Маргарет Джордж

Мария – королева Шотландии. Том 1

Глава 1

Маргарет Джордж

Мария – королева Шотландии

Том 1

Посвящается Джорджу Скотту (1920–1989) —

любимому отцу, другу и учителю

MARGARET GEORGE

MARY

QUEEN OF SCOTLAND AND THE ISLES

В моем конце – мое начало

Англия, 1587

Глубокой ночью, когда все стихло, когда были погашены все свечи, кроме одной, женщина бесшумно приблизилась и села за письменный стол. Поставив справа эту единственную горевшую свечу, она осторожно – не дай бог зашуршать – расправила перед собой лист бумаги. Левая рука ее, придерживавшая лист, была белой, с длинными тонкими пальцами. Это ее руку назвал однажды французский поэт Ронсар «древом с неровными ветвями». Казалось, то была рука пятнадцатилетней девочки. В полумраке залы при свете единственной свечи лицо женщины выглядело столь же юным. Но вблизи на этом прекрасном и еще не утратившем очарования лице с удлиненным носом и миндалевидными глазами явственно проступали морщины. Некогда упругая кожа, туго обтягивавшая скулы, была теперь дряблой, подчеркивая впалость щек.

Своей изящной рукой с тонкими, унизанными кольцами пальцами она потерла глаза с тяжело набухшими веками и следами явной усталости. Вздохнув, она обмакнула перо в чернильницу и начала писать:

«Генриху III, Благочестивейшему королю Франции

8 февраля 1587

Месье, брат мой[1], волею Божьей – полагаю, за грехи мои – оказавшись во власти королевы, моей кузины, почти двадцать лет обрекавшей меня на страдания, я приговорена теперь ею и ее приближенными к смертной казни. Я просила вернуть мне изъятые у меня бумаги, дабы выразить свою волю, но мне не удалось получить ничего, чем я могла бы воспользоваться, или хотя бы заручиться разрешением на свободное составление завещания или заверением в том, что посмертно, как я того желала бы, тело мое будет переправлено в Ваше королевство, где я имела честь быть королевой, Вашей сестрой и давней союзницей.

О моем приговоре мне сообщили сегодня вечером, после обеда. Меня должны казнить как преступницу в восемь часов утра. У меня даже нет времени подробно описать Вам все, что произошло, но, если Вы выслушаете моего доктора и других моих несчастных слуг, Вы узнаете правду и то, что я, благословляя Господа, презираю смерть и клянусь, что встречу ее неповинной ни в одном преступлении, даже если и явилась невольно поводом к оному.

Католическая вера и отстаивание Богом данного мне права на английский престол – вот за что я осуждена».

Она перестала писать, неподвижно глядя перед собой, будто внезапно утратила способность излагать свои мысли или лишилась их вовсе. Лишь изложение всего происшедшего на французском языке позволило ей писать о событиях так, что они не казались столь ужасными. Ее разум не мог, не смел формулировать их по-шотландски.

«Тот, кто доставит Вам это письмо, и сопровождающие его лица – чуть ли не все они Ваши подданные – поведают Вам о моем поведении в мой последний час. Мне остается просить Ваше Благочестивейшее Величество, брат мой и давний союзник, всегда относившийся ко мне с любовью, доказать теперь свое благоволение ко мне, исполнив следующее: во-первых, оказать милость, выплатив моим несчастным слугам причитающееся им жалованье – снять эту тяжесть с моей совести можете только Вы, – и, во-вторых, вознести молитвы Богу за королеву, которая носила титул Благочестивейшей королевы Франции и которая умирает католичкой, лишенной всех своих владений.

Я взяла на себя смелость послать Вам два драгоценных камня, талисманы от болезней, надеясь, что Вы пребудете в добром здравии и у Вас будет долгая и счастливая жизнь. Примите их от Вашей любящей сестры, которая, умирая, свидетельствует Вам свои самые теплые чувства. Если будет на то Ваша воля, повелите, чтобы во спасение моей души часть Вашего долга мне была бы использована на оплату поминальной мессы и на положенную обычаем милостыню, и все это – во имя Иисуса Христа, которому завтра, умирая, я буду молиться за Вас.

Среда, два часа утра.

Ваша самая любящая и самая верная сестра

Мария, королева Шотландская».

Она положила перо и аккуратно прижала бумагу двумя маленькими книжками. Все ее движения выдавали усталость, но не были лишены изящества. Красивые, тонкие пальцы сделали последнее движение, и она задула свечу.

Медленно подойдя к кровати, стоявшей в другом конце комнаты, Мария наконец легла, как была, во всей одежде и, вытянувшись, закрыла глаза.

Дело сделано, подумала она. Ее жизни, начавшейся в самый горький час в судьбе Шотландии и повторившей судьбу этой земли, теперь пришел конец. Губы ее чуть скривились в улыбке. «Нет! Наступает мой конец. Или, вернее, со мной будет покончено. О Господи! Не оставь меня хоть в этот раз!»

Королева Шотландии, королева Франции

1542–1560

В сизом тумане не было видно ничего, кроме еще более густого тумана. За плотной пеленой солнце едва угадывалось по смутно светящемуся ореолу, и это было единственным, что могли видеть люди, пытавшиеся вести бой. Но если они не видят своего врага, то как они могут защищаться.

Туман расползался, клубясь и низко расстилаясь над зелеными болотами и топями, обволакивая промокшую землю и изводя людей, пытавшихся выбраться из предательской трясины. Было холодно и противно, даже омерзительно, как от прикосновения смерти, которая подстерегает их на каждом шагу.

На болоте стояли несколько чахлых деревьев, листва с которых была уже давно сорвана осенними ветрами. Обнаженные и убогие, они возвышались над полем боя. Люди пробирались к их посеревшим стволам в тщетной надежде найти там укрытие. Тысячи ног истоптали землю вокруг деревьев, превратив ее в вязкое месиво.

На следующий день, когда туман рассеялся, отступив в сторону моря, стало ясно, что Солуэй-Мосс – неподходящее место для боя. Топи и тростниковые заросли вдоль излучины реки Эск оправдывали название этого места – Мосс, что означает болото. Там, на юго-западной границе между Англией и Шотландией, столкнулись давние враги, словно сцепившиеся рогами и барахтавшиеся в навозной жиже олени. Английский одержал победу, болото было усеяно кожаными щитами отступивших шотландцев. Там они и сгниют.

Один английский воин, сопровождавший пленных, оглянулся и посмотрел на мирно зеленевшие поля, освещенные косыми

Пошел снег – сначала тихо, затем все сильнее и сильнее, как будто кто-то вытряхивал огромную перину. Небо совсем побелело, а вскоре и землю покрыла белая пелена, снегом замело деревья и постройки так, что не прошло и часа, как все вокруг стало белым-бело. Большие башни замка в Фокленде превратились в гигантских снеговиков, замеревших у входа, словно часовые.

Король смотрел в окно, словно в пустоту.

– Ваше величество, – робко обратился к нему обеспокоенный слуга. – Не угодно ли вашему величеству дать какие-нибудь распоряжения?

– Тепла, тепла. Здесь так холодно, – пробормотал король, тряся головой и закрывая глаза.

Слуга подбросил в огонь поленьев и помахал над ними, чтобы пламя скорее охватило сырое дерево. Было только начало осени, но стояла такая стужа, какой никто не мог и припомнить. В гаванях корабли вмерзали в лед, а замерзшие поля стали твердыми, как металл.

Неожиданно появившиеся воины королевской армии боязливо заглянули в комнату. Казалось, король увидел их сквозь смеженные веки.

– Что происходит на поле битвы? – спросил он. – Есть какие-нибудь новости?

Они робко приблизились и пали перед ним на колени. Старший по званию ответил:

– Нас атаковали и жестоко разбили. Многие, отступая, утонули в Эске. А еще больше попало в плен – двенадцать тысяч воинов находятся в руках англичан.

– Требуют выкупа? – чуть слышно спросил король.

– Пока они молчат об этом. Говорят… их всех могут отправить в Англию в качестве пленников.

Внезапно король резко поднялся и, стиснув кулаки, застонал будто от нестерпимой боли. Метнув на воинов взгляд, полный ярости, он спросил:

– Нас разгромили? – и, получив подтверждение, воскликнул: – Все кончено!

Повернувшись к ним спиной, он, спотыкаясь, дошел до двери и вдруг осел, словно пронзенный копьем. Схватившись за бок, король, шатаясь, удалился в свою опочивальню, куда войти вслед за ним мог только его собственный камердинер.

Король со стоном упал на кровать и, продолжая стонать и прижимать рукою бок, неустанно повторял:

– Все потеряно!

Один из его слуг кинулся за лекарем; другой отправился поговорить с воинами.

– Действительно ли так плохи дела, как вы доложили? – спросил он.

– Да, даже хуже, – ответил один из воинов. – Нас не только разгромили, как под Флодденом, но и опозорили. Нашего короля не было с нами; он покинул нас, чтобы предаваться хандре и унынию вдали от поля боя, будто кисейная барышня!

– Тсс! – Слуга оглянулся – не подслушивает ли кто-нибудь. Убедившись, что опасаться нечего, он продолжал: – Король болен. Он заболел еще до получения этих известий; горе и печаль от потери наследников – малолетних принцев – сразили его окончательно.

– Долг короля – нести бремя таких потерь.

– Смерть обоих его наследников одного за другим всего за несколько дней убедила его в том, что удача отвернулась от него. А раз человек убежден в этом, то вряд ли может повелевать как подобает.

– Он похож на кисейную барышню или страдающего падучей! – выкрикнул один из воинов. – Нами должен повелевать воин, а не баба.

– Да, конечно, но он выздоровеет, оправится после удара, – ответил слуга, пожимая плечами. – У короля скоро будет новый наследник, королева на сносях и вот-вот родит.

Воин огорченно покачал головой:

– К сожалению, притом что у него множество незаконнорожденных детей, ни один из них не может быть наследником.

Король отказался подняться с постели и, обессиленный, лежал, словно в забытьи. Некоторые придворные подходили к нему и оставались около постели. Дородный граф Арран, глава рода Гамильтонов и законный наследник трона после детей короля, выглядел очень озабоченным. Кардинал Битон, государственный секретарь, склонился над королевским ложем, словно боялся пропустить его последние слова. Стюарты, кузены короля, каждый из них – представитель могущественного клана, держались особняком. Все они носили под яркими придворными костюмами одежду из толстой грубой шерсти, так как по-прежнему стояла стужа. В остальных комнатах застыли в ожидании бывшие и теперешние любовницы короля, обеспокоенные судьбой своих детей. Будет ли король в состоянии вспомнить о них?

Перед взором короля, словно в тумане, то появлялись, то исчезали лица придворных. Ах, эти лица… ни одно из них не было ему дорого, увы, ни одно.

Шотландия повержена – эта мысль пронзала его острой болью.

– Королева, – прошептал кто-то. – Вспомните о своей королеве. Она скоро разрешится от бремени. Думайте о своем принце.

Но принцы мертвы, эти милые мальчики, умершие один за другим в течение нескольких часов, один – в Стерлинге, другой – в Сент-Эндрюсе. Эти места, отмеченные смертью. Никакой надежды. Все ушло. Никакой надежды. И не стоит уповать на следующего: он тоже обречен.

Но вот перед ним возникло новое лицо. Кто-то заглядывал ему в глаза, пытаясь в них что-то увидеть. Кто-то другой, не из тех, что стояли вокруг него.

– Сир, ваша королева благополучно разрешилась от бремени.

Король напрягся, чтобы что-то произнести. Странно, как трудно стало говорить. Раньше он был красноречив, а теперь силы его иссякли, а так много нужно сказать, но язык не слушается его.

– Мальчик или девочка? – наконец заставил он себя произнести.

– Очаровательная девочка, сир.

Девочка! Значит, проиграна и последняя битва.

– Это правда? Проклятье! Это все, прощайте! Женщина принесла Стюартам корону, с женщиной мы ее и утратим, – пробормотал он.

Это были его последние слова, и лекарь, увидев, что сознание покидает короля, взмолился:

– Благословите ее! Дайте благословение вашей дочери, да снизойдет на вас Божья благодать! Не уходите, не оказав вашей дочери этой милости!

Но король ответил лишь коротким смешком и улыбкой, поцеловал свою руку и протянул ее для поцелуя окружавшим его лордам. Потом отвернулся к стене и скончался.

– Что он имел в виду? – шепотом спросил один из придворных.

– Корону Шотландии, – ответил другой. – Она перешла к Стюартам от Марджори Брюс, и он опасается, что она будет утрачена принцессой – кстати, как ее назвали?

– Принцесса Мария.

– Нет, – возразил его собеседник, наблюдая, как лекарь переворачивает тело мертвого короля и складывает его руки, готовя его к обряду погребения. – Королева Мария. Мария, королева Шотландская.

Вдовствующая королева прилагала все усилия, чтобы как можно скорее прийти в себя после родов. Она не могла позволить себе долгого выздоровления, когда счастливая мать принимает в своей опочивальне гостей с дарами, разрешая в ответ на их добрые пожелания взглянуть на новорожденную инфанту, которая лежала в золоченой королевской колыбели, утопая в море белоснежных кружев, тафты и тончайшего бархата.

Нет, Мария де Гиз, вдова – какое странное слово, думала она, – его величества короля Шотландии Якова V, должна была защищать свою инфанту подобно волчице, оберегающей своих щенят

В отблесках полыхавшего в камине огня ей казалось, что зубы у всех придворных были похожи скорее на звериные клыки. Один за другим они направлялись в замок Линлитгоу, вызолоченный дворец на берегу длинного, узкого озера, расположенного к западу от Эдинбурга, дабы поклониться инфанте, их новой королеве. Они явились в пышных мехах, ноги их были обернуты в звериные шкуры, а бороды в сосульках были почти неотличимы от меховой оторочки их головных уборов. Падая на колени, они бормотали о своей преданности королеве, но в глазах их светилось недоброе.

Здесь были представители всех могущественных кланов. Подобно лесным хищникам, сбегающимся на легкую добычу к убитому оленю, они явились для того, чтобы кто-то один, не дай бог, не оттеснил других от власти. Ведь открылась величайшая возможность: монархом стала беспомощная инфанта, единственной защитой которой была мать-иностранка, француженка, оторванная от родины и не знавшая их жизни.

Среди них был и Джеймс Гамильтон, граф Арран. Если бы не родилось это дитя, он стал бы теперь королем.

Он доброжелательно улыбнулся инфанте.

– Я желаю ей долгой жизни, – промолвил он.

Вскоре появился Мэтью Стюарт, граф Леннокс, считавший себя, а не графа Аррана законным наследником престола. Он пристально посмотрел на малютку.

– Пусть небо дарует ей грацию и красоту, – сказал он.

Затем Патрик Хепберн, Красавец-граф Босуэлл, вышел вперед, поцеловал руку королевы-матери и, подняв глаза на Марию де Гиз, произнес:

– Пусть ей будет дано пробуждать любовь к себе у всякого, кто увидит ее.

Дородный, раскрасневшийся граф Хантли с севера страны прошествовал к колыбели и, поклонившись, сказал:

– Пусть ее всегда окружают друзья, и пусть ее судьба никогда не окажется в руках врагов.

– Милорд, – возразила Мария де Гиз. – Зачем поминать врагов? Зачем думать о них сейчас? Вы связываете ваши добрые пожелания с чем-то мрачным. Умоляю вас, скажите другие слова.

– Я могу слегка изменить их, но не взять их назад. Однажды произнесенные, они уже оказываются в ином мире. Ну, хорошо: пусть ее враги впадут в полное смятение и будут повержены.

– Я возражаю не против слова.

– Я не могу обещать, что врагов не будет, – сказал он упрямо. – Да и это было бы не очень хорошим пожеланием. Именно враги закаляют и формируют характер. Только у ничтожества не бывает врагов.

После ухода лордов Мария де Гиз присела у колыбели, тихонько покачивая свое дитя. Девочка спала. Отсветы пламени окрасили в розовый цвет ее личико: инфанта сжимала и разжимала свои маленькие, пухленькие, в ямочках пальчики.

«Моя первая дочка, – думала Мария, – она совсем другая, не такая, какими были ее братья. Или мне так кажется? Нет, сразу видно, что это девочка.

Как говорят шотландцы, девочка всегда отличается от мальчика, с момента появления на свет. У дочки кожа цвета миндального молока. А волосы, – она осторожно приподняла чепчик, – какого же они будут цвета в сочетании с такой кожей? Об этом пока слишком рано судить. Пушок у всех младенцев одинакового цвета.

Мария… Я назвала ее в свою честь и в честь Девы Марии. Ведь она родилась в день Непорочного зачатия, и, быть может, Дева Мария будет охранять и особо оберегать ее.

Мария, королева Шотландии. Моя дочь уже королева, она стала ею шести дней от роду».

При этой мысли ее внезапно охватило чувство вины. «Король, мой господин и муж, умер, и именно поэтому моя дочь так быстро стала королевой. Я должна испытывать глубокую печаль, оплакивать короля, жаловаться на свою судьбу, а не с восторгом смотреть на свою дочь, королеву-дитя.

Девочка непременно будет красивой, – думала она, вглядываясь в ее черты. – Цвет и черты ее лица обещают, что она будет красивой. Я уже вижу, что у нее отцовские глаза, глаза Стюартов: раскосые, с припухлыми веками, так много обещающие, успокаивающие и в то же время очень скрытные».

– Моя дорогая королева, – услышала она за спиной знакомый голос кардинала Битона. Он не покинул ее опочивальню вместе со всеми придворными. Теперь, после кончины короля, он, как никогда прежде, чувствовал себя здесь вполне свободно. – Смотрите на свое дитя? Остерегайтесь влюбленности в собственного ребенка.

Она выпрямилась и повернулась к нему.

– Трудно ее не обожать. Она мила, и она – королева. Моя семья во Франции будет вне себя от счастья. Наконец и дом Гизов дал монарха.

– Ее родовое имя не Гиз, а Стюарт, – напомнил ей грузный кардинал. – На трон ее возносит не французская, а шотландская кровь. – Он позволил себе склониться над ребенком и коснуться ее щечки. – Ну, что же вы намерены предпринять?

– Всеми силами сохранить для нее трон, – ответила Мария.

– Тогда вам придется остаться в Шотландии.

Он выпрямился и, подойдя к глубокому серебряному блюду со сладостями и орехами, взял один цукат и положил в рот.

– Я знаю, – раздраженно ответила Мария.

– И вы не собираетесь вернуться во Францию? – усмехнулся он, поддразнивая ее. – Сладости сделаны из севильских апельсинов, – заметил он. – Недавно я пробовал засахаренную апельсиновую кожуру из Индии, она намного слаще.

– Нет. Если бы не родилось это дитя или если бы я была бездетной вдовой, я, конечно, не осталась бы здесь. Но теперь у меня есть долг, от выполнения которого я не могу уклониться. – Поежившись, она добавила: – Если только не умру здесь от холода или не схвачу чахотку.

За окнами снова повалил снег. Она пересекла комнату и остановилась у большого камина, выложенного в виде арки, в котором по ее приказу постоянно поддерживали ярко пылающий огонь. Несмотря на свирепствовавший по всей Шотландии холод, в комнате ребенка всегда должно быть тепло.

– О, Дэвид, – ее улыбка внезапно угасла, – что теперь будет с Шотландией? Эта битва…

– Если англичане одержат верх, Шотландия станет частью Англии. Они любыми путями постараются захватить ее, и скорее всего – с помощью брачных уз. Победив в битве при Солуэй-Мосс и захватив в плен тысячи знатных вельмож, они теперь станут диктовать свои условия. Возможно, они вынудят вашу дочь выйти замуж за принца Эдуарда.

– Никогда! Я не допущу этого! – воскликнула Мария.

– Но она должна будет выйти за кого-то замуж. Именно это имел в виду король, сказав: «И с женщиной корона будет утрачена». Мария выйдет замуж, и корона перейдет к ее мужу, а подходящего французского принца нет. У наследников французского короля Франциска – Генриха Валуа и Екатерины Медичи – нет детей. Если

– Только не за английского принца, – повторила Мария. – Не за английского принца! Они же все еретики!

– А что вы намерены делать с незаконнорожденными детьми короля? – тихо спросил кардинал.

– Я соберу их всех вместе и буду воспитывать здесь, во дворце.

– Вы сошли с ума. Уж лучше собрать всех их вместе и избавиться от них.

– Как султан? – Мария не удержалась от усмешки. – Нет, это не по-христиански. Я возьму их к себе и буду к ним милосердна.

– И будете их воспитывать вместе с собственной дочерью, законной королевой? Вот как раз это не по-христиански, это – пренебрежение к своему долгу. Вы сами потом увидите пагубные последствия своей ненужной доброты. Будьте осторожны, не пригрейте на своей груди змей, которые потом ужалят ее, когда вас не станет. – Гладкое, толстое лицо кардинала выражало искреннюю тревогу. – А сколько их там?

– О, я полагаю, девять или около этого. – Она засмеялась и сразу почувствовала себя виноватой.

«Мне следовало бы печалиться из-за неверности короля, – подумала она. – Но я не испытываю печали. Почему? Должно быть, я не любила его. Иначе я накинулась бы на этих женщин и выцарапала бы им глаза».

– Это все мальчики, и только одна-единственная девочка, Джин. Его любимец – мальчик, которого зовут так же, как короля. Джеймс Стюарт. Ему девять лет, и живет он с матерью в замке Лохливен. Говорят, он умен, – сказала Мария.

– Я не сомневаюсь в этом. Королевские бастарды – всегда самые умные дети. И они всегда питают слишком большие надежды. Отдайте его церкви, и пусть он там и останется, если вам дорога безопасность королевы-малютки.

– Нет, лучше всего взять его во дворец, и пусть он научится любить свою сестру.

– Его сводную сестру.

– Господи, как же вы упрямы. Я ценю ваши предостережения и не буду спускать с детей глаз.

– А как быть с нашей знатью? Ведь вы никому из них не доверяете, не так ли?

– О да, я доверяю только тем, кто женат на девушках, приехавших вместе со мной из Франции: лорду Джорджу Сетону, женатому на моей фрейлине Марии Пьери; лорду Роберту Битону, женатому на Джоан де Рейнвей; лорду Александру Ливингстону, женатому на Иоанне де Педфер.

– Но в этом списке нет самых знатных.

– Нет.

В этот момент заплакала королева-малютка, мать склонилась над ней и взяла ее на руки. Малюсенький ротик сморщился и задрожал, а большие глаза наполнились слезами.

– Опять голодная, – сказала Мария, – я позову кормилицу.

– Она такая красавица, – заметил кардинал, – трудно представить себе, что кто-то может пожелать ей зла. – Он пощекотал щечку ребенка: – Поздравляю вас, ваше величество.

«Все люди сокрушались о том, что в королевстве не было наследника мужского пола», – медленно, предаваясь раздумьям, писал молодой священник Джон Нокс.

Опустив перо в чернильницу, он устремил взгляд на распятие, висевшее у него над столом, и, глядя на крест безмолвно, с мольбой вопрошал: «О, почему Ты не позаботился об этом? Почему лишил Шотландию своей милости?»

Глава 2

Сентябрьская погода куролесила весь день. Сначала был ливень с резким порывистым ветром, особенно сильным у замка Стирлинг, на высоте двухсот пятидесяти футов. Затем облака развеялись, уходя на восток, к Эдинбургу. Открылось пронзительное яркое голубое небо, вызывавшее в душе ощущение чистоты. Потом снова начали наползать черные тучи. Пока еще светило солнце, Мария де Гиз любовалась радугой, повисшей вдали над уплывающими грозовыми облаками, которые уносили с собой стелившуюся до самой земли завесу тумана.

Не знамение ли это? Тревога королевы-матери была в этот день вполне оправданной – сегодня состоялась коронация дочери.

Церемония готовилась в спешке, и это был акт смелого, открытого неповиновения Англии, который тем не менее был поддержан всеми шотландцами, возмущенными издевками и заносчивостью Генриха VIII. Его самодовольные требования и вздорные угрозы, которые можно купить или продать; его убежденность в том, что вся полнота власти принадлежит ему и поэтому он должен повелевать, – все это побуждало шотландцев к тому, что они должны и будут сопротивляться до конца.

Первое, что следовало сделать, – это воспрепятствовать обручению Марии с Эдуардом и ее переезду в Англию, что было одним из условий обручения. Встретив отпор, Генрих решил оставить ее в Шотландии, но отдать на воспитание в английскую семью, лишив ее общения с матерью. Он был полон решимости изолировать ее от шотландцев и воспитать в английском, а не шотландском духе, считая, что тогда ей будет легче в будущем предавать интересы своей родины.

«Верные» Генриху шотландские лорды – те, кто попал в плен к англичанам в битве при Солуэй-Мосс, – при первой же открывшейся возможности отказались следовать английской политике. Теперь готовился следующий акт неповиновения Англии: сегодня в полдень состоится коронация Марии и она станет королевой Шотландии, что будет означать: Шотландия – независимая страна со своим собственным сувереном, даже если он – всего лишь дитя девяти месяцев от роду.

День выбран весьма неудачно, думала королева-мать: девятое сентября – годовщина ужасной битвы с англичанами при Флоддене, в которой ровно тридцать лет назад погиб дед Марии, зарубленный англичанами.

И все же в этом вызове был какой-то особо волнующий смысл: он брошен не только Генриху, но как бы и самой судьбе.

Она еще раз бросила взгляд на темнеющее небо и поспешила вернуться в замок. Теперь ей было не до любования произведениями искусства французских мастеров, по желанию ее покойного супруга украшавшими серый каменный дворец, или причудливыми статуями, установленными вдоль его фасада. Одна из них изображала саму Марию, и теперь она как бы взирала на свою живую модель, торопливым шагом направлявшуюся в замок.

Ее дочь, облаченная в тяжелое королевское одеяние в миниатюре, уже была готова к церемонии. Малиновая бархатная мантия со шлейфом, отороченным мехом горностая, была застегнута на тоненькой шейке Марии. На инфанте, которая еще не ходила и могла лишь сидеть, было надето украшенное драгоценными камнями атласное платье с длинными, свисающими рукавами. Мать пригладила ей волосы – скоро ее головку увенчает корона – и беззвучно молилась за нее, а затем торжественно передала ее в руки Александра Ливингстона, ее лорда-опекуна. Во время торжественной церемонии он должен был нести дитя к королевской часовне. Едва они вышли из дворца, королева-мать увидела, что солнце скрылось и небо почернело. Но дождь еще не пошел, и девочку в ее церемониальном наряде в сопровождении эскорта из придворных доставили в часовню сухой.

Сама коронация не была столь пышной или хотя бы обстоятельной, какой она была бы в подобном случае в Англии. Шотландцы готовы были смириться с этим. Лорд Ливингстон просто вынес Марию вперед, к алтарю, осторожно посадил ее на трон и встал рядом, поддерживая, чтобы не дать ребенку сползти вниз.

Кардинал Битон быстро положил рядом с ней текст Королевской присяги, которую произнес за нее ее лорд-опекун; его устами она поклялась оберегать и направлять Шотландию, быть ее истинной королевой во имя Всемогущего Бога, как Его избранница. Затем он быстро расстегнул ее громоздкие одеяния и приступил к ритуалу помазания, окропив святым елеем ее спину, грудь и ладони. Как только холодный воздух коснулся Марии, она начала плакать.

Кардинал остановился. Конечно, ведь это всего лишь ребенок, который плачет, как и все малютки, ни с того ни с сего и совершенно безутешно. Но в тишине каменной часовни, где в атмосфере тайной и мятежной по своему смыслу церемонии нервы у всех были и так напряжены до предела, этот плач звучал ошеломляюще. Дитя кричало, будто охваченное ужасом перед вечными муками, на которые обречен человек при своем грехопадении.

– Тсс, тсс… – шептал кардинал, но королева-малютка не успокаивалась и продолжала кричать до тех пор, пока граф Леннокс не внес серебряный с позолотой скипетр, украшенный хрусталем и шотландским жемчугом. Когда он поднес его к ручке девочки, она вцепилась в него своими пухленькими, в ямочках пальчиками и смолкла.

Затем граф Аргайл внес позолоченный и богато украшенный меч, и кардинал совершил традиционный ритуал: обнес трехфутовый меч вокруг Марии, как бы опоясывая ребенка.

Затем появился граф Арранский с тяжелой золотой короной, усыпанной великолепными драгоценными камнями. Кардинал осторожно опустил ее на бархатную прокладку, возложенную на головку девочки. Глазки Марии выглядывали из-под короны, свидетельницы всех печалей и горестей ее предков. Кардинал поддерживал корону, а граф Ливингстон выпрямил спинку сидевшей на троне девочки. В знак вассальной верности первым поцеловали ее в щечку граф Леннокс и граф Арран. За ними последовали остальные приближенные вельможи. Опустившись на колено и возложив руки на корону, они клялись королеве в верности.

Глава 3

Генрих VIII дал волю своему бешеному нраву. Он послал армию штурмовать замок Стерлинг, захватить Марию, сжечь и уничтожить все вокруг. Он повелел заколоть мечами мужчин, женщин и детей, Эдинбург разрушить, Холируд – стереть с лица земли, пограничные аббатства уничтожить, а собранный урожай предать огню. Английские солдаты на всем протяжении своего пути в Эдинбург рубили и убивали всех подряд. Спустившись к Кенонгейту, они подошли к аббатству Холируд и вошли в храм.

В поисках могил Стюартов они наткнулись в храме, рядом с алтарем на большое огороженное место с надгробиями, ворвались туда и разгромили королевские склепы. Могила отца Марии была вскрыта, его гроб извлечен наружу. Надругавшись над останками, они бросили гроб в одном из притворов церкви.

Шотландия заливалась слезами и стенала. Она была ранена и исходила криком, но некому было услышать ее и помочь ей. Горы трупов источали зловоние, дети засыпали голодными; о них заботились лишь немногие выжившие родственники. Чадили и дымили обращенные в прах улицы Эдинбурга. Шотландцы, взирая на разрушенные аббатства, покидали церкви, и им оставалось лишь каким-то иным путем искать помощи Всевышнего. Вопреки запрету на всякую протестантскую литературу, в Шотландии тайком провозили переводы протестантских священных книг, и среди них – перевод Священного Писания Уильяма Тайндейла и даже копии Великой Английской Библии 1539 года. Там, где проповедникам-еретикам не удавалось укрыться от преследований, Библию можно было надежно спрятать; там, где, казалось, глас Божий перестал доходить до людей через прежнюю, Римскую церковь, Всевышний начал являть Свое Слово непосредственно через Священное Писание. Повсюду в стране появились проповедники, обученные в Женеве, Голландии и Германии. Шотландцы слушали их и в словах Всевышнего, протянувшего им руку помощи, которой они так жаждали, находили утешение.

В замке Стерлинг королева-мать и ее дочь были в безопасности. Старинный дворец, расположенный на высившейся над равниной скале, был неприступной для англичан крепостью. За ее стенами Мария де Гиз создала для дочери свой мирок, окружив ее детворой, воспитателями и любимыми прирученными животными. Это был особый мир, вознесенный высоко над долиной форт, откуда хорошо были видны и Стерлинг-Бридж, и проход к Нагорью, где можно было надежно укрыться от угрозы любых иноземных врагов. Обитатели замка лишь изредка покидали его, отправляясь на соколиную охоту или на прогулку, чтобы полюбоваться окрестностями; однако экскурсии эти были непродолжительными, и их участники спешили поскорее вернуться за прочные крепостные стены.

Обледенелые холмы, окружавшие дворец с противоположной стороны, часто окутывали туманы и пронизывали воющие ветры. Лишь иногда дети отправлялись туда покататься на санках, которыми служили коровьи черепа. Были у них и маленькие лохматые пони. Мария и ее ближайшие подружки – тоже Марии, ибо все они носили ее имя и это было так весело, – обучались верховой езде. Перед взором детей открывались узкие зеленые долины, заросшие мхом и вереском, а над всем этим – огромный небосвод, по которому проплывали причудливой формы облака.

Наверху, в покоях короля, была ныне пустовавшая комната, потолок которой украшали деревянные барельефы в медальонах. Маленькая Мария забегала в эту комнату, и в слабом свете, едва проникавшем через закрытые жалюзи, она завороженными глазами разглядывала вырезанные из дерева головы. Руки одной из мужских фигур так цепко держались за края медальона, что казалось, будто фигура вот-вот вылезет из медальона в реальный мир. Однако фигура эта оставалась неподвижной и так и осталась навечно у края неведомого ей мира, в который войти не могла и лишь только взирала на него с потолка.

Матери не нравились эти ее посещения. Обычно она отыскивала ее там и приводила обратно в покои королевы, где дочь жила и училась. Там были камин, мягкие подушки и всегда людно.

Иногда в памяти Марии всплывали туманные образы раннего детства, и она вспоминала своих сводных сестер и братьев. Ее мать с ее странным пристрастием к благотворительности –

Джеймс Стюарт был суровым и мрачным, но, поскольку он был самым старшим из них, дети считали его суждения самыми умными и слушались его. Если он говорил, что в сумерках не следует ходить кататься на санках с горки, Мария знала, что он прав, и если она его не послушается, то, спустившись вниз, может оказаться совсем одна в полной темноте.

Еще до появления во дворце сводных братьев и сестер Марии мать уже создала для нее небольшую семью из четырех дочерей своих друзей, девочек, названных тем же именем: Мария Флеминг, Мария Битон, Мария Ливингстон и Мария Сетон.

Мария Флеминг была чисто шотландского происхождения, в ее жилах тоже текла кровь Стюартов, но с известной оговоркой: она была внучкой Якова IV. Ее мать, Джетен, унаследовала свойственные Стюартам достоинства: красоту и высокую духовность. Она и стала гувернанткой всех пяти маленьких Марий. С самых ранних лет Мария Флеминг – по прозвищу Фламина – была единственной среди подружек Марии, которая могла поспорить с ней в смелости и озорстве.

Три другие Марии, хотя и носили шотландские фамилии и отцы их были шотландцами, родились от француженок, прибывших в страну вместе с Марией де Гиз. Королева-мать была рада, что их дети будут дружить с ее дочерью. Это давало ей возможность чувствовать себя в чужой стране и в этой крепости как дома. Хотя их матери говорили между собой по-французски, дети, похоже, не проявляли ни интереса, ни желания к изучению французского языка, хотя, вероятно, понимали отдельные слова. Если матерям нужно было посекретничать о подарках или сюрпризах для детей, они могли спокойно говорить по-французски.

Чтобы отличать девочек друг от друга, Марию Ливингстон, атлетически сложенную крепышку, прозвали Ласти.

Высокую и сдержанную Марию Сетон называли по фамилии так же, как и высокую, миловидную и сонливую Марию Битон, ибо их фамилии легко рифмовались. За свой бурный нрав Мария Флеминг получила кличку Фламина. И только дочь Марии де Гиз всегда звали просто Марией.

Восемь младших детей устраивали возню, шумели, дрались, разбивались на враждующие группировки. Они возились с любыми ручными животными, гадали на картах, сплетничали друг о друге и тут же на следующий день клялись друг другу в любви. Девятый, Джеймс Стюарт, верховодил в этом маленьком кругу с присущей пятнадцатилетнему подростку важностью. Находясь как бы между двух лагерей – взрослых и детей, – он, однако, до конца не принадлежал ни к одному из них, и обе стороны всегда старались советоваться с ним по различным вопросам.

Марии было всего шесть месяцев, когда ее привезли в Стерлинг, и вся ее жизнь проходила в стенах этой построенной на вершине скалы крепости. Здесь она была коронована, сделала первые в жизни шаги, здесь, в передней покоев королевы воспитатели преподали ей первые уроки. Когда ей исполнилось три года, ей подарили привезенного с островов крайнего севера Шотландии маленького пони. И здесь же ее обучали верховой езде. Ласти пристрастилась к езде на пони столь же быстро, как и Мария. А Сетон и Битон предпочитали оставаться дома и проводить время более спокойно. Фламина вполне сносно справлялась с верховой ездой, но ей больше нравилось играть с детьми.

Перед Джеймсом Мария буквально преклонялась и охотно следовала за ним повсюду. Когда она была совсем маленькой, она льнула к нему и докучала требованиями играть с ней. Повзрослев, Мария поняла, что ему не нравится, когда к нему пристают или прикасаются, и что такое обращение с ним приводит к обратному результату. Если она хотела, чтобы он обратил на нее внимание, ей следовало болтать с другими и не смотреть в его сторону и таким образом пробуждать его любопытство.

Однажды, когда ей было около четырех лет, она удрала с верхней площадки, где дети играли в мяч между часовней и Большим залом, прокралась в запретные покои короля. Там всегда были закрыты жалюзи и царила темнота, но ее тянуло туда. Огромные круглые медальоны на потолке придавали комнате таинственность, будто они хранили какой-то секрет. Ей представлялось, что если бы она заглянула в каждый уголок и как следует поискала, то обязательно нашла бы там своего отца. Он, должно быть, прятался, чтобы подшутить над ними. Подумать только, как счастлива была бы мать, если бы она, Мария, смогла вывести его отсюда.

Ее сердечко громко стучало, когда она быстро пересекла огромную комнату для стражи. Она сразу поняла, что там ничего нет. Комната была пуста, и королю спрятаться в ней было бы негде. Следующая комната, для посетителей, тоже была пуста. Но около опочивальни короля было несколько небольших, незаметных для постороннего взгляда комнат. И вероятно, именно там и находился король, если только он вообще прятался.

Эти комнаты были самыми дальними, и там было очень темно. Она никогда прежде не отваживалась пройти туда. Однажды она дошла до двери опочивальни короля и, приоткрыв ее, увидела темный ход в другую комнату, но тут мужество покинуло ее и она повернула назад.

Сегодня она решила войти туда. Она почти желала, чтобы с ней была Фламина, но знала, что ее отец не появится, если с ней будет кто-то еще. Она должна была пойти одна.

Но она знала также, что это только игра, что в действительности там его нет. Это было всего лишь испытанием ее смелости, которое она сама себе устроила. В полном мраке она крадучись шла к опочивальне. Ее глаза привыкли к темноте, и теперь она видела намного лучше. Достигнув двери спальни, она заглянула внутрь.

Там все еще стояла кровать, и даже сохранился полог над ней. Дрожа и почти теряя сознание от страха, она отважилась встать на четвереньки и заглянула под кровать, но там ничего не было, кроме пыли.

И вот теперь она должна это сделать: войти в смежную с опочивальней комнату. В полной темноте слышалось лишь ее собственное дыхание. У нее был соблазн повернуть назад; и все-таки она не поддалась ему. Затаив дыхание, Мария рванулась в заветную комнату.

Там было ужасно темно, у нее появилось ощущение, что она здесь не одна, и это было очень неприятно. Она заставила себя обойти комнату по периметру, ощупывая стены, но на полпути испытала вдруг такой страх, что ей стало дурно. Начали дрожать колени, она

Она оказалась в еще более темном помещении. Вероятно, в комнате было две двери, а возможно, и три. Как она выберется отсюда? Ее охватил ужас, она растерялась. Свернувшись на полу калачиком, она дрожала от сознания своей беспомощности.

И вдруг она услышала шум. Привидение! Привидение ее отца! Он шел на свидание с ней. Внезапно у нее пропало всякое желание видеть его. В конце концов, ей вовсе не хотелось встречаться с привидением.

– В чем дело, Мария? – услышала она спокойный голос. – Ты заблудилась?

– Да, я хочу вернуться обратно на площадку для игр, – ответила она, пытаясь придать голосу достойное звучание. Однако колени ее по-прежнему дрожали.

– Что ты здесь делаешь? – снова раздался голос, не обращая внимания на ее просьбу.

– Я хотела осмотреть это помещение, – важно ответила она. Зачем рассказывать ему о привидении или о возможности его появления.

– А теперь ты заблудилась. – В голосе звучала насмешливая нотка или притворное сочувствие. – Какая жалость. – Наступила пауза. – Ты знаешь, где сейчас находишься?

– Не совсем.

– Я мог бы тебя вывести.

– Кто ты?

Она узнала голос; она была в этом уверена. Говоривший подошел к ней и взял ее за руку.

– Ты что, ведь я – Джеймс, твой брат, – сказал он.

– О, слава богу! Скорее пойдем отсюда!

– Я же сказал тебе, что могу тебя вывести. – В его голосе было что-то недосказанное. – И я сделал бы это с наибольшим удовольствием, но в обмен я хотел бы, чтобы ты для меня кое-что сделала.

– Что именно?

Это было очень странно. Почему он вел себя так необычно?

– Я хотел бы получить вознаграждение – ту самую миниатюру нашего отца, которую ты сейчас носишь.

Сегодня утром она приколола эту брошь на лиф платья как талисман, который мог бы ей вызвать отца. Миниатюра нравилась ей, она считала ее самой дорогой памятью о нем. Ей нравилось изучать его лицо; продолговатый овал, тонкий нос и четко очерченные губы. Втайне она задавалась вопросом, похожа ли она на него и будет ли похожа, став взрослой. Она знала, что у нее нет ничего общего с матерью – ничего, кроме роста.

– Нет, – ответила она. – Выбери что-нибудь другое.

– А больше мне ничего не нужно.

– Я не могу отдать тебе эту миниатюру, она очень дорога мне.

– Тогда я ничем не могу помочь тебе. Сама ищи выход. – Он быстро отдернул руку и побежал к двери. Она слышала, как затихают его шаги, и вот она снова осталась одна в темноте.

– Джеймс! – позвала она. – Джеймс, вернись!

В соседней комнате раздался его смех.

– Джеймс, я приказываю тебе! – завопила она. – Иди сюда сейчас же! Я же королева!

Его смех оборвался, и через мгновение он снова появился около нее.

– Ты можешь приказать мне вернуться, – сказал он сердито, – но не можешь приказать мне вывести тебя отсюда, если я вдруг решу остаться здесь с тобой. Я притворюсь, будто тоже заблудился. Или ты даешь мне миниатюру и я выведу тебя, или мы будем сидеть здесь и считаться заблудившимися до тех пор, пока стража не найдет нас.

Мария раздумывала, губы ее дрожали. Наконец она сказала:

– Хорошо, бери миниатюру. – Она отказалась отстегнуть ее сама; пусть Джеймс уколется.

Он ловко отколол брошь; вероятно, долго присматривался к ней и хорошо знал, как ее отстегнуть в полной темноте, подумала она.

– Готово, – сказал он. – Ты забываешь, что он и мой отец. Я хочу, чтобы у меня было что-нибудь в память о нем, и обещаю, что буду бережно хранить эту вещь, как драгоценное сокровище.

– Прошу тебя, выведи меня отсюда, – промолвила она.

Утрата броши была для нее столь болезненной, что ей хотелось как можно скорее выбраться снова к солнцу; будто солнечный свет мог каким-то мистическим образом вернуть ей эту брошь.

Она пыталась забыть о происшедшем, и через некоторое время ей почти удалось убедить себя, что брошь она просто потеряла в темных комнатах, оставив ее отцу в качестве подарка. Она обрадовалась, когда Джеймс уехал на несколько месяцев к матери в Лохливен. Ко времени его возвращения у нее уже прошла острота воспоминания о миниатюре.

Глава 4

По пустынному, чуть припорошенному снегом полю под резкими порывами ветра небольшая группа всадников продвигалась рысью от Лонгниддри к городку Хэддингтон, где Джордж Уишарт, презрев предостережения местного лорда Патрика Хепберна, графа Босуэлла, повинуясь зову Всевышнего, намеревался вознести молитву Господу нашему.

Всадники все время были начеку и, прокладывая себе путь этим серым январским полднем, всматривались в любое подозрительное движение. Ведь это могли быть друзья – лорды, обещавшие встретить их здесь, а может быть, и враги.

Впереди группы скакал худой, прямо державшийся в седле всадник; его внимательный взгляд был устремлен на дорогу, а руки держали тяжелый двуручный меч. Это был молодой человек лет тридцати, приставленный воспитателем к двум юным сыновьям сэра Хью Дугласа из Лонгниддри и служивший к тому же в округе общественным нотариусом. Его звали Джон Нокс; он уже больше не преклонял колени перед распятием Христа и не просил у Господа ответа на вопрос, почему тот лишил Шотландию своей милости. Ответ был найден и сформулирован словами Джорджа Уишарта: «Это Шотландия покинула Бога, сбитая с пути истинного „сворой папистов“». Нокс отказался от сана священника и принял реформатскую веру. Это было весьма опасное решение.

За стенами замка Стерлинг, где пребывала королева, равно как и за стенами столь же надежного замка Сент-Эндрюс, в котором обитал кардинал Битон, реформисты сновали из дома в дом, тайно принося с собой Библию с ее запрещенными законом духовными идеями. Хоронясь от бдительного ока королевы и кардинала, они обращали в свою веру всех тех, кто, быть может, и не испытывал «голода и жажды познания праведности», но по меньшей мере хотел попытаться найти новые пути к Богу. Это желание витало тогда в воздухе во всем христианском мире, подобно завлекающим песням сирен: приди и испей из этого источника. И люди откликались на зов, ибо их всегда влечет к запретному; некоторые действительно жаждали познать путь истинный, другие делали это из любопытства, а третьи – из побуждений бунтарского духа и отваги. Троянским конем Генриха VIII были вовсе не подкупленные и запуганные шотландские дворяне, которых он послал на север, а реформисты, выполнявшие свою миссию по зову сердца.

Джордж Уишарт, ушедший с головой в познание привнесенной из Европы протестантской теологии, учил и проповедовал столь смело, что кардинал, подобно охотничьей собаке, натасканной на след бобра, буквально

Сторонники Уишарта упрашивали его хотя бы столь открыто не появляться на публике.

– Так что же, неужели я должен прятаться, подобно джентльмену, стыдящемуся своего дела? – отвечал миссионер. – И я осмеливаюсь проповедовать, если другие осмеливаются меня слушать.

