодой секретарь редакции.

Гусинов побагровел:

— Сюжет! Да машина сожрала сам процесс! Раньше мы, обмакивая перо в чернила, проживали каждую фразу, мы могли остановиться, задуматься, увидеть, как высыхает клякса, похожая на Таврический сад в тумане… А эти — тук-тук-тук — и готово. Разве это литература?!

3. Рождение «Перографа»

Общественность требовала защиты. И тогда инженер-энтузиаст Аристарх Кнопф, разработал первый детектор механического письма — аппарат под названием «Перографъ». Внешне он напоминал телеграфный приёмник, совмещённый с линзой и кислотной ванночкой. Перографист закладывал в прибор страницу рукописи, крутил ручку, и спустя десять минут из щели выползала лента с вердиктом: «Перо», «Возможно, машинка» или «Механическое вмешательство».

Принцип был прост, как всё гениальное: «Перографъ» анализировал микроскопическую неравномерность оттиска. Считалось, что металлическая литера не способна воспроизвести трепет живого пера. Увы, прибор оказался капризным. Если автор писал на неровной столешнице или пользовался новомодным металлическим пером с сильным нажимом, «Перографъ» мог обвинить его в машинописи. Но это считалось издержками прогресса.

— Ничего, — успокаивал общественность Кнопф. — Лучше заклеймить десять невинных, чем пропустить одного машиниста!

Вскоре журналы стали требовать от авторов сопроводительную расписку: «Сей текст исполнен исключительно пером, без применения механических приспособлений». Честные литераторы ставили на титульном листе особый знак — стилизованное перо в круге. А если хоть одна строчка вызывала подозрение, рукопись возвращали с позорной резолюцией: «Машинопись».

4. Дело барона Чернопёрова

Гром грянул, когда «Перографъ» на заседании комиссии протестировал новую повесть знаменитого прозаика барона Ипполита Чернопёрова. Результат ошеломил всех: «Механическое вмешательство — 92% вероятности». Барон, убелённый сединами автор двух десятков романов, схватился за сердце.

— Это клевета! Я сорок лет пишу только пером! Моё перо — продолжение моего тела!

В доказательство Чернопёров принёс в комиссию свою коллекцию: двадцать семь гусиных перьев, каждое с именем персонажа, для которого оно использовалось. Писал он действительно от руки, но в его доме случилась беда: экономка, желая сохранить чернила, долила в чернильницу какого-то химического закрепителя, и чернила легли на бумагу с неестественной, «машинной» равномерностью. Кнопф развёл руками:

— Аппарат не ошибается. След механизма налицо.

Барона едва не исключили из Гильдии. Спасли его только приятели-законодатели, устроившие повторную экспертизу за границей. Там другой детектор, французский «Pluminographe», показал лишь 7% вмешательства. Но осадочек, как говорится, остался. Империя сплетен уже нарекла его «Чернопёр-Машинист», и даже в салонах шушукались, что барон тайно пишет на даче с «Ремингтоном», а перья носит для отвода глаз.

5. Маркировка и стыд

К началу 1890-х годов борьба достигла административных высот. Вышло распоряжение Литературного комитета: на каждой публикуемой вещи должен стоять штамп — «Ручное письмо» или «Машинопись». И если штамп «машинопись» появлялся, читательская публика начинала морщиться. Многие подписчики требовали у редакций списки «чистых» авторов, а обладателей механических ассистентов вычёркивали из библиотек.

Издательства быстро смекнули выгоду. Возникли серии с гордой надписью «Библиотека живого пера», они стоили дороже, печатались на веленевой бумаге и подавались как элитный товар. Машинисты оказались в серой зоне. Они скрывали свои «Ремингтоны» в чуланах, переносили их по ночам, а при гостях выкладывали на стол старые чернильницы и измятые писчие перья — для алиби.

Дошло до того, что авторы, начавшие писать на машинке, продолжали распространять слухи, будто они до сих пор работают пером. Одна романистка, уличенная соседкой по стуку клавиш, оправдывалась: «Это не машинка, это я так каблуками стучу — ритм ищу». Ей не поверили. Появились даже подпольные кружки, где писатели обменивались опытом: как сделать машинопись более «перьевой» — ослабляли пружины, неравномерно смазывали каретку, чтобы литеры прыгали, как пьяные. Но «Перографъ» быстро учился.

6. Собрание двух партий

Кульминация наступила на большом публичном диспуте в зале Петербургского литературного собрания. С одной стороны расположились «перьевики» — угрюмые, с мозолями на средних пальцах, со склянками чернил в петлицах. С другой — молодые «машинисты», с блеском в глазах и малой мозолью только на кончиках указательных пальцев — от ударов по клавишам.

— Вы губите душу слова! — гремел Гусинов. — Что останется потомкам? Ваши ровные мёртвые строчки? Где трещина на букве, оставленная расщеплённым пером? Где слеза, упавшая на страницу и размывшая чернила? Машина не плачет! Машина не ошибается! А значит — это не искусство!

В ответ поднялся один из лидеров «машинистов», беллетрист Верстов:

— Господа, да опомнитесь. Машинка — всего лишь инструмент. Вы же не требуете от плотника, чтобы он грыз доски зубами? Перо шкрябает, цепляется, с него капает, тушь засыхает в самый неподходящий момент. А я хочу не отвлекаться на орудие, я хочу писать. Текст важен, а не способ нанесения знаков на бумагу! К тому же машинопись не делает вас автоматически гением — думать всё равно приходится головой, и, поверьте, голова болит точно так же, как у вас от чернильного запаха.

— Вы предатель цеха! — крикнули из зала.

— А вы — мракобес! — отозвался Верстов. — Пройдёт десять лет, и каждый писарь, каждый конторщик будет печатать на машинке. И наши романы станут набирать эти же машинистки. Вы что, запретите прогресс?

— Прогресс?! — горько усмехнулся Гусинов. — Я вам скажу, к чему это приведёт. Сначала машинка, потом появятся какие-нибудь электрические перья, которые сами исправляют ошибки, потом вовсе… (тут он запнулся, фантазия его подвела) …вовсе будут писать без человека! Нажмёшь кнопку — и роман готов. Вот тогда, господа, и наступит конец литературы!

Зал ответил ему жидкими аплодисментами. Правда, самого слова «Искусственный Интеллект» еще никто не знал, но смутный страх уже витал под сводами.

7. Эпилог

Через пятнадцать лет пишущие машинки стояли в каждом издательстве. О Гильдии Перьевых Писателей напоминал лишь выцветший устав на стене мелкой лавки антиквара. Лаврентий Гусинов, скрипя зубами, приобрёл портативный «Ундервуд» и даже признал в узком кругу, что скорость — штука полезная. Но на ночь он доставал из ящика старое гусиное перо №5 и, смахнув слезу, выводил им единственное настоящее, душевное слово: «Fin».

А в лабораториях уже стучали электрические реле, предвещая нечто новое, чему и названия ещё не было. Но это уже совсем другая история.

P.S. Примечание автора пародии (то есть меня): конечно, ни один гусь в процессе не пострадал. А аналогии с нашим временем чисто случайны?