И вот теперь, пересекая Лотианскую долину, всадники направлялись к месту встречи со своими сторонниками в Западной Шотландии. Ради этого они покинули безопасное место Файф, большинство жителей которого уже приняли протестантскую веру.

Джон Нокс поднял воротник грубошерстного пальто и пристально оглядел окрестности. Если, не дай бог, вдруг появится какой-нибудь враг, он тотчас же сразит его, и он еще сильнее сжал рукоять своего меча.

«Вообще лица духовного звания не должны носить оружия. Но разве я все еще церковный священнослужитель? Нет, клянусь кровью Христа! Та комедия возведения меня в сан священника, в которой я участвовал по своему неведению, была ничто и даже хуже, чем ничто! Нет, пока меня не позовет сам Господь, я – не священник».

В Хэддингтоне, где была самая большая в округе церковь, Уишарт прочитал две проповеди. Здесь послушать его явились очень немногие, хотя в других местах на его проповедях собирались тысячи горожан.

– Это дело рук графа Босуэлла, – сказал он во время вечерней малой трапезы в доме Джона Кокберна из Ормистона. – Он ведь из этой округи! Должно быть, он велел жителям держаться подальше, – молвил он, тщательно прожевывая кусок ржаного хлеба. Предварительно он благословил хлеб и возблагодарил Господа, после чего вкус хлеба стал совсем иным. – Что он собой представляет, этот Босуэлл? – Он оглядел сидевших за столом: Дугласа из Лонгниддри, Кокберна из Ормистона, землевладельца Бранстейна, Сэндилендса из Колдера. Уишарт был мало знаком с шотландскими хозяевами Лотианских земель.

– Мерзавец, – произнес Кокберн. – Человек, который предает всех. Его слово ничего не значит. И страшно амбициозен. Ради карьеры он готов продать и душу свою, и даже родную мать…

– Он уже продал свою жену, – заметил Бранстейн. – Он только что развелся с ней, прекрасной леди, урожденной Синклер, потому что надеялся втереться с доверие к самой королеве-матери.

– Он надеялся забраться к ней в постель, – грубо добавил Кокберн. – Законным образом, конечно.

– Вы имеете в виду, что он предполагал попытаться жениться на королеве-француженке? – спросил потрясенный Уишарт.

– Да, он еще не отказался от этой затеи.

Джон Нокс раздумывал, стоит ли ему вступить в разговор. Он съел еще несколько кусков баранины в соусе, а потом сказал:

– Моя семья знала Хепбернов на протяжении нескольких поколений. Мы сражались под их знаменами во многих войнах. Это отважные люди и обычно лояльны. А вот Красавец-граф – какая-то аномалия! Но нельзя поэтому чернить всех остальных членов этой семьи. Один из его замков находится всего лишь в нескольких милях отсюда вниз по реке – замок Хэйлс-он-Тайн. Возможно, граф сейчас там.

– Он… предан вере? – спросил Уишарт.

Нокс не удержался от смеха:

– Единственный алтарь, на который он молится, – это его зеркало.

За окнами опустилась тьма, поднялся ветер. Присутствующим все более становилось не по себе, хотя они старались скрыть это. Обычно, будь это другая компания, каждый из них справился бы со своим беспокойством, выпив еще несколько бокалов вина. Теперь же они лишь перемигивались и ждали. Наконец Уишарт встал и сказал:

– Давайте почитаем Священное Писание и помолимся.

Они собрались в другом конце комнаты, у камина, где теплился слабый огонь. Уишарт достал потрепанную книгу.

Он зачитал отрывок из восьмой главы о римлянах, и все погрузились в молитву.

По окончании молитвы Дуглас сообщил Уишарту, что сегодня же вечером возвращается в Лонгниддри.

Уишарт улыбнулся; он знал, что именно там случится и что это даже к лучшему. Он повернулся к Ноксу со словами:

– Тогда тебе придется сопровождать своего господина.

Нокс запротестовал:

– Нет, я должен быть здесь, чтобы охранять вас! Я буду биться, как святой Петр в Гефсимании[2], и прославлюсь тем, что отрежу ухо стражнику преосвященника.

– Отдай мне меч, Джон, – приказал Уишарт.

С большой неохотой, но все же Нокс послушно отдал меч.

– А теперь возвращайся к своей пастве, да благословит тебя Бог. Для жертвоприношения достаточно и одного.

Наступила ночь, все уже спали, и только Уишарт продолжал сидеть в ожидании. С ним остался Кокберн; не мог же он улечься спать и оставить гостя одного – это было бы нарушением закона гостеприимства.

Кокберн приказал принести побольше дров для камина и подогретый эль для проповедника. Уишарт сидел, безмолвно созерцая огонь в камине. Наконец он заговорил.

– Бедная Шотландия, – молвил он. – Ей предстоят тяжелые роды: вызволение реформаторской веры из подполья на свет божий. Только вера может спасти ее.

– Но у них же на протяжении тысячелетий была какая-то вера.

– Совершенно очевидно, что она не в состоянии помочь им. Посмотри на Шотландию! Она вот-вот потеряет свою независимость! Англичане избивают ее снаружи, а внутри ею управляют французы. Королева-мать и ее союзник кардинал повсюду насажали на все посты одних французов. А маленькой королеве всего четыре года, и она пока просто кукла.

Кокберн натянул на плечи одеяло.

– Я не вижу, каким образом реформаторская вера сможет что-то изменить.

– О, она даст людям надежду – веру в то, что они избраны Богом. И как только в человеке возникает это ощущение, он уже больше не раб – ни англичан, ни французов, ни королевы. Тогда шотландцы поднимутся и станут хозяевами своей судьбы.

Раздался громкий стук в дверь. Кокберн вскочил, а Уишарт остался сидеть на месте. Хозяин поплелся открывать дверь и столкнулся лицом к лицу с самим Красавцем-графом Босуэллом.

– А, вот и Уишарт! – воскликнул граф, кивнув ему. – Рад нашей встрече, сэр.

За спиной графа Кокберн мог слышать и видеть большую группу мужчин, а с ними – юношу, еще не совсем взрослого, но уже и не мальчика.

– Вы должны сдаться мне, – сказал граф. – Пошли.

Уишарт поднялся, но не сдвинулся с места.

– У вас нет другого выхода, – сказал граф. – Дом окружен, и в миле отсюда, в замке Элфинстон, с отрядом солдат находится сам кардинал Битон. Но обещаю вам, что сам позабочусь о вашей безопасности и не отдам вас кардиналу.

Он бросил взгляд в сторону, где в этот момент приоткрылась дверь и в комнату вошел юноша.

– Мой сын, Джеймс.

Уишарт посмотрел на него долгим и печальным взглядом, потом взглянул на мальчика, который не спускал с него глаз.

– Для меня большая честь, что вы пришли повидаться со мной, – сказал он и снова взглянул на графа. – Даете ли вы мне слово чести, что не сдадите меня кардиналу?

– Слово чести! – воскликнул граф.

Граф отвез Уишарта в замок Хэйлс и на следующий день сдал его кардиналу Битону.

Кроткий проповедник был допрошен и приговорен к смерти. Его повесили и затем сожгли на глазах у кардинала, наблюдавшего за действом с крепостного вала замка Сент-Эндрюс, восседая на мягких подушках.

Палач по традиции попросил прощения у своей жертвы, Уишарт наклонился и поцеловал его в щеку. Затерявшись среди толпы, Нокс мог видеть легкую улыбку, игравшую на губах неподвижно сидевшего кардинала.

По сигналу элегантно одетого кардинала исполнители казни подожгли вязанки хвороста под осевшим телом Уишарта, привязанного веревками к столбу. Как только хворост затрещал и пламя разгорелось, палачи спрыгнули с эшафота. Нокс видел, как взвившийся столб пламени поглотил тело Уишарта, казалось, будто тело жертвы дергается и извивается в раскаленном мареве. Кожа почернела и начала сползать, как шелуха; глаза вылезли из орбит и сочились. Ноксу казалось, что ореол пламени вокруг охваченных огнем волос и бороды – это нимб святого. Затем порывы ветра разнесли омерзительный едкий запах паленого и зажаренного человеческого мяса.

Нокс заметил, как кардинал поднес к носу кружевной платок. Но он, Нокс, полной грудью вдыхал запах пепла от своего друга, наполняя легкие дымным воздухом, как бы отдавая тем самым ему последние почести и проникаясь его духом. Вот теперь он знал, что Господь позвал его!

Глава 5

Кардинал повернулся на кровати и растянулся на шелковых простынях. Было великолепное майское утро, и по танцующим на потолке спальни отблескам океана он мог угадать настроение моря. Оно было шаловливым и приветливым, совсем как у спавшей рядом его любовницы Марион Огилви. Ее густые черные волосы были подобны облакам забвения. Забвение: именно это она помогла найти ему этой ночью. Но утром, увы, ему пришлось возвратиться в мир людей, и он уже не нуждался в забвении.

Стук в дверь удивил его. Сколько же сейчас времени? Судя по солнцу, подумал он, еще очень рано. А не проспал ли он?

– Минутку, пожалуйста, – сказал он, натягивая шелковый халат.

Марион что-то пробормотала и зашевелилась, открывая глаза. Кардинал поднялся с постели и направился к двери, в которую продолжали стучать.

– Я вас прекрасно слышу, – добавил он. Кто бы это ни стучал, он был груб и невоспитан.

Он открыл дверь и увидел перед собой толпу простолюдинов с кинжалами, вернее – убийц в одежде простолюдинов. Они кинулись вперед. Он попытался захлопнуть дверь, но они снова широко распахнули ее и ворвались в комнату. Марион завизжала, когда один из них схватил кардинала за шею, а другой занес над ним нож.

– Раскайся в своей прежней грешной жизни, – прошипел человек с кинжалом. – Бог послал нас наказать тебя! Клянусь, что не ненависть к твой мерзкой персоне, не желание овладеть твоими богатствами, не страх преследования побуждают меня убить тебя. Я поступаю так только потому, что ты – заклятый враг Иисуса Христа и его Истинного Учения.

– Я – священнослужитель! – воскликнул кардинал. – Я – священнослужитель! Ты не можешь убить слугу Господня!

Кинжалы вонзились в его мягкое, белое тело, ничем не защищенное, кроме одеяния из легкого шелка.

– Раскайся в убийстве Уишарта, – были последние услышанные им слова.

Солнце было еще не полпути к полуденному зениту, когда собравшиеся у замка Сент-Эндрюс увидели жуткое зрелище: на том же самом месте, откуда два месяца назад кардинал наблюдал сожжение Уишарта, висел подвешенный за руку и за ногу сам кардинал с засунутым в рот членом.

Под майским солнцем Мария и две другие Марии – Ливингстон и Флеминг – ждали, когда конюхи выведут их пони. Сегодня им предстояло объехать на своих маленьких лошадках раскинувшийся внизу, у стен замка Стерлинг, парк Кингс-Нот. Засаженный декоративными кустами, розами и фруктовыми деревьями, он поднимался террасами, подобно рукотворной горе. У основания горы пролегала великолепная тропа для верховой езды, и королевские садовники, пока еще не начавшие обрезать кусты и деревья и удобрять почву, не возражали против верховой прогулки детей.

Мария решила устроить состязание. Она любила быструю езду. Прильнув к миниатюрной шотландской лошадке, она представляла себе, что летит, будто птица, только ей очень редко предоставлялась возможность мчаться так быстро, как ей хотелось бы, особенно на ее любимом пони Джуно. Иногда ей разрешали выехать за стены замка. Это случалось, когда мать и кардинал брали ее с собой на соколиную охоту с ее собственной птицей по имени Раффлс. Она всегда любила эти прогулки по лесистой местности.

Ожидая под теплыми лучами солнца выезда, она объявила Марии Ливингстон о предстоящем состязании. Ласти, тряхнув волосами, выразила огромную радость и сказала, что не собирается проигрывать. Но это должно быть настоящее, подчеркнула она, а не притворное соревнование.

Привели пони, и три девочки кинулись седлать своих любимцев. Это были совсем небольшие жавшиеся друг к другу животные, высотой не более ярда, с грубой густой шерстью и небольшими широкими мордами. Их отловили на северный островах и доставили сюда морем. Их приручением долго и любовно занимались конюхи. Теперь пони были ласковыми и слушались своих юных наездниц, совсем забыв о том, что когда-то были дикими.

Мария первой вскочила в седло и поскакала, но Ласти от нее почти не отставала.

– Быстрее, быстрее, – шептала Мария на ухо Джуно, прильнув к шее лошади, которая перешла с рыси на легкий галоп.

Небо было ярко-голубым и почти безоблачным. Воздух пронизывал острый, чистый аромат весны, разносимый ветром с просторов севера. Это был смешанный аромат талого снега, прогревающейся земли и тонкого запаха тысячи дикорастущих цветов, только-только начинавших распускаться на травяных коврах в узких долинах.

– А ну, дай дорогу! – крикнула Ласти, обходя Марию на своем черном Синдерсе.

– Быстрее! – приказала Мария Джуно, который был быстроходнее Синдерса, но не так охотно слушался команды. Однако сейчас пони послушался; и Мария стала нагонять Ласти.

Неожиданно в той стороне, где не было никаких охотников, послышался звук рога. От замка к ним на большой скорости скакал конюх.

– Стойте! – крикнул он и снова затрубил в рог. – По приказу ее высочества королевы-матери вы должны вернуться во дворец! – объявил он девочкам.

Мария рассердилась, а

Три девочки устало тащились по этим казавшимся бесконечными ступеням, чтобы добраться до ворот замка.

Королева-мать взволнованно ходила в ожидании, едва сдерживая дрожание рук.

«Только бы не показать им моего страха, – говорила она себе. – Если они здесь в безопасности, незачем их тревожить. Кажется, они идут? О, благодаренье Господу», – вздохнула она с облегчением, увидев девочек, входящих в ворота.

– Мое сокровище, моя радость! – Она кинулась к Марии и с рыданиями обняла ее, обливая слезами волосы девочки.

Мария, стиснутая в крепких объятиях, едва могла дышать. Мать не отпускала ее, и слова ее были загадочны для маленькой девочки: «Они ни перед чем не остановятся… они хуже, чем звери… против Бога и церкви… злые люди…»

Леди Флеминг, мать Фламины и гувернантка детей, подошла успокоить королеву и забрать девочку.

– Я сейчас открыла один сундук, там есть платья времен Якова IV, – сказала она. – И головные уборы с золотым шитьем. Все это находится в маленькой комнате около спальни королевы. Примерьте их и посмотрите, кто из вас больше всего похож на свою бабушку.

Она весело махнула рукой, и девочки стремглав умчались.

– Ну вот, – обратилась она к королеве-матери, взяв ее за руку, – теперь мы по крайней мере знаем, что они в безопасности.

Мария де Гиз вся дрожала, несмотря на тепло солнечных лучей, содрогаясь от страха:

– Бедная малютка Битон; они убили кардинала, ее родственника! Боже, как же я теперь скажу ей об этом? Но если не я, то ведь скажут другие. О, Дженет, – обернулась она к леди Флеминг, – они убили его и повесили, как скотину; я боюсь! – Слова застревали у нее в горле. – Теперь очередь за нами.

– Нет, нет! – воскликнула Флеминг. – Этого не будет, они не смогут. Стерлинг – самая надежная крепость в Шотландии; именно поэтому вы ее и выбрали.

– Но ведь считалось, что Сент-Эндрюс тоже надежна. Кардинал укреплял ее день и ночь, там трудились строители. И все же… все же они проникли в замок, – содрогнулась она.

Леди Флеминг гордо подняла голову.

– Да, но он создавал эти укрепления против англичан. Он и не думал прятаться от соотечественников. А они вошли под видом рабочих. Кто они?

– Протестанты – радикальные еретики, мстящие за сожжение их лидера – Джорджа Уишарта.

– А, понятно. – Флеминг сделала жест рукой.

– Я напугана, Дженет, я очень боюсь. Кто бы мог подумать, что они способны на такую месть?

– Тогда просите помощи извне. Обратитесь к своим могучим родственникам во Франции. Ваш брат, герцог Франсуа, – замечательный воин и сможет убедить короля послать корабли и оружие.

Мария нервно улыбнулась:

– Увы, это не так. Король Франции очень болен; единственно, чем он сейчас озабочен, – это выбраться из болезни. До него сейчас не достучаться.

Стоя у крепостного вала, они смотрели на расстилавшуюся внизу долину. Их взору предстала манящая холмистая даль, убегавшая в гористый северо-восточный край, откуда все лето в долину прилетал прохладный бриз. Река струилась в своем ложе, подобно серебряной цепочке, уложенной в шкатулке на бархатной подушечке. Нигде никакого передвижения войск, все спокойно, но ведь эти фанатики и не приходят под видом войска.

Стоя под ветром на крепостном валу, Мария вдруг отчетливо осознала, насколько она одинока. Ее союзника и советчика больше нет. Кто теперь будет направлять ее в политике; кто будет защищать ее? Она старалась отогнать от себя представшее перед ее мысленным взором тело кардинала, повешенного на собственных простынях и раскачивавшегося на крепостном валу. Или жуткую картину того, во что, как говорят, они превратили его теперь, засолив, как говядину, в бочке и бросив ее в подвал.

Они отпустили Марион Огилви после того, как заставили ее сначала присутствовать при зверской расправе и казни кардинала. Ею они не занимались: для этого они были слишком святы, эти лэрды[3]– реформаторы из Файфа, прибывшие рано утром в замок на телеге под видом рабочих.

– Кто эти лэрды? – громко спросила Дженет.

– Говорят, что самих убийц было человек шестнадцать, – ответила Мария, которая расспросила гонца подробнее, чем это сделала потрясенная гувернантка, – но остальные тоже готовы присоединиться к ним. Они собираются завладеть этим замком.

– Завладеть? Зачем?

– Они называют себя кастильцами и послами в Англию за помощью.

– А… Теперь понятно. Все это часть агрессии Англии против Шотландии, которая никогда не прекращается. Англия полна решимости проглотить нас! С того самого момента, когда шотландцы отвергли брачный контракт, англичане пытаются вновь принудить нас к этому с помощью военной силы, – заключила леди Флеминг.

Болью отозвалась в сознании Марии мысль о том, что англичане теперь никогда не остановятся. А у Шотландии, если они именно так настроены, совсем нет сил, и она не сможет долго сопротивляться.

Этой ночью, когда Мария готовилась ко сну, – она знала, что не сможет уснуть, – она разрешила горничной расчесать свои длинные волосы. Ритмичные движения щетки от затылка по всей длине волос действовали успокаивающе и вызывали приятное пощипывание кожи. Огонь в камине и свечи отбрасывали на стену длинные прыгающие тени, которые скрывали очаровательные красочные изображения богов и богинь, рыцарей и дам на гобеленах, вывезенных из такой спокойной и безопасной страны, как Фландрия.

Все точно так же тьма и тени в Шотландии, думала она, уничтожают все, что служит опорой; ее мысли текли все более легко и свободно под мерные, ласкающие движения щетки. Эта страна на краю земли, где люди превращаются во что-то иное. Вся Шотландия подобна этому замку Стерлинг – древний и обагренный кровью, лишь кое-где украшенный статуями, декором или такими достопримечательностями, как белые павлины, разгуливающие у дворца, вокруг бассейнов с рыбами. Сами по себе они ничего не значат и просто отвлекают взор от тонущих в туманной дали гор или от крадущихся в долине Форт врагов.

Добрая половина знати, продолжала размышлять Мария, похоже, увлекается колдовством. Говорят, что мать лорда Джеймса леди Дуглас – ведьма, которая использовала свои чары, чтобы привязать к себе короля. А назначенный парламентом один из личных охранников Марии – Патрик, третий лорд Рутвен, как утверждают, сам – колдун. Похоже, здесь и собрались все темные силы.

– Ну хватит, Мег, – обратилась Мария к горничной; щетка стала ее раздражать. – Теперь я буду отдыхать.

– Как пожелаете, мадам.

Мег принесла кружевной

Мария повернулась и устроилась поудобнее. Теперь она немного согрелась и сбросила тяжелое покрывало.

Говорили, что Франциск был болезненным ребенком, но, подрастая, он стал набирать силы. «Быть может, высшая точка затмения пришлась на самый момент его рождения и этим все ограничилось, – подумала она. – Возможно, он будет жить, и это будет велением судьбы для моей Марии… О, если бы только кардинал мог мне помочь! О, Дэвид!»

Никто не мог слышать ее, и она горько плакала о своем единственном друге и единственном советчике.

Глава 6

Не прошло и полгода, как скончался Генрих VIII; английский трон был унаследован девятилетним Эдуардом, а вернее сказать, герцогом Сомерсетом, дядей мальчика и его опекуном. Смерть Генриха VIII нисколько не ослабила «крутого сватовства», как шотландцы саркастически окрестили ожесточенные попытки англичан принудить Шотландию с помощью военной силы – убийств, поджогов и мародерства по всей стране – согласиться на брак маленькой Марии с Эдуардом, новым королем Англии.

Как только зима повернула к весне, вслед за Генрихом VIII сошел в могилу и французский король Франциск I. Теперь Францией правил его сын Генрих II, слабый, бездарный и еще больше, чем старый Франциск I, желавший ублажить могущественную семью Гиз; а ублажать Гизов безусловно означало защищать шотландцев от англичан.

Бунтовщики и убийцы кардинала Битона удерживали крепость Сент-Эндрюс несколько месяцев, тщетно надеясь на помощь англичан. За прочными стенами замка, где в темнице подземелья хранилось засоленное в бочке тело кардинала, убийцы то впадали в воинственный раж, то предавались покаянию. Некоторые отцы, стосковавшись по развлечениям и компании, приказали наставнику их детей привести мальчиков в замок. Наставник Джон Нокс подчинился приказу и на Пасху прибыл в замок.

После некоторых колебаний он все-таки облачился в мантию священника и начал читать проповеди, совершать богослужения и вести полемику со своей «конгрегацией», конгрегацией в изгнании.

Тридцатитрехлетний школьный учитель, предавшись церковному красноречию подобно Иоанну Крестителю, громовым голосом провозглашал великое наказание для тех, кто не откажется от этой синагоги сатаны, вавилонской блудницы, Римской церкви с ее папой, носителем греха. Он доводил слушавших его до безумия религиозного экстаза.

Французы направили к замку военный отряд, и к концу июля 1547 года Сент-Эндрюс вынужден был сдаться.

Нокс, захваченный врагами, был отправлен на галеры французского флота, где в качестве гребца-каторжанина он присоединился к таким же непокорным заключенным.

Англичане, ошеломленные акцией французов и вторжением в Шотландию, перешли к решительным действиям. Поход в Шотландию возглавил сам регент Англии, двинувшийся через Нортумберленд со стороны побережья у Бервика.

Его армия насчитывала около восемнадцати тысяч человек, треть которых составляла кавалерия. Пехотинцы были вооружены мушкетами; имелась и артиллерия, а также сорок фургонов с военными запасами; совсем близко к берегу стояла мощная английская флотилия.

Шотландцы отовсюду стекались для защиты своей страны, и граф Арран располагал армией, вдвое превосходившей силы врага, – около тридцати шести тысяч лучников из северной и северо-западной нагорной части Шотландии. У них не было ни ружей, ни артиллерии, ни лошадей; вооружены они были лишь пиками и шли под белым знаменем с надписью на латыни: «Святая Церковь просит защиты у Христа».

Готовясь к сражению, граф Арран окопался в местечке Пинки-Клаф близ города Масселборо, милях в шести восточнее Эдинбурга. Он выстроил на небольшой возвышенной площадке в боевую линию четыре дивизиона; их сверкающие копья выглядели как четыре поля спелого ячменя. По описанию одного англичанина, свидетеля событий, ряды солдат были такими же тесными, как иголки у ежа. Ясно выделялись державшиеся вместе священнослужители в своих черных сутанах; их тонзуры[4]воспринимались издали противником как шлемы.

Обе стороны знали, за что сражаются. Сам Сомерсет вышел вперед и предложил увести свои войска, если шотландцы согласятся разрешить Марии, когда наступит ее брачный возраст, самой выбрать мужа, а не решать за нее.

В ответ шотландцы бросились на врага, безрассудно покинув свою выгодную позицию. Английские корабли открыли по ним огонь и разметали лучников; их приканчивала налетевшая кавалерия, нанося смертельные удары по шее и рубя головы. Большинство погибших было ранено в голову, так как ниже всадники просто не могли достать мечом. Убито было десять тысяч шотландцев, и мертвые тела лежали так плотно, что на расстоянии казалось, будто на зеленом лугу пасется скот. Белое знамя с лозунгом было извлечено из-под груды тел священнослужителей, и вымазанный в грязи трофей был отправлен на юг, чтобы преподнести его королю Эдуарду VI в знак его победы.

Теперь даже толстые стены замка Стерлинг не могли защитить его обитателей от ужасов, царивших снаружи. Среди мертвых, лежащих повсюду в скользких кучах гниющих тел, был и лорд Флеминг – отец Марии Флеминг и муж леди Дженет Флеминг.

Эту весть в Стерлинг принес запыхавшийся гонец, и стоявшая во дворе у стены мужественная леди Флеминг тяжело опустилась на землю. Над ее головой безмятежно взирали на мир статуи богов – Меркурия, Юпитера, Сатурна. Французские скульпторы воздвигли их здесь, будто на этой земле могут привиться порядок и красота, подумала Мария, видя, как ее спутница и подруга пытается справиться с потрясением. Эти скульптуры поставили здесь по приказу ее мужа, умершего загадочной смертью и тоже преждевременно.

– Мужайся! – только и смогла тихо проговорить Мария. – Мужайся!

Леди Флеминг поднялась, держась рукой за стену.

– Я должна сказать дочери, я должна ей сказать, – повторяла она и, спотыкаясь, побрела в детскую.

В ту ночь Мария Флеминг горько плакала в спальне, которую она делила со своими тезками. Они пытались утешить ее,

– Мой отец умер после битвы у Солуэй-Мосс, – сказала Мария.

– А дедушка был убит на поле боя во Флоддене, – всхлипывала Флеминг.

– Вся моя семья теперь погибла в битвах против англичан.

– Мой дедушка тоже умер во Флоддене, – добавила своим тихим, печальным голосом Мария Сетон.

– И мой тоже, – сказала Мария Ливингстон, жизнерадостной душе которой была ненавистна сама мысль об убийствах и крови.

– Мы все – сестры по несчастью, – заметила Мария, никогда прежде над этим не задумывавшаяся. Она знала о смерти своего деда и отца, но не знала о последовавшем позже осквернении их могил и тел. До сих пор ее жизнь была немного беспорядочной, но счастливой. В ее натуре жило стремление видеть во всем светлую, а не темную сторону бытия и бежать от теней, которые, казалось, так неотступно ее преследовали. Но печаль ее подруг – это было нечто иное, и здесь не могло быть и речи, чтобы уйти от этого.

Через несколько дней, в самую темную ночь, Мария проснулась от того, что в ее комнате тихо зажгли свечу. Ее личная служанка Джин Синклер, совсем одетая, двигалась по комнате. Мария видела, как она собирает вещи и, поднимая свечу, заглядывает в темные углы. Что она там ищет?

Джин подошла к ней, подсела на кровать и осторожно дотронулась до Марии.

– Ваше высочество, вам следует одеться, тепло одеться. Вы должны тайком уехать отсюда.

Мария приподнялась. Да ведь это просто мечта! Она знала, что не должна расспрашивать, куда поедет, раз это был секрет.

– Мы отправляемся одни? – прошептала она, вылезая из постели.

Миссис Синклер уже согревала перед камином одежду девочки.

– С вами отправляются мать, все четыре Марии и школьный учитель Скотт, а также стража, лорды Эрскин и Ливингстон. И больше никого.

– Мы удираем? – Мария начала натягивать на себя одежду из толстой шерсти, которую обычно надевала для верховой езды или игр на льду.

– Да, и чтобы никто никогда не смог нас найти!

– Мы там останемся навсегда и никогда больше сюда не вернемся?

– Все может быть.

– И мы никогда снова не увидим этот замок?

– Возможно.

Собираясь в путь, Мария заметалась по комнате, сердце ее сильно стучало.

Во дворе группу путников уже ждали люди с факелами. На них были плащи с капюшоном и прочная грубая обувь. В руках они держали лишь небольшие походные мешки. Взрослые разговаривали очень тихо, чтобы их не слышали жавшиеся друг к другу дети. Предстоящая полуночная прогулка вызвала у Фламины и Ласти радостное возбуждение, Сетон покорилась судьбе, а Битон сохраняла спокойствие и безмятежность. Мария же ощущала, как душа ее в предчувствии приключения обретает крылья. И хотя оно таило в себе опасность, она чувствовала себя заново рожденной.

Спускаясь по длинной лестнице вниз, в темноту, путники не рискнули зажечь факелы, ибо, как стало известно вечером, англичане находились всего в шести милях от замка. Внизу у лестницы их ожидали лошади, и девочек посадили в седла за спинами взрослых седоков, но ни один шотландский пони не мог бы бежать так быстро, как это требовалось от них сегодня ночью.

Итак, кавалькада во главе с главным конюхом тронулась в путь, растворившись в темноте безлунной ночи.

Было холодно, землю окутывал туман, и разрезавшие пелену тумана всадники оставляли за собой его белые клочья и завихрения. Мария плотно прижалась к спине лорда Джона Эрскина; Мария Ливингстон скакала в седле со своим отцом, Александром. Среди ночи Мария слышала в лесной чащобе звуки животных; то были дикие олени и другие копытные. Она улавливала шум хлопающих крыльев потревоженных водоплавающих птиц. В подлеске возились ласки и горностаи. А один раз даже мурашки побежали у нее по спине, когда она услышала в темноте вой волчьей стаи. Все это казалось сном: и темнота, и тряска в седле, и незнакомые запахи и звуки, и это ощущение не покидало ее даже тогда, когда они вышли на берег озера, где их встретил лодочник. Светлеющее небо окрашивалось в молочный цвет, в висевшем над озером тумане, словно часовые, выстроились желтые камыши. Лодки уносили их на зеленый остров с белыми строениями, ярко выделявшимися в перламутровом свете утренней зари. Мария ступила на ковер мягкой, как губка, зеленой травы. Ее встречал высокий человек в сутане с капюшоном.

– Добро пожаловать, дитя мое, – сказал он, опускаясь на одно колено. – Добро пожаловать в Инчмахом.

Его верхняя одежда была черной, а капюшон был надвинут так низко, что Мария не могла рассмотреть его лицо. Но голос, успокаивающий и мягкий, казался таким же сновидением, нереальным, как и все остальное в эту магическую ночь и в этот ранний час. Вздохнув, она в изнеможении упала на руки настоятеля монастыря, убаюканная мирной тишиной.

Она проспала три четверти дня, и, когда проснулась, был уже вечер. Длинные, медового цвета лучи пробивались сквозь окна в большой, очень просто убранной комнате. Отштукатуренные и без всяких украшений стены. Каменный пол. Кровать, на которой она лежала, была жесткой, а простыни из грубой ткани. Здесь стоял легкий, сладкий аромат жасмина.

До нее откуда-то доносились звуки пения. Мария поднялась – она спала в одежде – и медленно подошла к окну. Она увидела деревья, ярко-зеленую траву, водную гладь озера и совсем рядом – маленькую церковь. Звуки пения неслись оттуда. Казалось, что это звуки пения какого-то далекого хора, льющиеся с небес. Она склонилась над подоконником, мягкий ветерок коснулся ее волос. Так она лежала в полудреме, наслаждаясь солнцем и красотой парящих в воздухе голосов. Никогда прежде она не испытывала такого умиротворения.

Именно в этой позе и застал ее настоятель, вернувшись в свою комнату после церковной службы. Девочка спала на подоконнике с улыбкой на очаровательном овальном личике.

Как птичка в клетке, подумал он. Вот уж никогда не думал увидеть свою королеву здесь, в монастыре. Она – прелестное создание, о котором все слышали, но никто никогда не видел: они всегда прятали ее в Стерлинге.

Приор, брат Томас, наложил на себя епитимью, ибо «возрадовался злу», что было осуждено в Послании коринфянам: «Не ищи ее милости, не помышляй о зле, не возрадуйся несправедливости». Брат Томас не то чтобы действительно радовался смерти Роберта Эрскина, мирянина, получившего в подарок от короля место настоятеля монастыря Инчмэхом, однако по меньшей мере был рад, что хотя бы на время вновь получил контроль над своим монастырем. Пинки-Клаф призвал юного Роберта. Его отец, страж юной королевы, прибывший с царственными особами, несомненно, назначит на

Он тихонько коснулся плеча девочки, и она открыла свои глаза нежно-янтарного цвета с золотыми искорками.

– Добрый вечер, ваше величество, – обратился он к Марии.

Она непроизвольно потянулась.

– Я заснула, слушая самую чудесную музыку. Это было похоже на пение ангелов.

– Пели живущие здесь монахи. Видите, вон они гуляют в монастырском дворике? – спросил он, показывая на ярко-зеленую лужайку, со всех сторон окруженную изящной аркадой.

Там действительно двигались в пересекающихся друг с другом направлениях фигуры, одетые в черное и белое. Повсюду были только три цвета – черный, белый и зеленый, создававшие изысканное сочетание движения и неподвижности. Даже камни монастырских стен были в тех же тонах: черные, белые и серые с оттенком зеленого мха.

– Они молятся Богу, – объяснил брат Томас. – Мы все собираемся в этой церкви на молебен восемь раз в день.

– Восемь раз! – воскликнула Мария.

– Да, да. Первый раз – в полночь. Это наше бдение.

– Зачем?

– Что зачем?

– Зачем вы поднимаетесь молиться в полночь?

– Затем, что мы чувствуем себя ближе к Богу, когда все спят, а мы ожидаем рассвета.

Мария зевнула.

– Вы, должно быть, очень любите Бога, во всяком случае, больше, чем сон.

– Не всегда, но существует послушание, которое есть высшая форма любви. Просто такая форма любви иногда не столь приятна, как ее другие проявления.

Как, например, мистический союз или даже страдания, подумал он, почувствовав под грубой шерстяной одеждой рубцы от «дисциплинарных» побоев.

Послушание – невеселый, скучный вид любви, не то что чувство возлюбленных. Но Господь, видимо, предпочитает именно такой вид любви, как послушание, и это – не единственная из его странностей.

– Вы пропустите вашу главную трапезу, – обратился он к Марии. – Вы, должно быть, очень голодны. Я могу распорядиться, чтобы еду принесли прямо сюда – хлеб, суп, яйца…

– Не могу ли я есть вместе с монахами?

– Да, только не сейчас, я боюсь, что последняя трапеза была весьма скудная. Разве что положить на один зубок.

– Я хотела бы есть за одном столом с монахами.

В ее возрасте такие вещи – своего рода игра, новинка, подумал он. Монахи, «постный ужин» – все это становится одновременно и естественным явлением, и жертвой лишь с годами.

– Как вам будет угодно, – сказал он.

В тот вечер Мария заняла свое место за длинным столом в трапезной рядом с матерью и четырьмя Мариями. Она внимательно наблюдала, как монахи отламывают хлеб и едят суп, делая медленные и ритмичные движения. По сравнению с ними движения гостей, когда они подносили пищу ко рту или пили из деревянных кружек, казались резкими и неловкими.

Мария испытывала смущение за своих спутников и очень хотела есть так же, как монахи. Она посматривала на мать, которая с аппетитом жевала кусок хлеба. О чем она думала? Мария пыталась поймать ее взгляд, но королева-мать была целиком погружена в свои мысли.

«Здесь, на острове, мы в безопасности, – думала Мария де Гиз. – В этом месте англичане нас никогда не найдут. но теперь я знаю, что Шотландия в одиночку не сможет выстоять: битва в Пинки-Клаф доказала это. С Шотландией, как с действительно независимой борющейся силой, покончено. Мы должны отдаться на милость Франции».

Мысль о таком унизительном пресмыкании была очень горька. Но если она хотела сохранить Шотландию для дочери…

Она посмотрела на Марию, сидящую рядом с подругами. Девочка пристально наблюдала за монахами, едва касаясь еды. Глазами она следила за каждым их движением: как они отламывают хлеб и опускают головы над тарелками с супом.

«Для нее все это – приключение, – подумала мать. – Ночной галоп, прибытие на остров, необходимость скрываться здесь у монахов… но для меня это не игра, это крайне серьезно. Мое сегодняшнее решение определит, есть ли у моей дочери будущее, как королевы Шотландии, и есть ли будущее у самой Шотландии.

Но я решила, мы сами отдадимся Франции. Жаль, что здесь нет кардинала, он мог бы поймать меня на слове —„мы“ и „сами“. Неужели я наконец становлюсь шотландкой? Он нашел бы это любопытным. Но если я должна выбирать нашего господина между Англией и Францией, я выберу Францию, мою родину, католическую страну, близкую мне по духу во всем, что важно и значимо. Моя дочь наполовину француженка… Все будет хорошо».

Она взяла свой серебряный кубок и выпила до дна французское вино. Да, похоже, все хорошее имеет французское происхождение.

Франция… Она предалась воспоминаниям, и на ее лице появилось мечтательное выражение. Очаровательные осенние дни в семейном имении в Жуанвиле; на ветвях деревьев еще держатся пожелтевшие листья, пронизанные косыми лучами низко стоящего солнца: приятное шуршание опавших листьев, когда она наступала на них; свежий яблочный сидр, приготовленный из фруктов их сада; ранние утренние туманы, поднимающиеся в лесу во время охоты на дикого кабана…

Она считала свое решение правильным со всех точек зрения. Как странно: когда принимается абсолютно правильное решение, оно приходит так легко и беспрепятственно, преодолевая все преграды сознания; когда же решение бывало неправильным, оно пробивало себе дорогу с таким трудом, через такие тернии и преграды, что страшно изводило и раздражало.

Королева-мать внезапно почувствовала, как она отчаянно устала. «Теперь все уже позади, – думала она. – Позади. Я это сделала, я приняла решение. Осталось только известить об этом Францию. Но это уже не составит труда. Теперь я могу отдохнуть, я заслужила это».

Мать и дочь расположились в комнате настоятеля на верхнем этаже западного крыла монастыря. Брат Томас достал для королевских особ великолепные спальные принадлежности, а полы застелили коврами. Устав Ордена августинцев относительно менее строгий, и потому здесь держали такие вещи для почетных визитеров.

Глубокой ночью Мария внезапно проснулась, что было весьма необычным. Она тихо лежала, окостенев от напряжения, сдерживая дыхание, и ей казалось, что мать тоже затаила дыхание и что вся комната – это каменное, но наделенное разумом и чувствами создание, которое хоть и безмолвствует, но не спит. Она слышала, как на острове шелестели и вздыхали на ветру листья на деревьях, но в этом шелесте и вздохах не было ощущения одиночества, а скорее возникало чувство утешительного общения.

Потом она услышала какое-то шевеление, легкие шорохи, приглушенные шаги и

За окнами царила непроглядная тьма. Мария сползла с постели и подошла к окну. Луны не было, но ярко светили звезды. На фоне темной сверкающей поверхности озера было хорошо видно, как трепещет и шевелится листва гигантских деревьев: в окнах церкви мерцал слабый свет.

Монахи собирались для ночной молитвы. Мария горячо, всем сердцем желала присоединиться к ним и вдруг поняла. что именно поэтому она пробудилась. Ощупью она нашла туфли и шерстяную мантию. Очень осторожно и медленно продвигаясь к двери и стараясь не споткнуться, она ухитрилась обойти кровать матери, не разбудив ее. Она осторожно подняла деревянную щеколду и без скрипа открыла дверь: монахи содержали хозяйство в отличном порядке, считая эту обязанность частью служения Богу.

На лестнице, ведущей вниз, было холодно, и Мария плотно укуталась в мантию. Она спустилась по ступеням и побежала по мокрой траве к боковому входу в церковь. Здесь на двери запор также работал отлично, и она смогла беззвучно проникнуть в церковь, прокрасться в нишу бокового алтаря и спрятаться в его тени. Монахи уже собрались; должно быть, они ее не заметили. Они уселись на каменные лавки по обе стороны сверкающего алтаря, по бокам которого горели две высоких свечи. Их головы в капюшонах были склонены, а бормотание слов молитвы звучало как жужжание пчел вокруг улья.

Аве Мария,

Благодарение

Господину, хранящему тебя:

Благословенна ты средь жен…

Она не смела пошевелиться, стоя сгорбившись в холодной и покрытой сыростью каменной нише. Казалось, время остановилось. Затем постепенно она смогла разглядеть в восточном приделе, за высоким алтарем пять выделявшихся на фоне ночи высоких окон. Сначала они были едва различимы – мутные опаловые пятна во тьме; но постепенно каждый цвет и оттенок начал проясняться и становиться все отчетливее, пока наконец похожие на узкие, длинные панно из драгоценных камней цвета красного граната, желтых ноготков, синего сапфира, фиалок и зеленоватой морской волны, создающих изысканные картины, не засияли в лучах зари.

Монахи зашевелились, и послышалось позвякивание металла: это кадило наполняли ладаном. Густой, ароматный дым заклубился мягкими облаками вокруг алтаря, и послышалось пение: началась заутреня.

Тебя, Бога, славим…

Глубокие, размеренные звуки песнопения устремились ввысь вместе с клубящимся ладаном. Солнце послало свой первый луч, словно пронзив оконное стекло пурпурным копьем. В нише близ высокого алтаря засияла Дева Мария, как только ее гипсового лика коснулись первые лучи света.

Мария чуть не упала в обморок от холода, возбуждения, красоты всего этого и от самовольности присутствия.

Она бывала на мессе в Стерлинге, в королевской часовне, но это происходило днем и казалось каким-то бесцветным; здесь же во всем ощущалась особая магия, словно перед ней приоткрывались врата в иной мир, который ошеломил ее и притягивал с такой силой, что она могла бы сразу раствориться в нем.

Пламенные краски, таинственный запах, глубокие, манящие, неземные голоса и сияющее лицо Девы потрясли ее взволнованную душу. Чувствуя себя во власти экстаза, Мария прижалась к стене и, закрыв глаза, отдалась этому ощущению. Так вот он, Бог, подумала она, и, беззвучно сползая по стене, отдала себя ему.

Позднее монахи обнаружили ее, распластавшуюся на полу нефа. Мария спала так глубоко, что они напугались, не лишилась ли она сознания, но, когда ее подняли, она открыла глаза и блаженно улыбнулась.

– Наступило время для следующего песнопения? – спросила она, и монахи облегченно вздохнули.

– Королева Шотландии, возможно, станет монахиней, ваше высочество, – заявили они королеве, возвращая дочь. – Подобно благословенной королеве, святой Маргарите, у нее, видимо, призвание к этому.

– У нее другое предназначение, – ответила королева-мать. Ее ночной сон подтвердил решение, принятое прошлой ночью. – Она должна выйти замуж и жить в этом мире.

– Нельзя игнорировать призыв Бога, – заметил брат Томас нарочито бодрым тоном. – Бог – ревнивый любовник, и Он с легкостью не примет отказа. Ведь если он избрал для себя кого-то, то уже никогда не смирится с отказом.

– Может быть, в конце жизни, когда ее земной долг будет исполнен, – ответила Мария де Гиз. Она находила этот разговор неприятным и бесцельным.

– Бог желает не остатков нашей жизни, а ее плодов, – настаивал брат Томас. – Однако, – продолжал он с вызывающим раздражение самодовольством, – известно, что Он может обратить нашу жизнь в жертвенность высшего порядка.

Глава 7

В трюмах французской галеры стояла удушающая жара и вонь давно не мытых человеческих тел. Гребцы часами сидели на веслах, но теперь, когда стало смеркаться, они знали, что их пытка скоро закончится, хотя и не надолго. Сегодня выпороли плетью только десятерых или дюжину из них, так как все работали напряженно, да и надсмотрщик был достаточно добросердечным для человека в этой роли.

– Впереди по курсу береговая линия близ Дамбартона, – объявил хозяин. – Завтра мы уже будем в гавани. Отдохнем несколько дней, а затем обратно во Францию.

– Здесь мы и возьмем на борт королеву? – тихо спросил высокий, мускулистый гребец. На его плечах были еще заметны следы заживающих рубцов от недавней порки.

– Да, и всех ее сопровождающих, – ответил хозяин. – В общей сложности пятьдесят – шестьдесят юных персон и их наставников.

– Ба! – воскликнул гребец. – Вот, значит, какие дела! Маленькая королева должна отправиться во Францию и до конца жизни пить сию чашу в наказание этой стране и на собственную погибель.

– А тебе-то что, Нокс? – спросил другой гребец. – Для нас это отдых, а нам только это надо. Я думал, что тебя это обрадует. Какая нам разница, кто там на палубе? Мы их все равно не видим.

– Мы можем их чувствовать, – произнес Нокс. – Их присутствие отравляет воздух.

– Эй, парень! Как ты можешь говорить так о королеве!

– Королева еще ребенок и наполовину француженка, а теперь и вовсе ей вобьют в голову нездоровые и вредные мысли. Нет, она – не моя королева!

Он вытянул свои искривленные руки. Уже год, как он был схвачен французами при нападении на Сент-Эндрюс; с тех пор он – гребец на галере. Был и руанский корабль, и довольно приятная урочная работа на реке Луаре, хотя ему никогда не позволяли подняться на палубу и полюбоваться сказочными замками. А последние несколько месяцев он служил на флоте, насчитывающем более сотни кораблей, которые французский король направил для решения двойной задачи: высадить войско на восточном берегу Шотландии, близ Лейта, сформировать там гарнизоны и разгромить англичан, а затем, обогнув северную оконечность Шотландии – какое

Джон Нокс чуть не расплакался, когда еще раньше увидел через малюсенькие бортовые отверстия свою родную землю. А увидев проплывавшие мимо шпили замка Сент-Эндрюс, он испытал настоящие танталовы муки.

– Когда-нибудь я снова буду там читать проповеди, – заявил он торжественно.

– Конечно, будете, – пробормотал сидящий рядом с ним убийца и вор, которого Нокс совершенно безуспешно пытался обратить в истинную веру.

Теперь через отверстие он мог видеть огромный валун – Дамбартон, – так он выглядел издали, – и малюсенький замок, прилепившийся у него на вершине.

Она ждет там наверху, подумал он. Это малое дитя, введенное в заблуждение и отравленное мерзостью папизма. А затем ее окунут, как Ахиллеса в Стикс, в реку фривольности и фальши, каковой является Франция. Это погубит ее характер и дурно повлияет на ее воспитание. Нет, не так надо служить Шотландии. Совсем не так, думал он.

Наступил момент разлуки. В состоянии полного возбуждения от всех этих поспешных уроков французского, выбора шотландских пони в подарок детям французского короля, примерок одежды и прощальных банкетов пятилетняя Мария еще не осознавала, что отправляется в путь без матери.

Они никогда прежде не расставались. Теперь, глядя на трепещущие на резком ветру корабельные вымпелы, на сверкающие в лучах солнца воды Ферта, на готовых подняться на борт множество лордов и леди, она внезапно испугалась и прижалась к матери.

– Я не могу ехать без тебя, – сказала она, и слезы застлали ее глаза. – Я не могу, не могу!

Мария де Гиз, подавляя подкативший к горлу комок, молила Деву Марию дать ей силы скрыть свое отчаяние.

– Мое драгоценное дитя, не плачь. Я приеду, как только смогу. Здесь есть еще дела, требующие моего присутствия. Моя дорогая, как только я обеспечу тебе королевскую власть и буду уверена, что никто никогда не отнимает у тебя Шотландию, я приеду во Францию.

– А скоро?

– Это зависит от англичан, от того, сколь долго они будут сражаться! – Она попыталась шутить. – А теперь, моя дорогая, вытри глазки, – сказала мать и передала Марии кружевной платок. – Вот так, моя чудесная девочка.

Она смотрела в глаза дочери, стараясь их запомнить и навечно запечатлеть где-то в глубине своего сознания.

– Ты едешь к тем, кто любит тебя, – промолвила она. – Маленький дофин, он младше тебя и не такой крепкий; он мечтает о подружке. Ты, наверное, будешь той, о ком он молится. И ты познаешь, мой ангел, что исполнить чью-то мольбу – это то же самое, что увидеть сбывшейся свою собственную. – Она обняла дочь. – Да хранит тебя Бог, да поддержит тебя Дева Мария!

Мария обняла мать, прижавшись к ней и закрыв глаза.

Присутствующие подбадривали их одобрительными восклицаниями и начали даже подтрунивать.

– Маленькая королева должна подняться на борт своей скромной галеры, – объявил важный господин, представлявший Генриха II. – Франция горит нетерпением обнять вас.

Поглядывая в щелочку, Нокс мог разглядеть лишь маленькую фигурку Марии в синем бархатном платье и в такого же цвета бархатной шляпе с пышным пером. «И эта толстая корова – королева-мать тоже там, – подумал он, – и все осклабившиеся французы, похожие на обезьян в шелках. А также куча рыжих детей, половина из которых – стюартовские бастарды. Ха! Надеюсь, что на всем пути во Францию они будут страдать морской болезнью и измарают свои маскарадные облачения», – не успел он подумать, как надсмотрщик полоснул его плетью, заставляя сесть на свое место.

Пожелание Нокса сбылось. Все сопровождавшие маленькую королеву жестоко страдали морской болезнью: на всем пути во Францию бушевали ветры и море штормило. Леди Флеминг было настолько плохо, что она умоляла капитана зайти в Корнуолл и высадить ее на берег, на что француз, месье Вильгеньон весьма неучтиво ответил, что она могла бы добраться до Франции вплавь или по пути утонуть.

Из путешественников только сама Мария не страдала морской болезнью. Казалось, что она испытывала приятное возбуждение и от штормового ветра, и даже в тот критический момент, когда у берегов Корнуолла вышло из строя рулевое управление. Поскольку на борту корабля не было постоянно следившей за ней леди Флеминг, она быстро вцепилась в бортовой поручень и стала смотреть, как матросы стараются заменить поломанный руль. Ее брат, Джеймс Стюарт, готовый, как обычно, судить обо всем, что происходит, вылез на несколько минут на палубу, но вскоре его снова затошнило, и он, шатаясь, поплелся обратно в свою каюту.

В течение нескольких дней капитан безуспешно пытался пристать в нескольких пунктах французского побережья Бретани. Наконец ему удалось пришвартоваться у скалистого берега близ городка Роскоф – в самом сердце территории, освоенной контрабандистами и пиратами.

Марии не терпелось сойти на берег, и в спущенных на воду лодках она оказалась одной из первых. Рыбаки и жители города, привлеченные видом огромной потрепанной галеры, собрались на берегу, чтобы приветствовать прибывших. Мускулистый бретонец, от рук которого пахло рыбой, помог Марии выйти из лодки и сделать первые шаги на французской земле. Это было 13 августа 1548 года.

Сначала ей показалось, что местность ничем не отличалась от Дамбартона. Тот же пейзаж: глубокое синее небо, волнующееся море и суровые скалы вдоль берега. Но по мере церемониального продвижения королевской группы вглубь территории во главе с лордом Роганом и поспешившим на встречу с ней местными дворянами страна неожиданно стала выглядеть действительно незнакомой. Мария осознала, что прибыла в новое, чужое место.

Они проезжали через равнинную местность Нормандии, зеленую, хорошо увлажненную, на которой раскинулись многочисленные деревенские дома, крытые соломой. Повсюду яблоневые сады, стада коров. На обедах, устраиваемых местными землевладельцами, им с гордостью подавали роскошную еду, приготовленную с яблоками: лепешки с кальвадосом, сливочным маслом и сливками, открытые яблочные пироги с карамелью. Даже омлеты казались волшебными, а не просто приготовленными из яиц: настолько они были пышными и легкими.

Наконец они добрались до Сены, где их ожидала изукрашенная баржа, посланная за ними королем. Они должны были подняться по реке к замку Сен-Жермен-ан-Лейе, где их встретят французские дети, отпрыски короля.

Баржа была широкой и роскошно оборудованной: с хорошо оснащенной кухней, столовой с набором золотых тарелок и кубков, спальней, в которой изголовья кроватей украшали золотые листья, а личные туалеты были занавешены темно-красным бархатом; в прикрепленных к стенам серебряных вазах источали аромат свежие ирисы.

И вот теперь, слушая серебристо-мягкие звуки незнакомой речи и понимая, что всего

А если дофин и Мария не понравятся друг другу, что тогда? Будет ли разорван союз, или их принудят сочетаться браком, несмотря ни на что?

Королевская баржа медленно плыла по Сене, минуя Руан, Лез-Андели, Вернон, Мелан, и наконец прибыла к причалу в Сен-Жермен-ан-Лейе. На широком пирсе на сваях, выкрашенных в золотистый, красный и синий цвета, развевался на флагштоке королевский штандарт.

Сопровождавший королевскую группу служитель срочно направил помощника во дворец и позаботился о лошадях для гостей, хотя расстояние до дворца было совсем невелико. Дворец стоял на высоком берегу реки. Когда вывели крупных лоснящихся лошадей с тяжелыми кожаными седлами, шотландцы уставились на них с некоторым удивлением: они были такие упитанные и блестящие, что совсем не походили на тех животных, которых в Шотландии называли лошадьми.

Дорожка ко дворцу, усыпанная гравием, была по обеим сторонам обсажена высокими, стройными деревьями, будто в священной роще в Древней Греции.

И вот на высоком горном гребне, возвышающемся над рекой, вырисовывается серое здание дворца. Навстречу им вышли слуги и сопровождающие лица, чтобы проводить их по дорожке во двор дворца. Лошадей увели, а гостей провели на западную сторону двора, в богато украшенный зал для торжеств.

Мария огляделась вокруг, рассматривая высокие потолки и нежные краски стенной росписи в розовых, палево-голубых и желтых тонах луговых цветов. Одежда изображенных художником мужчин и женщин была настолько тонкой, что они казались обнаженными. Она внимательно разглядывала роспись, когда неожиданно прозвучал зычный голос, объявивший что-то по-французски, и все стихло.

Самая дальняя дверь зала отворилась, и в зал вошли трое детей, две девочки и мальчик. Только двое из них шагали уверенно, а третий, поддерживаемый двумя другими, ковылял, раскачиваясь вперед и назад на слабых младенческих ножках. Они подошли к шотландцам, и Мария инстинктивно вышла вперед им навстречу. Под взорами всех присутствующих дети, пройдя через широкий зал, приблизились друг к другу.

Итак, этот малыш, должно быть, и есть дофин Франциск, подумала Мария. У него маленькое полное лицо и раскосые глаза; изогнутые губы плотно сжаты. В бледных глазах выражение настороженности. Он маленький, но толстый.

Тотчас в Марии проснулось чувство покровительства к нему, какое она испытывала к маленьким раненым животным, которые встречались ей во дворе замка, хромым или как-то пострадавшим, которых она упорно выхаживала в Стерлинге.

– Здравствуйте. Добро пожаловать в Сен-Жермен-ан-Лейе! Я – принц Франциск, а это мои сестры, принцессы Елизавета и Клод. – Мальчик чопорно поклонился.

– А я – Мария, твой друг и кузина и – невеста, – ответила Мария, исчерпав почти весь свой запас французских слов.

Затем, к удовольствию всех присутствующих, оба улыбнулись друг другу, рассмеялись и взялись за руки.

Французские придворные впервые увидели Франциска улыбающимся.

Хотя в этот момент короля и королевы в Сен-Жермен не было, они заверили Марию, «маленькую королеву Шотландии», что ей будет оказан должный прием Дианой де Пуатье, фавориткой короля. И действительно, когда Мария впервые увидела ее в зале, то подумала, что это и есть королева. Она была прекрасна. У нее были серебристые волосы, бледная кожа, а шелка ее платья мерцали, переливаясь черным и белым. Казалось, она скользит по полу, как сказочное существо. Франциск и Елизавета тепло приветствовали ее, будто она была их матерью. Мария тотчас выказала ей предписанное этикетом почтение как королеве, вызвав на лице Дианы улыбку.

– Нет, нет… – произнесла она, а затем последовал каскад непонятных Марии французских слов.

Патрик Скотт, один из придворных лучников, быстро подошел к Марии и поклонился:

– Могу я предложить свои услуги в качестве переводчика, ваше величество? Герцогиня де Валентинуа, мадам де Пуатье, благодарит вас за теплое приветствие и желает сообщить вам, что, будучи почетным другом короля, от его имени приветствует ваше прибытие во Францию. Король надеется, что вы обретете здесь полное счастье как жена его сына и среди его народа – в качестве будущей королевы. Он жаждет увидеть вас и скоро прибудет из Италии, куда он отправился по делам королевства.

В ответ на эту забавную игру, где одна персона говорит за другую, Мария хихикнула. За ней прыснул и Франциск, так как впервые услышал шотландский язык. Рассмеялись и все остальные участники этой сцены.

Герцогиня подала знак, чтобы дворцовые слуги заняли свои места и отвели шотландских гостей в предназначенные им апартаменты. Она говорила своим приятным голосом, а Патрик Скотт переводил:

– Королева Мария, вы будете делить комнату с принцессой Елизаветой. Таково желание короля: вы должны жить как сестры. Я сама выбирала мебель и надеюсь, что она придется вам по вкусу. Не хотите ли пойти и посмотреть комнату? Может быть, вы хотите отдохнуть после путешествия?

Привыкшая к расслабленному и усталому состоянию Франциска, герцогиня удивилась, когда Мария воскликнула:

– О нет, я не устала! – и чуть ли не запрыгала на месте, а затем вежливо добавила: – Но очень, очень хочется увидеть, что вы для меня выбрали, мадам.

Герцогиня повела их через длинную сводчатую галерею, вверх по главной лестнице, пока они не достигли наконец анфилады комнат над вторым этажом, окна которых смотрели на длинный спуск к Сене, извивавшейся и светившейся маленькой ленточкой в лучах вечернего солнца. Марии показалось, что она никогда раньше не бывала в таком огромном здании: комнаты, тянувшиеся одна за другой, бесконечный ряд дверей и входов, мелькавших на фоне шуршащего платья герцогини, которое при каждом движении отбрасывало, словно поверхность воды, трепещущие блики света.

Она привела их в большую, залитую солнцем комнату, отделанную деревянными панелями цвета дубленой кожи.

– Вот здесь, ваше величество, ваши покои. Это королевская детская.

В комнате, под яркими голубым и золотистым пологами, стояли две маленькие кровати, украшенные резьбой по дереву с изображением птиц, листьев и цветов. Были там маленькие детские столы и стулья, низко подвешенные на уровне детских глаз зеркала, а на полу – шерстяные, мягкие, как мох, ковры. В одном углу на подставке красовался деревянный макет дворца; дверцы на петлях открывались, и внутри можно было видеть миниатюрные комнаты со всей их меблировкой. Мария кинулась к макету и заглянула в малюсенькие оконца.

Внутри был волшебный, как мечта, мир.

– О, мадам! – воскликнула она, не находя слов для выражения восторга.

– Это твоя игрушка, можешь распоряжаться

У нее были натуральные волосы такого же цвета, как у самой Марии. На кукле был такой же, как у нее самой, бархатный костюм для соколиной охоты. К руке куклы был прикреплен искусственный сокол из настоящих перьев, походивших по цвету на ее собственную птицу.

– Он похож на Раффлса? – Герцогиня, глядя на Марию, улыбнулась, и Мария внезапно почувствовала себя от счастья буквально на небе: вот где ее нежно любят, оберегают и показывают одно чудо за другим. Хотя она и не чувствовала себя как дома, но здесь явно отнеслись к ней ласково и внимательно, и ей это было приятно. Мария обвила руками шею герцогини и заплакала от возбуждения и радости.

– Ну, ну, моя малышка, – промолвила герцогиня, гладя волосы девочки. – Не надо плакать.

За спиной Марии она сделала знак горничным. Было очевидно, что маленькая королева после долгого путешествия утомлена от волнений и напряжения и нуждалась теперь в отдыхе, хотя и утверждала обратное. К тому же пришло время спать и принцессе Елизавете, так что они вполне могли бы отдохнуть вместе.

– Откуда вы знаете, как зовут моего сокола? – спросила Мария, размышляя о том, как же произошло это чудо.

– О, мы знаем многое о вас, потому что все во Франции интересуются маленькой королевой, которая вынуждена была бежать от англичан. Здесь о вас так много говорят, и мы все любим вас.

– Но Раффлс – как вы узнали о нем? – не унималась Мария.

– От ваших находящихся здесь родственников, дитя мое. От вашей бабушки Антуанетты де Бурбон и братьев вашей матери – Франсуа и Шарля, от кардинала Лотарингского. Они считают, что знают вас, так как ваша мать часто пишет письма и рассказывает им обо всем. Скоро вы встретитесь с ними, и они увидят вас воочию.

Пришла няня Марии, Джин Синклер, чтобы уложить ее в постель.

– Принцессе Елизавете надо отдохнуть, и вы поступили бы очень хорошо, если бы тоже легли спать, – сказала она.

Мария сразу же послушалась. Ей было любопытно поспать на французской кровати. Возле нее стоял позолоченный стульчик-ступенька; какие же еще будут чудеса?

Когда все слуги, кроме шотландских, вышли и Мария улеглась в кровать – на пуховую перину и огромные пуховые подушки, накрылась белым шерстяным одеялом, герцогиня задернула шторы.

– Добро пожаловать во Францию, – прошептала она и нежно поцеловала Марию в лоб. – Это вам, – сказала она, передавая Марии шелковую подушку, наполненную ароматными травами. – Положите ее под голову и представьте себе, что вы лежите на весеннем лугу, наблюдая за бегущими облаками, и засыпаете…

Мария вздохнула, прижалась к чудесно пахнущей подушке и последовала совету герцогини, отдавшись вожделенному и блаженному сну.

На следующее утро Мария проснулась с первыми лучами солнца. Она сразу вспомнила, где находится: в этой незнакомой детской, где все предметы были удивительно маленькие, детского размера. Затем она услышала бормотание на новом для нее языке, который звучал так же сладко, как пахла ее подушка.

– Доброе утро, мадемуазель! Какой прекрасный день! Пойдемте, вас ждет сюрприз. Прибыли маленькие лошадки королевы Шотландской. Быстро одевайтесь и идите к ним.

Одежда Марии, пока она спала, была распакована, проветрена, отглажена и убрана. Джин Синклер – или Джоан Сен-Клер, как отныне ее будут называть во Франции, – уже приготовила нужные для Марии вещи.

Марию и Елизавету провели в другую комнату, где был сервирован завтрак для дофина, четырех Марий и трех Стюартов. На столе громоздились корзины с фруктами, горки булочек причудливой формы и какие-то большие круглые изделия на тарелках, нарезанные клинообразными кусками.

Франциск уже занял свое место на специальном стуле с высокими ножками и положил себе на тарелку очень маленький кусочек. Он мрачно уставился на свою еду, но, как только вошла Мария, он поднял глаза и улыбнулся.

Братья Стюарт, Джеймс, Роберт и Джон, с подозрением посматривали на блюдо.

– Что это? – спросил Роберт, указывая на еду бледного цвета, похожую на колесо.

– Это сыр, из Норвегии.

– Как это по-французски? – спросила Мария, указывая на чашку с персиками.

– Пеш, – сказал Франциск.

– Пеш, – повторила Мария.

Французы, услышав ее произношение, засмеялись.

– Пеш, – повторила она, пытаясь улучшить произношение. – А это? – Она показала на вазу с фруктами.

– Конфитюр, – ответил Франциск. Он выглядел довольным, чувствуя себя знатоком.

– Конфитюр, – повторила Мария, точно воспроизводя акцент. – А это? – Она взяла булочку.

– Хлеб! Хлеб! – хором крикнули французские дети.

Взяв по кусочку всего, что назвала, Мария быстро так насытилась, что почувствовала неладное с желудком. Остальные же дети наслаждались едой и знакомством друг с другом. Теперь им хотелось выйти и посмотреть то, что привезла в подарок королева Шотландии, – миниатюрных лошадок.

Во дворе их ожидали маленькие косматые животные, оседланные и готовые к прогулке, в том числе пони Марии по кличке Джуно и пони Ласти – Синдерс. Большинство из дюжины лошадок, вывезенных с дальних северных шотландских островов, были темно-коричневого окраса с густой, жесткой шерстью.

– Вы можете, мой дорогой Франциск, выбрать ту, какая вам больше нравится, – предложила Мария, жестом указывая на пони.

Он улыбнулся, не поняв по-шотландски, но догадавшись по жесту. Он подошел к самому маленькому животному с белой звездочкой на лбу.

– Я хотел бы вот эту, пожалуйста! – воскликнул он. – И я назову ее Марией! В честь моей невесты и гостьи.

Все засмеялись.

Следующие несколько теплых августовских дней гости провели во дворце Сен-Жермен-ан-Лейе. Плоская крыша дворца была обсажена деревьями и цветами и превращена в приятную для прогулок площадку со скамейками; оттуда открывался вид на окрестности и долину Сены. Король планировал построить еще один дворец на самом краю склона, с террасами, спускающимися далеко вниз, куда можно было бы пройти прямо из дворца или по длинным пролетам лестницы, сбегавшей вниз по обеим сторонам дворца. Строительство должно было скоро начаться.

Король, хотя и находился сейчас в дальних краях по государственным делам, постоянно присылал письма и заверял гостей, что они с королевой прибудут тотчас же, как только позволят дела. В то же время он дал понять, что герцогине де Валентинуа поручено выступать и действовать от имени его величества.

Герцогиня позаботилась о том, чтобы Мария смогла увидеться со своими родственниками – Гизами. Она нашла также на роль постоянного переводчика шотландца, бегло говорящего по-французски; переводчик обязательно должен был быть шотландцем, ибо только шотландец мог говорить и по-английски, и по-шотландски. Даже послы, которых направляли в Лондон

Три самые знатные особы в роду де Гизов – мать и старшие сыновья – явились в Сен-Жермен в полном блеске, прибыв верхом из фамильного дворца в Париже. Старая герцогиня Антуанетта, мать двенадцати детей, идол и любящий друг и опора своей дочери, Марии де Гиз, волевая и решительная женщина (рядом со своей комнатой она держала в галерее для себя гроб, чтобы, отправляясь к мессе, видеть его каждое утро). Она отлично держалась в седле и, как всегда, была одета во все черное. Ее грозный тридцатилетний сын – воин Франсуа – того же возраста, что и король, – прозванный французами Меченый из-за шрама на щеке – восседал на огромном жеребце каштановой масти. Его более юный брат Шарль, короновавший Генриха II и через пять дней ставший кардиналом в возрасте двадцати трех лет, прибыл на муле, покрытом темно-красной шелковой попоной, украшенной серебром.

Они подобно волхвам явились все вместе посмотреть на это дитя, на которое возлагали такие огромные надежды, – эту принцессу и королеву, явившуюся, словно звезда на северном небосклоне, чтобы привести наконец Гизов к славе и торжеству. Ведь, выйдя замуж за дофина и будучи преданной своей семье и ее наставникам, разве не должна Мария Шотландская стать их божественной покровительницей? Ведь каждый ее будущий ребенок будет на одну четверть Гизом, так что их род наконец станет в ряд королевских.

Правда, Гизы всегда настаивали на том, что происходят от Карла Великого, но это было мифологическое и туманное прошлое, а эта умная и, по общему мнению, очаровательная малютка соединяла в себе настоящее и будущее и потому была для них более надежным шансом.

Так что и они охотно пустились в путь и поднялись по крутому склону во дворец, довольные тем, что обычно сопутствовавшая Гизам удача не подвела их и на этот раз, и они могли встретиться с Марией до прибытия короля и королевы. Конечно, их тревожило пребывание во дворце мадам де Пуатье, уже поселившейся и обосновавшейся там с детьми, но она, если говорить языком политики, была всего лишь отражением короля, точно так же, как ее собственный символ – Луна – сияет отраженным светом, не излучая собственного, а Диана, богиня охоты, всегда должна уступать дорогу Аполлону.

Конечно, Генрих II, этот тусклый, застенчивый, лишенный воображения человек, был далеко не Аполлоном, но ему нравилось так думать о себе, а придворные льстецы поддерживали его в этом заблуждении.

Во дворце Сен-Жермен их проводили в самую большую комнату – зал для приемов. Если это было сделано с целью внушить им благоговейный страх, то их замысел не оправдался. В их собственном дворце в Медоне имелись такие же впечатляющие залы. Но теперь эта Итальянка – королева – стала еще более хитрой и искусной… никто никогда не знал точно, как она к кому относится и что у нее на уме…

Мадам де Пуатье привела маленькую Марию Стюарт в зал. Девочка, одетая в красивое платье красновато-коричневого цвета, сочетавшегося с таким же оттенком ее длинных вьющихся волос и румянцем на щеках, смущенно вышла вперед.

Все склонились в глубоком реверансе, как перед благословенной правящей королевой. Она уставилась на склоненные шляпы и жестом пригласила их подняться. Довольно долго все переглядывались друг с другом, пока герцогиня де Гиз не скомандовала через переводчика:

– Поди сюда, дитя мое, позволь взглянуть на тебя!

Мария медленно подошла к своей бабушке. Действительно ли это мать ее матери? Она на нее совсем не похожа. Неужели это та самая мать, державшая в руках Марию де Гиз, учившая ее, писавшая ей письма в Шотландию? Она помнит, как жадно ждала и читала их ее мать.

Мария представилась этой суровой на вид женщине. Дама улыбнулась и, протянув к ней руки, заключила Марию в объятия.

– Спасибо, что вы прибыли к нам, – проговорила она.

Мария, разумеется, не поняла сказанного, но слова прозвучали так мягко и нежно, что не нуждались в переводе. Она поняла их смысл и тоже обняла даму.

– Теперь вы должны познакомиться со своими дядьями, – произнесла бабушка и отступила, чтобы представить их. – Твоя мать – мой первый ребенок, самый старший и, думаю, самый любимый! За ней – Франсуа, герцог де Гиз, великий солдат Франции, защитник короля, готовый охотно служить вам по первому же зову. Его называют бесстрашным, и на самом деле он хорошо известен своей отвагой, которую проявил не единожды.

Герцог Франсуа вышел вперед и поцеловал руку Марии.

– Мой следующий сын – Шарль. О, он совсем другой. Он – ученый и священнослужитель; некоторые полагают, – она любовно обняла за плечи своих высоких сыновей, – что он красивее своего брата.

Эти ее слова были точно переведены.

– Я уверена, – заметила мадам де Пуатье, – что его величество король был бы очень доволен, если бы кардинал Шарль руководил воспитанием своей племянницы, маленькой королевы Шотландской. Едва ли можно найти на эту роль более подходящую кандидатуру.

Все Гизы улыбнулись. Ага, значит, король уже принял решение. Ну что ж, тем лучше.

– Вы знаете латынь, Мария? – спросил кардинал.

– Нет еще.

– Ну, ничего. Прежде всего – французский язык!

– Я полагаю, его величество все устроит, как только прибудет. У нее уже есть успехи, она сама каждый день занимается французским, в ее речи совсем не чувствуется акцента, но, возможно, придется изолировать от нее других шотландских детей, чтобы разговоры с ними не мешали ей осваивать французский. Там будет видно.

– Правильно, – кивнула бабушка. – Скоро все встанет на свои места!

– Я думаю, вы сочтете, что она уже стала настоящей француженкой, – добавила мадам де Пуатье. – Должно быть, это у нее в крови.

Прошел месяц, прежде чем король появился в Сен-Жермене, – месяц, за время которого Мария и ее подружки свободно разгуливали по дворцу и его окрестностям, катались верхом, гуляли на берегу реки и наблюдали, как с утренней прохладой и туманами окрестный пейзаж приобретает осеннюю окраску. Мария и Франциск почувствовали друг к другу искреннее расположение; если у Марии застенчивость и болезненность Франциска вызывали нежные чувства, то ее живость и жизнерадостность казались Франциску солнечным светом, согревающим и радующим его одинокую, унылую душу. Он был моложе ее на год и один месяц и взирал на нее как дитя, для которого год – целая вечность.

Очарованный этим зрелищем, король спешился и подошел к гарцующим всадникам с поднятыми руками.

– Уж не направляется ли этот сказочный народ в свой волшебный лес? – спросил он, улыбаясь. Он снял шляпу и поискал глазами Франциска. К его удивлению и удовольствию, сын был здесь и с гордым видом восседал в седле.

– Папа! – крикнул он и, повернувшись к Марии, сказал: – Это мой отец, король! Наконец-то он приехал!

Мария смотрела на короля, не отрывая глаз; перед ней был человек с длинным, худощавым лицом и раскосыми глазами. Рот улыбался, но глаза не выражали никаких эмоций.

– Добрый день, ваше величество, – сказала она быстро и улыбнулась в ответ.

Какой же приятный у нее голос, подумал король. А эта сияющая улыбка!

– Доброе утро, ваше величество, – ответил он, и тут, к его большому удивлению, Мария подошла к нему.

– Я так счастлива оказаться здесь, – сказала она просто. – Я люблю Францию! И я люблю Франциска, дофина!

Король почувствовал огромное облегчение: как будто какой-то таинственный благодетель неожиданно оплатил все долги короны (это была сцена, которую король так часто рисовал в своем воображении и поэтому хорошо представлял себе, какие она может вызвать чувства). Девочка была нормальной! Хорошо сложенная, изысканная в разговоре, хорошенькая, веселая! За то, что он взвалил на себя бремя Шотландии – бремя, которое становится все более тяжким с каждым днем, – он получил сокровище. Его Франциск будет нежно любим и ответит тем же, вот если бы только что-нибудь могло помочь его выздоровлению…

– Отложите свою прогулку на несколько минут и пойдемте со мной в дом – вы все! – приказал он.

Его душа буквально ликовала или, как никогда прежде, была близка к этому ощущению.

Весь следующий день непрестанно лил холодный дождь, смывая золотую листву с деревьев и превращая их в черные скелеты. В такой день о верховой прогулке не могло быть и речи, но дети были в восторге от возможности остаться дома, предвкушая игру «в королей и королев», пока не исчезнет новизна затеи и не надоест сидеть в четырех стенах. Они решили разыграть историю Карла Великого: как он встретил злую повелительницу леса, которая держала в плену четырех принцесс (сначала она накормила их ядовитыми грибами, чтобы усыпить), и как он со своими рыцарями спас их. Разумеется, Франциск должен был играть роль Карла Великого, четыре Марии были жертвами Марии Стюарт, получившей роль злой королевы, а три брата Стюарта были рыцарями Карла Великого. Из стульев и столов дети соорудили дворец, а лес – из посаженных в горшках растений, которые слугам было приказано принести с террасы. Слуги были недовольны таким хаосом, но Франциск приказал им держать язык за зубами и делать то, что им сказано.

Игра была в самом разгаре, когда находившемуся в угловой комнате Франциску пришлось выскочить из шкафа. От съеденных за первым завтраком груш у него заболел живот, и «Великий» и «Могучий» Карл вынужден был отлучиться в ходе развернувшейся было атаки на дворец.

– Посмотри в последний раз на свои жертвы, злодейка! – крикнул он Марии. – Готовься умереть! Я вернусь!

Через несколько минут дверь открылась, и последняя сцена драмы возобновилась: девочки, словно марципановые куклы, полегли замертво на пол, рыцари размахивали кинжалами, а Мария приготовилась к последней битве. Но вместо Карла Великого в доспехах из двух связанных подносов для мяса в комнату вошла приземистая, толстая женщина.

– Это что такое? – спросила она. – Что это за бедлам? – Она с отвращением оглядела «лес», крепость из стульев и солдатские палатки из пологов для кроватей. – Где дофин?

Не получив ответа, она приказала:

– Убрать все это! Расчистить этот кавардак! Кто это вам разрешил? Дети слуг, кто разрешил вам распоряжаться в королевской детской? Ваши родители еще ответят за это!

Однако никто не послушался – отчасти потому, что не могли понять некоторые слова, хотя общий смысл сказанного им был хорошо понятен, – и тогда женщина разозлилась:

– Что я вам сказала? Делайте, что я приказываю! Вы что, оглохли, маленькие пострелы?

Мария покинула свой бастион из подушек, защищавший ее дворец, и вышла вперед. Смотря прямо в глаза женщине, она заявила на ломаном французском:

– А известно ли вам, мадам, что вы непочтительно разговариваете и стоите перед королевой Шотландии? – Она смело вскинула голову.

– А известно ли вам, – ответила женщина противным голосом, – что вы непочтительно разговариваете и стоите перед королевой Франции?

Она была твердо уверена, что ее слова повергнут девочку в замешательство, но прочла в лице Марии лишь озадаченность и недоумение. Она явно считала, что эта особа выглядит не очень-то по-королевски.

– Нет, мадам, – сказала она медленно, но вежливо и серьезно.

Обе стояли, уставившись друг на друга, пока не вошел Франциск и, подбежав к матери, не воскликнул:

– Маман! Маман! Это моя дорогая Мария, которая приехала из Шотландии! – и с этими словами утонул в объятиях матери.

– Прекрасно, – сказала Екатерина Медичи. – Мы все так много думали о вас и с нетерпением ожидали вашего прибытия. – Она взглянула на Франциска и спросила: – Она тебе нравится, дорогой?

– О да!

– Значит, и мне она нравится. Добро пожаловать, маленькая Мария.

Глава 8

Пока дни Марии проходили во дворце в окружении французских детей, Франция казалась ей радужной круговертью красок, а Шотландия растворялась в мрачном тумане, отступая с каждым годом все дальше и дальше, так что она уже почти ничего не помнила о ней; всплывали лишь обрывки снов при пробуждении.

Солнце во Франции светило ясно, мягко и весело, особенно в долине Луары, где весь двор перемещался из одного волшебного замка в другой, в зависимости от сезона и вида охоты. Среди них был и замок Амбруаз с огромной круглой башней и покатой, вьющейся подобно спирали подъездной аллеей, по которой могли подниматься пять всадников в ряд; с его геометрически правильными квадратами садов с резными украшениями из древесины самшита и скульптурами обнаженных мужчин и женщин. Дядя-кардинал объяснил, что такие скульптуры – в порядке вещей, что родом они из Древнего Рима и что у него на собственной вилле, где он соорудил еще и искусственный грот, тоже есть несколько таких изваяний.

В замке Блуа с его огромной лестницей внутри восьмиугольной

В садах замка были замысловатые фонтаны, струями которых можно было управлять с помощью специального механизма, устраивая настоящую водяную феерию или обрызгивая прохожих; и был сказочный домик, называемый оранжереей, где вдали от своей родины плодоносили апельсиновые деревья.

Был еще замок Шомон с астрономической обсерваторией и кабинетом, где королевский астроном Руджиери (но как утверждали некоторые – просто колдун) держал свои инструменты.

Никто не думал, что Мария может туда подняться, но однажды она вскарабкалась по крутым ступенькам в комнату башни, увидев Руджиери, который в этот момент полировал большое зеркало. Он вскочил, будто его застали на месте преступления, но, увидев, что это за гостья, улыбнулся Марии, как это всегда делали и другие.

– О, месье астролог, что это вы делаете? – спросила она, подойдя к нему.

– Я полирую мое волшебное зеркало, – ответил он просто.

– Можете ли вы предсказать мою судьбу?

– Да, я мог бы. – Он повернул к ней зеркало, и в его отражении ее тонкая, прямая фигура стала выглядеть еще длиннее. – Но я не стану это делать, ибо уверен, что вашему будущему можно позавидовать.

– Тогда чьи же судьбы вы предсказываете?

– Тех, у кого есть основания беспокоиться о них.

– Вы всегда говорите правду? А что, если вы увидите что-то плохое?

– Мне приходится говорить об этом, но мягко. – Он убрал зеркало. – Это бывает довольно трудно, – вздохнул он.

И вот наконец громадный белый замок Шамбор, находившийся в центре огромных охотничьих угодий; с просторными псарнями для охотничьих собак, а также более чем тремя сотнями соколов в клетках для соколиной охоты. В просторном замке – где имелось четыреста сорок комнат – предметом гордости была гигантская центральная лестница с двумя пересекающимися пролетами, сделанными так, что поднимающиеся вверх никогда не видели спускающихся вниз. Мария, Франциск и другие дети с удовольствием играли на этой лестнице: сняв обувь, они старались заставить тех, кто был пролетом ниже, угадать, где они находятся.

На крыше высился лес труб, шпилей и капителей, где дети любили играть и прятаться, появляясь порой неожиданно для взрослых, которые занимались здесь играми совсем иного рода. Дети находили ужасно забавным преследовать тяжело дышащего придворного со спущенным чулком и незастегнутыми штанами. Однажды они увидели даже оголенный зад и по красным ленточкам на туфлях опознали, кому он принадлежит. Это был толстый граф Анжерский. Благодаря этим докучливым преследованиям со стороны детей придворные любовники вынуждены были оставить в покое крышу и устраивать свидания в своих комнатах.

На крыше замка происходили и более спокойные события, когда король, королева и Диана в окружении придворных наблюдали за началом и завершением охоты, военными парадами и турнирами. Пылающие факелы, фейерверки и звуки медных труб сливались в голове Марии в единую полифонию музыки и красок.

Наконец, были еще и замки Дианы: белый, в классическом стиле замок Анет, посвященный ее вдовству и увенчанный фигурой богини Дианы, и сказочный замок Шенонсо, грациозно расположившийся на арках, перекинутых через лениво струящуюся мелкую реку Шер. В атмосфере замка совершенно отсутствовал дух мужественности, воинственности или приказа. Напротив, все здесь нашептывало о деликатных, изысканных удовольствиях, об удовлетворении желаний и аппетитов в тиши неторопливого течения реки.

Над глубокой синевой Луары, заключенной в золотые песчаные берега и плещущейся в ясном, безмятежном воздухе, всегда был распростерт огромный, высокий бледно-голубой небосвод.

Мало-помалу Мария перестала выглядеть как иностранка. Пребывание во Франции и французский образ жизни стали казаться ей совершенно естественными. Каждый год королевская детская пополнялась новым обитателем, так что Франциск выглядел вполне натурально в роли правителя маленькой группы. Она завидовала ему, ибо ее собственные, чуть более взрослые родственники причиняли ей лишь одни неприятности. Они отказывались осваиваться в новой среде и упорно срывали занятия по французскому языку, ездили верхом только на шотландский манер и носили с собой при дворе детские кинжалы. Мария облегченно вздохнула, когда через год они вернулись в Шотландию. Однако три ее сверстницы-Марии старались ей угодить и даже не протестовали, когда король отправил их на несколько месяцев в монастырь в Пуасси для углубленного изучения французского языка.

Что касается Джеймса, самого старшего из ее родственников, он при самой первой возможности поспешил вернуться в Шотландию, заявив, что ему необходимо ухаживать за матерью, овдовевшей после сражения при Пинки-Клаф (хотя помимо того дело было в богатом монастыре Сент-Эндрюс, о котором покойный король поручил ему заботиться).

На некоторое время Мария осталась при дворе одна, и король, королева и все придворные могли баловать и нежить ее, и, что более важно, она находилась теперь в окружении исключительно французов, и ей никто не мешал приобщаться к их образу жизни.

С первой же минуты вся Франция влюбилась в «нежную голубку, спасенную от преследований хищных стервятников», как выразился придворный поэт, описывая «нашу маленькую королеву Шотландии».

Романтический настрой двора, скрывавшийся под внешним налетом холодного цинизма, буквально расцвел под влиянием пылкого чувства к маленькой Мари Стюарт, как они предпочитали ее называть, эту принцессу, бежавшую из туманной, варварской страны, которая волею судеб в один прекрасный день должна стать их королевой. Ведь прошло уже так много лет с тех пор, как у них были свои герои и героини, которых они могли бы превозносить, а что теперь? Франциск I был слишком изнуренным и самодовольным, Генрих II – слишком мрачным и скучным. Екатерину Медичи, эту итальянку, следовало не возвеличивать, а, скорее, бояться ее. (Уж не отравил ли ее слуга покойного дофина, чтобы расчистить путь к престолу застенчивому Генриху?) Слуга признался, но только одна Екатерина знала истинную правду. Диана де Пуатье была красива, но красота ее была какой-то неземной, эфемерной, далекой, подобно красоте богини Дианы, которой ее уподобляли. У всех, кто смотрел на нее, она вызывала не чувство преданности или привязанности, а благоговейный трепет. Между тем у нее было и вполне земное пристрастие – приобретать земли и поместья, чтобы с полным основанием считаться богиней.

А Мария Стюарт с ее прелестным личиком, приятными манерами и трудной судьбой покоряла воображение людей.

В ее воспитании не было ни одного изъяна. Она изучала классические науки, училась читать и писать по-латыни, говорила по-итальянски и по-испански. Ее обучали музыке, она играла на лютне, арфе и лире. У нее был чарующий голос, и она хорошо пела. Историю она изучала с Паскье и с раннего возраста писала стихи, грациозно танцевала и особенно любила участвовать в представлениях в масках и балетах. Она корпела с иголкой в руках

В то же время она любила прогулки, преуспевала в верховой езде, стрельбе из лука, в соколиной и других видах охоты. Больше всего ей нравилось незаметно ускользнуть и упражняться в стрельбе из лука, подогнанного под ее рост, вместе с самыми юными шотландскими лучниками, служившими в почетной гвардии короля.

Однажды ранней весной, когда ей минуло только семь лет, она прокралась мимо вездесущей леди Флеминг и ухитрилась добраться до Фонтенбло, где в лесу, как она знала, любили упражняться лучники. У нее был свой фаворит, Роб Макдоналд, которому было всего восемнадцать лет. Он сам немного тосковал по дому и всегда был рад ее видеть. Она подружилась с ним и надеялась, что когда-нибудь наступит день, когда она сможет хотя бы иногда, но стрелять лучше, чем он.

Конечно, он был на опушке леса и упражнялся вместе с остальными лучниками.

– Ваше величество! – воскликнул он, увидев ее. – Вы, наверное, опять сбежали?

– Конечно, – ответила Мария, тяжело дыша.

Она не знала, что заставляет ее так поступать и почему другие дети никогда себе этого не позволяли. Она любила других Марий и Франциска, но в ее натуре были черты, которых они не смогли бы понять, и она чувствовала, что ей не следует выставлять их напоказ.

– А я принесла свой лук. – Она показала хорошо отрегулированный лук и колчан со стрелами, украшенные королевским гербом.

– Хорошо, – сказал он и кивнул в сторону своих компаньонов. – Мы как раз упражнялись, стреляя по этой мишени. Не хотите ли попробовать?

Она утвердительно кивнула. Ей было приятно слышать шотландскую речь, так как не хотелось забывать язык, но у нее уже довольно продолжительное время почти не было возможности ни слышать его, ни говорить на нем. Она вытащила стрелу и приладила ее к струне лука, оттянула тетиву, насколько могла, и отпустила ее. Стрела попала в самый край мишени.

– Ах! – воскликнул Роб, столь же разочарованный, как и она сама.

– Я попробую еще раз! – Она выхватила вторую стрелу, и та легла уже гораздо ближе к центру.

Они стреляли по очереди целый час, при этом Роб обучал ее тонкостям этого искусства.

– Если вы хотите быть хорошим стрелком, надо делать вот так, – терпеливо разъяснял он.

Совсем усталая, она наконец произнесла:

– Но ведь для вас это совсем не спорт, для вас это образ жизни. Так почему же шотландцы сражаются за французского короля? И как вы здесь оказались?

Он отложил в сторону свой большой лук, почти шести футов высотой, способный послать стрелу на сотню футов и дальше.

– Французы и шотландцы долгое время были друзьями. У них был единый враг – Англия, а те, у кого имеется общий враг, могут стать настоящими друзьями. Они называют это «старым альянсом», и он действительно старый, насчитывает по меньшей мере двести лет. Вот почему существует гвардия шотландских лучников. Да, каждый знает, что шотландцы – лучшие солдаты в мире.

– Но вы не ответили на мой вопрос. Во всяком случае, не совсем ответили. Почему вы сюда приехали?

– У меня было сильное желание увидеть что-нибудь еще помимо наших собственных берегов. Если я хочу жить на своей родине и любить ее, то это вовсе не от невежества. Здесь много других шотландцев, они толпами приезжают в Париж учиться. Вы встречали кого-нибудь из них?

– Нет, – рассмеялась она. – Каким же образом? Ведь я же не могу бродить по улицам Парижа, как, например, по лесу в Фонтенбло.

Раздался призывный звук горна.

– Вам лучше бы уйти, – сказал Роб. – Меня призывают к исполнению своих обязанностей. – Он взглянул на нее и улыбнулся. – Я никогда не выдам вашего секрета, моя самая прекрасная царственная охотница. – Он вручил ей горсть ее стрел. – Вам лучше забрать их с собой и не оставлять здесь, в лесу.

К тому времени, когда она осторожно пробралась обратно в детскую, младшие дети только еще просыпались после дневного сна. Скоро должны были подать обед, а у Марии как раз разыгрался неистовый аппетит.

Обычно дети ели отдельно, под наблюдением всех нянь и гувернанток. Сегодня же королева приказала, чтобы дети обедали вместе с ней в ее покоях. Они покорно прошествовали строем в ее личные апартаменты, где был накрыт стол, уставленный хрустальными кубками и золотыми тарелками для тех детей, которые умели справляться с такой изысканной сервировкой: сама Мария, Ласти, Фламина, Битон и Сетон, Франциск и Елизавета. Мария немного даже жалела Франциска, окруженного исключительно девочками; там, в лесу, Робу было гораздо лучше.

– Помолитесь и приступим к обеду, – сказала королева, и ее лишенные какого-либо выражения глаза как бы пересчитывали детей, входящих один за другим в ее покои. Королева снова была беременна; в комнате для младенцев должен был скоро появиться еще один ребенок.

Она суетилась вокруг Франциска и настояла на том, чтобы самой приладить ему салфетку. Затем, шурша своими юбками, она уселась и стала наблюдать, как едят дети. Под ее пристальным испытующим взглядом у Марии пропал всякий аппетит.

– Мои дорогие дети, – произнесла Екатерина Медичи, – вы скоро на все лето отправитесь в замок Шамбор. А это значит, что вам придется на время расстаться с вашим медвежонком, но вместо него каждый из вас сможет выбрать себе в Шамборе собаку.

Франциск стукнул кулаком по столу:

– Хочу медвежонка.

Он особенно любил этого зверя – недавний подарок, которого назвал Стариной Юлиусом.

Екатерина Медичи метнула на него грозный взгляд, заставивший его сразу замолчать.

– И мы должны подготовиться к приему очень важного и прекрасного гостя: к нам приезжает королева-мать из Шотландии. Да, моя дорогая, во Францию прибывает ваша мать!

Следующие несколько месяцев Мария готовилась к этому событию. Увидеть снова свою дорогую мать! Казалось, возносимые ею на протяжении семи лет молитвы были наконец услышаны. Ведь каждую ночь с момента прибытия во Францию она молила, чтобы ее мать приехала повидаться с ней.

Мария рьяно и усердно занималась латынью, учила наизусть французские стихи и старательно, изо всех сил, штудировала историю. Она докучала оставшемуся с ней во Франции ее стражу Джону Эрскину просьбами рассказывать все, что происходило в Шотландии. Он пытался объяснить ей суть никогда не утихавших проблем и разногласий в отношениях с англичанами, но Мария никак не могла в них разобраться. Она понимала лишь одно: приезжает ее мать.

Мария де Гиз высадилась во Франции летом 1550 года в сопровождении нескольких шотландских лордов. Король Генрих II и королева Екатерина оказали ей в Руане королевский прием. Воспитатель заставил маленькую Марию заучить наизусть длинное

– О, маман! – воскликнула она, прижимаясь к ней. Голова Марии достигала уже груди матери, и ее слезы оставляли след на расшитом драгоценными каменьями лифе платья королевы.

– Ты моя самая дорогая, моя любимая девочка. – Мария де Гиз обхватила ладонями личико дочери и повернула его к себе. – Смотри, как ты выросла! Скоро мы уже не сможем называть тебя маленькой королевой. – Она оглядела придворных и сказала: – Скоро она будет уже достаточно взрослой, чтобы иметь свой собственный двор и назначать своих официальных представителей.

Мария не могла понять, почему мать так сказала: ведь она еще недостаточно взрослая даже для того, чтобы отстоять желание Франциска взять с собой медведя, когда они поедут на лето в другой замок. Но она только сжимала руку матери и с обожанием смотрела на нее. Каким наслаждением было слышать этот почти забытый голос!

Мария де Гиз радостно встретилась со своими братьями. Трое из них уселись рядом с маленькой Марией и обсуждали план, касающийся ее будущего. Обучение Марии под руководством кардинала шло как будто успешно, и мать была довольна.

– Я полагаю, что в будущем году вы сможете начать изучение греческого языка, – обратился к Марии кардинал, ее дядя. – Ваше знание латыни довольно прилично. Вы так не считаете? – спросил он сестру.

– Мои знания недостаточно глубоки, чтобы судить об этом, – ответила она, – но, разумеется, добавьте греческий, если вы полагаете, что она к этому готова. А вы, мой дорогой Балафре, как вы оцениваете ситуацию при дворе короля?

Мускулистый герцог заерзал на месте. Долгое сидение явно было ему в тягость.

– Мне кажется, как только наступит подходящий момент, мы должны предложить создать отдельный двор. Но я предупреждаю, что король и королева предпочитают, чтобы она составляла часть их собственного двора.

– Но я не хочу отдельного двора! – внезапно воскликнула Мария. – Мне хочется быть вместе с королевскими детьми, и особенно с Франциском.

– Тебе так нравится Франциск?

– Да. Почему мне все задают этот вопрос?

– Это хорошо, очень хорошо, – промолвил дядя Балафре. – Но помни, тебе придется прожить с ним всю остальную жизнь. И когда ты станешь намного старше, будет лучше иметь свой собственный двор.

– Но почему? И для кого лучше?

– Для вас, дитя мое, для вас, – повторил кардинал. – Если Франциск будет видеться с вами каждый день как со своей сестрой, то может привыкнуть думать о вас именно как о сестре, а не как о будущей жене.

– Но мне будет так не хватать его! – Она не хотела, чтобы ее отправили жить в другой замок, где, несомненно, будет слишком много взрослых.

– Ну, там видно будет, – сказала мать, чтобы успокоить ее. – Возможно, ничего из этого не выйдет.

Когда они остались одни, мать с удовольствием оглядела комнату дочери. Мария показала ей все ящики с красивой одеждой, игрушки, украшенную резьбой детскую мебель. В конце концов мать уселась на маленький столик, взяла руки Марии в свои и заглянула в глаза дочери.

– А теперь поговорим о действительно важных вещах, – сказала она торжественно.

Мария гадала, что бы это могло быть.

– Да, маман.

– О твоей вере. Молишься ли ты столь же тщательно, как готовишься к своим школьным урокам? Ведь это намного важнее.

– Да, маман. У нас здесь есть капеллан, он очень добрый и образованный человек.

– Тебе уже пора иметь своего исповедника! Я позабочусь, чтобы к тебе был приставлен подходящий священник, только к тебе. Ты понимаешь?

Мария начала было отвечать и тут увидела, какой усталой выглядела ее мать. Вокруг ее глаз залегли маленькие морщинки, а улыбка была какой-то неестественной, вымученной.

– Вас что-то тревожит? – спросила она вместо ответа. – Что вас так беспокоит?

– Жестокость мира, – ответила королева-мать. Она подумала о той ничтожной благодарности, которую она получила за свои усилия в деле освобождения шотландских пленных от каторги на французских галерах. Как только они оказались на свободе, Нокс и его сторонники начали изливать на нее яд, понося ее религию и ее правление. – И все же я скажу тебе – и желаю, чтобы ты это всегда помнила: доброта и добродетель – это высшие достоинства независимо от того, каков мир, в котором ты живешь.

– Я всегда буду стараться быть доброй и хорошей, маман, – сказала Мария. – Я буду помнить ваши слова.

Мария была и счастлива и грустна. Счастлива потому, что предстоял большой праздник, целых три дня, со стрельбой из лука, теннисом, танцами и охотой. Грустна потому, что предстояло прощание с матерью, которая возвращалась в Шотландию. И все же минул целый год. Она была так счастлива провести его с матерью, что время словно спрессовалось, дни незаметно пролетали за днями.

– Моя дорогая девочка, сегодня тебе разрешается не спать почти до рассвета. В конце концов, тебе уже восемь лет, и после полуночного банкета под открытым небом состоится охота с факелами. Если тебе очень захочется спать, ты можешь улечься в одной из палаток.

– Как солдат! – воскликнула Мария. – Я ведь всегда мечтала об этом!

– Хвала Всевышнему, что ты пока этого не делала, – сказала королева-мать, с любовью глядя на дочь. – А то люди стали бы судачить.

– Но почему? Ведь Изабелла Кастильская возглавляла свое войско и была Великой католической королевой.

Мария де Гиз улыбнулась:

– Тебе тоже хочется, любовь моя, быть Великой католической королевой?

– О да. Это моя мечта. Но я не буду сжигать еретиков. Я ненавижу убийства.

Королеве-матери было приятно, что ее дочь всегда проявляла интерес к вере. Появление ее собственного личного исповедника определенно ускорило духовное развитие дочери за последний год.

– Все ненавидят убийства, – сказала мать. – К сожалению, иногда приходится их совершать. – Она огляделась. Да, пора уже сказать ей. Мария, очевидно, уже заметила отсутствие леди Флеминг. – У меня для тебя удивительный сюрприз, – начала она. – В твоем окружении появится новое лицо, вместо леди Флеминг я выбрала тебе новую гувернантку – мадам Рене Ралле. Она из Турени, очень проницательная, умная женщина.

– Она молодая? А где же леди Флеминг? – весело и беззаботно спросила Мария.

– Нет, она не молодая, я думаю, ей лет сорок пять.

– О! – Мария помрачнела. – Такая старая!

– Но она жизнерадостна и мудра. Ты полюбишь ее за эти качества.

– Значит, у нее седые волосы?

– Нет, не думаю. Она тебе понравится, я обещаю.

– Но где же леди Флеминг?

Может, следует прямо сказать? Достаточно ли дочь взрослая, чтобы узнать об этом? Но если она не скажет сама, это сделают другие.

– Леди Флеминг оказалась сейчас… неподходящей для этой должности.

– Мать Фламины не подходит? Как? Почему?

– У нее… она… у нее будет ребенок от короля Генриха!

Какой стыд! В результате и сама королева, и ее фаворитка накинулись на шотландку и потребовали ее выдворения. Короли всегда остаются королями, а вот иностранным гувернанткам это не сходит с рук.

– Что?.. – Мария застыла на месте с раскрытым ртом. Леди Флеминг раздевалась и ложилась в постель с королем? Мария видела на картинах в покоях Дианы обнаженных женщин, но это, конечно, аллегорический сюжет, а здесь – нечто совсем другое. – О! – Теперь ее тоже охватило чувство стыда, но она тотчас подумала о бедной Фламине. Ее мать будет выдворена, а потом у нее появится бастард.

– Я беру ее с собой обратно в Шотландию, – сказала мать. – Там она сможет спокойно вынашивать ребенка вдали от посторонних глаз. Пусть это послужит и тебе уроком. Женщины часто для мужчин – всего лишь развлечение, и нет ничего более преходящего, непостоянного, чем развлечение. Король и королева будут жить как и прежде, и мадам де Пуатье тоже, а вот жизнь леди Флеминг теперь разрушена.

– О! – Мария заплакала, думая о своей подружке и ее матери. Мария де Гиз обняла ее. Какой высокой выросла девочка. Ростом она явно пошла в Гизов. – Хотя, может быть, и не будет разрушена. Я уверена, что король проявит к ней великодушие. А теперь давай подумаем о сегодняшнем празднике. Во-первых, о стрельбе из лука. Свое искусство продемонстрирует шотландская гвардия, а затем и все остальные. Тебе ведь нравится стрельба из лука, правда?

Вечернее состязание по стрельбе из лука было волнующим событием. Двор теперь находился в Блуа. Мишени для стрельбы были установлены в близлежащем поле, неподалеку от охотничьего парка и фруктового сада. На только что убранных полях ряды золотистой стерни тянулись к берегу Луары, источая сладкий, усыпляющий аромат. Небо было подернуто легкой дымкой. Шотландцы, разумеется, поразили придворных и их гостей своим искусством в стрельбе, а Мария была под сильным впечатлением от Роба Макдоналда, который смог поразить цель с расстояния в сто пятьдесят ярдов. Она настояла на том, чтобы самой вручить ему награду, и, когда Роб, получая награду, опустился перед ней на колено и подмигнул Марии, она чуть не хихикнула, но вовремя сумела сдержаться.

Здесь собрались король Генрих II, который довольно вяло участвовал в состязании, Гизы – дядья Марии, причем не только старший, Балафре, который, несомненно, был стрелком высшего класса, но и его три младших брата: Клод, Франсуа и Рене. Последнего она видела редко. Клоду, герцогу д’Омаль, было двадцать пять лет, Франсуа – семнадцать (и его уже величали великим приором Галлеи), и Рене, маркизу д’Эльбеф, – шестнадцать. Д’Омаль и д’Эльбеф носили плотно облегавшие штаны и очень много пили, они все время улыбались Марии, будто она им действительно очень нравилась.

«Как они не похожи на моих шотландских родственников, – думала она. – Судя по всему, все Гизы – и здесь их так много! – бывают либо солдатами, либо священниками. Я знаю еще четверых, и все они или священники, или монахи».

Наступила очередь придворных дам принять участие в состязании. Вперед вышла Диана де Пуатье. На ней, как обычно, был наряд в черно-белых тонах. Платье было греческого покроя, свободное, летящее, перехваченное черными ремешками. Даже лук и стрелы у нее были из черного эбонита с инкрустацией из кости. Она вышла на линию стрельбы и с легкостью выстрелила, попав почти в самую цель. Король и Екатерина Медичи тепло поздравили ее.

Хорошо стреляла Ласти, менее удачно – Битон (но ее это никак не огорчало), а Сетон – еще хуже. Фламина смело вышла вперед, как бы бросая всем вызов: смотрите на меня! Она высоко держала голову и прекрасно справилась со своей задачей. Ее поздравляли и хвалили не столько за стрельбу, сколько за мужество.

Затем на линию стрельбы вышла Мария и, ко всеобщему удивлению, точно поразила все мишени. Раздался хор одобрительных возгласов. Мария же хотела лишь одного – увидеть в глазах Роба гордость за нее. Она повернулась и поклонилась, уступая место следующему стрелку.

Мария де Гиз взяла с собой в поездку несколько шотландцев, и теперь ее дочь наблюдала за тем, как они один за другим выходили стрелять. Среди них был похожий на бочку граф Хантли, наслаждавшийся вниманием публики. Она знала, что он является одним из самых влиятельных представителей католической знати с севера страны и обладает большой властью, но он казался ей тщеславным и даже несколько смешным, настолько он важничал и рисовался перед собравшимися.

Недаром его прозвали Северным Петухом, подумала она, он и впрямь похож на петуха. У него красное лицо, и он кукарекает. А зад его оттопыривается так, будто он готов выставить напоказ хвост из перьев.

Она начала хихикать, и стоявшая рядом Ласти спросила:

– Что это тебя так рассмешило?

– Граф Хантли похож на петуха, – ответила Мария, и Ласти тоже рассмеялась, а за ними и все дети.

Затем вышел человек с величественными манерами, выглядевший действительно знатной персоной. Хотя таковой он не был: это был Ричард Мейтленд из Леттингтона, один из личных советников Марии де Гиз. Он был простым землевладельцем, юристом и сочинителем стихов, которые писал для собственного удовольствия. Рядом с ним был молодой человек довольно приятной наружности, которого он представил как своего сына Уильяма.

– Он учится здесь, во Франции, и я пользуюсь этой возможностью, чтобы представить его вам, – обратился он к Марии де Гиз. – Когда он вернется на родину, то будет готов служить вам.

Мария де Гиз лишь небрежно кивнула, а Фламина прошептала Марии:

– Он такой красивый!

Мария гадала, уж не притворяется ли Фламина, будто интересуется подобными вещами, и не хочет ли этим просто показать, что ее не волнует ситуация, в которой оказалась ее мать. На самом деле Уильям Мейтленд был нисколько не привлекательнее многих находившихся там мужчин, но Мария кивнула в знак согласия.

Здесь присутствовали и более дальние родственники Марии – Стюарты из Леннокса: выразить почтение прибыли Джон, сеньор д’Обиньи, и некоторые кузены. Эта ветвь Стюартов восходила к шотландским предкам, которые прибыли во Францию сто пятьдесят лет назад и стали теперь почти совсем настоящими французами: они приняли даже французское написание своих имен. Она

Мужчинам были предложены освежающие напитки, а дети отдыхали в тени больших деревьев на расстеленных на земле одеялах. Мужчины помоложе, в том числе и король, ушли играть до сумерек в теннис.

Когда Мария проснулась, то увидела, что слуги устанавливают под деревьями обеденные столы. Они накрыли их тонкими льняными скатертями, и кроме свечей, расставленных примерно через каждые пять футов, на ветвях деревьев были развешаны гирлянды фонариков.

Наступили сумерки, и небо окрасилось в синевато-пурпурные тона. Тени вокруг деревьев, стогов сена и видневшихся вдали заборов напоминали небольшие синие озерки. С дальнего конца поля доносился ласковый, теплый ветерок; от его нежных прикосновений шелестели и шептались листья деревьев. Затем появились светлячки – огонек здесь, краткая вспышка света там, – и Мария увидела движущуюся по полю по направлению к банкетным столам процессию людей со свечами в руках. Краски заката играли на их одеждах. Слышался их веселый смех. Впереди шли музыканты, игравшие на старинных флейтах и лютнях. Они были похожи на фигуры с выцветшего гобелена, и даже музыка звучала как-то приглушенно. Вот они наконец приблизились и обрели реальные черты нарядной и шумной толпы: король, переодевшийся в бархатный наряд и раскрасневшийся после игры в теннис; королева, сверкающая драгоценными украшениями, которые совсем не выглядели странно на этом фоне и под открытым небом, а даже напротив, придавали какую-то особенную торжественность всему происходящему; Диана, вновь переодевшаяся теперь уже в сверкающее платье из тонкой, как паутина, ткани; мать Марии в зеленом, модно расшитом шелковом платье со шкатулкой в руках, обтянутой бархатом и изукрашенной серебром.

Всех рассадили за столами. Музыканты продолжали играть. Совсем стемнело, и мерцали лишь свечи, фонарики и светлячки; мягкий, призрачный свет окутывал собравшихся здесь французов и шотландцев, родственников и друзей Марии; и всех их она любила неистовой, вздымавшейся в ее душе, словно морская волна, любовью. Во Франции, среди всех этих людей, собравшихся вместе под сенью деревьев этой благодатной ночью, она чувствовала себя всеми любимой и надежно защищенной.

В конце ужина, когда Мария де Гиз должна была произнести прощальную речь, она открыла шкатулку, и Мария увидела в ней что-то красное и сверкающее.

– Это сокровище я оставляю на хранение королю и королеве вместе с другим сокровищем – моей дочерью. – Эта драгоценность принадлежала ее бабушке, Маргарите Тюдор. Она была подарена ей по случаю бракосочетания с Яковом IV. – Мое сокровенное желание состоит в том, чтобы она была вручена королеве Марии в день ее бракосочетания с дофином Франциском. Прошу вас, примите сокровище и храните его до поры. – Она церемонно вручила шкатулку Генриху II.

Он уставился на заключенное в шкатулке сокровище, и в его обычно равнодушном взгляде отразилось волнение.

– Бог мой! Какая она огромная! – Пораженный, он вынул украшение из шкатулки и представил на общее обозрение. Это была брошь в форме английской буквы «Н», усыпанная рубинами и бриллиантами.

– Вот поэтому она и называется «Великий Гарри[5]», – заметила Мария де Гиз. – Храните ее как следует.

Ужин закончился за полночь. Однако компания решила отправиться на охоту с факелами. Лошади и свора собак для охоты на красного оленя в поросшей вереском окрестной степи были уже наготове. Детей на охоту не взяли, и они стояли, наблюдая, как веселый шум и огни факелов постепенно тают в темноте.

Уже засыпая, дети изредка слышали доносившийся откуда-то издалека лай собак.

Отбывая в том же месяце обратно в Шотландию, Мария крепко обняла Марию и обещала скоро вернуться.

– Приезжай скорее, – сказала Мария, стараясь не расплакаться. Это было бы так неуместно в присутствии множества людей!

– Приеду, как только смогу, – ответила мать. – Но в мыслях своих я каждую минуту буду с тобой.

– Я люблю тебя, дорогая маман, – прошептала Мария, но в это время подошел король Генрих, и ее мать уже не услышала этих произнесенных шепотом слов.

Глава 9

Годы спустя, когда она вспоминала это время, Марии казалось – хотя на самом деле это было не так, – что во Франции, где она выросла, круглый год лето. Воздух свеж и ласков, насыщен ароматом луговых цветов, созревающих слив и абрикосов. Сумерки – медленно угасающие, молочно-туманные, теплые; в меркнущем свете, когда зажигаются фонари, камни дворцовых стен начинали светиться. Огромные, бледные, с бархатистыми крыльями ночные бабочки залетали в открытые окна и кружили вокруг белых восковых свечей в подсвечниках.

Цветом Франции был белый: в водах, заполнявших дворцовый ров, плавали белые лебеди; камень, добывавшийся в бассейне Луары и использовавшийся для строительства дворцов, имел удивительное свойство – с годами обретать еще более яркую белизну; большие белые камины украшались позолоченными королевскими гербами с изображением саламандр и дикобразов. Придворные дамы умывались молоком ослиц, и повзрослевшая Мария следовала их примеру; королевский символ Франции – белая лилия.

На Пасху, на первом церковном причастии, на Марии было ослепительно-белоснежное платье; ее каштановые с рыжим оттенком волосы украшала диадема с лилиями; а в руках она держала четки из слоновой кости, подарок бабушки де Гиз. Когда ей исполнилось двенадцать лет, после продолжительной подготовки со своим исповедником, отцом Мамро, Мария не могла дождаться церемонии первого церковного причастия. И вот наконец ее дядя, кардинал, объявил, что она вполне готова к этой церемонии.

«Самый счастливый день в моей жизни, – писала она той ночью в своем дневнике и в письме к матери в Шотландию. – Дорогая мамочка, наконец я становлюсь истинной дочерью церкви… – Она закрыла глаза и вновь представила себе у алтаря лилии Мадонны с раскрывшимися венчиками, будто готовыми пропеть аллилую, толстые мерцающие пасхальные свечи безупречной белизны и нежную улыбку на лице Девы. – Сегодня я заглянула в рай».

А здесь, на земле, во Франции все купалось в роскоши. Взрослея, она все больше и больше осознавала это. Для услаждения вкуса и аппетита придворных к столу подавали паштет из форели с земляникой из Сомюра и дыни, когда-то впервые посаженные неаполитанскими садоводами в бассейне Луары; пирожные из Тура и аннонвильское вино, отличавшееся тончайшим букетом. Обоняние ублажал чудесный запах духов – плод благих трудов итальянских парфюмеров Екатерины Медичи, извлекавших пьянящие ароматы из полевых цветов Прованса. Духами орошали запястья, шею, перчатки и пелерины. Запахи гиацинта, жасмина и сирени стояли во всех комнатах дворца. Умащенная мазями кожа ощущала ласковое прикосновение шелка, бархата, меха и перчаток из мягчайшей оленьей кожи. В конце дня тело утопало в подушках, набитых гусиным пухом; зимой же новые германские изразцовые печи, установленные в Фонтенбло, обеспечивали центральное

Глаз постоянно ласкала красота предметов обихода и весь антураж: хрустальное зеркало, декорированное бархатными и шелковыми лентами, пуговицы с вставленными в них драгоценными камнями, картины Леонардо да Винчи; нависающая над струящимися водами реки Шер длинная дворцовая галерея, пол который выложен наподобие шахмат черными и белыми мраморными плитами; отражение фейерверков в водах реки.

Слух услаждали пение ручных канареек, лай охотничьих собак в королевских псарнях, не имеющих себе равных; плеск и журчание воды в фонтанах и искусно устроенных водоемах, и надо всем этим мелодичное звучание изысканной французской речи; остроумные беседы, чтение стихов, в которых поэты воспевали часто с меланхолическим рефреном бренность всего сущего, этот аристократический мир мечты, в котором они обитали.

Но Марии и ее компаньонам все это казалось вечным, навсегда данным, а сентенции поэтов – чистейшей литературной условностью. Были, конечно, и кое-какие перемены: королевская семья продолжала множиться, и в детской детей становилось все больше и больше. Екатерина Медичи начала тучнеть, и талия исчезала уже не только во время беременности. Диана де Пуатье, эта не подвластная времени дама, хотя внешне и не менялась, но тем не менее и она занялась эскизом для собственного склепа, который по ее замыслу должен был быть сооружен из белого мрамора (а из чего же еще?).

Однажды в полдень Мария, находясь в покоях графини, наблюдала, как Диана, сидя за туалетным столиком, перебирала свои духи и щетки для волос в серебряной оправе. Прямая, как всегда, осанка, серебристые, еще густые волосы зачесаны наверх и схвачены бриллиантовой заколкой. Но на ее лице в эту минуту расслабления отражалась печаль. Внезапно она повернулась к Марии и сказала:

– Вы будете красивее меня. – Мария начала возражать, но графиня оборвала ее: – Пожалуйста, не возражайте, я знаю, что говорю. Так будет, и примите это как должное. Я горжусь, что вы будете моей преемницей, и рада передать вам эту миссию.

Мария смутилась, ей было неловко. Уж не страдает ли Диана смертельной болезнью? Не выражает ли она свою последнюю волю?

– Мне пятьдесят пять. Разве уже не пора? Я правила достаточно долго, будучи в расцвете красоты. Но это – тяжелое бремя. Теперь вам нести его! – Она жестом указала на свой портрет с обнаженным бюстом. – Вы не шокированы? Вы никогда не стали бы позировать в таком виде?

– Нет, мадам, – ответила Мария тихим голосом, но не утерпела, чтобы не спросить: – А когда был написан этот портрет?

– Всего несколько лет назад, а вот теперь вы шокированы! Но не надо. Художники щедры; не только Бог может создать нечто из ничего! Наши придворные художники тоже способны на это.

Марии всегда нравилось наблюдать за тем, как графиня двигается, говорит.

– Вы с вашей красотой будете править вечно, – сказала она. – И это не та должность, с которой можно уйти в отставку, как, например, с должности лорда-канцлера или королевского казначея.

– Увы, это так. Торопитесь и вырастайте, тогда вы сможете заменить меня. Время будет работать на вас и против меня.

Двое старших дядьев Марии все больше укрепляли свое положение и власть. Дядя-кардинал смог расширить сферу своего влияния, а дядя Балафре, отвоевав Мец у римского императора Карла V, воевавшего против Франции, стал блистательным военным героем. В Шотландии Мария добилась назначения ее матери регентом, и шотландцы продолжали предпринимать попытки выдворить англичан из страны. В Англии скончался Эдуард VI, и его трон унаследовала сводная сестра, Мария Тюдор, ярая католичка. За считаные месяцы она сделала Англию вновь католической страной и вышла замуж за испанского короля Филиппа II. Для Франции это было катастрофой, так как возникла угроза объединения против нее Англии и Испании. Но это означало также, что Шотландия в силу своего географического положения стала для Франции очень важным союзником.

В одиннадцать лет Мария получила свой собственный двор, и, когда пришло время, она с радостью покинула королевскую детскую, которая была теперь перенаселена. Теперь там было шестеро детей Валуа. Мария все больше ощущала на себе неотступный контроль, которому Екатерина Медичи подвергала всех детей, и, избавившись от него, испытывала облегчение.

Королева все более подпадала под влияние различных предсказателей судьбы и астрономов, особенно одного, по имени Нострадамус. Она распорядилась пригласить его, чтобы он предсказал судьбу ее детям. Увидев Марию, он сказал: «Я вижу кровь вокруг этой светлой головки!», что вызвало у Марии раздражение и подавленность от мысли, что предсказание может сбыться. Обеспокоенность словами астролога, который всего лишь исполнил свою обязанность, передалась и Екатерине, которой следовало бы проявить больше такта.

При дворе Марии остались четыре Марии, Джон Эрскин, отец Мамро, мадам Ралле и доктор Бургуэн. Марии нравился доктор. Он был очень молод, только что окончил учебу в Падуе. При ней все еще состоял оркестр шотландских музыкантов, она любила слушать музыку своей родины, хотя французы подсмеивались над ней по этой причине. Между собой шотландцы иногда говорили на родном языке.

Оставаясь наедине с собой, Мария смотрелась в зеркало, размышляя над словами Дианы. Она красива? Станет ли она еще выше ростом? Когда ее тело станет женственным, будет ли она грациозной и приятной? Становясь женщинами – это она знала, – девочки очень меняются. Она надеялась – если это не свидетельствовало о ее слишком большом тщеславии, от чего ее предостерегал отец Мамро, – что будет незаурядной.

К четырнадцати годам образ Марии стал предметом вдохновения для поэтов. Они воспевали ее в стихах как идеал красоты всех времен. Мария старалась помнить предостережения Дианы, что красота – это бремя, но не могла не испытывать удовольствия от таких слов, так как они отвечали ее тайным мыслям.

Придворный историк, Брантом, писал: «В пятнадцать лет красота ее начала сиять, подобно солнцу на полуденном небосводе». Он воспевал ее руки «такой прекрасной формы, с какой не могли соперничать даже руки самой Авроры».

Пьер де Ронсар, первый поэт группы, называвшейся «Плеядой», по имени созвездия из семи звезд, излил свои чувства в словах: «О, прекрасная и блещущая красотой еще больше, чем прекрасная и пленительная Аврора».

Его собрат по «Плеяде», поэт Жоашен дю Белле писал: «О, эта Ваша красота – слияние природы и искусства и воплощение прекрасного начала в этом мире…»

И далее: «Преданья говорят, что Геркулес своим глаголом мог сковать людей тройной стальной цепью. Ее же взгляд магического свойства всех тех, на ком был остановлен, превращал в ее рабов без ощущенья плена».

Художник Франсуа Клуэ писал ее портреты, жалуясь, что она, будучи бабочкой или неким иным живым созданием природы, не могла спокойно позировать, и поэтому ему

Только в бронзовом бюсте скульптору Джакомо Понцио удалось схватить ее позу и осанку, изысканный поворот ее тонкой шеи и свойственную ей манеру держать голову. Она позировала скульптору как бы в дневной полудреме, обратив взор в глубины своего внутреннего мира, и художнику удалось уловить в нем беззаботную щедрость юности, которая думает, что у нее в запасе еще тысяча «завтра», и потому в мечтах уносится прочь от «сегодня». Ее волосы забраны наверх в локоны, миндалевидные глаза выражают безмятежность, а маленький рот трогает лишь чуть заметная, почти меланхолическая улыбка, без которой скульптура смотрелась бы какой-то отрешенной.

Глава 10

При всем этом молодая королева, воспетая как богиня, любила шумные игры, обожала бегать, скакать на лошади и часто сетовала на то, что не родилась мужчиной; ибо тогда она смогла бы носить меч и доспехи. Ее дядя, граф де Гиз, генерал и герой Франции, только что отвоевавший у англичан Кале, уподоблял храбрость девочки своей собственной.

– Да, моя дорогая племянница, у тебя среди всех прочих есть одна черта, в которой я ощущаю родную кровь, – ты столь же отважна, как мои храбрейшие воины. Если бы женщины теперь отправлялись на войну, как это было в древние времена, я думаю, ты знала бы, как достойно умереть. Кому-кому, а уж мне-то это известно, моя дорогая, потому что я нагляделся достаточно и на трусов, и на храбрецов. Отвага – это фамильная черта Гизов; посмотри, с какой храбростью твоя мать борется с повстанцами-еретиками, чтобы сохранить для тебя Шотландию. О, для этого требуется настоящая отвага!

– Это так, но вокруг нее враги, – сказала Мария, испытывая боль от этой мысли. Дяде пришлось сражаться против англичан, вторгшихся во Францию, иначе он мог бы прийти на помощь матери в Шотландии. Он был такой чудесный, он мог все.

– И все же она держится очень храбро, – сказал герцог, одобрительно оглядывая комнату.

Решение отделить двор Марии по достижении ею одиннадцати лет, несомненно, было весьма мудрым шагом. Но скупые шотландцы, конечно, не хотели нести дополнительных расходов по его содержанию, будто это были обязаны делать французы, которые и без того уже тратились на содержание своих войск в Шотландии! В конце концов шотландцы выделили деньги, и меблировка в королевских покоях была вполне приемлемой. Не помешало бы иметь еще несколько ковров, но, пожал он плечами, нельзя выдоить молока из сухого вымени или выжать дополнительные деньги от продажи этого странного, напоминавшего по вкусу корм для скота шотландского печенья, которое так обожали шотландцы.

Он взглянул на Марию, которая уже четыре года как держала свой двор. Все сработало настолько хорошо, что, казалось, сама судьба позаботилась о всех деталях: и о том, чтобы девочка выросла красивой, но доверчивой к людям, готовой верить в то, что люди всегда таковы, какими кажутся; и о том, что она так любит свою мать, которую видит столь редко, что ее чувство было скорее любовью к персоне, существующей в ее пылком воображении и мечтах. Это чувство распространялось и на братьев матери. Все они действовали сообща, ради единой цели – держать в своих руках и Францию, и Шотландию.

Мария, эта высокая, одухотворенная девочка, была той самой осью, вокруг которой и вращалось колесо их амбиций.

Первый шаг был сделан, когда французский парламент убедили провозгласить, что согласно желанию Марии ей должно быть предоставлено право самой назначать своего регента в Шотландии; шотландцы должны были либо согласиться, либо утратить поддержку Франции. Мария незамедлительно провозгласила регентом свою мать. Прежний регент, герцог Арранский, глава дома Гамильтонов, и все его люди покинули страну. Его успокоили передачей во владение герцогства Шательро. В Шотландию прибыли французские администраторы.

Мария де Гиз, со своей стороны, назначила своих братьев хранителями и министрами при дворе Марии во Франции: герцога Франсуа – руководить ее земными делами, а кардинала Шарля – духовными. Под их руководством Мария была способной и послушной ученицей. Когда придет ее время взойти на трон, она будет их прекрасной королевой и их замечательным творением. Теперь, когда был взят Кале, французы ни в чем не могли отказать герцогу; так что наступило время поторопить их с бракосочетанием Марии и дофина, скрепив их брачные узы раз и навсегда.

В Шотландии дела шли не столь гладко. Казалось, шотландцы испытывали чувство отвращения к «иностранцам». Они столетиями ненавидели англичан. А теперь, когда рядом оказались французы, они стали ненавидеть их еще сильнее, чем англичан. Они будто забыли, зачем пришли французы – прежде всего чтобы избавить их от англичан, – и к тому же французам это обошлось очень дорого! И вот теперь они начали восставать против французов.

– Из того, что вы мне сообщили, дорогой дядюшка, ясно, что скоро нам понадобится еще больше войск.

– Мы пришлем столько, сколько понадобится, – ответил он уверенно. – Эта страна никуда не уйдет из твоих рук. Франция этого не допустит!

– О, если бы я была мужчиной! Я бы сама сражалась с ними!

Герцог улыбнулся:

– Как твой предок Карл Великий! Как твой другой предок Людовик Святой в крестовом походе против неверных! Да, я уверен, что ты бы сражалась!

Он смотрел на ее тонкую стройную фигуру, ее сияющее, как у юного рыцаря, лицо.

– Какая ты высокая! – сказал он неожиданно, осознав, что ведь она с него ростом, около шести футов. – Опять же как истинная представительница Гизов! – Он обнял ее за плечи; при всем ее росте кость у нее была очень тонкая…

– Так во мне нет ничего шотландского? – спросила Мария, и он не мог понять, какой ответ она хотела услышать. Странно, ведь обычно он мог читать ее мысли. – Ничего от Стюартов?

– Иногда, когда ты одеваешься «а-ля дикарка» в меха и пледы, – настороженно ответил он.

Она выглядела так прелестно в таком варварском наряде, который любила иногда надевать.

– Что я надеваю – это внешняя сторона дела. Я имею в виду внутренний мир, – настаивала она.

– Ну, хорошо. Ты любишь шотландскую музыку. Для исполнения этой вашей… такой

– Я ее обожаю, – упрямо ответила Мария.

– Да, это как раз и доказывает, что ты – шотландка, ведь для любого другого уха она звучит странно.

Позолоченные настольные часы начали отбивать одиннадцать ударов, отмечая каждый час отдельным колокольчиком.

– Вам это нравится? – спросила Мария.

– Очень! – Герцог стал внимательно рассматривать раскрашенный циферблат часов с черными цифрами на слоновой кости. У часов были маленькие золотые ножки, а на циферблате был изображен мечтательный лик Луны.

– Я подарила их сама себе, – призналась она. – Я не знаю, почему у меня такое пристрастие к всевозможным часам.

– Да, я помню удивительные часы с черепом, которые ты отдала своей – как ее зовут? – Марии.

– А, те часы. – Мария выглядела смущенной. – Они меня тогда покорили всеми этими звоночками внутри крошечного серебряного черепа, выгравированными знаками времени и символами вечности. А Мария Сетон… она тогда целиком отдалась религиозным обрядам и молитвам… Часы были такие маленькие, что их удобно брать с собой в часовню. Такую вещицу, вероятно, жаждал бы иметь любой монах.

– Предполагается, что монахи не должны жаждать. – Он улыбнулся, и большой шрам на его щеке, из-за которого его в народе прозвали Балафре, растянулся во всю длину.

– Но зато другие жаждут иметь вещи монахов, – сказала Мария. – Помните старого Гарри Английского – он просто выгнал монахов и забрал их имущество.

– Если мне позволено так сказать, ваша светлость, он по крайней мере действовал честно, в отличие от вашего отца, который подстрекал своих придворных и бастардов расправляться с аббатами богатых монастырей и забирать все, что они пожелают. Даже ваш брат Джеймс Стюарт содействует разграблению своего собственного монастыря – как он там называется – Сент-Эндрюса. А ведь кажется таким ханжой и таким степенным!

У герцога не было нужды прибегать к лицемерной щепетильности. Он встречался с Джеймсом дважды, и оба раза он ему не понравился.

– Ваш отец, – продолжал он, – фактически сделал всех своих бастардов приорами, обеспечив их благополучие за счет церкви. Разве не так? Джон Стюарт – настоятель Колдингема, Роберт Стюарт – Холируда, другой Джеймс – настоятель Мельроза и Келсо, а другой Роберт – Уайтхорна. Адам Стюарт – настоятель Чартерхауса в Перте. Настоящее семейство святых людей!

Слушая нападки на отца, Мария чувствовала, как внутри у нее все закипает от гнева.

– Намного ли благороднее поступают у вас здесь, во Франции? Каким это образом ваши три брата стали кардиналами? Два кардинала и один великий приор ордена Святого Иоанна Иерусалимского? Почему добрый дядя Шарль был назначен кардиналом, когда ему было всего двадцать три года? Притом назначен самим королем. За что? За его высокоморальную, набожную жизнь?

Балафре был поражен. А она с характером, подумал он. Это нехорошо. Было бы куда лучше, если бы она была более послушной. В последнее время она задает слишком много вопросов.

– Я предоставлю ему самому ответить на этот вопрос, – мягким тоном ответил герцог, заметив, что слуга открывает дверь перед припозднившимся гостем. Он должен был прибыть еще в половине десятого.

– Пардон, пардон, – произнес кардинал. – Прошу извинить меня за опоздание!

Когда он подошел к Марии и герцогу, улыбка осветила тонкие черты его лица. Его голубые глаза цвета мартовского неба над Луарой и бледное лицо цвета слоновой кости придавали ему своеобразную привлекательность, если бы не слабый подбородок, который не только не скрывала, но еще больше подчеркивала раздвоенная весьма жиденькая бородка. Ее спутанные волосы цеплялись за безупречно отглаженный и накрахмаленный воротник. «И зачем он носит эту бороду, она так портит его лицо?» – уже не впервые подумала Мария. Она постоянно надеялась, что в следующий раз он придет без нее, но ее всегда ожидало разочарование.

– У меня много всяких новостей, и хороших и плохих, – сказал он, похлопывая по своей бархатной сумке.

– Не поесть ли нам сначала? – промолвил герцог. – Новости любого рода перевариваются лучше на полный желудок.

Он был очень голоден. Во время последней кампании в Кале он позволял себе есть только рацион своих солдат, весьма скудный в зимнее время. И все же они победили, предприняв в январе внезапные атаки… теперь, до возвращения на поле боя со всеми связанными с войной лишениями, ему необходимо было плотно наедаться.

– Конечно, – сказала Мария, приглашая их к своему обеденному столу в дальнем конце комнаты. Она естественно и просто уселась на почетное место под балдахином с изображением королевского герба: в конце концов, она – правящий суверен. Для нее есть не под королевским балдахином – это все равно что чувствовать себя раздетой.

Она подала знак слугам, и они начали вносить различные блюда, всего около тридцати перемен. Хотя многие из них представляли обычное дворцовое меню – фаршированные угри и лещи, цыплята в уксусном соусе, гуси и утки, – она ввела в рацион одно-два деликатесных блюда, что было нелегко исполнить зимой и осенью. А до наступления весны было еще далеко.

Слуги подали покрытый карамелью пирог с яблочной начинкой, который вызвал у кардинала неподдельный восторг. Мария была довольна: ведь кардинал славился своим разборчивым вкусом и пристрастием к новым блюдам. Подцепив позолоченной вилкой довольно внушительный кусок, он отправил его в рот: от усердного жевания его бородка так и двигалась вверх-вниз, вверх-вниз.

– Изумительно, моя дорогая. Правда. – Он улыбнулся и отпил из венецианского хрустального кубка сладкого крепкого анжуйского вина. В его глазах светилось чувственное удовольствие.

Едва они покончили с последним блюдом со сладостями, сгоравшая от нетерпения Мария спросила:

– Так каковы же ваши новости? Пожалуйста, не томите нас.

– Ну вот, слушайте. – Он улыбнулся и смахнул крошку с бархатного рукава. – Война идет для нас столь успешно, что, похоже, сам Господь Бог на нашей стороне. Филипп и его английские прихлебатели поджали хвосты. – Он сделал паузу. – Но это новости для моего брата. А для тебя, моя малютка, у меня вот что: я только что получил вести из Шотландии. Условия бракосочетания одобрены, и девять посланцев, в том числе и твой брат Джеймс и несколько представителей высшей знати, на следующей неделе отправятся морем, чтобы прибыть сюда для составления юридических документов и… присутствия на твоем бракосочетании с дофином Франциском!

– О, когда?

– Приблизительно через три месяца, в апреле. Свадебная церемония состоится в разгар весны. Хватит ли у тебя терпения ждать до тех пор?

– Я ждала целых десять лет. А это время мне понадобится, чтобы подготовить свадебное платье. Оно будет белым, я люблю белый цвет, цвет цветущего грушевого дерева.

– Белый – это торжественно-траурный цвет, – скороговоркой промолвил кардинал, как всегда модно одетый. – Он может принести несчастье.

– Вы сказали, что есть и другие новости, – заметил герцог, которому наскучили все эти разговоры о платье.

А кардинал явно предпочитал оставаться в мире вуалей и шелков. Он вздохнул:

– Да, почти в то же самое время, когда восемь посланников дали согласие на брак, некоторые из них подписали некое соглашение, или ковенант.

– Что такое ковенант? – жестко спросил герцог. – Звучит как нечто исходящее из Женевы, какое-то протестантское слово.

– Величая себя Первым отрядом Конгрегации, они поклялись работать на благо реформированной религии в Шотландии.

– Протестанты! – ахнула Мария в испуге, будто у нее над головой пролетела летучая мышь.

– Протестанты! – злобно воскликнул герцог. – Я так и знал! Я знал, что этому грязному проповеднику Ноксу удастся обратить в свою веру еще больше шотландцев.

– О, это у него получилось. Обращенные есть теперь повсюду. – Кардинал достал из сумки трактат. – А вот его последнее творение.

– Блеющего дурака следует заставить замолчать. – С этими словами герцог взял у него трактат, затем передал его Марии.

Прочитав заголовок «Первый зов трубы к борьбе против чудовищного женского правления», Мария спросила:

– О чем же он говорит?

Она молча продолжала читать: «Содействовать женщине в достижении каких-либо ступеней правления, превосходства, владычества, имперской власти в любой сфере, в стране или в городе противно природе и Богу… так как их взгляд на гражданские дела слеп, их советы – глупы, а суждения безумны. Я утверждаю, что природа предначертала им быть слабыми, хрупкими, нетерпеливыми, ничтожными и глупыми, а опыт показывает, что они непостоянны, изменчивы, жестоки и им недостает разумности и дисциплины…»

– И в том же духе еще на множестве страниц, ваша светлость, – заметил кардинал. – Масса ссылок на Ветхий Завет, чисто протестантская манера, очень утомительная. Все это он пишет против трех Марий – вас, вашей матери и более всего против Марии Тюдор из-за ее приверженности католицизму. Послушайте этот отрывок, он весьма забавный. – Кардинал стал водить пальцем по строкам манускрипта: – «Да будет проклята Английская Иезавель[6]вместе с ее ядовитыми отвратительными папистами… мужчины и женщины, ученые и неученые – все испытали их тиранию. Так что теперь не только кровь отца Латимера, истинного слуги Божьего, епископа Кентерберийского, благородного ученого Ридли, невинной леди Джейн Дадли[7]зовут Божье воинство к отмщению, но и рыдания и слезы угнетенных, стенания ангелов, хранителей Господа, и все земные создания, страждущие под их тиранией, плачут и призывают к быстрому свершению возмездия».

Слабенький смешок, сорвавшийся с уст кардинала, был под стать его жиденькой бороденке.

– Его проклятия просто ужасны, – промолвила Мария. – Не желает ли он такого же зла и своей матери только потому, что она католичка?

– Но эти проклятия не оригинальны, они полностью заимствованы из Ветхого Завета. Пророки Иеремия, Иезекииль, Наум действительно умели проклинать во имя Яхве. Этот же господин всего лишь их бледная тень.

– Но тень, которая погружает Шотландию во мрак. Этот Нокс постоянно твердит о себе как о пророке, – заметил герцог. – Кто-то должен свершить над ним то, что Ирод содеял с Иоанном Крестителем. Где он теперь?

– Скрывается где-то в Женеве. В прошлом году он пробыл во Франции два месяца, с октября по декабрь. Мне стыдно признаться, что он написал «Первый зов трубы…», находясь на нашей земле.

– Но как я заметил, он не остался здесь для опубликования трактата, и это было весьма умно с его стороны, – заметил герцог.

– О да, он умен. Он прикрывает свою трусость поучением Христа, обращенным к ученикам: «Но когда они преследуют вас в этом городе, уходите в другой». Он оставляет другим сражаться за него и воплощать в жизнь его проклятия.

– Слова для запугивания маленьких детей, – насмешливо возразил герцог.

– В тексте Ветхого Завета содержится такое проклятие: тьма, глад, мор и семь казней египетских… – заявил кардинал, – вот чего надо бояться! – Он пренебрежительно усмехнулся. – Может, мне следует наслать такие проклятия на голову господина Нокса? Но сначала надо бы поднатореть в том деле. Пока мне лишь известно, что это – слова, которые произносят при отлучении от церкви. – Он снова усмехнулся.

Вновь взяв в руки документ, Мария продолжала медленно его читать. Это заняло немало времени, но наконец она дошла до заключительной части:

«Я не боюсь сказать, что день отмщения, который ожидает это ужасное чудовище, Иезавель Английскую, и тех, кто поддерживает ее ужасную жестокость, уже назначен… когда Господь объявит ее врагом, когда Он изольет на нее свое презрение за всю меру ее жестокости и зажжет сердца тех, кто оказывал ей милость, огнем смертельной ненависти к ней, они исполнят Его приговор.

Ибо, несомненно, вся ее империя и правление есть стена без фундамента: точно так же я оцениваю правление любой женщины.

Но огонь Божьего слова уже охватил эти гнилые проповеди, я включаю в их число папские энциклики и все прочее, и теперь они горят… Когда они будут сожжены, эта прогнившая стена – узурпированная и несправедливая империя женщин – рухнет сама собой вопреки всем усилиям кого бы то ни было и к погибели всех тех, кто будет стараться удержать ее. И поэтому пусть всем будет известно о том, что зов трубы уже прозвучал.

Хвала Богу, да убоятся Его».

– Он же отрицает власть королевской крови, – заявила Мария, закончив чтение.

– Нет, он отрицает правление женщин, – уточнил кардинал. – Посмотрите. – Он взял манускрипт и зачитал: – «Несомненно, ее империя и правление – стена без фундамента; точно так же я оцениваю правление любой женщины…» Вы просто неправильно поняли…

– Нет, дорогой дядя, это вы неправильно поняли, – проговорила она тихим, внятным голосом. – Или же вы просто стараетесь защитить меня. Когда магистр Нокс разглагольствует перед народом и заявляет, что люди не должны были бы признавать Марию своей королевой, скрытый смысл его слов состоит в том, что они могут не признавать ее королевой, если они так решат. А из этого следует, что народ свободен в выборе своего властителя, и вовсе не королевская родословная является в данном случае определяющим моментом, а волеизъявление народа… Если у них есть право отвергать преемственность королевской власти по принципу кровного родства, то какова же цена королевской власти? Никакой, если Нокс одержит верх. Он заявляет здесь, – она снова обратилась к манускрипту, – что «дерзкое веселье, костры и банкеты, устроенные в Лондоне и повсюду в Англии по случаю провозглашения этой

– Сатана в юбке. Это мне нравится, – заметил герцог.

Мария не засмеялась и продолжала читать:

– «Я утверждаю, что возвысить женщину до такой власти – значит не только опрокинуть порядки, установленные Богом, но также осквернить, загрязнить, профанировать королевский трон и престол Господень». Народ – вот кто обязан распознавать волю и выбор Господа, именно это он и проповедует.

Кардинал горестно вздохнул:

– Да, я допускаю, что это одна из возможных интерпретаций, во всяком случае по смыслу. У вас, дитя мое, аналитический ум.

– Значит, Нокс – мой враг! – воскликнула Мария.

– Он и на самом деле враг, – подтвердил герцог. – Ведь, помимо всего прочего, именно ваша принадлежность к королевской династии и дает вам право быть королевой.

– Не пора ли нам встать из-за стола? – внезапно поднявшись, сказала Мария.

Слуги, словно вороны, тут же накинулись на остатки пищи.

Она пригласила обоих гостей в свои покои и отпустила прислугу и горничных.

– Кругом слишком много ушей, а здесь мы можем говорить свободнее.

Герцог и кардинал одновременно удивленно подняли брови – у герцога они были густые и темные, у кардинала – тонкие и идеально округлые.

– А вы весьма преуспели в политике, – сказал кардинал. – У вас, должно быть, природный талант. Кто-то должен был предостеречь и предупредить нас. – Он многозначительно посмотрел на брата.

– Я многому научилась у королевы, – ответила Мария. – Например, в корреспонденции всегда пользоваться шифром. У меня около шестидесяти тайных шифров, которые я использую в своих письмах. – Она широко улыбнулась.

– Какое трудолюбие! – воскликнул кардинал. – Но помните, что код может быть полезным и надежным только в том случае, если его владелец надежно хранит ключ к нему. Кроме того, есть немало агентов, способных расшифровать коды.

Ему доставило удовольствие появившееся на ее лице выражение разочарования. Ведь она чувствовала себя такой предусмотрительной, взрослой, уверенной в своей безопасности. Настало время продолжить ее обучение. Много ли она знала из того, каково это – быть королевой?

– Чему еще вы у нее научились? – продолжал кардинал. – Есть ли у вас на службе опытный столяр? – Увидев ее ничего не выражающий взгляд, он ответил на ее немой вопрос: – Ну, хотя бы для того, чтобы изготовить, например, специальные потайные ящики для всех ваших пустяковых шифров и магических снадобий, какие есть в комнате королевы в Блуа, где у нее более двухсот ящичков, причем некоторые из них – ложные. Она полагает, что никто не знает, как надавить на плинтус, чтобы открыть их. Но это, конечно, знают все. Или, может быть, просверлить секретные отверстия в полу вашей спальни, наподобие тех, какие просверлены в Сен-Жермен-ан-Лейе, через которые королева наблюдает, как король, как раз под ее спальней, на полу занимается любовью с Дианой.

Мария от изумления раскрыла рот, затем хихикнула.

– Да? Она так делает?

– Конечно, – рассмеялся кардинал, а герцог просто начал хохотать.

– Что сказал бы магистр Нокс? – хохотал герцог во все горло.

– Он сказал бы, что так вести себя их побудила королевская кровь.

Кардинал так захлебывался смехом, что ему пришлось сесть. Из глаз его текли слезы, и он вытирал их кружевным платком.

– Екатерина безумно ревнива, – с трудом выговорил он, задыхаясь от приступов смеха. – Но вместо того, чтобы отравить Диану, как должна была бы поступить всякая порядочная жена из дома Медичи, она всего лишь прибегает к магическим снадобьям. Разумеется, они не срабатывают! Король все еще питает страсть к постели постаревшей Дианы, а Екатерина наблюдает за ними. Эдакое супружество втроем!

– Мне кажется, я убила бы ее, – сказала Мария. Ей было совсем не смешно. – Делить с кем-нибудь мужа? Я бы этого не вынесла. Это позорище! Или, может быть, я убила бы его. Это зависело бы… от обстоятельств.

Как будто Франциск, это трусливое, чрезвычайно робкое существо, был способен когда-нибудь затащить женщину в свою постель, за исключением лишь тех случаев, когда он, весь дрожа, должен был бы исполнять свой супружеский долг, подумал кардинал. Марии нечего опасаться соперниц. Но он только произнес:

– Нет, вы не сделали бы этого. Если бы вы ревновали, это означало бы, что вы любите его. А если бы вы любили, любовь отвела бы вашу руку и не позволил совершить злодеяние.

– Во имя любви совершено немало зла, – заметила Мария.

– Вернемся к личности Нокса, – предложил герцог. – Правда, в Женеве он в безопасности, прячется за спиной Кальвина[8], но, как только он выйдет из укрытия, я позабочусь о том, чтобы он смолк навсегда. Странно, что Кальвин укрывает его, Кальвин и его люди выступают за послушание правителям.

– Все это лишь означает, что он достаточно хитер и хочет заставить других драться вместо него самого. Эти кальвинисты-негодяи просочились во Францию, они – повсюду, прокрадываются на свои еретические сборища под покровом ночи. «Ночные призраки», мы называем их гугенотами[9]. Кальвин посылает им книги и проповедников. Он не покупает им лишь мушкеты и пушки. Во всяком случае – пока.

– Я уничтожу их, пока не настало их царствие, – заявил герцог. – Они не смогут пустить здесь свои корни.

– Они уже пустили их, но пока еще не очень глубоко, – заметил кардинал. – Мы должны вырвать их и вышвырнуть вон.

– После того как англичане будут побеждены, – уточнил герцог.

– Нокс не останется в Женеве, – внезапно вступила в разговор Мария. – Он вернется в Шотландию и там будет вредить моей матери.

– Это верно. Он написал ей крайне злобное письмо, – согласился кардинал. – Мне привелось увидеть его копию. Магистр Нокс не пользуется шифром и все, что пишет, публикует. – Он передал ей печатный текст под заголовком, набранным жирным шрифтом: «Письмо регенту Шотландии».

Мария начала читать его, и ее лицо отражало все нарастающее негодование. «Я убежден, – говорилось в письме, – что захваченная Вами власть – всего лишь временная и непрочная, поскольку Вы владеете ею только с разрешения других». Мария сердито встряхнула головой:

– Он имеет в виду меня! Он считает, что она получила власть от меня!

«…Не в укор судьбе, – продолжала она читать далее, – сначала у Вас были отняты всего за шесть часов Ваши два сына, а потом насильственно был лишен (ведь это так!) жизни и чести Ваш муж, а вместе с ним исчезли и память о его имени, и порядок престолонаследия, и королевское достоинство.

Хотя в некоторых странах злоупотребление узурпированной властью

Возможно, Вами подчас овладевают сомнения, какие же такие преступления совершил Ваш муж, Вы и королевство, за которые Господь должен был так сурово Вас наказать. Я отвечаю: за поддержку и защиту самого ужасного идолопоклонства».

– Да, он сравнивает нас с Ахавом[10]и всеми злодеями Израиля, – заметил кардинал. – Вам нет нужды читать все это: это совершенно безудержная болтовня. Он никогда не может остановиться и считает, что может повторяться двадцать восемь раз.

Мария продолжала читать, не в силах оторваться от письма и этих злобных и бранных слов: «…Исполненные страха и неверия, и отвратительные убийцы, и развратники, и колдуны, и идолопоклонники, и все лжецы…»

– Это о всех нас, моя дорогая, – заметил кардинал слегка насмешливым тоном.

«…Им суждено оказаться в полыхающем пламени озера, источающего серные пары, и это будет вторая смерть». Мария содрогнулась.

– Мне следует вам кое-что сообщить, – обратился к ней кардинал. Его лицо, пожалуй, впервые за этот день стало серьезным. – Я хочу, чтобы вы услышали об этом от кого-либо другого, а не от своей французской семьи, – подчеркнул он. Встряхивая своей светлой бородкой, он произнес: – Ваш брат Джеймс, прибывающий для участия в вашей свадьбе, присоединился к ним. Он стал протестантом, последователем Нокса. – Кардинал медленно, тяжело чеканил слова, одно за другим, будто проворачивал коленчатый вал: – Он – один из них.

Глава 11

Проснувшись, Мария слушала негромкие звуки птичьей возни. Петь им было еще слишком рано, небо окутывала ночная тьма, но она не могла спать.

«Это моя последняя ночь перед замужеством», – думала она. Означает ли это, что завтра ночью она и Франциск будут в постели вместе? Она знала, что это должно быть так, что это – часть церемонии. Но когда они бывали наедине?..

«Франциск целовал меня, но только делал это точно так же, как дядя Балафре и дядя кардинал, или как я и другие Марии целуем друг друга, говоря при этом: „Добрый день!“ или „До свидания!“ – совершенно точно так же. А что же должно произойти завтра? Я знаю, что мужчины обладают нужными знаниями и опытом, но Франциск еще не мужчина».

Она вздохнула и повернулась на другой бок. Под легким покрывалом ей было так хорошо и уютно в апрельской предрассветной прохладе.

Франциск был невысокого роста и едва доставал ее плеча. Кроме того, он никогда не чувствовал себя здоровым. Его мучали кашель, приступы лихорадки; у него было одутловатое лицо. Склонный к нытью, он в то же время был сварлив и придирчив. Единственным человеком, которого он, видимо, считал другом, а не врагом, была Мария, предназначенная судьбой стать его опорой и защитницей. Только при виде ее лицо его озарялось улыбкой, и только ей он давал свои игрушки. Всеми же остальными он апатично командовал. «Бедный Франциск, – думала Мария. – Как я хочу, чтобы он вырос сильным!»

Но ее мысли не простирались так далеко, как следовало бы в этом случае: если бы Франциск был нормальным четырнадцатилетним подростком с раздающимися вширь плечами и грубеющим голосом, если бы он заглядывался на женщин, будущее предстоящего замужества было бы совсем иным.

За окнами уже звучал хор птичьих голосов, и сами окна стали заметно вырисовываться на фоне бледно-пурпурного неба. Белесые рамы, остроконечные арки походили на церковные окна; да это и впрямь был старый монастырь, ставший теперь дворцом архиепископа Парижского. За окнами виднелись ветви деревьев, только-только начинавшие покрываться зелеными листочками. Нашедшие там приют птицы щебетали все громче. Мария погрузилась в сон, птичье пение ее успокаивало. Ей грезился мужчина, рожденный ее воображением, притаившийся среди ветвей. У него было темное лицо – или оно было просто намазано сажей? Он улыбался, и белизна зубов сверкала на фоне скрытого тенью лица. Затем он начал двигаться, и его грация и сила делали его похожим на некое таинственное существо, более, а может быть, менее высокого порядка, чем простой смертный, а возможно даже – на какое-то животное.

Он молча кивнул ей, как бы подавая знак. Или, скорее, она почувствовала желание подняться и следовать за ним, покинуть это безопасное убежище с каменным полом и защищающими ее окнами, выйти наружу и оказаться рядом с ним на качающейся ветви. Подойдя к открытому окну, она ощутила порывы холодного ветра и увидела сверкающую зеленую дымку, создаваемую лучами поднимающегося солнца, которые пробивались сквозь зелень прозрачных и нежных молодых листочков. Свет солнца за его спиной образовал ореол вокруг его головы, мешавший ей рассмотреть его лицо.

Внезапно Мария проснулась. Покрывала соскользнули на пол. Приснившийся ей во сне прохладный ветерок объяснялся всего лишь упавшим одеялом. Солнце еще только вставало; его лучи светили сквозь пока еще голые ветви. Она поднялась и, выглянув в окно, увидела прямо под своим окном черный сук, достаточно прочный, чтобы выдержать человека, но там никого не было…

У нее осталось чувство недоумения и беспокойства. «Мне следует снова лечь в кровать, снова заснуть, а затем проснуться, – подумала она. – Но уже поздно. Скоро придут меня одевать».

Подвенечное платье и мантия висели на деревянной подставке в дальнем углу комнаты, в которой она по собственному настоянию эту ночь спала одна. Она подошла ближе и стала рассматривать свой наряд. Платье было вызывающе белым, таким, как она желала. Когда она вызвала придворного портного Балтазара и описала ему, какое платье она хочет, он тоже запротестовал:

– Нет, нет, ваше высочество, здесь, во Франции, белый считается цветом траура. Он не подойдет для подвенечного платья! – Балтазар гордился своим знанием тканей и того, как они ложатся и драпируются, он знал даже историю создания каждой ткани и каждого цвета. – Позвольте предложить голубой, цвет майского неба над Луарой.

– Предложить вы можете, – сказала Мария и улыбнулась. – Но я настаиваю на белом.

Итак, они вместе выбрали тонкий белоснежный шелк. Портной расшил лиф платья жемчугом, сверкавшим, как утренняя река.

С одного плеча ниспадала мантия с невероятно длинным шлейфом из серо-голубого бархата, расшитого белым шелком, жемчугом и драгоценными камнями, отчего он был очень тяжелым и его должны были нести за ней два человека. На инкрустированном столике лежала королевская корона, специально для нее

Она вынула брошь из шкатулки и поднесла к свету. Солнечные лучи пробудили в рубине волшебство кроваво-красного внутреннего огня и отбросили трепетно мерцающее отражение его цвета на каменную стену комнаты. Красота камня ошеломила Марию.

«Моя бабушка получила его от своего отца в подарок по случаю свадьбы в четырнадцать лет, когда она была на год младше меня. Она выходила замуж за человека, которого никогда, никогда прежде не видела и который был намного старше ее! Даровал ли этот камень ей хоть какую-нибудь защиту?

Какая я счастливая! Меня не отправляют в другую страну, чтобы стать женой человека, которого я никогда до этого не видела. Я могу оставаться во Франции и выйти замуж за моего друга.

Однако выйти замуж за друга…

Но бывает, что в брак вступают и по любви, – внезапно подумала она. – Моя бабушка Маргарита Тюдор один раз вышла замуж по политическим соображениям, а в другой раз – по любви. Мой прапрадедушка Эдуард IV Английский тайно женился на простолюдинке. Она была вдовой и старше его. И мой великий дядя Генрих VIII женился по любви, и не единожды, а три раза. И устроил такую неразбериху, оставив дочерей, которые после него ничего не наследовали».

Она улыбнулась при мысли об английском короле-любовнике. Нет, у нее все как положено – ей предстоял заранее обусловленный политический брак, как только наступит ее брачный возраст. Так же было с Екатериной Арагонской и Екатериной Медичи, Маргаритой Тюдор, Маргаритой Бофор и Мадлен Французской, первой, болезненной женой ее отца…

Однако все браки по любви, наделавшие в свое время много шума, приходились именно на ее кровных родственников, и эта идея ее очень забавляла. Она не могла представить себе ничего подобного.

Ярко светило солнце, и над огромными толпами купцов, лавочников, учеников и трудового люда, заполнивших улицы Парижа, раскинулось безоблачное, пронзительно-голубое небо. В апреле, славящемся переменчивой погодой, судьба подарила Марии Стюарт великолепный ясный свадебный день. Большая часть церемонии должна была проходить под открытым небом, в специально воздвигнутом перед собором Нотр-Дам павильоне. Он был завешен голубым кипрским шелком, расшитым золотыми лилиями и изображением герба Шотландии. Под ногами был расстелен бархатный ковер того же цвета и с такими же рисунками. За последние двести лет парижанам не доводилось созерцать свадьбы дофина, и поэтому они лихорадочно ожидали предстоящего красочного зрелища с музыкой и традиционным щедрым одариванием толпы монетами. Они жаждали увидеть ослепительно великолепное действо.

С рассвета из монастырской части архиепископского дворца слышались звуки фанфар, маленьких флейт и барабанов, будто обещавших: «Ждите, это грядет». И они ждали, ели принесенный с собой хлеб с сыром и ощущали, как солнце, медленно поднимавшееся над городом, постепенно согревало воздух.

Шествие к Нотр-Дам, собору Парижской Богоматери, началось утром: первыми появились гвардейцы и оркестр, сопровождавший процессию знатных гостей. За ними следовали одетые в красные и желтые ливреи шотландские музыканты и менестрели, исполнявшие народные мелодии под аккомпанемент флейт и барабанов. Затем торжественным шагом прошествовала сотня знатных персон королевского двора, за ними – пышно разодетые принцы крови, в фамильных драгоценностях, сверкавших на солнце при каждом их движении. Их шествие продолжалось полчаса; следующими были архиепископ, епископы и аббаты в украшенных драгоценными каменьями митрах, расшитых золотом ризах, с огромными церемониальными крестами из благородных металлов и четыре кардинала Франции – братья де Гиз, Бурбон и папский представитель дю Белле.

Затем следовал дофин в сопровождении своих младших братьев – восьмилетнего Карла[11]и семилетнего Генриха[12]. Франциск двигался механически, устремив взор прямо перед собой, как будто впереди, под этим вздымающимся балдахином из голубого шелка, его ожидало нечто неприятное: то ли порция лекарства, то ли нравоучение…

Пауза. Дофин и младшие принцы проследовали, за их спинами развевались бархатные мантии.

Затем появилось белое, сверкающее пятно. Толпа ахнула. Траур? На свадьбе? В мантии серо-голубого цвета, с выражением какой-то небесной отрешенности шла высокая, совсем юная красавица. Ее голова на длинной, изящной шее гордо возвышалась над пышным воротником. Голову венчала корона, длинные волосы свободно ниспадали, как бы подчеркивая ее девственность.

За ней все тянулся и тянулся шлейф ее мантии, почти сорока футов длиной, поддерживаемый двумя миловидными пажами. Даже с далекого расстояния на лифе ее платья было видно красное пятно знаменитого рубина «Великий Гарри».

Остальная часть красочной и пышной процессии восторга не вызывала. Это были всего лишь приземистая, толстая королева, маленькие принцессы и другие благородные дамы и девицы, не привлекавшие особого внимания после только что удалившегося сказочного создания. Невеста заняла теперь свое место рядом с женихом, в окружении слуг с зажженными свечами. Люди напрягали слух, чтобы расслышать клятвы, которыми в павильоне под открытым небом обменивались жених и невеста, но тихие голоса новобрачных не доносились до них. Они видели только, как во время церемонии бракосочетания, совершаемой кардиналом де Бурбон, молодые обменялись кольцами. Они увидели также, как девять шотландских посланников с красными суровыми лицами выступили вперед, чтобы отдать почести Франциску, своему новому королю.

Герцог де Гиз улыбнулся, услышав, что Мария – благодарение Господу – благополучно выдана замуж, и ничто теперь не может разъединить «узы, скрепленные Господом Богом…», и слава ее мужу Франциску, только что законно получившему титул короля Шотландии.

Перед свадьбой Марии не составило труда убедить ее подписать три секретных документа, согласно которым в случае ее смерти – если она умрет бездетной – Шотландия отойдет Франции. Франциск, таким образом, становился королем Шотландии не только фактически, но и по закону. Даже если сами шотландцы еще не осознавали этого. Невежество всегда на благо тем, кто им не страдает, подумал герцог. Мария была настолько встревожена растущим могуществом лордов Конгрегации, что считала своим долгом скорее навечно обеспечить Шотландии протекторат Франции, нежели позволить ей впасть в откровенную ересь.

Обращение брата Джеймса в протестантскую веру потрясло ее, и она холодно приветствовала его по приезде.

Герцог смотрел на стоявшую рядом с ним Марию, такую юную и сильную. Она казалась самим отрицанием смерти, блистая на церемонии венчания перед алтарем красотой и здоровьем. Документы с их параграфами казались ей абсурдной, ненужной и мрачной шуткой. Она даже смеялась, подписывая их. Шотландцы же совсем не смеялись, упорно настаивая на включении своих условий на случай вдовства Марии: она должна была получать пенсию от герцогства Турень независимо от

Опекуны обеих сторон, ведущих эти переговоры, принимали в расчет и вероятность последствий смерти опекаемого той или другой стороны. И это, подумал герцог, убедительный пример цинизма взрослых, да и вообще любого цинизма.

В толпе раздавались приветственные возгласы. Наступило время, когда, по обычаю, полагалось одаривать собравшихся.

Герцог похлопал в ладоши, требуя внимания, и приказал своим людям начать разбрасывать золотые и серебряные монеты: дукаты, пистоли, полкроны, тестоны, дузэны. Толпа ревела и бесновалась под низвергавшимися на нее, словно апрельский дождь, монетами.

Были устроены два банкета, а затем два бала. Первые – во дворце архиепископа, второй – в старой ратуше, а также шествие по улицам Парижа. Дофин ехал верхом на боевом коне, покрытом попоной, сверкавшей золотом и серебром. Марию несли на открытых носилках, выстланных такой же сверкающей тканью. Толпа напирала, стремясь приблизиться к ней и рассмотреть ее лицо и платье. Но лицо ее не выдавало никаких других чувств, кроме благожелательного и вежливого любопытства по отношению к своим подданным.

После второго банкета, где был сервирован тот же черный мраморный стол, за которым много лет назад Генрих VIII принимал гостей по поводу коронации; после танцев, парада масок и пышных представлений с участием лошадей в золотых и серебряных попонах, впряженных в украшенные драгоценными камнями коляски, и сказочных лодок, скользивших под поднятыми серебряными парусами по полу бального зала, факелы наконец были погашены. Померкло отражавшееся в их пламени сверкание тысяч драгоценностей, украшавших грудь, уши, шею и прически знатных дам. Наступила ночь, и гости, один за другим, пересекали мост над плещущейся Сеной и исчезали во тьме, унося с собой тянущийся за ними шлейф благоухающих духов, смеха, музыки и пения. Свет луны играл на усыпанных белыми цветами деревьях в дворцовом саду.

Мария и дофин в сопровождении экскорта направились к королевской опочивальне, где им предстояло провести эту ночь. Кровать была высокой и мягкой, подушки в шелковых наволочках были наполнены свежим гусиным пухом.

Новобрачную ее подружки облачили в нарядную ночную рубашку, они же помогли ей взобраться по лесенке на кровать. За резной ширмой слуги Франциска готовили к брачной ночи своего господина. Он появился в отороченной мехом ночной рубахе королевского голубого цвета и медленно приблизился к кровати. Отстранив руки помогавших ему слуг, он сам вскарабкался на кровать и нырнул под покрывала.

– Можете идти, – сказал он важно, махнув рукой. – И вы, дядя, тоже. – Он жестом остановил кардинала Лотарингского, желавшего освятить ложе.

Кардиналу не оставалось ничего иного, как повиноваться.

В двери щелкнул замок, но они оба очень хорошо знали, что подслушивающие будут всю ночь оставаться за дверью.

Франциск обнял Марию за плечи и поцеловал в губы. Поцелуй его по-детски пухлых губ был сладким и нежным.

– Теперь ты моя, и никто не может отнять тебя, – сказал он торжественно и добавил: – Как они это сделали с моей комнатной собачкой и маленьким медвежонком.

– Медведь причинял так много бед, – смеясь, заметила Мария. – Помнишь, когда он убежал в Блуа? И появился в доме мадам Пиллон?

– Дорогой старый Юлиус! Я так злился, когда они его увезли, – промолвил Франциск. Он положил голову на ее плечо и прижался к ней. – Он был такой душка, у него такая мягкая морда… – И тут его сморил сон.

Мария лежала, глядя несколько минут на падавший на пол комнаты лунный свет, пока тоже не забылась сном.

На следующее утро кардинал Лотарингский и герцог де Гиз объявили, что брачная ночь прошла «как и ожидалось – пристойно и должным образом». В отличном расположении духа они удалились в свои комнаты, и доносившийся оттуда звон бокалов свидетельствовал о том, что возлияние в честь молодоженов продолжалось.

Глава 12

Целый месяц Мария, просыпаясь утром, говорила себе: «Я замужем», удивляясь при этом, отчего же она не ощущает себя другой, не похожей на прежнюю. Она ожидала, что в ней произойдут какие-то глубинные, внутренние перемены, но увы – она оставалась такой же, как всегда. И Франциск был тем же. Когда она называла его своим супругом, у нее было такое чувство, что это – одна из тех игр, которыми они увлекались в детстве, объявляя себя пиратами, воинами или драконами. Именно такое ощущение было у нее, когда, обращаясь к нему, она произносила: «Франциск, супруг мой».

Их учебные занятия продолжались как обычно, но теперь у них был свой двор: Мария просто взяла с собой всех своих придворных: мадам Ралле, своих подружек Марий, отца Мамро и Бургуэна. Они жили и служили вместе с приближенными Франциска, поэтому романтические увлечения не заставили себя долго ждать. Увеличение числа придворных повлекло за собой большие привилегии и большие расходы. Почти все были юными, и двор скорее напоминал общество молодежи, предающейся исключительно играм и забавам.

Днем устраивались пикники, охота и верховая езда; вечером – разыгрывались сценки или затевались танцы, чтение стихов, музицирование и игра в карты. В этот сверкающий яркими красками мир юности и развлечений из взрослых вторгались одни лишь Гизы. Дядья Марии регулярно наносили визиты и, уединившись, дотошно расспрашивали ее об учебе, сообщая, в свою очередь, обо всем, что происходило за пределами ее двора.

Это были в большинстве своем мрачные, неприятные новости: войны, убийства, заговоры, смерти. Единственной отрадной вестью было то, что благодаря бракосочетанию Марии и Франциска шотландцы и французы получили двойное гражданство.

– Это значит, что Франциск теперь шотландец, – произнес дядя-кардинал.

Мария громко рассмеялась: она мгновенно представила себе, как Франциск стоит на холодном ветру посреди двора шотландского замка. Это была бы забавная картина. Она и не подозревала, что в глубине ее души хранится память об этом замке, она уже было стала сомневаться, существует ли он вообще, этот замок, там, высоко в горах, на скале…

– Это означает также, – продолжал кардинал, – что вы – француженка.

– О, я всецело чувствую себя француженкой, – заметила Мария.

– Теперь граждане обеих стран могут свободно пересекать государственные границы; не потребуется ни разрешения, ни паспорта. Это первый шаг к их объединению навечно.

Мария вздохнула:

– Как я хотела бы знать, произойдет ли это на самом деле. Мятежники в Шотландии, похоже, свирепствуют все более и более…

Мысль о том, что они причиняют беды ее нежно любимой матери, болью отзывалась в ее сердце. Мать держится мужественно, пытаясь их одолеть. Но Шотландия так далеко и, казалось, не имела теперь ничего общего с ее жизнью в радостной круговерти дней, не знающей никаких тягот, кроме разве

– Такой день настанет, моя дорогая, – заверил ее кардинал.

Приближалось Рождество, и Мария очень гордилась тем, что теперь сама могла подготовить все необходимое к торжеству. В этом году она и Франциск будут праздновать Рождество в своем собственном придворном кругу и пригласят только тех, кого захотят. Возможно, думала она, именно в том, что у тебя есть собственный дом, что ты празднуешь свое Рождество, а не идешь в гости, и состоит смысл брака.

Французское Рождество! – это означает устраивать ясли, разжигать рождественский костер в огромном камине, отстоять полночную мессу в королевской часовне, освещенной тысячами свечей, слушать духовную музыку… Планируя все это, Мария трепетала от восторга.

Для Франциска она подготовила особый подарок: выписала из Испании арабского скакуна. Франциск так мечтал о нем, с таким увлечением живописал ей удивительные качества арабских лошадей: их ум, огневой темперамент, стремительный бег, их деликатную, изящную стать и огромные глаза. О, он будет так приятно удивлен – и вне себя от радости! Только бы хозяин лошади смог ее доставить… Только бы доставили ее сюда здоровой и невредимой.

Радостное волнение охватило ее не только от предвкушения сюрприза, но и оттого, что она проявила такую находчивость и понимание.

Перед самым Рождественским постом Мария неожиданно получила письмо из Парижа: Генрих II желал встретиться с ней. Почему король не пожелал приехать сюда? – подумала она, но послушалась и немедленно отправилась в Париж.

Тотчас по прибытии в Лувр ее, замерзшую и уставшую после путешествия, пригласили к королю. Она едва успела сбросить теплую дорожную накидку, как ее отвели к нему.

– Мария Тюдор скончалась, – торжественно произнес король, перекрестясь. – Я стою сейчас перед новой королевой Англии. – Он склонил голову в знак почтения. – Да, дитя мое, дочь моя. Ваша добрая кузина Мария Тюдор призвана на суд Божий; корону она оставила вам.

Как неожиданно! Как странно! Какое-то мгновение Мария еще лелеяла надежду, что это неправда. Но если это правда, менялось решительно все – а она не хотела никаких перемен. Ведь она была так счастлива и довольна тем, что имела.

– Она назвала меня? – спросила Мария. Всем было известно, что Мария Тюдор отказалась назвать преемницей свою сводную сестру Елизавету, ибо, во-первых, не доверяла ей и, во-вторых, сомневалась в ее праве на трон.

– В этом не было необходимости, – решительно заявил король Генрих. – Вас назвала ваша кровь. Право наследования принадлежит вам.

– Она назвала Елизавету? – настойчиво допытывалась Мария.

– Еретики представляют дело так, будто она назвала ее имя. Но этого не слышал никто из тех, кому можно доверять. Ее единственное доверенное лицо, кардинал Поул, скончался двенадцать часов спустя после смерти Марии Тюдор. Только он знал правду: она могла назвать и не назвала имя Елизаветы. Нет, просто они желают поставить всех перед свершившимся фактом до того, как кто-нибудь воспрепятствует им.

– И вы намерены им помешать? Только не война! Только не новая война!

Ее голос звучал жестко, холодно, и еще жестче были вопросы. После вступления в брак она становилась все более смелой и менее почтительной.

– Я намерен протестовать и посмотрю, как это будет воспринято, – ответил он.

– Один только протест без посылки войск мало что значит. Я слышала хорошие отзывы о Елизавете, а также и то, что народу она нравится.

– Ба! Народу нравится любой новый правитель. В честь Марии Тюдор он тоже ликовал и зажигал бенгальские огни. Это же англичане! А через год они отвернулись от своего сюзерена. Английский грех – предательство…

– А французский грех – разврат, – договорила Мария вторую часть старой поговорки.

«У нее появилось это новое, не совсем приятное качество – эдакая самоуверенность. Я отважу ее от этого», – подумал король.

– Вы отправитесь на похороны королевы Марии; на одной из четвертей вашего королевского герба, выгравированного на столовой серебряной посуде и приборах, следует поместить герб Англии. Того же дизайна герб должен быть изображен на ткани королевского балдахина у трона и кресла, а также на всех королевских эмблемах. Завтра будет банкет, и по моему приказу герольды официально объявят вас королевой Англии.

– Нет.

– Да. Вы должны повиноваться. Я ваш король.

– Я – помазанница Божья, полноправная королева, такой же сюзерен. Я вам ровня, а не ваша подданная.

Король был в ярости. Так вот чем ей забили голову ее дядья. Будто Шотландия – настоящая страна, равнозначная Франции! Идиоты!

– Вы поступите так, как я повелеваю, – сказал он, сощурив и без того узкие глаза.

– Единственное указание, которому я повинуюсь, – это четвертая заповедь: почитай отца своего и матерь свою. Я буду чтить и слушаться вас как отца, каковым вы являетесь по закону. Но не как моего господина.

«Дерзкое дитя! – подумал король. – Необходимо ее укротить. Но кто это сделает? Дядья этого не допустят».

– Поступайте так, как я говорю, и скоро вы станете полновластной королевой в реально существующей стране, – сказал он и подумал: у нее есть – должна быть! – амбиция, и поэтому она согласится. – Только подумайте – королевой Англии!

Но вопреки ожидаемому эффекту она помрачнела.

– Я ненавижу вероломство, – сказала она. – Все это – обман и пустые жесты.

– Но быть правителем – значит знать, как делать такие жесты, – жестко парировал король. – Они так же важны, как этикет, законы и даже сражения. Подчас они имеют такой же вес, как все мной вышеназванное!

Глава 13

В Ватикане его святейшество папа Павел VI, сопя и шаркая, приблизился к письменному столу. Его дряхлое тело дрожало от пробиравшего до самых костей холода. В восемьдесят два года он походил на обтянутый кожей скелет. Эта зима была не особенно холодной, и на большой площади святого Петра многие гуляли без пальто. Но в апартаментах святейшего его не могли согреть ни обилие позолоты на картинах, ни изображения знойных песчаных пустынь.

Как ему сообщили, Елизавета Тюдор избрала для своей коронации пятнадцатое января. Это был характерный выбор для жительницы севера. Они там, подумал он, привыкли к суровой погоде и даже к церемониям под открытым небом в такую стужу. Его письмо должно быть получено ею до церемонии; она не должна быть помазана и коронована без учета его пожеланий. Нет!

Он опустился в кресло и жестом приказал одному из стражей поднести жаровню поближе. Ему не требовалось перечитывать ее письмо. Он знал его наизусть. Она просила его признания; только и всего. Но до сих пор он никак не мог определиться со своим ответом. Теперь же, однако, он принял решение: компромисса не могло и не должно быть. Еретик

Своими паучьими пальцами он схватил серебряное перо и начал писать мелким, витиеватым каллиграфическим почерком: «Мы не в состоянии постичь, каким образом наследственное право может принадлежать лицу, не рожденному в законном браке. Королева Шотландская претендует на корону как ближайшая законная наследница Генриха VII. Однако, дочь моя, если Вы соизволите представить этот спор на суд наш, Мы отнесемся к Вашей милости со всяческим благоволением, насколько это допускает справедливость».

Присыпав исписанный лист песком, чтобы осушить чернила, он ощутил себя не менее могущественным, чем святой Георгий.

Вскоре после этого он счел необходимым выпустить буллу, направленную против английской «дочери тьмы». Сидя за тем же письменным столом, он, озадаченный столь быстрым ответом Елизаветы – кстати, адресованным даже не ему, а ее послу в Ватикане, – в котором она писала, что бывший глава итальянской инквизиции сделал то, что от него следовало ожидать.

«Январь, 12, 1559

Настоящим объявляем, что суверены-еретики не могут повелевать и не должны признаваться законными суверенами ни одним членом Истинной церкви. Любое проявление согласия с ними или повиновение им будет считаться смертным грехом».

Итак, линия фронта в начавшейся битве определилась. Ни о каком соглашении не могло быть и речи. Эту папскую буллу предстояло опубликовать по всей Европе.

Свою коронацию Елизавета устроила пятнадцатого января 1559 года, и, как сообщалось, это была пышная церемония, которую называли «сверкающим бриллиантом зимнего дня». Мария жадно читала все описания этой церемонии: и о процессии по улицам Лондона, и о торжественной службе в Вестминстерском аббатстве, сопровождавшейся громогласными восклицаниями «Боже, храни королеву!», которые выкрикивал народ.

«Жаль, что я почти не помню своей коронации, – думала Мария. – Мне следует попросить мать подробно рассказать о ней в письме, чтобы я могла лелеять в своей памяти все ее мельчайшие детали».

Она должна это для меня сделать, если, конечно, у нее найдется для этого время.

Ибо Марии де Гиз все больше времени приходилось посвящать усилиям упрочить бразды правления в становившемся все более неуправляемым шотландском королевстве.

Протестанты опубликовали воззвание «Нищие взывают», в котором монахам предписывалось передать к двенадцатому мая все имущество монастырей беднякам. Мария со своей стороны приказала всем проповедникам-еретикам к Пасхе вернуться в лоно католической церкви. В Шотландии, как и повсюду, четко определилось противостояние двух лагерей, готовых к сражению.

В это время Мария, послушно следуя приказу свекра, явилась в трауре на трапезу по поводу кончины Марии Тюдор. При ее появлении герольды закричали: «Расступитесь! Дорогу! Дорогу королеве Англии!» А как только она вошла в трапезную залу, все хором приветствовали ее: «Да здравствует королева Англии!» Едва она села за стол, ей подали кушанья на королевском серебре со свежевыгравированным гербом, четвертую часть которого занимало – наряду с гербами Франции и Шотландии – изображение английского герба.

Мария надеялась, что кузина Елизавета не обратит на это внимания. Или, старалась уверить себя Мария, если и вправду все эти пустые жесты не имеют никакого значения, то она, как новая королева Англии, безусловно, отнесется к ним с пониманием.

Глава 14

В церкви стоял оглушительный грохот, и разбивавшиеся о каменный пол стекла издавали пронзительный звук – почти как живые существа, подумал Джон Нокс. Да, живые существа, ни за что не желавшие расставаться с душой, но душа эта была злом. Это был дух идолопоклонства, демон, преследовавший род людской с того самого первого мгновения, как Господь вступил с людьми в договор еще во времена Моисея – нет, Авраама. Об этом ясно и подробно говорится в первой и второй заповедях.

«И не будет у тебя другого Бога, кроме Меня. Ты не сотворишь себе ни образа, ни подобия того, что есть на небесах или под землей или в подземных водах; ты не будешь поклоняться или служить им».

Можно ли выразить все это яснее? Но ответом израильтян стал Золотой Телец, а вот это наш ответ, подумал он, пнув ногой разбитую голову статуи Непорочной Девы, валявшуюся в нескольких футах от торса. Мы понаделали идолов и молились: девственницам, святым и красивым застекленным картинкам, дабы заманивать людей, побуждать их мечтать и ублажать себя в доме Божьем, будто на воскресном празднике.

Толпа накинула веревку на каменные плечи стоявшей в нише статуи святого Петра, стараясь стащить ее вниз. Они вопили и смеялись, когда статуя грохнулась на пол и разбилась на куски. За ней последовала статуя святого Андрея, опрокинутого из соседней ниши под еще более восторженные вопли. В воздух поднялись клубы пыли…

– Берегитесь осколков стекла! – крикнул Нокс, и они повернулись к нему, словно послушные дети.

Осколки валялись повсюду, и действительно легко было пропороть ступню или порезать лицо. Если бы кто-нибудь поранился, он чувствовал бы себя ответственным за это.

Но толпа действовала, уже повинуясь своим законам: люди чуть ли не закусывали на поверженных статуях и руинах церкви. Как же буквально они поняли слова его проповеди об идолах, прочитанной два дня назад здесь, в Перте. Как они жаждали реформ и действий! Кальвин, наверное, был бы горд за него?

При мысли о Кальвине и Женеве его охватило острое чувство ностальгии. «Как было бы хорошо остаться там, учиться у Кальвина, испытывая радость жизни в городе, полностью посвященном Богу, очищенном от идолопоклонства и населенном живущими святыми. Я был бы самым незначительным среди них, – размышлял Нокс. – Всего лишь учеником Кальвина и Фареля. Пока еще учеником. Это было бы подобно первой Пятидесятнице в Иерусалиме, когда Святой Дух снизошел на учеников. Быть там, участвовать во всем этом! Почти рай!»

«Но даже в этом таится опасность – как бы не превратить в идола и Женеву, – подумал он в отчаянии. – Дьявол обращает против нас даже самое лучшее, что есть в нас, используя наши слабости. Он использует мою жажду праведности, порядка и свободы, дабы заманить меня в ловушку. Если бы я остался в Женеве, то повернулся бы спиной к моей собственной стране вместо того, чтобы помочь ей освободиться от засилья чужестранцев».

– Мастер Нокс! – Они жестами подзывали его подойти.

Осторожно ступая по заваленному камнями и битым стеклом полу, он миновал неф. Толпа, вооруженная деревянными молотками и железными прутьями, стояла наготове перед украшенной искусной резьбой перегородкой, отделявшей алтарь от остального пространства церкви.

– Благослови наш первый удар! – потребовали

Ему не понравился папистский привкус этих слов.

– Разве я епископ? – обратился он к ним. – Может быть, окропить все эти вещи святой водой или воскурить фимиам и пробормотать заклинание над ними? Ну нет! Любая вещь – либо она Божья, либо нет.

Теперь они замолкли. Они были в его руках, он мог повелевать и управлять ими.

– Я утверждаю, что этот алтарь не Божий! – проревел он. – Это мерзость! А что такое месса, как не суеверное языческое действо, столь тайное и богохульное, что прихожанам не разрешается даже взглянуть на него? – Он простер руки, воскликнув: – Долой этот хлам! Уничтожьте его! Пусть не останется камня на камне!

Зачинщики начали орудовать дубинками, палками, опрокидывая постройки и проламывая дыры в изящной кружевной резьбе.

– Пусть дневной свет проникнет в эту темную пещеру зла и суеверия! Откройте ее для людей! – завопил он, и его крик перекрывал весь этот грохот и вакханалию разрушения.

Накричавшись в своих проповедях и наглотавшись каменной пыли, Нокс почувствовал в ту ночь, что сорвал голос. Ему пришлось отдаться в руки своей супруги Марджори; она приготовила питье из целебных трав и меда и заставила его медленно, маленькими глотками пить это зелье. Ему понравился вкус напитка, но Кальвин учил его остерегаться подобных ловушек; ведь еда и питье должны служить лишь естественному утолению голода и жажды, а не быть источником удовольствия. Чтобы избежать соблазна выпить еще сладкого, теплого поссета, а также побыть в сладостной близости к молодой жене, он заставил себя послушать доклад Патрика, лорда Рутвена. Этот человек уже сам по себе производил настолько отталкивающее впечатление, – даже если он привез более приятные вести, – он вполне мог отвлечь от мыслей о Марджори и о приятном напитке. Грубый, дикий, он, как поговаривали, был к тому же колдуном.

– Королева-регентша поклялась ввести французские войска, дабы разгромить нас, – доложил лорд. – Эта новость получена из Эдинбурга. – Он тряхнул всклокоченной головой и погладил свой палаш, двуручный меч пятифутовой длины, который он повсюду носил с собой. – Мы ей устроим такой завтрак, ей, со всеми ее лягушками: разделаем их, насадим на вертел и подадим к обеду, как они это делают в своей любимой Франции.

– Прошу вас… – поморщился Нокс. Мысль о еде, приготовленной из лягушек, казалась ему отвратительной. – Сколь многочисленны их войска? – спросил он шепотом.

– Две тысячи или около этого. Не беспокойтесь, мы выстоим. «Если Бог за нас, кто против нас?» – с гордостью процитировал он Священное Писание.

Нокс улыбнулся. «Чтобы этот неотесанный лорд-воин, едва умеющий читать, помнил наизусть Священное Писание! Ах, Кальвин, если бы только он мог разделить со мной эту минуту!» – подумал он.

– Истинно так, – сказал он мягко. – Но даже Господу помогает хорошее боевое оснащение. Вспомните завоевание Ханаана. «Господь был с Иудой, и он овладел горою. Но жителей долины не мог прогнать, потому что у них были железные колесницы»[13].

Нокс тотчас же пожалел, что сказал это, так как у Рутвена вытянулось лицо. «Не во вред ли я использовал свои познания? – подумал он. – Только запугал своего брата вместо проявления любви к нему. Как же трудно учесть все! Каждый шаг может привести к грехопадению. А гордыня подстерегает нас повсюду».

– Здесь Ветхий Завет не имеет широкого распространения, – заметил он. – Мы интенсивно изучали его в Женеве. Но вы увидите, что скоро перевод Библии появится в каждой церкви и проповеди станут свободными. – Острая боль перехватила Ноксу горло. Он замолк и закашлялся, затем сказал: – Но вернемся к нашему делу. Нам необходимо будет оружие для сражений с королевой и ее иностранным войском.

– Я командир и смогу поставить много оружия, – заявил Рутвен. Он улыбнулся, обнаружив крупные зубы, прятавшиеся в густой, похожей на мех бороде. – Добрый господин, я гарантирую, что помощь придет через южную границу от английской королевы, истинной протестантки.

– У вас есть об этом вести? – От волнения Нокс повысил голос и тут же пожалел об этом.

– Слухи. И кое-что поважнее слухов. Наконец свершилось: парламент отверг католицизм Кровавой Марии: Англия теперь снова протестантская страна, официально, уже пять дней тому назад. В лице Англии вы имеете не врага, а надежного союзника.

– Союзника имеет Реформатская церковь, – поправил его Нокс. – Английская королева никогда мне не простит трактата «Первый трубный глас». Она приняла его на свой счет. – И это на самом деле огорчало его. – Она даже отказала мне в разрешении высадиться в Англии, когда я возвращался сюда из Женевы. Ах, да что там, тем более что теперь она поддерживает нашу веру.

– Это, несомненно, так. Она прогнала монахов, ожидавших ее с факелами для сопровождения процессии, которая направлялась в парламент, сказав им: «Прочь с вашими факелами, мы и так достаточно хорошо видим!»

Рутвен рассмеялся.

– Это хорошо, – одобрил Нокс, ненавидевший монахов, всюду встревающих дураков с тонзурами.

Итак, Елизавета на стороне реформаторов. Тогда пусть она содействует им в изгнании французов и католической церкви из Шотландии.

Старая королева-мать Мария де Гиз – «французская корова», как мысленно называл ее Нокс, издала приказ всем проповедникам-реформаторам к Пасхе вернутся в лоно католической церкви. Когда они отказались, она велела им явиться к ней десятого мая.

«Ответом на это, – размышлял Нокс, – явилась моя проповедь на следующий день, которая послужила началом мятежа, здесь, в Перте. Теперь пусть она столкнется с нашей армией, если сможет пробраться через каменные завалы и руины храма ее покойного попа! – Он громко захохотал, позабыв о своей больной глотке. – Господь уберег нас от возвращения ее дочери в Шотландию, на королевский трон, – подумал он. – Она привязана теперь к Франции, к этой стране сатаны и фатовства, на всю жизнь, а мы тем временем будем беспрепятственно вершить свое дело. Благодарю Тебя, Господи, благодарю Тебя! Веди нас теперь к окончательной победе!»

Глава 15

В начале лета в Париже, когда город был еще обласкан весенним теплом и появились лишь первые признаки приближающейся жаркой летней поры, для французского королевского двора наступило самое приятное время. Ведь предстояли больше праздники: испанский король Филипп, этот злополучный жених, оставивший свои безнадежные домогательства руки новой английской королевы, получил теперь согласие Елизаветы Валуа стать его женой. Свадьба была назначена на конец июня, одновременно с бракосочетанием ее тети, старой девы Маргариты Валуа с герцогом Савойским. Последний тоже оказался неудачливым претендентом на руку английской королевы Елизаветы, которая, словно домашняя хозяйка, перебирающая ковры, бесцеремонно отбрасывала их направо и налево.

Несмотря на дорогостоящие приготовления – суматоху на кухнях, примеривание доспехов, тренировки перед рыцарски турниром, – во дворце Отель

А за всеми этими событиями стояла Англия. Должно быть, королева Елизавета тайно помогала мятежникам деньгами. Не будь у них поддержки англичан, теперь они были бы уже разбиты.

«О, моя матушка! – мысленно восклицала Мария, одеваясь к турниру, который должен был состояться в полдень как часть праздничной программы. – О, моя матушка! Если бы я могла увидеться с вами, быть с вами… Прошло так много времени, уже целых восемь лет с тех пор, как я видела вас, с момента вашего чудесного визита во Францию; восемь долгих лет… Я должна найти способ снова встретиться с вами… ведь должен же быть какой-то способ, непременно должен быть… может быть, я смогу приехать к вам…» Ее тоска была столь острой, что вызывала физическую боль, терзавшую ее сердце.

Поездку в карете с золочеными колесами к месту ристалища на улице Сент-Антуан, с герольдами, бегущими впереди кареты, возглашавшими: «Дорогу, дорогу ее величеству, королеве Шотландии и Англии!», – все это Мария воспринимала как нечто необходимое, совершаемое ею ради своей матери, как удар по ее врагу Елизавете. Прежде высоко ценимый ею ум Елизаветы теперь уже не вызывал у нее восхищения, коль скоро он был направлен против ее матери. Она улыбалась и жестом приветствовала всех, кто узнавал ее. Наблюдавший эту сцену английский посол Николас Трокмортон подмечал малейшие детали, чтобы направить в Лондон самый подробный отчет.

Прибыв к месту ристалища, Мария заняла на балконе свое кресло рядом с кардиналом, на лице которого было ясно написано, что все это ему наскучило.

– Было бы хорошо, – сказал он, – если бы мне платили по фунту стерлингов за каждый рыцарский поединок, на котором я обязан присутствовать. Я собрал бы больше денег, чем, как говорил Лютер[14], церковь зарабатывает на выдаче индульгенций. Ну конечно, без них никто не может обойтись ни при бракосочетании, ни при рождении ребенка, ни при коронации. Зрелище – это тоже деньги, если сделать его с умом. А это… – Он безнадежно махнул рукой. – Напрасные затраты. Кто на это смотрит? На кого оно способно произвести впечатление? Во всяком случае, не на Филиппа, которого здесь нет, ибо он не считает это событие достаточно важным, чтобы ради него покинуть Испанию!

Эта мысль тревожила и Марию. Было неприятно, что Филипп не считал необходимым лично просить руки своей новой невесты.

– Очень жаль, – сказала она. – Ведь сердце Елизаветы Валуа еще не принадлежит ему. Он должен завоевать ее любовь, а такое поведение не служит добрым началом.

Кардинал глубоко вздохнул:

– Любовь и брак, устроенный по договоренности, редко бывают счастливыми. – Казалось, его не волновало, была ли Елизавета счастлива или нет: такова уж судьба принцессы – терпеть. – Ваша кузина Елизавета отвергает предложение испанского жениха, – заметил он. – Конечно, есть некоторое сомнение, является ли она действительно королевой. Но Филипп благополучно вышел из этой ситуации. Особенно после опубликования папой послания, в котором настоящей, полноправной королевой признает вас. Если уж быть совершенно точным, то такое послание вовсе не было «опубликовано», но шпионы кардинала все-таки разведали о нем.

Мария устремила взгляд вдаль: там, за турнирной площадкой, находившейся между Бастилией и рекой, в мерцающем свете солнечного летнего дня виднелись парижские дома и раскинувшиеся за ними ярко-зеленые поля. Такой же пейзаж, сверкающий, словно созданный из драгоценных камней, она видела в «Часослове».

Она вздохнула:

– У меня просто разрывается сердце из-за трудного положения, в котором находится моя мать в Шотландии, так что мне не до романов моей английской кузины, которая и создает все эти трудности и беды. – Мария не захотела обсуждать свои официальные «притязания» на престол, с которыми ее заставлял выступить Генрих II.

– Было бы не совсем точно говорить, что она создает их, – поправил кардинал. – Английская королева ничего не создает, она лишь использует естественный ход событий.

– Как умно с ее стороны, – заметила Мария, продолжая смотреть на великолепный июньский пейзаж, так похожий на прекрасную миниатюру. Как ей хотелось пойти туда, погулять по извилистой проселочной дороге, казавшейся отсюда коричневой ниточкой…

Участники рыцарского поединка топтались по обеим сторонам поля с трепещущими на ветру флагами. Кардинал, внезапно сняв головной убор, стал обмахиваться им.

– Когда же они начнут? Это просто пытка!

– Скоро, – заверила Мария.

Он тяжело, но покорно вздохнул и повернулся к королеве, сидевшей рядом с ним с другой стороны. Екатерина Медичи, одетая в роскошное зеленое шелковое платье, сидела с кислым выражением лица; ее прямые брови были приподняты; она теребила носовой платок похожими на обрубки пальцами. Мария слышала, как кардинал пытался развлекать ее, но она все больше нервничала.

«Рыцарские поединки, как они прекрасны, – думала Мария. – Эти краски и сам ритуал – все это похоже на возвышенную мессу. А может быть, это и есть месса, только светская, посвященная силе и всему земному…»

Затрубили фанфары. Сейчас начнутся рыцарские поединки в честь бракосочетания сестры короля, принцессы Маргариты, и его дочери, принцессы Елизаветы: первой – с герцогом Савойским и второй – с королем Испании. Участники турнира, в том числе и король, в одеянии которого сочетались любимые цвета Дианы – черный и белый, – вышли в сверкающих доспехах на поле. Началось первое сражение.

Час или около этого публика жадно следила за перипетиями боя, но затем стала терять интерес к слишком хорошо знакомому спектаклю, мысли зрителей переключились на другое, и они принялись болтать друг с другом о чем-то своем.

Мария поправила свое голубое платье и стала думать о Франциске. Он сидел рядом с матерью, со страдальческой гримасой на лице, причиной которой было хроническое инфекционное заболевание ушей. Как он только справляется со всем этим, никогда не чувствуя себя здоровым? И все же он упорно продолжал учиться и ездить на охоту.

Чуть

– Как вы чувствуете себя в роли замужней дамы, моя дорогая? – мягко прозвучал у самого ее уха голос кардинала.

– Мне нравится быть замужем, – ответила она.

– В каком смысле? – продолжал он.

– Как должно жене. – Она не собиралась выдавать ему секрета о мужских достоинствах Франциска или об их отсутствии.

– Тогда мы можем ожидать скоро появления принца?

– Все в руках Господа.

– Бог помогает тем, кто сам помогает себе.

Следует ли ей выслушивать такое?

– Каким же образом? – не удержалась она от искушения задать вопрос.

– Ради блага Франции вам, возможно, следует принести личную жертву и обойти некоторые заповеди.

– Такую, как шестая? – Она сделала паузу. – Ту, которая предписывает верность?

– Как вы проницательны! Конечно, Господь вознаградит жертву такой маленькой компенсацией, как удовольствие.

Она, безусловно, желала получить удовольствие! Она была создана для этого.

– Для меня удовольствие – в верности тому единственному, кто предопределен мне Богом.

О Господи, думал он. Какая проблема для наследования престола!

– Ну, конечно, – проговорил он ласково. – Я лишь испытываю вас, моя дорогая.

– Я знаю. – Она притворилась, что верит ему. – Это ваша святая обязанность, как кардинала и как моего…

Сидевшие на балконе зрители вскрикнули. Мария посмотрела на поле боя и увидела, что король падает вперед, а из забрала торчит кусок сломанного копья. Между золотыми перегородками похожего на клетку забрала ручьем текла кровь, орошая шею лошади.

Екатерина завизжала, Диана застыла на месте, будто каменное изваяние.

– Христос на троне! – глухо произнес кардинал и, вцепившись в балюстраду, поднялся со своего места. Короля, одеревеневшего, словно огородное пугало, сняли с лошади. Каждые несколько секунд тело его конвульсивно подергивалось. Королева и другие члены королевской семьи еще не успели спуститься вниз, как его положили на носилки и унесли.

– Нет! – истошно кричала Екатерина. – Я предупреждала его! Я говорила ему! Я умоляла его! – Она кинулась на поле и, рыдая, повисла на окровавленной шее лошади.

– Пойдемте, – обратился к Марии кардинал и поднял ее за локоть. – К вашей карете. Они отвезут его обратно во дворец, в Отель де Турнелль. Надо ехать туда.

Мария повиновалась и позволила усадить себя в свою церемониальную карету, украшенную всеми ее регалиями. Кучер натянул поводья, и лошади тронулись. Впереди бежали герольды, громко возглашавшие: «Дорогу! Дорогу! Ее величеству, королеве Шотландии и Англии!» Их голоса тонули в приветственных криках возбужденной толпы.

Как и предполагал кардинал, короля отвезли во дворец де Турнелль. Он неподвижно лежал на узкой кровати. Рядом с ним находился лекарь. Копье поразило правый глаз короля, и было опасение, что обломки проникли в мозг.

Десять дней король мучительно умирал; проникшие внутрь обломки вызвали нагноение, и стала быстро распространяться инфекция. Сознание его иногда прояснялось, а затем снова меркло. Для Марии оставалось загадкой, почему приближение смерти не вызвало у короля, которому был всего сорок один год, ни удивления, ни сопротивления. Все выглядело так, будто он приветствовал смерть, которая не оказалась для него неожиданной и нежеланной гостьей.

Руджиери, астролог Екатерины, и Нострадамус, которого она глубоко почитала, давно предупредили королеву о грядущем несчастье. Кроме того, минувшей ночью она видела тревожный сон. Обо всем этом она рассказала супругу, однако он не внял предостережению. Но действительно ли это так?

Не приветствовал ли он опасность и не пошел ли ей навстречу? Все его поведение, казалось, свидетельствовало о нежелании жить. Он настоял на финальном поединке, несмотря на мольбы Екатерины и на предложение соперника прекратить бой. Король приказал своему противнику, не решавшемуся продолжать поединок, снова сойтись с ним в схватке: в противном случае ему грозило наказание.

Бледный, трясущийся в ознобе Франциск стоял у кровати отца. Он и сам был нездоров, и, хотя боль в ушах стихла, его продолжало лихорадить.

– Отец! – рыдал он. – Не покидайте меня!

Король вздохнул и едва приоткрыл глаза – видно, совсем открыть их у него уже не было сил.

– Сын мой, – произнес он почти нормальным голосом, – скоро ты останешься без отца, но не без моего благословения. Пусть Господь дарует тебе больше счастья, чем мне.

Франциск, рыдая, рухнул на кровать. Он почувствовал крепкую, теплую грудь отца, и ему казалось, что если он сильнее прижмется к ней, то сможет навсегда удержать отца в своих руках.

Мария обняла Франциска, обхватив его худые, трясущиеся плечи.

Глаза короля сомкнулись. Казалось, он спит. Доктор Амбруаз Паре пощупал пульс и через мгновение покачал головой.

– Ваше величество, – обратился он к Франциску, – король скончался.

– Нет! – вскрикнул Франциск, прижимаясь к телу отца.

– Ваше величество, – произнес кардинал, жестом предлагая Марии помочь Франциску подняться, чтобы ему могли присягнуть как королю.

– Мы вверяем вам наши жизни и торжественно клянемся в своей верности, – провозгласил он. – Мы будем служить вам всю жизнь до последней минуты.

Франциск вытер глаза. Его мать продолжала рыдать.

– Маман! – протянул он к ней руки, не обращая внимания на кардинала. – Маман!

Неверными шагами, спотыкаясь, они вдвоем доплелись до выхода из огромного дома, где их уже ожидала взволнованная толпа. Пусть кардинал объявит о смерти короля; а они пока отправятся в Лувр. Королевскую карету подали к выходу. Подойдя к стоявшей под липой карете, Мария из уважения к свекрови отошла на шаг в сторону, уступая ей дорогу, чтобы та могла первой подняться в карету. Но Екатерина Медичи неожиданно сама сделала шаг назад и, посмотрев на Марию спокойным, ничего не выражающим взглядом, произнесла:

– Вы должны идти первой. Королева Франции имеет преимущество перед вдовствующей королевой.

Глава 16

Мария весь день не могла заставить себя поесть; она так нервничала перед предстоящим событием – первым вечером, когда она и Франциск предстанут перед гостями как король и королева Франции. Казалось, в этом нет ничего сложного, тем более что все спланировала она сама, но именно это заставляло ее волноваться еще больше, ибо за все удачные или неудачные моменты ответственной будут считать только ее.

Вот уже несколько лет у Марии был собственный сад вокруг одного из небольших дворцов. Диана де Пуатье подметила ее любовь к цветам и помогла ей создать у подножия террасы этот белоснежно цветущий сад, спускающийся к маленькому декоративному пруду.

– Похоже, вы питаете особое пристрастие к белому

Диана… Ее уже больше не было при дворе, Екатерина Медичи изгнала ее, едва Генриха II похоронили со всеми подобающими королю почестями. Но ее сад продолжал цвести. Все последующие годы Мария любовно ухаживала за ним, пополняла новыми цветами, и теперь он разросся на большой площади, окружив пруд нежной, ароматной цветущей рамой.

Вечер должен был состояться здесь, в саду. Пока не взойдет луна и в ее свете не засияют белые цветы, гости будут прогуливаться по зеленым аллеям, освещенным фонариками. Французские и шотландские музыканты, смешавшись с толпой, будут играть на скрипках, лютнях, флейтах и свирелях. Мария надеялась, что такая весьма непринужденная обстановка позволит каждому, и прежде всего ей самой и Франциску, чувствовать себя свободно.

– Мадам, – раздался сзади знакомый голос, – это по-прежнему будет молодежный вечер?

Мария обернулась и увидела Фламину. Все ее подруги, носившие то же имя, Мария, стали фрейлинами, принадлежа к узкому кругу самых доверенных лиц. Мария никак не ожидала, что ее новое положение что-либо изменит в их отношениях, но подруги теперь обращались к ней иначе, почтительно называя ее «мадам». Или это, возможно, объясняется тем, что она замужем? – подумала она.

– Нет, не совсем, – рассмеявшись, ответила Мария. – Разрешено присутствовать некоторым придворным особам постарше, но главным образом будет молодежь.

Первоначально Франциск настаивал, чтобы среди приглашенных не было никого старше двадцати пяти лет. Но когда Мария напомнила, что тогда на прием не попадут члены «Плеяды» из семи поэтов-классиков, он сдался, однако прибавив при этом:

– Но только эти поэты и никаких ваших дядьев!

– И даже милого Рене? – спросила она. – Между прочим, ему двадцать четыре.

– Я устал от ваших дядьев, – пожаловался он. – Они обязательно принесут какие-нибудь мрачные вести и испортят нам вечер. У них всегда плохие новости.

– Отлично, – сказала Фламина. И теперь, в отрочестве, она нисколько не утратила детскую, бившую через край энергию и жизнерадостность.

– А нет ли среди гостей того, кого ты особенно хотела бы видеть? Надеюсь, что я его пригласила?

– Нет, никого.

Фламина неизменно привлекала к себе внимание мужчин, но казалось, они всегда помнили о прегрешениях ее матери и полагали, что таковые присущи и ее дочери. Поэтому Фламине пришлось позаботиться о мускулах правой руки, дабы отбиваться от непрошеных поклонников.

– Мадам, – присоединилась к их разговору Битон в ее мягкой, словно медовой, мечтательной манере. – Все состоится сегодня? И полнолуние тоже будет? – вопрошали и ее большие темные глаза.

– Конечно, состоится, если луна не пойдет на убыль, или, как вчера вечером, не станет меньше, или же вообще не исчезнет в этом месяце, – несколько резко ответила Фламина.

Внизу садовники расчищали граблями дорожки, посыпая их цветочными лепестками, и подвязывали цветы, головки которых клонились под тяжестью соцветий. За садовниками следовали их помощники, пропалывая и поливая траву.

В глубине сада живая изгородь из молодого тиса, саженцы которого в раннем детстве были ей по колено, теперь поднялась уже до самых ее плеч. Декоративный пруд почти весь зарос водяными лилиями, огромные восковые цветы которых раскрывались, подобно жаждущим устам.

– Вы уже не оденетесь в белое, правда? – взволнованно спросила Битон. – Если речь должна идти о белом…

– Нет, – поспешила ответить Мария. – Траур уже позади.

После кончины Генриха II она сорок дней, как этого требовал обычай, носила траурную вуаль. Вскоре после этого Франциск был коронован в Реймсе; Мария была полна решимости как можно скорее вывести его из состояния траурной скорби и помочь ему восстановить душевное равновесие. Он же явно желал оставаться в уединении и пребывать в трауре так долго, как только возможно, дабы оттянуть момент, когда придется взять бразды правления в свои руки. Но чем больше он оттягивал этот момент, тем ужаснее он ему представлялся. Ласковыми уговорами Мария добилась, чтобы Франциск иногда выходил из дому на свет Божий и возился со своей любимой лошадью – арабский скакун был доставлен, как и обещано, – и он постепенно начал оттаивать и спокойнее относиться к предстоящей необходимости исполнять обязанности короля.

Этот вечер со всеми его развлечениями был ею задуман, чтобы облегчить ему вступление в его новую роль. Она знала, что он будет чувствовать себя свободнее лишь в кругу молодых людей и друзей, которые соберутся в одном из небольших дворцов. Франциск разрешил ей самой организовать этот вечер и даже выбрать для него соответствующую одежду.

– А маман будет разрешено прийти? – спросил он.

– Нет, она слишком стара, – заверила его Мария.

Между Екатериной Медичи и Гизами стали возникать некоторые трения; она пыталась руководить внутренней политикой, а они – внешней.

– Надеюсь, что небо будет совсем чистым и никакие облака не закроют луну, – сказала Битон.

Милая, добросердечная Битон всегда заботится обо всем.

– А если появятся облака, мы просто скажем, что это часть декорации, – объявила Фламина.

Фламина и Битон направились к пруду с цветущими лилиями, пытаясь достать хотя бы одну из них. Тотчас же два садовника, молодые красавцы, как успела заметить Мария, кинулись им помогать.

– Какая пленительная сцена!

Кардинал! Он пробрался сюда тайком и теперь стоял всего в нескольких футах от террасы; легкий ветерок шевелил подол его церковного облачения. Он вскинул голову, как делал это всегда – она помнила это с самого детства; его манера держаться с ней нисколько не изменилась.

– Вам же известно, что вам не следовало приходить! – упрекнула его Мария.

– Ах, какая жестокая госпожа! – воскликнул он, прижимая к груди руки. – Мое сердце так жаждет этого приглашения на первый праздник их славных величеств Франциска II и Марии. Чем я не угодил?

– Чего же вы хотите? – В последнее время его манера всюду совать свой нос, наставлять и контролировать ее – как она полагала, в хитро завуалированной форме – вызывала у нее отвращение.

– Только лишь поделиться некоторыми тайно добытыми новостями из Шотландии. – Тут он скривился, изображая на лице гримасу боли и страдания: – Или вас больше не заботит это маленькое страдающее королевство?

Нет, только не Шотландия. Да, она еще тревожится за нее, даже очень. Но могут ли быть оттуда приятные вести?

– Конечно, заботит.

Она указала на деревянную скамью в тени декоративного кустарника, и они уселись рядом.

– Мне неприятно быть тем, кто сообщает вам об этом, но корабли, которые вы послали на помощь вашей матушке…

Восемь из них, с тремя тысячами солдат, она помнила. Это была гордость Франции.

– Шторм! Но ведь еще рано для штормовой погоды!

Кардинал приглушенно кашлянул.

– Я знаю. Знаю. Возможно, господин Нокс властвует над ветрами и морями. Во всяком случае, они, похоже, слушаются его.

– Нокс! Эти его банды захватили страну, занимаются грабежами и поджогами еще хуже, чем армии англичан!

– Теперь они объединили силы, – тихо произнес кардинал.

– Что вы имеете в виду? – Светлый день вдруг стал казаться ей зловещим, будто Нокс и на самом деле мог внезапно появиться собственной персоной из-за зеленой изгороди подстриженных деревьев.

– Я имею в виду, что мятежники – те, кто объявил о лишении вашей милой матушки регентства, – подписали союзный договор с Англией и что королева Елизавета официально взяла Шотландию под свой протекторат; это ей позволяет открыто посылать английские войска на помощь мятежникам, что она и делает.

– Но на каком основании?

– На том основании, что она должна защитить Англию от французской армии.

– Армии моей матери, которую я послала ей на помощь!

– Совершенно верно.

Так кардиналу удалось испортить вечер, даже не присутствуя на нем.

– Я буду посылать ей войска еще и еще! – заявила Мария с неистовой решимостью. – Им не удастся одержать верх.

После того как кардинал удалился, – она знала, что ему очень не хотелось уходить, – Мария несколько минут сидела потупившись. Ясно, что ей и Франциску надо было нанести королевский визит в Шотландию. Несомненно, это несколько утихомирит разбушевавшиеся там страсти. Столь резкий под влиянием Нокса поворот Шотландии от религии предков к новому вероисповеданию ошеломил Марию. Ни одна другая страна не видела столь быстрого распространения протестантизма и такого опасного проповедника. Эти лорды Конгрегации – кто они такие? Действительно ли они привержены своей вере? Или же жаждут власти? И этот Нокс, какой он священнослужитель, если открыто носит двуручный меч и проповедует революцию? Это невиданный тип церковника.

Да, она должна поехать в Шотландию, но после того, как они с Франциском освоятся со своим новым и ко многому обязывающим положением во Франции.

Прежде чем собрались гости, солнце зашло, оставив на горизонте пурпурно-красные полосы и небольшой эскорт облаков. Король Франциск, удивительно вытянувшийся за последний год, встречал гостей, застыв в неудачной позе на самой верхней ступеньке террасы. На нем были бриджи алого цвета, по моде присборенные на бедрах, и дублет с длинными рукавами и сотней маленьких прорезей, через которые проглядывала атласная подкладка цвета зеленого мха. Чулки того же цвета обтягивали его длинные, как у журавля, ноги. Советом портного положить на икры накладки он пренебрег, и ноги его были похожи на два длинных зеленых бобовых стручка в туфлях. Но Франциск об этом не догадывался и стоял с гордо поднятой головой в плоской бархатной шляпе, с декоративной шпагой, приветствуя друзей и своих младших братьев – девятилетнего Карла и восьмилетнего Генриха. Будучи, в сущности, еще детьми, они прятались в кустах и развлекались тем, что неожиданно выскакивали оттуда и налетали на проходивших мимо гостей.

– Добро пожаловать, мои дорогие друзья, – громко, как только мог, обратился к гостям Франциск, подняв руки. – Моей королеве и мне доставляет большое удовольствие видеть вас у себя в гостях. Да поможет нам Бог насладиться зрелищем восхода полной луны. – Он повернулся к Пьеру де Ронсару, тридцатипятилетнему поэту, самому старшему среди присутствующих. – А вы, если будете столь любезны, не прочитаете ли нам свой «Гимн луне»?

Ронсар поклонился и поцеловал королю руку.

– Я смогу приветствовать ее, когда она взойдет, – проговорил он и тут же, обратившись к Марии, произнес: – Но вот это восхитительное солнце, эта пленительная луна уже дарит нам свой свет!

«Не теперь!» – хотела она сказать. Его экстравагантные комплименты могли поставить ее в неловкое положение. Тем более что поэт стал бы ее восхвалять, будь она даже столь непривлекательна, как ослицы, молоко которых знатные дамы используют для ванны.

Мария оглядела собранную ею компанию. Пройдя по мраморной террасе, к ней спешила Мария Ливингстон, Ласти. Она выросла, вытянулась и раздобрела и явно нуждалась в муже, который держал бы ее в ежовых рукавицах, подумала Мария. Он должен быть не только строгим, но и жизнерадостным и полным энергии. Кто же среди присутствующих гостей мог бы подойти Ласти?

Уж конечно, не поэт Шателяр, секретарь Анри д’Анвиля, прислонившийся с томным видом к одному из фруктовых деревьев. Его большие темные глаза, постоянно сохранявшие такое выражение, будто он вот-вот расплачется, искали, на ком бы остановить взгляд. Он с некоторым интересом наблюдал за Марией Сетон, но утратил его, как только она прошла мимо. Он мгновенно почувствовал, что она не из тех женщин, которые способны замирать от любви; она была практичной, вполне земной натурой. Его взгляд продолжал блуждать.

Среди гостей был красивый юноша, маркиз д’Эльбеф, кузен Марии из дома Гизов, явно обладавший хищной натурой. Он, как обычно, волочился за Фламиной. Она же непременно оттолкнет его. Он рассмеется и отправится искать счастья где-нибудь в другом месте. Смешной маленький Рене. С ним был Анри д’Анвиль, младший сын Монморанси, коннетабля[15]Франции. Мария заметила у него свой розовый шелковый носовой платок, который он нашел однажды и заявил, что будет его хранить как самую дорогую для него вещицу. Он приколол его к камзолу и, обнаружив, что Мария смотрит в его сторону, нарочито поцеловал пальцы и коснулся ими платка.

Слуга обнес гостей белым вином в серебряных кубках. Все стояли на террасе лицом к востоку в ожидании восхода луны на чистом небе. Никто не разговаривал, все ждали молча. Горизонт загораживала череда деревьев в дальнем конце сада, но над ними уже можно было заметить появление бледного сияния: луна начала свое ночное путешествие по небосводу.

– Ах, – услышала Мария тихий возглас совсем рядом с собой и узнала голос Ронсара. Как только луна показалась над верхушками деревьев, он начал читать свою поэму, сочиненную специально для этого случая:

О, Богиня, распростертая тобой серебряная паутина лежит сверкающим покровом на всей земле, скрывая под тонкой вуалью все уродливое, грубое, кричащее.

О, Владычица красоты, подари мне ласку, осени меня своим белым волшебством…

Все гости торжественно шествовали по тропинкам сада, восхищаясь красотой окружавшего их буйного белого цветения.

Голоса их звучали мягко, тихо, интимно. Нежный бриз, словно легкая мантия, окутывал их, принося с собой благоухание ароматов ночного сада.

В этот миг Мария чувствовала себя счастливой, окруженной любовью и в самой надежной безопасности, какая только возможна на земле.

– Послушай меня, любовь моя! Не жди завтра! Живи сегодня! Срывай розы жизни! О

Глава 17

Мария лежала на кровати, стараясь не шевелиться. Когда она совершенно не двигалась, то не так остро ощущала боль. Доктора не знали, что именно вызывает у нее столь внезапную резкую боль в желудке, и прописали покой и бламанж[16]. И вот теперь в этот прекрасный июньский день она лежала в постели во дворце Шамбор, в самой удаленной спальне королевских покоев, распорядившись не задергивать шторы и не закрывать ставни. Летний воздух, легкий и ласковый, наполнял комнату и обволакивал ее, словно прикосновение лебяжьего пуха; танцующие блики солнечного света сплетались в кружева слепящей белизны.

Как же тоскливо было лежать неподвижно в кровати, когда все вокруг пробуждалось и жаждало радости бытия!

Франциск отправился на прогулку верхом в сопровождении Екатерины Медичи, ловко сидевшей в седле так, чтобы можно было показать свои стройные ноги.

Мария усмехнулась. Екатерина была женщиной со странностями: она гордилась своими ногами – они и в самом деле были наиболее привлекательной частью ее тела, – но выставить их напоказ могла лишь при езде верхом; отличаясь неистовой материнской одержимостью, она в то же время пользовалась мрачной репутацией отравительницы. Поскольку обеих женщин, Екатерину Медичи и Марию, объединяла единая цель и равная преданность Франциску, между ними не было стычек. Скорее во всем была гармония, и Франциск, оправившись от пережитого шока и облачившись в королевскую мантию, изо всех сил старался достойно нести бремя короля.

Мария закрыла глаза. Боль, похоже, начала утихать. О, если бы только она могла теперь уснуть, при пробуждении боль, скорее всего, утихла бы совсем. Она стала вспоминать стихи Ронсара и вскоре погрузилась в сон.

Когда она проснулась, комнату заполнили лиловые тени, поблизости слышался шепот:

– Мы не можем…

– Мы не смеем – пока нет…

– Мы не можем дольше ждать!

– Но приступ… ее болезнь…

– Я говорю вам, мы больше не можем держать королеву в неведении – это было бы беспечностью, а возможно, и предательством…

В прозрачных сумерках этого летнего вечера шепот казался ей жужжанием пчел.

Его почти скрытое тенью лицо – свет падал из-за его спины – было едва различимо в тусклом вечернем освещении.

– Дядюшка кардинал, – обратилась к нему Мария, пытаясь сесть.

Острая боль отступила, но болезненное ощущение в желудке еще оставалось. Рядом с кардиналом она заметила другие лица, так тесно обступившие его, что ей пришло в голову сравнить их с гроздью винограда. И все они были печальными.

– В чем дело? Что случилось? – спросила она.

– Вести, ваше величество, вести из Шотландии, – ответил кардинал.

– Самые печальные вести, – раздался знакомый голос, и она увидела герцога де Гиза, своего второго дядю. И тогда она внезапно все поняла.

– Нет! – вскрикнула она.

– Это правда, – сказал кардинал.

– Наша сестра, ваша любимейшая матушка, скончалась, – произнес герцог.

– Нет. – Мария продолжала повторять слово «нет» как заклинание.

– Она умерла от водянки, – промолвил кардинал. – Но ее кончина была воистину благочестивой. Она призвала к себе обе воюющих стороны и умоляла их примириться и простить друг друга. А вам она написала. – Он вручил Марии письмо.

Она безмолвно взяла его и попросила приблизить свечу, чтобы можно было читать.

Слова, почерк те же, что и во многих других письмах матери, но содержало оно нечто существенно иное, леденящее душу…

Письмо выпало из ее рук. Она снова подняла его. На нем значилась дата – первое июня 1560 года. Это было двадцать восемь дней назад.

– Когда прибыло известие? – спросила она. – Как давно вы узнали об этом?

– Десять дней назад, ваше величество.

«И вы держали меня в неведении? Все эти дни, гуляя со мной в саду, улыбаясь и зная при этом о случившемся? – подумала она. – Есть за моим столом, рассуждать о поэзии, болтать о том, что множатся ряды гугенотов! Вы знали, а я нет?»

– Я старался уберечь вас, – промолвил кардинал.

– Уберечь меня от знания правды или от боли? – спросила она. – Ведь это ничего не дает: искать избавления от боли лишь в неведении.

– Я думал так сохранить ее живой для вас, – вдруг вступил в разговор герцог де Гиз. – Ведь человек еще жив, если о его кончине неизвестно.

– Дядя, кому-кому, а вам-то, как генералу, лучше всех известно, что мертвый солдат не становится менее мертвым оттого, что жена не знает о его смерти.

– Моя дорогая, – обратился кардинал к Марии, – ведь мне…

Но ее лицо внезапно исказилось от приступа рыданий, и она, упав на кровать, зарылась в одеяла. Все сопровождавшие Гизов вышли из комнаты, оставив двух братьев с племянницей. Затем и они тактично удалились, дав Марии возможность предаться своему горю без свидетелей.

Она проплакала несколько часов; ее горе усиливалось от сознания собственной вины: мать взвалила на себя тяжкое бремя борьбы за сохранение Шотландии для дочери, что и привело к ее преждевременной кончине на сорок четвертом году от роду. «В то время как я развлекалась и проводила дни в окружении поэтов то в одном, то в другом дворце или лениво скользила в лодке по водной глади Луары, моя мать сражалась в Шотландии, несмотря на ее предположение, что я никогда не вернусь туда, – с горечью думала Мария. – Но я хотела повидаться с ней! И была намерена это сделать, как только…»

Воспоминание об их последнем расставании, которое, в сущности, оказалось расставанием навсегда, было настолько нестерпимо тяжелым, что она снова громко разрыдалась.

Стоя за дверями, кардинал обратился к герцогу:

– Я же говорил тебе, что это известие будет для нее жестоким ударом.

Десять дней Мария оставалась в постели, предаваясь горю, не могла ни есть, ни разговаривать, ни спать.

Отчаянно страдая, она погружалась то в темную бездну полной безнадежности, то в состояние онемения и небытия. Ее четыре подруги, Марии, находились в соседней комнате, но она, казалось, их не узнавала.

На одиннадцатый день Мария начала постепенно приходить в себя, поправляться и собираться с силами, чтобы вернуться в привычный ей мир.

Она почувствовала, что нуждается в освежающей ванне и что очень голодна. Почти покаянно встретив Марию Ливингстон, она попросила заказать ей ванну из молока ослиц и подать пшеничной каши, сдобренной корицей с сахаром. К вечеру она окончательно пришла в себя.

Явившись к Марии, обрадованный кардинал выразил одобрение и, захлопав в ладоши, воскликнул:

– Слава богу, вы снова с нами!

– Да, но только часть меня, другая умерла вместе с моей матерью, – ответила она тихо. – Теперь расскажите мне обо всем остальном. Ведь со смертью моей матушки многое изменилось

По лицу кардинала было видно, что он колеблется. Чтобы выиграть время и подумать, он начал тереть рукой бритое лицо там, где еще недавно красовалась бородка – он сбрил ее в порыве горестных переживаний.

– Я достаточно окрепла, чтобы выслушать любую весть, какой бы она ни была. – Ее голос звучал спокойно и уверенно.

Но кардинал, чуть улыбаясь, все же колебался.

– Я на самом деле приказываю вам сказать мне все!

Ну что ж, ведь она его королева, и он не мог ее ослушаться.

– Ну, хорошо. Новость очень простая: все кончено. Мятежники восторжествовали, и теперь Сесил как английский представитель находится в Эдинбурге для переговоров с французами о заключении договора от имени повстанцев. Договора о выводе французских войск. – По выражению ее лица он понял, какой это для нее удар. – Старый альянс больше не существует. В Шотландии отныне больше не будет ни французов, ни католиков. С нами там покончено.

– С нами?

– С французами. Вы же все еще там – королева, но только номинально. На деле страной правит от имени протестантов ваш братец бастард Джеймс Стюарт, а за его спиной – английская королева Елизавета, которая держит в своих руках бразды правления и контроль над своим новым вассальным протестантским королевством.

Утратив дар речи, Мария застыла с открытым ртом.

«Ну что ж, – подумал кардинал, испытывая неловкость от попытки найти себе оправдание, – она ведь сама потребовала сказать ей все».

– Парламентский комитет ратифицировал все эти перемены. А написать текст клятвы, в которой новообращенные шотландцы признают протестантскую веру, позвали господина Нокса. Он состряпал его за четыре дня.

Глава 18

Мария Стюарт сидела на скамье в саду, недавно разбитом в замке Шенонсо, и наблюдала за работой садовников. В этот осенний день весь окружающий мир, окрашенный в рыжевато-коричневые тона, казалось, купался в потоках золотистого света, что придавало всему какую-то особую прелесть, и сердце Марии невольно наполнялось радостным волнением.

Она едва заметила, как кончилось лето с его пышными букетами левкоев, васильков, маргариток, с трепетанием крыльев ярких бабочек и тянувшимися до десяти часов вечера томными светлыми сумерками. Но как могли они волновать и трогать сердце, если все их предназначение – всего лишь украшать жизнь, ничего в ней не меняя, даже в самые трудные моменты. Ее мать скончалась, ее королевство в руках еретиков. Даже останки матери не позволили вывезти из Шотландии, чтобы их можно было захоронить во Франции, на ее родине, и теперь прах ее, как заложник, находится в руках лордов Конгрегации. Но заложник чего? Неужели у них нет сочувствия даже к мертвой? Несмотря на залитый теплым, ласковым солнцем Франции день, Марию охватил озноб.

– Ты вернешься домой, мама, – пообещала она. – И будешь покоиться во Франции.

– Добрый день, ваше достойнейшее величество, – обратился к ней садовник.

Она улыбнулась ему и кивнула. Только теперь она свыклась и стала как должное воспринимать обращение к ней как к королеве Франции. В первый год замужества ее смущал этот титул, и ей казалось, будто она всего лишь ждет, что вот-вот появится королева Екатерина Медичи. Когда же со словами «ваше величество» и «король Франции» обращались к Франциску, это казалось ей еще более странным. Она никак не могла изгнать из своего сознания образ покойного короля Генриха II, и, когда кто-нибудь произносил его титул, она всегда ожидала, что он вот-вот выйдет из-за колонны, смеясь над тем, какую он со всеми сыграл шутку.

Однако, появись он действительно во дворце Шенонсо, он был бы шокирован, обнаружив, что его возлюбленной Дианы здесь больше нет, ибо ее изгнали и отправили в другой дворец, и увидев все то, что натворила здесь королева Екатерина, заложившая новый сад с другой стороны дворца. Именно здесь так усердно трудились садовники.

Хотя в саду Екатерины не было и не могло быть высоких деревьев или скульптурных фигур, созданных из искусно подрезанных кустов, как это было в старом саду, этот, новый, оформлялся по последней итальянской моде: со статуями, фонтанами и каналами. Со временем в нем, разумеется, будут и большие деревья. А пока отсутствию их Екатерина, хорошо умевшая ждать своего часа – недаром ее девиз гласил: «ненавидеть и ждать», – не придавала значения.

Между прочим, в ее саду можно было любоваться элегантными цветниками партера, изысканными геометрическими узорами в сочетании гальки и цветов, а также отражением в тихих водах каналов голубого неба и облаков; и все это великолепие представало на фоне изящного дворца, стоявшего, словно безмолвный свидетель, на берегу реки Шер.

Екатерина не желала здесь видеть никого, кроме Франциска. Но именно здесь она и устраивала торжественный праздник в честь Франциска и его невесты, приветствуя их сверкающими каскадами рассыпавшихся в небе и отражавшихся в реке фейерверков.

Когда Мария увидела приближающуюся к ней квадратную фигуру своей свекрови, целеустремленно двигавшуюся по одной из дорожек, проложенных вдоль канала, она поднялась ей навстречу, и они пошли вместе, отбрасывая перед собой тени от полуденного солнца. Тень Марии была тонкой и длинной, тень Екатерины – квадратной и короткой, ее голова едва доставала до плеча Марии, которая слегка наклонялась, чтобы лучше слышать монотонную речь свекрови. Вдоль всей дороги на пути двух королев садовники прекращали работу и кланялись им. Цветы, переливавшиеся оттенками драгоценных эмалей, – сине-лиловые ирисы, белые маттиолы и левкои, ярко-красные гвоздики и оранжево-желтые ноготки – создавали геометрически точные, аккуратные узоры.

Высказав кое-какие соображения относительно цветников и геральдики, Екатерина затем промурлыкала:

– Итак, вы и его величество, – она любила употреблять титул короля при каждом удобном случае, – отказываетесь ратифицировать Эдинбургский договор?

– Мы не отказываемся, мы его просто не подпишем, – ответила Мария.

Так ей посоветовали дядья, хотя в их советах не было никакой необходимости. Она вообще не собиралась, да и не могла подписать документ, лишавший ее права на английский трон. Это было невозможно. Как могла она подписать документ, аннулировавший то, что было ее истинным правом? Ведь она была законной наследницей Генриха VII, и ее право на престол не может вызывать сомнений. Она была готова признать Елизавету королевой де-факто, но ее дядья указали ей, что договор не делал никакого различия между «де-факто» и «де-юре». А сформулированное в нем положение «Отныне и на все времена» означает, что Мария не сможет наследовать престол даже в том случае, если Елизавета умрет бездетной.

Эдинбургский договор был весьма болезненным поражением для Шотландии, и Марию буквально тошнило от него. Джон Нокс и его бунтовщики-приспешники до смерти затравили ее мать, преследуя

Они приближались к фонтану в скале, шедевру великого паркового дизайнера Палисси. Уже было слышно журчание его струй, когда Екатерина сказала:

– Англичане будут давить на вас.

– Пускай! – ответила Мария, вскинув голову. – Они не владеют Шотландией, сколь бы сильно они ни хотели верить, что она принадлежит им.

– Они поддерживали бунтовщиков, – тихо промолвила Екатерина. – И те в их власти.

– Они могут думать, что повелевают ими. Но бунтовщики – по своей сущности предатели. И если они не служат верой и правдой по зову долга своему собственному регенту, то едва ли они будут хранить верность тому, перед кем у них такого долга нет. Елизавета для них – просто денежный мешок, которым можно попользоваться, пока это их устраивает.

– Возможно, они скоро признают ее королевой Шотландии. Мне известно, что имеется секретное предложение женить на Елизавете юного наследника Гамильтонов, графа Арранского. Лорды Конгрегации направили ей предложение от его имени. Разве это не лучший для них вариант? Протестантская пара суверенов, которая будет управлять их «очищенной» страной. – В ее всегда приглушенном голосе теперь появились гортанные звуки.

Мария уже знала об этом; ей сообщили эту новость дядья.

– Елизавета не выйдет за него замуж, – вдруг услышала она свой собственный голос. Она каким-то образом знала это. – И тогда они снова вернутся к нам, ко мне и Франциску. Но до тех пор… До тех пор в Шотландии будет царить хаос, ибо у руля нет капитана.

– Я молюсь лишь о том, чтобы они не провозгласили – как это они назвали в Женеве, – род Господень, – сказала Екатерина. – Возможно, вам и королю необходимо совершить поездку в Шотландию, чтобы добиться их лояльности. Я вполне справлюсь здесь с делами, – заявила она.

– Вы же знаете, что Франциск не может путешествовать, – сказала Мария с укором.

– Путешествие могло бы придать ему новые силы.

– Оно погубило его тетю Мадлен. Нет, я никогда не разрешу ему подвергать опасности свою жизнь!

Шум фонтана, построенного Палисси, заставил их говорить громче. Огромная искусственная скала высилась на пересечении двух водных каналов, и со всех ее сторон в устроенный у ее подножия бассейн низвергались потоки пенящейся воды.

Екатерина никогда не уставала восхищаться фонтаном, а Марии нравились фаянсовые рептилии – это были блестевшие на солнце зеленые лягушки, сверкающие от влаги крокодилы и полосатые гадюки, свернувшиеся в кольца на сухих камнях, будто готовые ужалить.

Звук падающей с высоты воды заглушал голос Франциска, кричавшего им что-то. Лишь размахивая руками, он наконец привлек к себе их внимание. Неуклюже подпрыгивая, он бежал по покрытой гравием дорожке. Пряжки на его туфлях поблескивали на солнце. Он очень изменился и теперь совсем не похож на того Франциска, каким он был год назад при восшествии на престол. Подобно растению, стремящемуся к солнцу, он сильно вытянулся за это время и, как положено такому растению, был очень бледным и тонким.

– Маман! – кричал он. – Мария!

Они остановились и ждали его.

– Гугеноты, – выпалил он, тяжело дыша. – У меня здесь сообщение о том, что… что…

Екатерина отбросила бумагу.

– Они снова творят беспорядки. Есть только один способ расправиться с ними – уничтожить их, как ядовитых змей, каковыми они и являются! Создать видимость благорасположения, примирения, а затем истребить их!

Франциск стоял в растерянности, глядя то на мать, то на жену.

– Но если я дал слово короля, как я могу нарушить его?

– Да, – вступила в разговор Мария. – Это было бы скверно. – Она бросила смелый взгляд на Екатерину. – Так что же вы предлагаете?

Екатерина передернула плечами.

– Ничего особенного, – произнесла она наконец. – Но вам не следует быть столь разборчивыми и благородными, если вы хотите править спокойно и долго.

«Но я всегда верила, что доброе сердце – лучшее качество для правителя, – подумала Мария. – Милосердие и честность – эти качества исключают измену истине или уклонение от нее. Ко всем своим подданным следует относиться, как к самим себе».

Она опустила руку, перебирая нитку черного жемчуга – свадебный подарок Екатерины. Она видела, как свекровь смотрит на нее критическим взглядом. Екатерина постепенно становилась все более смелой и решительной. Она тоже как бы начала выходить из тени своего покойного супруга-короля. Не было секретом, что они и Гизы придерживались в вопросах политики диаметрально противоположных точек зрения.

Внезапно Марию пронзила ужасная, леденящая душу мысль: «А ведь все они просто жаждут править Францией. Они думают, что мы с Франциском все еще дети, маленькие послушные дети, которые будут подчиняться их указаниям. Совсем как лорды Конгрегации в Шотландии, полагающие, что они могут приказывать детям-суверенам».

– Слишком много обмана и слепое следование советам Макиавелли, – сказала в заключение Мария. – Я не пойду по этому пути; и народ постепенно станет доверять мне и поймет, что королевскому слову должны подчиняться обе стороны.

– Мечтательница, – заметила Екатерина.

Мария увидела на лице свекрови выражение неприязни и внезапно почувствовала сильное желание оказаться далеко отсюда, от неусыпных глаз ее свекрови и дядьев, постоянно следующих за ней, внимательно изучающих, судящих… Она страстно желала отправиться на осеннюю охоту с Франциском, он был до конца преданным ей другом, никогда не судил ее и не желал, чтобы она была какой-то иной, не такой, какая она есть на самом деле.

Глава 19

Поздней осенью французский двор перебрался в Орлеан, где окрестные леса – сосновые, дубовые и грабовые рощи – перемежались с болотистыми зарослями вереска, являлись прекрасным местом для охоты на дичь и птицу. Франциск обожал охоту: он унаследовал эту любовь от деда – своего тезки Франциска I. Как и у деда, временами страстное желание поохотиться граничило у него с одержимостью. Ради охоты он готов был отказаться от уроков, еды и любого другого занятия; более того, он мог предпочесть охоту, даже если в королевстве были неотложные государственные дела.

А может быть, неотложные государственные дела как раз этим и объяснялись? Последователи учения Кальвина набирали во Франции силу, гугеноты, организованные в общины с жесткой дисциплиной, неустанно передвигались от одного дворца к другому в поисках добычи, создав чуть ли не альтернативное королевскому правительство. Гизы – герцог, назначенный военным министром, и кардинал, бывший министром финансов, – поощряли пристрастие короля к охоте и побуждали его возложить на них дела управления королевством. Они знали, как справиться с гугенотами: нанести сокрушительный удар и, устроив кровавое побоище, покончить

Король не соглашался, и, хотя Мария была расстроена и пыталась вмешаться в планы своих старших родственников, им оставалось лишь ждать момента, когда очередной приступ столь многочисленных недомоганий Франциска отвлечет внимание Марии и заставит ее исполнять становящуюся уже привычной роль сиделки при своем муже. А когда король сидит в седле или больной лежит в постели, Гизы действуют по своему усмотрению.

На этот раз Франциск, устав охотиться в окрестностях Орлеана, решил отправиться в густой лес близ Шамбора. Стояла холодная для ноября погода, но, хотя Франциск явно недомогал – он был бледен, кожа имела оттенок свинцовых белил, на щеках появилась красная сыпь, – он сгорал от возбуждения, желая во что бы то ни стало продолжать охоту. В свое время точно так же с горящим взором преследовал на охоте добычу Франциск I, хотя его тело уже умирало от сифилиса в последней стадии.

Мебель из Орлеанского замка была заблаговременно отправлена в Шамбор; но утром, когда они должны были отбыть туда, Франциск почувствовал нестерпимую боль в одном ухе и не мог двигаться. Его тотчас уложили на полу на соломенный тюфяк, ибо мебель была уже вывезена и в комнате не было кровати. Лежа на тюфяке, он сотрясался в лихорадке, не в силах сдержать выбиваемую зубами дробь.

Как всегда в подобных случаях, Мария сидела возле Франциска. У него часто болели уши, и ему помогала мазь из яичного желтка, розового масла и скипидара, которую подогревали и заливали в ушной канал. Она проделала эту процедуру и наложила компресс на лоб; его ресницы затрепетали, и, приоткрыв глаза, он улыбнулся ей.

– Теперь кабан уйдет, – сказал он. Причем сказал мягко и нежно, как бы пытаясь показать ей, что вполне владеет собой и своими чувствами.

– Они будут ждать тебя, – поспешила утешить Мария мужа. – Самый большой кабан в Шамборском лесу знает, что он обречен украсить рождественский стол. Просто предназначение судьбы всего лишь немного отложено. Счастливый кабан!

– Несчастный Франциск, – простонал он. – О, Мария, у меня так… кружится голова… и еще слабость.

– Скоро тебе станет лучше. Мазь сейчас успокоит боль.

– Мне очень больно… где-то за ухом.

И снова речь короля стала бессвязной. Он закрыл глаза и погрузился в забытье, а через несколько дней все его лицо покрылось болячками.

Мария все это время не отходила от него и практически не смыкала глаз; она лежала рядом с ним на тюфяке, держала его руку или играла на лютне, хотя из-за нагноения в ушах он не мог ее слышать.

Лекари врачевали его ревенем, изготовив из него мазь для смазывания горла. На несколько часов наступило облегчение, но затем он снова впал в прежнее состояние.

Спешно прибывшая королева Екатерина призвала королевского хирурга Амбруаза Паре.

– Спасите его! – приказала она.

– Врачи…

– Врачи здесь не в силах, – перебила она.

Хирург опустился на колени и тщательно обследовал короля, поворачивая его голову и осторожно продувая каждое ухо. Позади больного уха была большая опухоль.

– Ее надо удалить, – сказал он, и обе королевы дали согласие на операцию.

Хотя Паре успешно удалил опухоль и откачал большое количество жидкости, король не чувствовал облегчения. Напротив, через несколько дней ему стало хуже.

– Боюсь, что единственным выходом остается операция с удалением части черепной кости, – заявил Паре. – В мозгу абсцесс, и нагноение будет распространяться дальше…

– Вскрывать череп? – вскрикнула Екатерина.

Паре посмотрел на Марию.

– Делайте все, что необходимо, только спасите его! – тихо произнесла Мария.

– Неужели вы настолько жестоки? – воскликнула Екатерина. – Вы хотите, чтобы ему обнажили мозг? Как же он будет жить? С обнаженным мозгом жить невозможно! Может, у вас имеется чудодейственное средство залатать его? – Она повернулась к Паре.

– Увы, нет, – признался тот. – Но может быть, что-то можно придумать: слоновую кость, овечьи кишки… Я смогу приглушить боль с помощью микстуры из опиума и белладонны, мы применяем ее для солдат на поле боя, так что он не будет испытывать боли во время операции.

– Мозг короля, обернутый овечьими внутренностями! – пронзительно взвизгнула Екатерина. – И вы считаете подобное возможным для короля Франции, какая мерзость! И он, – она взглянула на своего первенца, мучающегося в предсмертной агонии, – он никогда не сможет больше охотиться, ему придется влачить жизнь древнего старца, с трудом двигающегося по комнате, с мокрыми бинтами на голове? Нет, он не пожелал бы этого.

– Откуда вы можете знать, чего он пожелал бы, а чего – нет? – спросила Мария.

– Я родила его и хорошо знаю своего сына. А еще я знаю, что такое королевское достоинство. – Она повернулась к Паре. – Никакой операции, но умоляю вас: избавьте его от боли. Используйте ту микстуру, о которой вы говорили.

Паре взглянул на нее и прочитал в ее глазах жестокую муку. Конечно, ведь матери не присутствовали на полях сражений, и они никогда не стояли перед таким выбором, который сейчас приходилось делать ей.

– Я сейчас же приготовлю микстуру, ваше величество. И есть еще один известный мне способ заставить больного уснуть и успокоиться. Это убаюкивающий звук дождя. Если в другом конце комнаты поместить большой таз и велеть слугам лить в него из чайника воду с высоты их роста…

– Я немедленно распоряжусь, – сказала Екатерина.

Франциску дали микстуру из опиума и белладонны, и он уснул под звук искусственного дождя в холодной, пустой комнате.

Мария до последнего мгновения держала в своих руках его постепенно холодевшую руку. Она держала ее еще долго и после того, как он уже ушел из этой жизни.

– Матушка, наш Франциск скончался, – наконец промолвила она, обратившись к дремавшей в кресле Екатерине. Она осторожно опустила его руку, потом сложила руки Франциска на груди и поцеловала его в лоб. Красная сыпь на его лице побледнела, а чуть раскрывшиеся губы будто хотели что-то сказать.

– Прощай, Франциск, моя любовь, мой муж, мой друг.

Екатерина разразилась слезами, а у Марии их уже не осталось. Она была не в силах плакать; она чувствовала, что жизнь ее ушла вместе с Франциском.

– Прощай, Франциск, – прошептала она. – Прощай, Мария.

В Эдинбурге, едва услышав о смерти Франциска II, Джон Нокс написал: «И оный король, слушавший мессу, скончался внезапно из-за гнилого уха – того глухого уха, которое никогда не слышало истины Божьей».

Глава 20

Это был день рождения Марии. Ей исполнилось восемнадцать лет, и теперь молодая вдова оплакивала утрату за задернутыми занавесями комнат Орлеанского замка.

Она снова была одета в белое, и это казалось жестокой насмешкой. «Они правы. Я не должна была надевать белое в

Нет, все это глупости. Он умер не от цвета одежды, – убеждала она себя. – Он умер, потому что был болезненным от рождения, потому что его мать употребляла эти пилюли из мирры, чтобы забеременеть, и потому что рожден он в день солнечного затмения. Возможно, он не прожил бы и столько, если бы я ему не помогала, не нянчила его, не играла с ним, не любила бы его».

Ее пронзила мучительная боль. Она любила его, своего лучшего, верного, преданного друга. Казалось, она знала его всю жизнь, и он любил ее тоже всем сердцем.

Теперь она была совершенно одна. Мать и Франциск, обоих не стало в течение полугода. На этой земле для нее вдруг не осталось места. Франция больше не была для нее безопасной гаванью. Младший брат Франциска, десятилетний Карл, стал королем Франции Карлом IX, а в качестве регентши правила его мать. Дотошная, мелочная Екатерина, соблюдавшая все правила и законы правления, уступившая дорогу Марии уже через десять минут после кончины Генриха II, теперь, после смерти Франциска II, она так же быстро потребовала, чтобы Мария вернула все королевские драгоценности, которые принадлежали ей, пока она была королевой. Теперь она не могла рассчитывать ни на любезности, ни на учтивость. Марии, чья мать была француженкой, чьим родным языком был французский и которая выросла и воспитывалась во Франции, было сказано – и не в завуалированной форме, а напрямую – забыть Францию и возвращаться в Шотландию.

Но и там ее тоже не ждали с распростертыми объятиями. Ее подданные подняли мятеж и официально низложили ее мать – регентшу. Страной теперь правил совет лордов, который, приняв законы, запрещавшие в стране католическое вероисповедание, объявил посещение мессы преступлением.

У нее не было своей страны, ее нигде не ждали. Что же будет дальше, после сорока дней траура? Куда ей отправиться, что делать?

Она впала в состояние апатии. Что-то беспокоило ее, и в то же время ей все было безразлично. Утрата Франциска причиняла ей непереносимую, острую боль, словно тисками сжимавшую ей сердце. И она хотела только одного: заглушить эту боль, спать, плакать и предаваться воспоминаниям. Она повсюду ощущала присутствие Франциска, что и утешало, и мучило ее. И она, столь часто воспеваемая придворными поэтами, теперь пыталась избыть боль утраты в собственных стихах.

Ту в жизни раннюю весну мою

И первое ее цветенье

Могильным мраком

Покрыла смертная тоска.

Звезда моей надежды, увы,

Мне уготовила печаль и сожаленье.

Когда исполненный забот склоняется к закату день

И ложе обступают сновиденья,

Я снова слышу милый голос твой

И трепещу от нежного прикосновенья.

В работе ли, в отдохновенье,

Душой я знаю: он со мной.

«Но кто прочтет мои стихи, кто сможет понять их? Только Франциск, но он ушел и унес с собой все, что имело для меня смысл… кроме лишь призрачного, нежного видения».

Уже через две недели вдовства с Марией заговорили о новом замужестве. В комнату, задрапированную белой тканью и освещенную лишь тусклым мерцающим светом свечей, где в глубоком трауре томилась Мария, допускались лишь де Гизы, ее ближайшие родственники. Они тотчас принялись предлагать ей новый брачный союз. Претендентами на ее руку могли быть Дон Карлос, наследник Филиппа Испанского, или Карл IX, ее деверь, который питал к ней ненормальную детскую страсть. Она должна была оставаться у власти. И сделать это можно было бы с помощью ее женихов, этих незрелых и неуравновешенных детей.

Она выслушивала их. Действительно, что еще ей оставалось делать? Она была заточена в комнате смерти. И хотя она любила Франциска, новый жених-мальчик ее совсем не прельщал. Ею все больше овладевала мысль о побеге. Бежать в Шотландию, подальше от удушающей хватки Гизов и бдительного ока королевы-регентши.

Что же предпочтительнее: быть во Франции вдовствующей королевой и жить на скромное пенсионное пожалование в своих владениях в спокойной безвестности, ничего ни для кого не знача, – хотя и в комфорте и безопасности, – или же быть королевой в маленькой, далекой стране.

«Я слишком молода, чтобы жить в тени, – ответила она сама себе. – Для чего же я училась у моих дядьев, бабушки и королевы Екатерины искусству управлять государством, если в такие молодые годы заточу себя в каком-нибудь сельском имении? Господь вознаградил меня от рождения правом на шотландский престол. Не предначертано ли мне взять этот скипетр в свои руки? Это тем более необходимо, что страна гибнет, увязнув в беспорядках и ошибках. Я знаю, что еще очень молода и несведуща в глубинных вопросах теологии, но моя задача состояла бы лишь в том, чтобы служить достойным живым примером моей собственной веры, а не соперничать со святым Августином или с каким-либо другим ученым теологом. Возможно, именно в этом Господь видит мое предназначение – помочь своей стране». И она осторожно начала втолковывать эту идею своему духовному наставнику, отцу Мамро.

– Как вы полагаете, может быть, от меня требуется именно это? – спросила она у него однажды поздним вечером.

Священник – небольшого роста, но выглядевший в своем облачении жилистым и выносливым – долго молчал, прежде чем ответить.

– Можно сказать с уверенностью, что для этого есть благоприятная возможность, – сказал он наконец. – Ваша страна недавно покинула лоно церкви, но вы остались ее монархом и привержены истинной вере. Это правда, народ всегда склонен видеть в монархе воплощение веры. Тот король, который лжет, развратничает и действует трусливо, собьет народ с пути любой веры, какую бы он ни исповедовал, но я не уверен, что верным будет прямо противоположное поведение. Вы просто должны сделать попытку и довериться провидению Божьему. Не следует ставить перед собой такую задачу в качестве единственной цели. Ведь только Господу дано повелевать сердцами людей.

– Ах, вы всегда предостерегаете меня от поспешности, – заметила Мария.

– Долг исповедника – помочь чаду своему преодолеть духовную слабость, а вы всегда стремитесь действовать слишком быстро или ожидаете слишком многого.

Потянулись долгие дни, и Мария все больше стала прислушиваться к спокойной мудрости мадам Ралле и ее слов. Она захотела узнать, что та думает о возвращении в Шотландию.

– Я хотела бы взять с собой моих добрых помощников – Бургуэна и Балтазара. Я не могу себе представить свою жизнь без

Мадам Ралле улыбнулась:

– И я не представляю себе жизнь без вас. Я последую за вами, куда бы вы ни направились. Вы действительно желаете вернуться в родной дом?

– Я… я не совсем уверена, – ответила Мария. – Бывают дни, когда это так, а в другие… я даже не знаю. Но если бы я была уверена, вы поехали бы?..

– Я поеду.

Возвращение в родной дом… Эта идея влекла ее, словно забытая мелодия, льющаяся откуда-то из глубин дремучего леса. В то же время ее охватывала глубокая тоска по Франциску, и в голову приходила мысль, не является ли ее стремление обрести престол в далекой стране всего лишь скрытым желанием убежать от своей боли.

Каждый день в ее комнате, где день не отличался от ночи и лишь искусственно отмерялись часы суток, казался вечностью, не связанной ни с прошлым, ни с будущим. Часы пробуждения начинались с мессы, которую служили в другом конце комнаты. Затем были визиты, соболезнования – а по сути пресс-конференции, – а потом снова читались молитвы, и, наконец, в полном безмолвии подавался обед. Никто не мог войти в комнату без предварительного разрешения королевы Екатерины и тщательного осмотра визитеров гвардейцами. «Фривольных» претендентов выдворяли; в течение двух недель к Марии допускались только аккредитованные послы и дядья Гизы.

Для этих визитов ей приходилось собираться с силами, она куталась в белую меховую мантию, спасаясь от промозглого холода. Эта унылая декабрьская погода и эти короткие дни, казалось, пропитали саму комнату холодным, мертвящим одиночеством.

На двенадцатый день на пороге ее комнаты появился рослый человек, затянутые в перчатки руки сжимали кожаный пакет.

– Приветствую вас, моя королева, – произнес он на отличном французском.

Но она никогда прежде не видела его. Каким образом ему удалось убедить гвардейцев пропустить его?

Мария жестом пригласила его войти. Он повиновался и опустился перед ней на колени, сдернув капюшон накидки. Его коротко подстриженные вьющиеся рыжеватые волосы спутались, а дымчато-зеленые глаза в упор смотрели на Марию.

– Я привез бумаги королевы, вашей покойной матери, и позвольте мне выразить мои соболезнования по поводу кончины короля, вашего супруга. – Гонец протянул кожаный пакет, и она, подойдя ближе, взяла его у него из рук.

– Вы сказали – бумаги моей матери? Тогда почему же не доставили их раньше?

Он пожал плечами.

– Эти бумаги неофициальные, ваше величество. Они были найдены приближенным при разборке ее личной корреспонденции, которую она держала при себе. Они готовы были уничтожить ее, но я подумал, что вы, возможно, захотите иметь эти бумаги.

Мария перелистала плотную пачку бумаг.

– О! Здесь и письмо, которое я ей когда-то писала! – воскликнула она.

– Когда вам было одиннадцать лет, – заметил он.

Значит, он их прочел? Естественное любопытство, конечно. А они готовы были выбросить эту, можно сказать, государственную собственность. А вот он взял на себя труд спасти их.

Гость переминался с колена на колено, а затем без разрешения поднялся.

– Вы могли бы их просто послать мне, – сказала она. – Едва ли вам стоило проделывать весь этот путь лично.

– Сейчас мало кому можно доверять. И кроме того, моя королева, я сам желал увидеть вас лично. Мало кому в Шотландии выпадает такая привилегия.

– Так кто же вы?

– Джеймс Хепберн, моя королева.

Ей не нравилось, что он повторяет, как рефрен, эти слова «моя королева» – вместо того чтобы назвать ее, как и подобает, «ваше величество»…

– Джеймс Хепберн, откуда? Чей?

– Джеймс Хепберн, сын Патрика, Красавца-графа. Вы, конечно, слышали о нем?

Он снял накидку – снова без разрешения – и небрежно бросил ее на скамеечку для ног. Он был ростом ниже Марии, но красив и крепко сложен.

– Нет, я не слышала о нем, – сказала она.

Он засмеялся.

– Мой отец – Красавец-граф – так его называли за красоту, а не за характер – развелся с моей матерью, чтобы жениться на вашей. Она дала ему согласие, но в конечном счете не сдержала обещания и тем самым обесчестила его. Но королевам позволительно такое, это их привилегия.

– Итак, вы – шотландец? – Странное заявление, подумала Мария, неужели это может быть правдой?

– Верите или не верите, но это именно так, – сказал он по-шотландски.

– Я отказываюсь верить в то, что вы рассказали о моей матери, – парировала Мария по-французски.

– Как вам будет угодно, но теперь это не имеет значения. И мой отец, и она уже ушли из жизни; они использовали друг друга ради своих амбиций, и дело было сделано. И мне кажется, – он улыбнулся, – что она выиграла. Конечно, у нее на руках было больше карт.

– Вы говорите, словно азартный игрок.

Он даже и не думал извиняться.

– Так оно и есть.

– Я тоже, – сказала она, невероятно удивившись своему признанию.

– Все королевы – все настоящие королевы – должны быть таковыми. Несомненно, ваша кузина Елизавета – одна из таких первоклассных игроков. На нее все еще делают ставки. Несмотря на множество предложений, она пока еще не замужем. Ведь, как я уже сказал, дразнить поклонников – привилегия королевы.

Мария невольно засмеялась.

– Но кто вы? – спросила она, запинаясь, по-шотландски. Прошло так много времени с тех пор, как она говорила на родном языке, и потому выговаривала теперь слова очень неуверенно.

– О, прекрасно! А ваши враги утверждают, что вы не можете изъясняться на родном языке. А вы им и покажете!

– Прошу вас, сэр, отвечайте на мой вопрос.

– Я – граф Босуэлл. У меня есть и другие титулы, унаследованные от Красавца-графа: лорд – верховный адмирал Шотландии, комендант-смотритель крепостей Хермитидж и Эдинбург, шериф Восточного Лотиана, лейтенант Саут-Бордерса, при условии, конечно, что вы будете настолько милостивы, что утвердите эти звания.

– Там будет видно. – Мария поправила под подбородком тонкую белую вуаль, которая была частью ее траурного одеяния.

– Вы решили вернуться в Шотландию или нет? – спросил он. – Поговаривают, что вы не вернетесь и что вам придется пастись и нежиться во Франции на мягких зеленых лугах, будто породистой нормандской корове. Если бы вы остались, это очень понравилось бы вашему братцу Джеймсу. Будучи сыном короля и лордом Конгрегации, он, с благословения Нокса, правил бы Шотландией, что, по его мнению, и является его предназначением. Он считает, что его призывает сама судьба. Ха! Судьба в лице мастера Нокса все эти дни так и взывает к нему во все горло!

– Да. Я вернусь в Шотландию, – сказала она по-французски.

– Тогда вам не следует говорить на французском языке. Им ненавистно звучание французской речи.

Итак, он

– Где вы изучали французский? – спросила она.

Ее вопрос развеселил его.

– По-французски говорят все образованные люди. Вы обнаружите, что многие ваши подданные говорят и пишут на этом языке и бывают во Франции. Но это, как я уже сказал, не мешает им ненавидеть французский язык.

– Тогда они должны ненавидеть и меня.

– Почему же, разве вы француженка? – спросил он, глядя ей прямо в глаза.

Он задал вопрос так, будто он был школьным учителем, а она – его ученицей. Так с ней разговаривали только ее дядья, но им она позволяла это. А сейчас вдруг вознегодовала:

– Да, я в полном смысле француженка.

– Вы не правы. – Его голос звучал сейчас резко и задиристо. – Они вбили вам это в голову, но они лгали вам ради собственных интересов. Когда вам что-либо говорят, всегда задайтесь вопросом: «Какую цель преследует мой собеседник, стараясь навязать мне свое мнение?» Гизам выгодно было убедить вас в том, что вы француженка, что французское начало в вас преобладает. Но вы лишь наполовину француженка, а наполовину – шотландка; причем королевских кровей, вы принадлежите к роду Стюартов, которые правили Шотландией почти двести лет. Посмотрите на ваши рыжеватые волосы, ваше атлетическое телосложение, вашу любовь к девственной природе… да на вас достаточно только взглянуть, чтобы понять: истинная шотландка.

– Откуда вам известно, что я люблю дикую природу или еще что-то? Я люблю также пышные придворные торжества и утонченность манер. Ну, а какую преследуете цель вы, лорд Босуэлл, пытаясь навязать мне свое мнение?

– Я пытаюсь вернуть королеву в страну, принадлежащую ей по праву. Я считаю, что Шотландия заслуживает собственного монарха на своем престоле. При всем должном уважении к вашей матушке, она не была нашей королевой, а ее сын – бастард – не королевских кровей. За шесть прошедших поколений у нас было совсем немного полноценных взрослых монархов. Несовершеннолетние и регенты – весьма неполноценная им замена.

– Ваши титулы, разумеется, тому подтверждение.

– Хорошо. Как лорд-адмирал, я, конечно, обеспечу флот, чтобы доставить вас домой в полной сохранности.

– А что с вашим левым глазом? – неожиданно спросила она, надеясь поставить его в положение обороняющейся стороны. Над самым глазом был большой шрам.

– Это память о схватке с Кокберном Ормистонским. – Он умолк, но затем решил избавить ее от необходимости спрашивать, кто этот человек. – Шотландец, предатель, объявившийся на севере с четырьмя тысячами фунтов – взяткой, полученной от англичан. Повсюду в Шотландии можно обнаружить английское золото, которым они пытались купить знать. Это, конечно, не в чистом виде золото, его предусмотрительно обратили во французские деньги, дабы скрыть их истинное происхождение. Во всяком случае, я Ормистонца наказал.

– Неужели все так продажны? – воскликнула она.

– Нет, но все берут деньги. Англичане не могут сказать, кто продается, а кто нет, так что они вынуждены платить всем. – Он засмеялся. – Я, моя леди, моя королева, могу сказать вам следующее: я верен короне и не беру английских взяток. И не только я один. Клянусь жизнью.

– Почему же вы так лояльны? – забывшись, снова спросила она по-французски.

– Это семейная традиция, которую нарушил мой отец, но я возродил ее. А теперь я должен сказать вам совершенно откровенно, что я – протестант. Джордж Уишарт проповедовал в наших краях, хотя мой отец арестовал его и предал в руки кардинала Битона для сожжения. Но его слова, его доктрина убедили меня. Да, я протестант, но в то же время и ваш вассал, и моя преданность и верность короне непоколебимы. Человек может веровать во многие вещи и всем им сохранять лояльность, точно так же, как человек может обладать самыми разными качествами, но при этом оставаться последовательным, целостным. Каков девиз английской королевы? Semper eadem, «Всегда быть единой». И все-таки она многолика, словно мозаика, составленная из тысячи частиц.

– Благодарю Господа за то, что он послал вас, Джеймс Хепберн, – медленно проговорила она.

– Когда я смогу отвезти вас, моя королева?

– Летом, – ответила она.

– Флот будет наготове. – Он улыбнулся и поклонился. – С вашего позволения я удалюсь. Весть о вашем решении будет воспринята в стране с радостью.

– Вы проделали весь свой долгий путь ради этого разговора? Нет ли у вас другого дела во Франции? – спросила Мария.

– Дела давно завершены. Я уже говорил вам, что я азартный игрок. И королева вполне стоит морского путешествия.

– Сколько вам лет? – неожиданно спросила она.

– Двадцать пять.

– Еще слишком молод, чтобы объявлять себя неподкупным. Будьте осторожны, Джеймс Хепберн, чтобы не замарать раннюю пору своей жизни.

Он вздохнул и жестом выразил покорность судьбе.

– Лишь в чрезвычайных обстоятельствах испытываются наши истинные качества. Кто же намеренно станет стремиться к этому? Даже наш Господь Бог разрешает просить его уберечь нас от этого: «И не приведи нас к этому испытанию».

– Если я вернусь в Шотландию, не предстоит ли мне утонуть в море цитат из Священного Писания? Если даже этот юный авантюрист так охотно уснащает ими свои разглагольствования!

– Они плавают лишь на поверхности, моя королева. Как масса плавучих обломков. А под ними вы найдете чистые и холодные глубинные воды.

После его ухода Мария долго еще сидела, разбирая бумаги своей матери. Удивительно, как мало она понимала ее, читая лишь официальную корреспонденцию, находившуюся под бдительным оком и в ведении ее личного секретаря Уильяма Мейтленда.

«Мейтленд. Не встречала ли я его, когда он был здесь, во Франции? Но это было так давно. Мои дядья говорили, что он был умнейшим в Шотландии человеком. По их словам, он был „своего рода шотландским Сесилом“. А тот действительно умен».

Она с нежностью смотрела на пачку бумаг своей матери. Здесь были заметки, краткие записи и сохранившиеся ее письма, которые в каких-то нюансах намного полнее раскрывали ее как личность.

Когда наконец она закончила их чтение, чувствуя себя измученной, опечаленной и в то же время, как ни странно, успокоившейся, она вдруг вспомнила: она, Мария, только что кому-то пообещала вернуться в Шотландию, но это было всего лишь словесным обещанием Джеймсу Хепберну; оно не обладало никакой юридической силой. Она могла бы еще передумать.

Пятнадцатого января 1561 года с поминальной службой в церкви Грейфрайерэ завершились сорок дней официального траура. День был мерзкий, моросил дождь со снегом, в церкви было холодно и неуютно. Монахи читали молитву «Exsultabunt Domino ossa humiliata…». Мария натянула поглубже на голову капюшон своего траурного одеяния, чтобы приглушить резкие звуки.

Франциск,

Его сердце… Ей было противно думать, что его исторгли из тела, хотя она знала, что таков обычай.

Теперь она могла свободно покинуть Орлеан, эту тюрьму, в которую она поклялась никогда не возвращаться.

Париж, который она всегда любила, едва ли мог служить утешением. Ей пришлось сделать инвентаризацию всех своих драгоценностей и вещей и со многими из них расстаться, вернув их как собственность короны. Английский посол Николас Трокмортон, явившийся официально для выражения соболезнования от имени королевы Елизаветы, как только счел это приличным, переключил предмет разговора на Эдинбургский договор, намекнув на крайнее недовольство своей повелительницы тем, что Мария его до сих пор еще не ратифицировала. Шотландское правительство уже сделало это, и не хватало лишь ее подписи. Она возразила, заявив, что смерть Франциска все изменила.

– Каким образом? – осведомился посол.

– Договор был сформулирован на основе того факта, что мой муж и я были королем и королевой обеих стран – Шотландии и Франции. А теперь я только королева Шотландии, – заявила она.

Она так устала от всего этого, и у нее было даже искушение поставить свою подпись, лишь бы отделаться от его назойливости, но Франциск… Это означало бы предать его желания. Она не должна подписывать документы из-за своей слабости или лености.

– Но это, насколько вам известно, ничего не меняет, – проговорил быстро посол. – Речь идет о вашем притязании на английский трон или о наследовании его. – Он был довольно дружественно настроен, молод, радушен, весьма привлекателен, несмотря на его отменно рыжую шевелюру и протестантизм. В общем, Марии он нравился. – Король Франциск к этому не имел никакого отношения.

Она простодушно улыбнулась:

– Это слишком важно для меня. Я должна проконсультироваться с Шотландским советом, поскольку у меня нет мужа, с которым я могла бы посоветоваться.

Трокмортон чуть не рассмеялся. Как будто Франциск когда-нибудь был способен дать совет в политических делах. Не означало ли это, что она не желает консультироваться с французскими дядьями? Не освобождается ли она от их влияния?

– Ваше величество, вопрос этот имеет серьезное значение, и до тех пор, пока он не решен, он осложняет вам отношения с вашей благороднейшей кузиной, королевой Елизаветой.

– Мне очень жаль. Но я знаю, что королева никому не пожелала бы стоять в стороне сложа руки, видя, как отвергаются наследственные права. Да и сама королева никогда бы так не поступила в подобной ситуации.

Трокмортон кивнул. Но вопрос должен быть решен. Ведь существовала поддержанная папой претензия Марии, заявлявшей, что в данный момент истинной королевой Англии является именно она. И существовало еще ее законное притязание на включение ее в список наследников английского престола. Это было не одно и то же. От первой претензии следовало отказаться, вторую же – но только в случае отказа от первой – можно было бы позволить оставить. И чем дольше Мария отстаивала бы свою первую претензию, тем меньше склонялась бы Елизавета к удовлетворению второй в качестве компенсации.

Трокмортон знал, что терпение Елизаветы истощилось. Поведение Марии подтверждало ее самые худшие подозрения, и она все больше распалялась относительно мотивов кузины.

– Это не может более продолжаться, – мрачно заявил Трокмортон.

Легкомысленный смех Марии в ответ на эти слова вызвал у него раздражение.

Но смех этот был фальшивым. Душа ее была еще полна печали, и она долго бродила в одиночестве по террасам дворца, укутанная в просторную белую накидку. Ветер проникал сквозь одежду, и ее знобило. Тщетно Брантом и другие придворные поэты пытались присоединиться к ней на время прогулки или убедить вернуться в покои. Ее одиноко бродившая фигура будила поэтическое вдохновение, и Ронсар воспел ее образ в стихах.

Под легким дуновеньем бриза прозрачная вуаль,

Знак траура и горя, печальными волнами

Ниспадает с главы и плеч твоих

И, как гонимый ветром парус,

Уносит лодку в морскую даль.

И в том же одеянии печали

Ты приготовилась покинуть чудную страну,

Где голову твою венчала

Корона королевы.

Бурное цветение садов такой же белизны, как и твоя вуаль, Подобно парусам, трепещущим над океанскими волнами…

Теперь многие стали поговаривать о намерении Марии покинуть Францию. Но она ожидала какого-то знака или знамения, которое бы указало ей путь.

Глава 21

Почему именно эта ночь среди всех прочих должна быть столь отвратительной? Уильям Мейтленд из Летингтона продолжал с тревогой смотреть в окно, за которым на мостовую эдинбургской улицы Хай-стрит низвергались потоки дождя. Не то чтобы дождь мог в чем-нибудь помешать шотландцам, но ливень придавал всему окружающему мрачную окраску.

– Ну, хорошо, – рассуждал он, – где бы ты мог осуществить задуманное? В каком-нибудь павильоне среди цветущих лугов на юге Франции? Ведь предстоящее дело, где бы оно ни состоялось, было крайне необходимым и сложным.

Мейтленд вздохнул и заставил себя отойти от окна. Он нервничал? Возможно ли это? Он, гордившийся своей способностью рассуждать хладнокровно – весьма редкая черта в характере шотландца – и не позволять сентиментам влиять на трудные решения… неужели он мог нервничать?

Он окинул взглядом комнату в просторном городском доме, подготовленную к приему гостей. Все было в полном порядке. Оглядев библиотеку с ее великолепной коллекцией произведений поэзии, начиная со стихов, вышедших из-под пера его отца, он не мог не испытать приятного чувства гордости. В комнате стояли кресла, обитые тончайшей испанской кожей, и самая драгоценная вещь – мраморный бюст римского юноши, который он вывез из Италии, всю дорогу не выпуская его из рук. Мейтленд получил образование во Франции и имел возможность путешествовать по Европе. Особое удовольствие ему доставило знакомство с искусством и политикой Италии.

Ах, Италия! Как всегда, мраморный бюст напомнил ему время, проведенное во Флоренции, – увы, слишком короткое, – когда он целиком погружался в бурлящую атмосферу расцвета искусства и был свидетелем того, как окончательно отшлифовывалось политическое кредо Макиавелли. Там он чувствовал себя, что называется, в своей тарелке. Те же, кто здесь шутливо называл его «Майкл Вили», не имели ни малейшего представления, о чем в действительности идет речь.

«Забавно, но ведь там я выглядел бы человеком

Качество, которым всегда должен обладать политик, – это его неколебимая уверенность в избранной цели. Он никогда не должен сомневаться. Тогда какова же моя цель здесь и почему она вызывает у меня такую тревогу?» – спрашивал он себя.

Он сидел в кресле, удобно устроившись на мягком сиденье и наблюдая, как дождь заливает оконные стекла.

«Сделать так, чтобы происходившие здесь, в Шотландии, перемены прошли гладко? – думал он. – Именно это? Да, уже произошли головокружительные перемены. В прошлом году бывший государственный секретарь почувствовал, что его, как и всю страну, засасывает водоворот событий: религиозный мятеж, завершившийся, едва успев начаться; смерть королевы-регентши; аннулирование Старого альянса…»

Но он был доволен распадом этого давнего французско-шотландского союза. Коль скоро Шотландия стала протестантской, ее будущее неизбежно было связано с Англией, ее ближайшей соседкой. Это мог видеть каждый, кто мыслил здраво, а не под влиянием одних лишь эмоций. Это было так ясно! Так очевидно!

«Так обстоит дело. Я же боюсь, что другие не увидят этого, не поймут, захотят помешать тому, что совершенно неизбежно. А я – такова уж моя печальная участь – должен буду пытаться убедить их.

И вот еще Мария, юная королева, французская вдова… ее тоже нужно будет убедить. Но в чем?

Да и приедет ли она сюда?»

Он резко поднялся с кресла; его нервы так разыгрались, что он не мог спокойно сидеть. Он ненавидел ждать. Ждать и ждать, пока все не соберутся…

«Да, она должна сюда приехать. Она должна приехать домой. Нам нужен зрелый правитель на нашей собственной земле, а ей необходимо заняться полезным делом. Она слишком молода, чтобы предаваться горечи вдовства в тот момент, когда ее страна в смятении. Мы убедим ее…

И снова это слово: „убедить“. Убеждать так трудно! Разве каждый не знает по своему опыту, что такое пытаться убедить упирающегося осла сдвинуться с места? А ведь люди гораздо более…»

Он услышал стук в дверь. Кто-то наконец прибыл! Мейтленд кинулся к двери и внезапно почувствовал, что он успокаивается, снова владеет собой и наступает ясность мысли. Муть осела, и теперь он может видеть дно.

Это был Джон Эрскин, худощавый человек с еще более худощавым лицом, который, как это ни удивительно, любил очень плотно поесть, хотя по нему этого не было видно.

– А, коммендатор![17]– воскликнул Мейтленд с едва заметным сарказмом.

Семья Эрскина владела монастырем в Инчмахоме, но их вряд ли интересовали старинные церковные сокровища. Яков V отдал им монастырь в те времена, когда раздавал многие другие монастыри своим фаворитам и незаконнорожденным детям.

– Наконец-то. – Эрскин стянул капюшон; во все стороны на пол посыпались дождевые брызги. – Вот теперь я в сутане!

За ним вошел еще один гость. В дверном проеме Мейтленд увидел темную массивную фигуру Джеймса Дугласа, графа Мортона; с его одежды капала вода.

– Входите, входите! – пригласил он.

Мортон стряхнул перед дверью свою накидку и отдал ее слуге. Он взъерошил свои буйные рыжие волосы, торчавшие вокруг головы подобно нимбу, и шаркающей походкой вошел в комнату. Эти трое стояли, томясь некоторой неловкостью момента ожидания. Пока не соберутся все, начинать не было смысла – нет, не было. Мейтленд пока был совершенно спокоен. Все будет хорошо, он это знал.

Снова раздался громкий отчетливый стук. Мейтленд открыл дверь и увидел лорда Джеймса Стюарта.

– Извините за опоздание, – пробормотал тот, вручая слуге свою накидку, и вошел в комнату так, как будто был у себя дома.

– Эрскин обвиняет вас в посещении минувшей ночью шабаша ведьм и колдунов, – сказал, приветствуя его, Уильям Мейтленд и при виде каменного выражения на лице Стюарта добавил: – Вы ведь знаете, что они собираются на свои игрища именно в канун первого мая.

– Ему, должно быть, известно о них абсолютно все, – проворчал Стюарт. – Говорят, что его собственная сестра – одна из них.

– Между прочим, моя сестра – это также и ваша мать. Значит, это в нашей крови, – заявил Джон Эрскин. – Все настоящие шотландцы наполовину колдуны и ведьмы. – Он весело рассмеялся и жестом пригласил Стюарта занять место за столом, который стоял точно посредине комнаты.

– Теперь все собрались? – улыбаясь, спросил Мейтленд. – Все наши дорогие лорды Конгрегации?

Это была очень маленькая группа – всего лишь эти четверо, взявшие на себя труд руководить шотландским правительством.

– Теперь да. – Мортон, голова и лицо которого утопали в густых зарослях рыжих волос, в знак подтверждения поднял вверх толстую руку. В свои сорок с чем-то лет он был старшим среди присутствующих.

Мейтленд кивнул слуге и занял свое место за столом. Слуга мгновенно поставил на стол серебряное блюдо с овсяным печеньем и сладким хлебом. Мортон тут же потянулся к подносу и взял два печенья. Он грыз их, как голодный медведь, оставляя на бороде крошки.

– Мы должны составить письмо, – заявил Мейтленд. – Мы не можем больше ждать. У нас нет выбора. Нам следует решить, на каких условиях королева Шотландии должна возвратиться сюда и какие приманки и уступки мы готовы ей предложить.

К его досаде, заговорил Эрскин, его слабый голос, казалось, исходил из его реденькой бородки.

– Жаль, что так получилось с Елизаветой. – Он критическим взглядом рассматривал одно из печений.

– Она не проявила никакого интереса ни к предложению о браке с Арраном, ни к нашему трону, – заметил Джеймс Стюарт. – И все же было бы разумно спросить ее мнение.

Мейтленд позволил себе произнести редко употребляемое «если бы только». Он никогда не рассчитывал, что английская королева примет их предложение о браке с графом Арранским, что подразумевало бы вытеснение с престола Марии Стюарт, но в то же время разрешало бы многие проблемы Шотландии. Если бы только…

– Она не заинтересована в браке, так мне было сказано, – произнес наконец Мейтленд.

– Никакого интереса к «респектабельному браку», – сказал Мортон, жуя очередное печенье. Глаза его вращались в поисках эля, чтобы запить печенье и протолкнуть его в глотку.

Все засмеялись, кроме Джеймса Стюарта, не считавшего распутство предметом для шуток.

– Итак, мы должны договориться с моей сестрой-королевой, – сказал он, оборвав хохот.

– С вашей сводной сестрой-королевой, – уточнил Мейтленд.

– А, да. Моей сводной сестрой. – Лорд Джеймс кивнул в знак согласия. – Нам надо немедленно сформулировать свою позицию: она не должна вмешиваться в нашу религию, и во всех вопросах направлять ее будем мы, лорды Конгрегации.

– Вы ожидаете, что она станет протестанткой? – спросил Мортон. – Или рассчитываете на то, что у нее

– О да, мастер Нокс, – вздохнул Мейтленд. – Я и вы, джентльмены, знаем, что он здесь, фактически он – повсюду. Он был бы здесь королем. Вот почему нам нужна королева.

– Католичка? – спросил Эрскин. Его отец когда-то был опекуном Марии, а сам он – другом ее детства, но это не мешало ему теперь столь хладнокровно судить о ней.

– Да, причем такая католичка, которая не допустит, чтобы земля наша была безрадостной и серой, как долины Форт в ноябрьский день. Она будет танцевать и носить шелка, устраивать банкеты и музыкальные вечера.

– Нокс взорвется!

– О, я думаю, что нет, – ответил Мейтленд. – Потому что в душе он здравомыслящий шотландец и поймет, что блестящий двор поднимет престиж Шотландии за границей. Правление умеренных, рассудительных мужей, работающих в комиссиях, не будит воображения и даже не создает впечатления, что они правят реально существующей страной. Даже если они на самом деле ею правят.

– Если бы мы могли действительно ею править, – начал было лорд Джеймс.

– Пока она будет петь и танцевать, – закончил фразу Мейтленд. – Вам понятно?

– Неудивительно, что тебя называют Майкл Вили, – сказал Мортон с восхищением. – Макиавелли мог бы поучиться у тебя. Ученик превосходит учителя, но что, если он… э?..

– Откажется подчиниться? Но она не сможет. Никто здесь ее не поддержит. Она здесь будет совершенно одна, ни родственников, ни…

Лорд Джеймс засмеялся.

– Мы все ее родственники, – сказал он. – Я ее брат, а вы, Мортон, ее двоюродный брат…

– Но мы с ней родственники только вследствие незаконных связей. Все короли Стюарты оставили после себя кучу незаконнорожденных детей, – напомнил Мортон лорду Джеймсу.

– А как насчет Босуэлла? – неожиданно спросил Эрскин. – Он, хотя и протестант, не является одним из нас. Он ведь поддерживал королеву-мать в противостоянии с нами.

– Если юная Мария Стюарт отдаст себя в наши руки, он не станет нашим противником, – заметил Мортон. – Мы сможем позаботиться, чтобы он всегда был в седле, преследуя разбойников на границе или сражаясь в море с пиратами. В любом случае он не из тех, кто находится при дворе.

– Это правда. Фактически у нее в Шотландии законных родственников нет, – заявил Мейтленд.

– Ее ближайшие легитимные родственники – это Гизы во Франции, королева Елизавета в Англии и еще леди Маргарита Дуглас и ее сын Дарнли – тоже в Англии. А здесь у нее никого нет. – Он все еще улыбался про себя по поводу замечаний о Макиавелли.

– Я вижу, вы уже все обдумали, – тихо заметил лорд Джеймс. Он все еще злился из-за того, что его отнесли к «куче бастардов».

– Ну конечно. Я даже сочинил первый абзац нашего письма к ней. Хотите, покажу? – Он открыл папку, вынул лист бумаги и вручил его лорду Джеймсу.

Пока тот читал, Эрскин, покачав головой, заметил:

– Я знаю ее с детских лет, и предполагается, что моя семья опекает ее.

– Так в чем же дело, пусть все так и останется, – заявил Мейтленд. – В конце концов, это ведь наша наследственная служба, не так ли? Опекун королевских детей? Хотя Мария более не дитя, она будет нуждаться в опеке и покровительстве. Ведь после того, как ее привезут сюда, не может же она быть предоставлена самой себе?

– Я не смогу защитить ее от Нокса, – промолвил Эрскин. – Он подобен алчущему добычи волку, готовому наброситься на нее.

– Я разрешу ей устраивать мессу, если она будет настаивать, – внезапно проговорил лорд Джеймс.

– Тогда нам придется защищать от Нокса уже вас, – заметил Эрскин. – Помните, что месса теперь вне закона и наказуема смертной казнью. – Только что, в самый разгар протестантской революции, парламент как раз принял эти законы.

– Королев и королей никогда не заботили законы и никогда заботить не будут, – сказал Мортон. – Адюльтер не признавался законным, однако Яков даже не скрывал своих похождений.

– Для магистра Нокса месса хуже адюльтера.

– Тогда мастер Нокс просто идиот! – Эрскин произнес эти шокирующие слова, но никто не засмеялся. – Я полагаю, что в конечном счете он хочет, чтобы в этой стране не было ни королей, ни королев.

– Страна без короля не может существовать. Такого не бывает.

– За исключением случаев, когда королем оказывается дитя. Тогда кто-то должен править от его имени.

– Регент, король – все едино.

– Вот уже на протяжении шести поколений в Шотландии не было взрослого монарха, который являлся бы прямым наследником. У нас, шотландцев, большой опыт самоуправления. Так что королева будет нам теперь в новинку.

– К которой, возможно, будет трудно привыкнуть. Привычку к свободе отбить трудно, – заявил Мейтленд. Прочистив горло, он продолжал: – Итак, давайте договоримся: королева Шотландии должна вернуться и взять в руки свой скипетр. Но она должна подчиняться нашему Совету и уважать нашу религию. У нее не должно быть и мысли о реставрации католицизма, как это сделала в Англии Мария Тюдор.

– Может быть, она пойдет иным путем, – неожиданно произнес Эрскин.

– Она молода и ничего, кроме католицизма, никогда не видела. Если она прибудет сюда и взглянет открытыми глазами…

– Быть может, Нокс обратит ее! – разразился хохотом Мортон.

А ведь есть опасность все это превратить в шутку, с тревогой подумал Мейтленд. Присутствующие были настроены весьма игриво и вели себя бесцеремонно.

– Джентльмены! – воскликнул он, поднимаясь с места и хлопнув ладонью по столу. – Вы говорите о вашей королеве! Помните, что она нам нужна. Мы в ней нуждаемся с тех самых пор, как скончался король, так давно оставивший нас без монарха. Мы должны быть благодарны судьбе за то, что она сохранила ее нам.

– Судьба? – Мортон снова завращал глазами, что делало его похожим на мастифа английского дога. – Это не судьба, а Бог.

Да, конечно, все эти лорды Конгрегации за все, что бы ни происходило, воздавали хвалу Господу.

– Конечно, – елейным голосом подтвердил Мейтленд.

– Мы направим письмо, – сказал лорд Джеймс. – А я лично отправлюсь за ним следом, если только она не даст немедленного ответа.

Глава 22

Май во Франции наступил, словно торжество языческой весны священной; с ее приходом в лугах и по берегам рек распускались цветы. Она будто разбросала их щедрой рукой и позволила легкому теплому ветерку разносить

Мария, тоже вся в белом, ехала по проселочной дороге в окрестностях города, преобразившихся от прикосновения богини цветов Флоры. Оставив позади Париж, она впервые после смерти Франциска со всей остротой почувствовала, как стремительно мчится жизнь. Во дворцах, в закрытых комнатах время можно было как бы остановить, но под открытым небом все было иначе. Когда скончался Франциск, земля была скована льдом; теперь ее покрывала свежая травка, цвели фиалки и ландыши.

Но она пребывала в состоянии полной отрешенности от всех этих зримых примет весны, будто белое траурное одеяние и вуаль были барьером, сквозь который не могли проникнуть ни сильное желание, ни душевное волнение. И все же она заставляла себя делать все, что положено; вот и сейчас она направилась в Реймс, чтобы присутствовать на коронации Карла, младшего брата Франциска, в красивом кафедральном соборе – там, где менее двух лет назад короновался и Франциск.

Двадцать один месяц разделяет две коронации, подумала она. Всего двадцать один месяц он побыл королем, а она королевой Франции. Два лета, одна зима.

Боль в ее сердце, постепенно притупившаяся и ставшая привычной, снова заявила о себе.

«Ну конечно, я была тогда так счастлива! – думала она. – Так счастлива, что даже не задумывалась над этим, не берегла своего счастья, не приложила никаких усилий, чтобы продлить его мгновения. Оно прошло мимо меня и словно растворилось в тумане.

Почему я не проявляла большой заботы о счастье? Почему у меня было такое беспечное отношение к тому, что составляло радость моей жизни? Даже в памяти у меня сохранились только осязаемые вещи: мраморные колонны, золотые солонки, стяги с лилиями, серебряные трубы, розовое масло, поджарые, белозубые охотничьи собаки, пылающие факелы, носилки с шелковым балдахином, послы в бархатных бриджах и верительные грамоты на тонком пергаменте, скрепленные красно-рыжими сургучными печатями…»

Наблюдая за коронацией Карла IX и внемля словам церемониальной службы, Мария всем своим существом ощущала завораживающую красоту Реймсского собора. Когда короновался Франциск, двор был в трауре по поводу кончины Генриха II; тогда на протяжении всей церемонии Екатерина безутешно рыдала. А теперь слезы застилают глаза Марии, а она…

Мария бросила взгляд на Екатерину Медичи и отметила про себя, как та была излишне оживлена от возбуждения, как силилась не пропустить малейшую деталь церемонии; глаза ее вожделенно сверкали.

«Это потому, что она теперь будет править Францией, – подумала Мария. – Наконец она стала полновластной хозяйкой. Ушел Генрих, ушла Диана, ушел Франциск, ушла и я, а вместе со мной и мои родственники Гизы. И пока Карл не женится, ей ни с кем не придется делиться властью.

Мои дядья пытались убедить меня выйти замуж за Карла. Но Екатерина никогда не допустит этого; вот уж чего она хотела менее всего, так это продолжать делиться с кем-либо своей властью. Но что никому не могло бы прийти в голову, и я тоже никогда не хотела этого. Мне не нравится Карл, с ним что-то не так. Его меланхолия сменяется приступами гнева; он пинает своих собак и слуг; посасывает бутылку с сахарной водой, а на меня смотрит застывшим взглядом сумасшедшего. Нет, он совсем не для меня. Можно только пожалеть женщину, которая станет его женой».

Затрубили фанфары, возвещая, что у Франции теперь есть новый король. Его благочестивейшее величество Карл IX.

В том же Реймсе, неподалеку от собора, находилось аббатство Петра, где Мария и остановилась на ночь у своей тетушки Рене, местной аббатисы. Через неделю в этом аббатстве должны быть захоронены останки ее матери. Протестантские лорды позволили наконец Марии де Гиз обрести вечный покой в своей родной земле.

Вход в аббатство находился на холме, ведущая к нему прямая дорога с обеих сторон была обсажена ровными рядами деревьев. Листочки на них только еще начали распускаться, окутывая темные ветви легкой зеленой дымкой.

Огромная дверь в аббатство, казалось, манила и зазывала Марию, как это бывает, когда во сне видится что-то запретное. Но, приблизившись к ней, она почувствовала вовсе не опасность, а облегчение и успокоение.

– Добро пожаловать, ваше величество, – сказала сестра-монахиня, открывая дверь и низко кланяясь.

Тотчас за ее спиной появилась округлая фигура Рене де Гиз.

– Входите, дитя мое, – произнесла она, обнимая Марию. – Входите и отдыхайте.

Впервые после смерти Франциска ей предлагали что-то, не рассчитывая получить от нее что-то взамен.

Рене провела ее во внутренний двор, где весна заявляла о себе еще зримее и ярче. Они опустились на каменную скамью перед колодцем, окруженным цветущими айвовыми деревьями. Внизу под деревьями и вдоль выложенной каменными плитами дорожки расстилался зеленый ковер только что пробившихся к солнцу душистых трав: кориандра, аконита, абсинтии.

– Итак, все кончено? – спросила Рене.

Мария кивнула.

– И?..

– Весь двор находится во дворце епископа на банкете по случаю коронации. А я вот здесь, – пожала она плечами.

Она надеялась, что Карл и его мать не сочтут это за оскорбление, хотя, в общем, это не имело значения. Она не могла больше выносить искрящееся веселье, шум, золотую посуду, изобильную еду. И танцы!

– Я никогда больше не буду танцевать! – воскликнула она.

– Глупости!

Что это? – подумала Мария. Неужели она произнесла свои мысли вслух? Она этого совсем не хотела.

– Вы молодая и слишком одухотворенная, чтобы никогда более не танцевать, – заметила Рене. – Господь со временем поможет вам прийти в себя. – Не ожидая приглашения, она взяла руку Марии и пожала ее.

Странно, но Мария не сочла ее прикосновение дерзким. «Обычно никому не было позволено касаться меня, – с удивлением подумала она. – И мне не разрешалось кого-либо касаться. Моих собак, да, конечно, но не людей. Как все это странно…» Она чувствовала себя совершенно разбитой.

Шло время; она не знала, как долго они сидели молча, и очнулась, когда дневной свет уже начал угасать, а лепестки цветов айвы засветились призрачным блеском. Зазвонил колокол.

– Вечерня, – мягко произнесла Рене, взяв ее за руку и помогая встать.

Поднявшись, Мария почувствовала себя легкой и совершенно отдохнувшей, чего не ощущала уже последние несколько месяцев. Она пошла за Рене в часовню, словно бредущий во сне лунатик, и отдалась там во власть ласковых слов церковного песнопения.

«Господь, мое сердце не исполнено высокомерия и в глазах моих нет надменности…»

Эти слова успокаивали и насыщали ее, как теплое молоко.

«С кончиной моей матушки меня как бы отлучили от материнской груди, – подумала она. – А все это, – она обвела взглядом пустую часовню, ее отражающие

Вибрирующие звуки пения псалмов уносились ввысь.

Все это было так знакомо! Она уже стояла здесь прежде, уже слышала подобные голоса, и душа ее трепетала от этой красоты…

Это было в Инчмахоме. Монахи…

Стоявшие около нее монахини одна за другой начали покидать часовню, направляясь в трапезную на ужин. Выпрямив спины, они сидели на низких скамьях за длинным столом – на каждом конце стола по одной свече – и молча ели. Черный хлеб и два блюда с тушеными яблоками и запеченным пастернаком – таков был ужин.

Юная монахиня – «возможно даже, моложе меня», – подумала Мария, – прочитала чистым, ясным голосом положенную на этот день главу из уложений святого Бенедикта. На пятнадцатое мая приходилась глава «Каким человеком должен быть аббат».

«Аббат всегда должен помнить, кем он является и к чему он призван, а также знать, что кому больше дано, с того и больший спрос».

«Как и с правителя, – подумала Мария. – Но если Господь призвал меня быть королевой, почему же мне кажется, что мой дом скорее здесь, именно в аббатстве».

После ужина, перед тем как отправиться с зажженными тонкими свечами наверх, в спальню, монахини вернулись в часовню для повечерия. Они будут спать в общей комнате, пока их не разбудят глубокой ночью, чтобы идти в часовню на ночную церковную службу.

Рене коснулась руки Марии и повела ее в комнату, где ей предстояло спать. Расположена она была на первом этаже и выходила окнами в сад, туда, где они сидели днем.

Комната была довольно хорошо обставлена: широкая кровать, письменный стол, стулья, сундук и вазы с цветами. На стене висело распятие из слоновой кости, а под ним молитвенник в бархатном переплете. Комната для королевы.

– Это для наших гостей, – сказала Рене, как бы прочитав ее мысли. – Все гости почитаемы, все паломники равны. – Она зажгла три свечи в серебряном канделябре. – Я получила вчера известие о прибытии… останков вашей дражайшей матушки. Путь неблизкий, так что с захоронением придется подождать еще несколько недель.

– Увы, я тогда уже не смогу присутствовать. Хотя я… я очень хотела бы и страстно желала бы остаться и быть одной из вас… Я должна уехать, вернуться к мирской жизни. Возможно, в свое вдовье имение в Турени. А может быть, даже… в Шотландию.

«Вот, я уже и чуть ли не готова принять приглашение».

– Лорды прислали вам письмо, – объявила Рене. Она вручила его Марии и решила уйти, пока та будет читать его. – Хорошего отдыха, дорогое дитя мое. – Покидая комнату, она кивнула в сторону распятия. – Я хочу, чтобы эта вещь принадлежала вам, – сказала она. – Это старинная вещь, которая, похоже, имеет собственную душу. Я чувствую, что она хочет отправиться с вами в путь.

Мария начала было возражать, но что-то в лице тети заставило ее замолкнуть. Рене снова подошла к Марии и поднялась на цыпочки, чтобы поцеловать ее в голову, затем вышла из комнаты, тихо затворив за собой дверь.

Мария опустилась на стул, стоявший у стола, и медленно вскрыла печати на конверте. Эти высокомерные предатели не оставляют ее в покое и лезут в ее жизнь даже здесь, протестовало все ее существо. «В моем сердце нет высокомерия, а в глазах моих нет надменности» – уж эти строки к ним, конечно, не относятся, подумала она с негодованием.

Письмо было длинное, текст его изобиловал тщательно подобранными выражениями и экивоками. Они всячески желали оправдаться. В нем приводилось множество цитат из Священного Писания. Но суть послания была следующей: они хотели, чтобы она возвратилась. Они приглашали ее вернуться, и тон письма был не только уважительным, но и сердечно теплым. Если она вернется в Шотландию и обоснуется там со своими людьми, они, лорды Конгрегации, радушно встретят ее, поддержат, признают своим сувереном и проявят к ней полную лояльность.

В письме ничего не говорилось о ее религии и о том, кто практически будет править страной. Лорды Конгрегации или она?

Письмо было подписано ее братом, лордом Джеймсом Стюартом, коммендатором замка Сент-Эндрюс, от своего имени и имени других лордов.

«Как удивительна, – подумала она, – перемена их тона. Возможно, народ требует свою королеву, и лорды почувствовали, как под ними заколебалась почва. Иначе зачем я вдруг им понадобилась?»

Она почувствовала, как участилось биение ее сердца. Они нуждались в ней. Шотландия зовет ее домой.

Выглянув в окно, она увидела маленький сад, залитый слабым лунным светом. «Но мое место здесь, я принадлежу ему всей душой…» В монастыре у Марии возникло чувство, будто она попала к себе домой. И она поняла, как глубоко хранила и лелеяла свою веру, как сладостно быть в окружении тех, кто духовно был выше ее и мог ее чему-то научить.

Там, во внешнем мире, думала она, легко поверить в свою духовность, если ты всего лишь чуть-чуть прикоснулся к ее источнику. Но здесь, именно здесь, постигая истину, понимаешь, что ты всего лишь послушница в делах духовной жизни.

Она почувствовала в себе прилив энергии, готовая бросить вызов всему миру. Шотландия зовет ее; письмо лежало на столе, словно перчатка, брошенная с вызовом к ее ногам. Она будто взывает к ней: «Ну, подними же меня, если ты не трусишь. Если ты способна на это».

Желтизна бумаги, отсвечивающая в отблесках пламени горящих свечей, притягивала ее сильней, чем мягкий лунный свет в саду.

Она отошла от окна и снова взяла письмо, чтобы прочесть его еще раз. А потом еще и еще.

Наконец она опустилась на колени перед распятием и протянула к нему письмо, словно дитя для жертвоприношения.

– Я не знаю, что мне делать, – прошептала она. – Наставь меня.

В комнате стояла абсолютная тишина. Ей казалось, что она слышит даже звук горящих свечей, с которых капал воск. Если бы только Господь мог заговорить с ней.

«Но Он молчит, – подумала она. – Я слышу только свои мысли.

Отправиться в Шотландию – не в этом ли состоит мой долг, дело, ради которого я появилась на свет? Для чего же еще, если не для того, чтобы взвалить на свои плечи это бремя?

Возможно ли, – хотя это только предположение, – что именно мне назначено судьбой спасти эту страну, ныне сбившуюся с праведного пути? Иначе как же могло случиться, что я единственная католичка, оставшаяся

Но если я буду поступать благородно, милосердно, всегда руководствоваться в своих действиях чувством любви, не поможет ли это наставить заблудших снова на путь истинный?»

Ответа от Господа не было, она не чувствовала ничего, кроме все усиливающегося онемения колен, застывших на холодном каменном полу. Ее окружала полная тишина, в которой не слышно было даже ее собственного дыхания.

Наконец она поднялась и, спотыкаясь на онемевших ногах, неверным шагом доплелась до узкой кровати, откинула покрывало и, словно окостенев, рухнула в постель. Пока ее не сморил сон, в ее голове неотвязно билась одна мысль: «Если я не поеду, то все жертвы моей матери окажутся напрасными».

На следующее утро она проснулась и сразу же поднялась. У нее созрело решение: она должна ехать в Шотландию.

Это было не столько решение, сколько повеление, исходившее откуда-то из глубин ее души.

Она не смела подвергать его сомнению, казалось, оно обладало не зависевшей от нее, собственной властной силой.

Покидая аббатство, она еще раз взглянула на него через плечо и прошептала:

– Мама, мы теперь с тобой поменялись местами.

И она медленно двинулась в путь, обратно в Париж. Теперь, в разгар весны, этот путь по проселочным дорогам выглядел совсем иначе. Дома были увешаны гирляндами, дети с восторженными криками качались на привязанных к ветвям деревьев веревочных качелях. Фруктовые сады были в полном цвету. Крестьяне вышли в поля, и в воздухе стоял запах свежевспаханной земли. Народ сбегался приветствовать проезжавшую мимо королеву; от теплого воздуха и ярких весенних красок она невольно почувствовала, как у нее поднимается настроение. Ведь, в конце концов, ей было всего восемнадцать лет.

Марии не хотелось разговаривать, и она попросила умолкнуть всех своих спутников. Пение птиц, голоса играющих детей успокаивали ее лучше любых разговоров. Они двигались цепочкой по хорошо укатанной дороге, вдыхая аромат цветущих фруктовых деревьев.

Впереди на дороге показалась группа всадников, ехавших к ним навстречу. Очевидно, компания гуляк, искавших место для пикника, или группа паломников, направлявшихся к какому-нибудь безвестному святому источнику или к могиле святого. И все это тоже было приметами весенней поры, как и брачные игры птиц, столь шумные и возбужденные.

Но, приблизившись к другой группе, Мария тотчас узнала первого всадника. Это был ее брат, лорд Джеймс Стюарт. Он появился перед ней словно видение, как некое создание, совершенно неуместное в этих местах, где все цвело и источало языческое веселье.

– Джеймс! – воскликнула она, махнув ему рукой.

Он выехал вперед и приветствовал ее:

– Ваше величество!

Спешившись, он в знак почтения снял шляпу. Весьма огорченная тем, что Джеймс примкнул к лордам Конгрегации, Мария все же была рада видеть его. В конце концов, он был членом ее семьи, единокровным – или, точнее, сводным – братом.

– Джеймс, как ты попал сюда? – удивленно воскликнула она.

– Искал тебя, – ответил он. – А в Париже тебя не оказалось. – В его голосе слышались нотки не то разочарования, не то обвинения.

– Да, действительно, мне захотелось навестить своих родственников.

– Ты получила письмо? – спросил он прямо.

Мария оглянулась назад, на своих спутников – мадам Ралле, Марию Сетон, отца Мамро – и сделала им знак остановиться.

– Давайте найдем место, где можно отдохнуть, а я смогу поговорить с моим дорогим братом, лордом Джеймсом Стюартом, который так неожиданно встретился нам на пути.

– Как раз в миле отсюда есть небольшая живописная поляна, – сказал он. – Мы только что проезжали мимо нее, и мне кажется, она вполне подойдет.

Вскочив снова в седло, он дернул поводья и повернул лошадь вспять. За ним последовали его спутники.

Достигнув поляны, обе группы спешились и расположились на траве. Мария увлекла брата в сторону.

– А ты настойчив и находчив, – заметила она. – Ведь здесь в округе масса других дорог.

Поскольку ей было известно о том, что он являлся лидером возглавляемого Ноксом движения, к нему следовало относиться теперь вовсе не как к брату, с которым она когда-то играла в Стерлинге, и держаться с ним настороже.

– Мне повезло, – улыбнулся он, и улыбка придала его лицу приятное выражение. Это был человек флегматичного вида, с мясистым носом и широкими скулами. – Или же мне помог сам Господь, поскольку моя миссия согласуется с его волей.

Она напряглась. Ну вот, уже начались протестантские проповеди.

– Твоя миссия? – спросила она.

– После получения тобою нашего письма я должен был поговорить с тобой лично. И привезти тебя домой, в Шотландию. Да, мы нуждаемся в тебе. Мы хотим, чтобы ты вернулась. К нам, к своему народу.

– Мой народ, как ты изволил выразиться, похоже, далек от повиновения своему суверену. – Она тщательно подбирала слова. – Они низложили мою мать…

– Она не была сувереном, – поспешно возразил он.

– Она была назначенным мною правителем. Они же издали законы о религии страны и объявили их обязательными, определив при этом, что является изменой и что ею не является. Короче говоря, они присвоили себе все прерогативы правления, которое осуществляли под руководством мастера Джона Нокса.

Он начал что-то говорить, но она оборвала его:

– Нет, не возражай. Нокс бросил клич, и ты пошел за ним! Именно он руководил этой «революцией», и именно ему ты выказал свою преданность. Почему же ты умоляешь меня вернуться?

Джеймс выглядел удивленным и застигнутым врасплох ее отпором.

– Потому что тебе нужна страна, а нам – королева. И если бы ты взглянула без предубеждения на достоинства реформаторской веры…

– Нет, никогда! Не обманывайся на этот счет! Я не могу, как шляпу, поменять свою веру ради политических целей. Это моя вера, и я дорожу ей, как любой Нокс дорожит своей! И кроме того, – она испытующе посмотрела на него, – что скажут о правителе, который меняет свою веру ради выгоды? Разве сможет тогда народ полагаться на такую королеву, надеяться на какое-то постоянство? Такой правитель был бы ничтожеством и подобен волне, которую то туда, то сюда швыряет любой порыв ветра.

Она внимательно посмотрела на Джеймса. Было время, когда его заботливо готовили к служению церкви, когда полагали, что именно там он найдет свое призвание. Казалось, что он серьезно отнесся к своему положению коммендатора Сент-Эндрюса.

– Если бы ты снова нашел верный путь к вере твоих отцов, я желала бы видеть тебя кардиналом, – сказала она.

– Подобно твоему благочестивому дядюшке? – ответил он.

Было очевидно, с каким удовольствием он отвергал ее предложение.

Они оба рассмеялись.

– Две государственные персоны

– Мне кажется, ты заблуждаешься, – сказала она. – Мы с тобой вовсе не равнозначные государственные персоны, а королева и ее подданный.

Он не ответил и лишь слегка склонил голову, а потом продолжал:

– Что касается твоего возвращения, то мы, лорды Конгрегации, готовы предложить тебе нашу безоговорочную верность и поддержку, если ты будешь уважать нашу религию.

– Я буду уважать вашу религию, если вы будете уважать мою. – Он попытался было перебить ее, но она продолжала: – Я информирована о том, что под влиянием магистра Нокса вы объявили мессу незаконной и наказуемой смертной казнью. Это большой грех, за который позднее тебе придется ответить по совести. Но я настаиваю на праве для себя исповедовать мою собственную веру. У меня должна быть возможность посещать мессу и получать причастия, которые необходимы мне, чтобы жить. Располагаю ли я вашим обещанием, вашей торжественной клятвой, что так и будет?

– Мастер Нокс…

– Мастер Нокс не король! В стране может быть только один правитель – помазанник Божий. Если это будет Нокс, я не вернусь. Делайте свой выбор. Я прошу совсем немногого; только того, что просил бы ты сам, будь ты на моем месте.

– Достаточно справедливо. Но люди не должны видеть ваших священников или всю эту внешнюю атрибутику, эти папистские уловки, ибо это может побудить их к насилию. Мессы должны проводиться втайне. Посещение их должно быть ограничено и будет разрешено только тебе и твоим приближенным. И нигде более в Шотландии никаких месс!

– Да, брат, – сказала она. – А что, разве в Шотландии больше не осталось католиков? И как могут правоверные выжить без духовной пищи?

– Когда ожидать тебя в Шотландии? – спросил он.

– Летом, – ответила она. – Я позже дам знать о точной дате.

– Мое сердце преисполнено радости, что смогу принести эту новость моим собратьям.

Однако лицо его не выражало особой радости.

И каких собратьев он имел в виду?

Настал момент расставания. Двор провожал ее до порта Кале. Для них это был веселый праздник, пышная церемония, подобно тем, какие устраивают на свадьбах и крещениях. Лорд Босуэлл позаботился о судах: белая галера предназначалась для Марии, а вторая – для ее багажа, включая лошадей. На обеих галерах развевались голубые стяги с французским королевским гербом. Не обошлось и без волнений. Они были вызваны отказом Елизаветы обеспечить Марии паспорт на тот маловероятный случай, если бы ее галера села на мель и она была бы вынуждена высадиться на английский берег. Елизавета таким образом пыталась выразить свою неприязнь Марии за ее отказ ратифицировать Эдинбургский договор; Мария же использовала этот отказ, чтобы, к удовольствию Трокмортона, сделать драматический жест: она заявила, что Елизавета, если пожелает, может и убить ее, попади она ей в руки.

Кардинал Лотарингский обнял Марию.

– Всегда знайте и помните, – сказал он, – что моя любовь останется с вами. И не теряйте присутствия духа среди этих еретиков.

– Как же я могу пасть духом, если мне разрешено исповедовать мою религию? – спросила она.

Он оглядел галеры.

– Я бы посоветовал вам лучше оставить свои драгоценности мне на хранение, чем доверить их этим судам и воле волн в открытом море.

– Я и так уже оставила большую их часть во Франции, ибо должна была передать их на хранение в руки королевы Екатерины, – сказала она. – У меня осталось лишь то, что я привезла с собой из Шотландии, а также «Великий Гарри» и длинные нити черного жемчуга, которые мне преподнесла королева Екатерина как свой личный подарок к моей свадьбе.

– Странно, что она не потребовала вернуть и этот подарок, – заметил он.

– Она намекнула на это. Но я предпочла не услышать намека. Кроме того, дорогой дядюшка, если уж вы доверили этим судам мою персону – существо бесконечно более уязвимое и смертное, – то, значит, драгоценности находятся в весьма надежном месте? – Она засмеялась.

– Да, пожалуй, – улыбнулся кардинал. Он долго смотрел ей в глаза, и улыбка его постепенно гасла. – Да пребудет с вами Господь! – сказал он наконец.

День был серый и туманный, совсем не похожий на августовский. В тот самый момент, когда суда уже были готовы выйти в открытое море и можно было поднимать паруса, в гавани начала тонуть рыбацкая шхуна, которая быстро пошла ко дну. Вместе со всеми, кто был на борту. Королевская галера застыла неподвижно в знак скорби по погибшим, пассажиры молча стояли на палубе, а Марию охватило тревожное чувство.

– Какое печальное предзнаменование перед нашим путешествием, – сказала она.

Бросив взгляд на берег, она вдруг подумала, что ей уже не получить оттуда ни помощи, ни утешения.

Как только галеры отчалили и покинули гавань и Франция начала медленно исчезать вдали, Мария, прильнув к поручню, пристально вглядывалась в очертания удаляющихся берегов. По ее лицу текли слезы, и она неустанно повторяла: «Прощай, Франция. Прощай, Франция. Боюсь, что больше никогда тебя не увижу».

Всплески воды под веслами и порывы ветра заглушили ее слова, вырвавшиеся подобно горестному воплю из самой глубины души.

В эту ночь, прежде чем улечься в постель, она попросила капитана разбудить ее перед тем, как Франция окончательно исчезнет из виду. Холодным ранним утром он выполнил ее просьбу. Теперь она стояла на палубе и наблюдала, как уже неясные очертания французской земли растворяются в перламутре предрассветного тумана.

Мария – королева Шотландии

1561–1568

Глава 1

Величественный белый галеон тяжело прокладывал путь по водам мимо берегов Англии, следуя традиционным, но полным опасностей курсом через Северное море к восточному шотландскому побережью. Гарантий безопасности получено не было, и корабли на протяжении всего плавания до Шотландии могли ожидать нападения из проливов от Дувра, Ярмута и Холи-Айленда и на всем шестисотмильном пути не имели укрытия на случай непогоды.

Вверх-вниз, перекатываясь с волны на волну, галеон удалялся от Франции и, не встретив препятствий, подошел к Шотландии, проведя в море только пять дней. Туман за всю дорогу ни разу не разошелся, и Мария, стоя у поручней и пытаясь разглядеть берег, не видела ничего, кроме светлой пелены.

– Шотландия! – провозгласил Босуэлл, широкими шагами направляясь к компании сопровождающих Марию французов, собравшихся на палубе и вглядывающихся в никуда.

– Где? – поинтересовался Брантом, который решил ехать в Шотландию, чтобы увидеть ее собственными глазами.

– Поджидает вас там, за белой завесой, – ответил Босуэлл и, подходя к Марии, шепнул: – Вот она.

Мария кивнула.

«Разве это так трудно?» – удивилась она, и он, видя недоумение на ее лице, пояснил:

– Корабли вашей матушки так сбивались с курса, что причаливали в Файфе вместо Лейта. А теперь нечего опасаться. Французы хорошо изучили дорогу. – Мрачный тон не вязался с улыбкой.

Туман был таким плотным, что Мария, слыша доносящиеся до приближавшегося к месту высадки галеона голоса и шум, даже не различала пристани. Не трубили трубы, не раздавалось радостных приветственных криков – ничего, только запах дегтя, стук канатов и хриплые возгласы матросов:

– Чаль! Вяжи!

Много лет Мария воображала прибытие в Шотландию как возвращение взрослой королевы в дом своего детства. Вот она – с Франсуа, разумеется, – стоит на палубе, созерцая большую компанию поджидающих их всадников, членов Совета; развеваются шелковые стяги, сверкают попоны на лошадях, герольды трубят в фанфары, толпы ликуют… А впереди всех – ее мать… ее матушка, которая покоится сейчас в свинцовом гробу на пути во Францию.

С громким звуком – хлоп! – были сброшены тяжелые грубые сходни.

– Прошу, – пригласил Босуэлл, указывая на них жестом.

Она подобрала юбки и, обернувшись к своим Мариям, с веселой решимостью объявила:

– Сходим на берег.

Они спустились по трапу – пять стройных черно-белых фигурок на покатой доске. Из-за непроницаемого, как простыня, тумана Марии казалось, что она погружается в сон, а не ступает на реальную землю. Стоя в холодном доке, покрепче закуталась в плащ. Как мрачно, как холодно – а ведь сейчас только август! Неужели это и есть шотландское лето?

«Как же я здесь буду жить?» – такова была первая промелькнувшая у нее мысль.

– Ваше величество!

Туман заклубился, из него вынырнул Джеймс Стюарт в сером плаще, почти такого же цвета, как окутывающая все вокруг дымка.

– Мария, так вы уже здесь! – произнес он.

– Да, братец, наконец-то я здесь!

Она шагнула вперед, чтобы обнять его, а он отступил и согнулся в поклоне, демонстрируя почтение.

Вот еще две фигуры явились из тумана: кажущийся знакомым человек с лицом длинным и тонким, как на иконе, и мужчина с неопределенными, но приятными чертами.

– Джон Эрскин, ваше величество, – представился человек с длинным лицом.

– В Инчмахоме… мы играли вместе, – припомнила она. – А потом во Франции… вы приезжали ненадолго, когда там пребывал ваш батюшка… – Она словно бы размышляла вслух. – Вот теперь, видя вас, я действительно чувствую, что вернулась домой.

Он улыбнулся, и улыбка почти пополам перерезала его узкое лицо.

– Я больше не езжу в Инчмахом, – с оттенком сожаления сообщил он. – Но вы там – желанный гость, как всегда.

– Он оставил остров вместе с прочими папистскими суевериями, – подчеркнуто отчеканил Джеймс каждое слово.

– Понятно, – проговорила Мария.

– Уильям Мейтленд, лэрд Леттингтонский, ваше величество, – заговорил третий мужчина, отвешивая изящный поклон и, кажется, желая сгладить неловкий момент.

– Мы рады приветствовать вас, – молвила она, вспоминая его. Так вот, значит, матушкин государственный секретарь, пользующийся репутацией самого умного человека в Шотландии.

А самый умный человек просто опустился на колени и произнес:

– Добро пожаловать, ваше величество.

– Мы сегодня не ожидали вашего прибытия, – признался лорд Джеймс, – должно быть, вам благоприятствовал ветер. Увы, у нас трудности с лошадьми, – он запнулся, – и с Холирудским дворцом. – Передернув плечами, лорд Джеймс добавил: – Кажется, англичане перехватили галеон с лошадьми вашего величества и… гм… удерживают его в Англии. Мы пытаемся их вернуть. А Холируд не совсем готов вас принять.

«Не совсем готов? Они за несколько недель знали, что я возвращаюсь!» – подумала Мария.

– Однако, ежели согласитесь обождать, пока все приготовят, один купец, мистер Эндрю Лэмб, любезно предложил приютить… гм… приветствовать вас в своем доме здесь, в Лейте. Тем временем я позабочусь о лошадях для сопровождающих вас… их шестьдесят? – Его взгляд наткнулся на маленького человечка в отороченной мехом мантии из ее свиты. – Кто это? – спросил он, понизив голос. – Ваш духовник? Священник?

Мария кивнула, а лорд Джеймс напустил на себя озабоченный вид.

На исходе дня лорд Джеймс появился вновь, с лошадьми, которых хватило на всех, хоть большинство из них оказалось жалкими клячами – с потускневшей шкурой, выпирающими мослами, многие были неподкованными.

Так вот каким стало ее первое появление на родной земле – совсем не похожим на воображаемый въезд на белом коне. Хорошо, хоть не пришлось шлепать две мили по грязи или ехать верхом на осле. Они пустились в путь по широкой, покрытой выбоинами, грязной дороге, ведущей из Лейта в Эдинбург. Туман не рассеивался, и по обеим сторонам ничего не было видно, к великому огорчению Марии – она так страстно жаждала взглянуть на свою полузабытую страну, которая сейчас словно не желала открыться ее взору. Мельчайшая морось, как тонкая дымовая завеса, скрывала и следы разрушений, оставшиеся после недавней осады Лейта англичанами.

– Я послал упреждение в Эдинбург, – сообщил лорд Джеймс, – так что народ скоро начнет собираться. – Он казался усталым и покорным, голос его звучал равнодушно; почти ничего не осталось от брата, с которым они катались на санках в Стерлинге.

– Благодарю вас, дорогой братец. – Она оглянулась на свиту – все уже сидели верхом, – весело крикнула: – Вперед, друзья! Пора отправляться в наш новый дом! – и решительно повернула головку в ту сторону, где, по ее представлению, лежал Эдинбург, но, по правде сказать, полностью положилась на Джеймса, указывающего дорогу.

С удручающей медлительностью кавалькада проследовала по мрачным улочкам города, казавшимся еще мрачней из-за разрушенных построек по обеим сторонам дороги, сожженных англичанами незадолго до окончания недавнего сражения. Все кругом выглядело совершенно бесцветным – свинцовое небо, голубовато-серый туман и черные обугленные головешки. А какой холод! Мгновенно прохватывает до костей. Мария предчувствовала, что вот-вот задрожит в ознобе, и пыталась сдержаться.

Несколько лиц выглядывало из дверей; они тоже были бесцветными – покорные, отупевшие лица изголодавшихся, уставших от войн людей. Она замечала, как они отличаются от горожан-французов. И одежда грубее, похоже, вся соткана из грязно-коричневой небеленой шерсти. И лица иные – иной взгляд светлых глаз, бледная кожа. То тут, то там заметны детишки с огненно-рыжими волосами.

– Королева! – послышася чей-то пронзительный голос. – Должно быть, она, должно быть… глядите, какой красивый плащ…

Она обернулась, чтобы махнуть рукой и улыбнуться, но не увидела никого в тумане.

Мария почувствовала, что дорога пошла вверх. На пути собиралось все больше народу; разнеслась весть о прибытии королевы.

– Добро пожаловать, добро пожаловать! – кричали люди.

– Благослови Господь это милое личико!

– Красавица Стюарт приехала к нам!

Они бежали рядом с ее лошадью, что-то выкрикивали, протягивали цветущие ветки, хлебцы, ленточки.

– Спасибо, что приехали, – сказал

Были там грузные женщины средних лет с расплывшимися от частых родов телами, с увядшими морщинистыми щеками; худые парни с длинными волосами и сконфуженными улыбками; сильные и крупные мужчины с густейшими бородами, какие Марии только приходилось видеть, частенько окрашенными в тот же красноватый оттенок. Лица у них были дружелюбные и приветливые.

Она натянула поводья, и лошадь охотно остановилась.

– Благодарю вас, мои хорошие. С великой радостью я возвращаюсь сюда, в Шотландию, на свою землю!

Впереди нее лорд Джеймс с Мейтлендом, на которых никто не обращал внимания, продолжали путь. И в этот момент из тумана возникла толпа с криками:

– Справедливости! Рассудите!

Они надвигались прямо на лошадь Марии, и позади нее мигом вырос Босуэлл, выхватив меч таким неуловимым движением, что она даже не успела заметить; оружие просто вдруг, как по волшебству, оказалось в его руке.

– Назад! – рявкнул он. – Не подходи! Опомнись!

Толпа остановилась, но продолжала кричать:

– Королева здесь, может выслушать наши жалобы!

– Не сейчас! – запретил Босуэлл. – Подадите петиции в свое время. Ее величество еще официально не прибыли. После церемонии…

– Нет, – быстро сказала Мария. – Дайте мне выслушать их сейчас, раз уж они на меня натолкнулись.

Босуэлл глянул на нее, как на дурочку или плохо понимающую, в чем дело. Он все держал меч обнаженным, занеся его, словно большую дубину.

– Мы – бедные работники, только что вызволили наших товарищей, неправедно брошенных в темницу! Вот они, ваше величество!

Вперед напоказ вытолкнули нескольких молодых людей. Выглядели они самыми обыкновенными деревенскими парнями и, безусловно, никак не походили на преступников.

– Ну, и что же вы сделали? – спросила Мария.

– Мы в воскресенье разыгрывали Робин Гуда, – начал один из них, – устроили представление в деревне. А нас за это арестовали и посадили в тюрьму – реформаты!

Они указали на одного юношу и добавили:

– А он, как главный, приговорен к смерти!

– По какому праву… – начала было Мария.

– По полному, – вмешался, держась рядом с ней, Босуэлл. – Реформатская церковь сейчас правит страной. Разве вы этого не понимаете? Разве лорды не сообщали об этом вам в письмах? Законы издает кирка[18], и закон теперь не дозволяет игры по воскресеньям. Нельзя осквернять день Господень.

Как он это сказал – неужели серьезно? Он говорит, как протестант. Значит ли это, что он согласен с такими запретами? Нет, лорды ничего подобного не сообщали в своих письмах. Наверное, на письме это выглядело бы чересчур некрасиво.

– Я прощаю тебя, – молвила она. – Запрещаю приводить приговор в исполнение. Вы все свободны.

Толпа издала дикий вопль облегчения и пустилась в пляс на дороге.

– Ну, поехали, – сказал Босуэлл.

Но лорд Джеймс вернулся вовремя, чтоб все услышать. Он хмурился.

– Ваше величество, – недовольно проговорил он, – даже королева должна подчиняться законам страны.

– Каким законам? – переспросила она. – Кто может принимать запрещающие законы без моего согласия?

– Парламент, – отрезал лорд Джеймс.

– Все парламентские решения требуют королевской подписи, прежде чем стать законами. Вы ничего не присылали мне на подпись во Францию, хотя, как я понимаю, в последнее время приняли много законов.

– Они ждут вашей подписи в Холируде, – объяснил лорд Джеймс. – Разумеется, мы не отсылали их во Францию, зная, что вы скоро вернетесь сюда.

Парни принялись кричать и бросать цветы в воздух.

– О, добрая королева! – восклицали они. – Будьте нашей Марияан![19]

– Ладно! – прокричала она.

– Сестра! – задохнувшись, вымолвил лорд Джеймс. – Где ваше королевское достоинство!

Он направил коня вперед, и процессия снова, выстроившись, пустилась в путь, а позади плясали освобожденные юноши.

С приближением к Эдинбургу дорога пошла на подъем еще круче. Город примостился на длинном, горбатом гребне, в начале которого высился темный старинный замок, а в конце – дворец Холируд. Часть города была обнесена высоченной стеной для защиты от англичан, но Холируд стоял в неогороженном месте.

Теперь еще больше людей собралось по сторонам дороги, и Мария видела точечки огоньков там, где разжигали небольшие костры в честь ее прибытия. Они мерцали в тумане, как потайные фонарики.

Ближе к вершине холма дорога стала шире, перед королевской процессией вдруг неожиданно выросла стена. Они проехали через укрепленные ворота и оказались на широкой улице, вымощенной прямоугольными булыжниками и стиснутой с обеих сторон узкими многоэтажными домами. Лорд Джеймс приподнялся в седле и указал куда-то к подножию холма. Мария не видела ничего, кроме тумана.

– Вон там Холируд, ваше величество, – сообщил он.

Мария вглядывалась изо всех сил, а кругом была только дымная пелена. Временами мелькал какой-то силуэт, но она не была в этом уверена.

– Сейчас вы на Хай-стрит, она ведет прямо вниз, к дворцу, – пояснил он, повернулся в седле и простер руку в противоположную сторону, – а вверх эта улица медленно и полого поднимается к Эдинбургскому замку на самой высокой точке скалы.

Ей очень хотелось бы видеть; с ума можно сойти, не имея возможности разглядеть ничего ни в одной стороне дальше десяти футов.

– Мне не терпится все рассмотреть, – призналась она.

– Скоро посмотрите, – заверил он.

Толпы росли, процессия миновала следующие ворота – Незербоу – в городской стене и продолжала шествие по той же улице, которая именовалась теперь Кэнонгейт; дома здесь стояли не так плотно и выглядели поизящнее.

– Здесь селится знать, поближе к Холируду, за городской стеной. Тут больше места, есть где разбить цветники и фруктовые сады, – объяснил Мейтленд, ехавший рядом с Марией.

При виде множества приветствующих ее людей и с приближением к Холируду она разволновалась. Уныние и тоска, снедавшие ее много месяцев, улетучились, исчезли мрачные мысли об ошибочности принятого решения, о том, что позади оставлено нечто гораздо более важное.

– Я никогда не видела Холируда! – призналась она. – Когда я была ребенком, все время считалось, что держать меня там небезопасно.

– В Шотландии наконец воцарился мир, – отвечал Мейтленд, обшаривая глазами дорогу вверх и вниз и не видя в тумане ни одного горлопана из числа приверженцев Нокса. Должно быть, сидят по домам, и на том спасибо. Ему было жаль королеву и хотелось избавить ее от того, что, как он точно знал, неизбежно последует. Мир? Да – если вы на стороне мастера Нокса и Конгрегации.

Глава 2

Джон Нокс поддергивал панталоны, усаживаясь за рабочим столом. Хотя был только вторник, он вознамерился приступить к работе над воскресной проповедью. Теперь он пастор церкви Святого Эгидия, главной эдинбургской кирки, самой влиятельной и передовой церкви в Шотландии; его двухчасовые проповеди выслушивают сотни людей

Королева Шотландии собирается в плавание и в любой день может отплыть; он не знал, покинула она Францию или нет еще. Господь явно отверг все его мольбы о том, чтоб она держалась подальше. Таково Его соизволение – дать ей приехать и взойти на шотландский трон. Нокс должен склониться перед Его волей.

Темой для проповеди, указанной Святым Духом на этой неделе, был выбор Господень, Божьи избранники, на основе Послания к Ефесянам 1: 4–5, где говорится: «…так как Он избрал нас в Нем прежде создания мира, чтобы мы были святы и непорочны пред Ним в любви, предопределив усыновить нас Себе через Иисуса Христа, по благоволению воли Своей».

Как иногда бывало, Нокс не сразу откликнулся на внушение Духа Святого, получив первое указание на этот текст, а обождал, чтобы удостовериться в подлинности веления. Увы, все подтвердилось, и он принужден работать с этим нелегким текстом и с доктриной, которую неуклонно оттачивал Кальвин.

Он вздохнул и посмотрел в окно, за которым с высокой, выгодной точки открывался вид вверх и вниз на эдинбургскую Хай-стрит. Стол его стоял так, что, работая, он мог видеть похожий на корону шпиль Святого Эгидия на холме. Сегодня шпиля не было видно, несмотря на близкое расстояние, ибо спустился необычный, густой туман, клубившийся вокруг всех зданий, окутывая их завесой из ледяной мелкой мороси.

«Совершенно не по сезону, – подумал он. – В августе, и такой туман!» Потянулся за шерстяным одеялом, накинул его на себя, радуясь, что оно такое толстое и теплое.

Избранничество. Предопределение. Тема опасная и щекотливая. Если Господь «прежде создания мира» предопределил, что кто-то спасен будет, какая тогда польза от проповедей? Избранники Божьи наверняка откликнутся сами собой. А вдруг кто-то не удостоившийся избрания тоже откликнется под влиянием проповеди? Как страшно он будет обманут! Неужели Господь так жесток? Способен ли Он дразнить людей надеждой на что-то, чего они не получат? Так поступают только мальчишки со своими младшими братьями.

«Однако я призван истолковать это, – подумал он. – А как быть с еще более трудным намеком в Апокалипсисе, где сказано, что спасутся только сто сорок четыре тысячи человек? Разве на небесах так мало места?»

Он заерзал на подушках. «Становится все трудней и трудней, – размышлял он. – Мне сорок семь лет, и Господь еще многое от меня скрывает. Я пытаюсь раздвинуть завесу, но за каждой из них открываются новые… Неужели я никогда не проникну к сердцу Его?

Может быть, надо сказать проповедь о „завесах“. Среди прочего за ними скрывается от моего понимания и факт Избранничества, Предопределения… да, но я все равно должен верить и веровать, пока не откроется больше…»

Он в волнении схватил перо, макнул в чернила. «Мне надо сказать в проповеди о своем невежестве, которое до поры заменяется верой, – подумал он. – Я верю, что я в числе Избранных, но не могу этого знать и должен лишь с радостью принимать…»

В счастливом вдохновении он принялся быстро писать при необычно скудном дневном свете. Туман полностью застилал солнце.

Через три часа Дух покинул его. Он навалился на письменный стол и понял, что вдохновение улетучилось. «Но оно вылилось на бумагу, – торжествуя, подумал он, глядя на исписанные, сворачивающиеся в трубки листы, покрывавшие стол. Ему удалось уловить Дух, как рыбаку, который улавливает в свою сеть рыбу. – Оба мы выполняем свое призвание».

Собирая разбросанные листы – он не станет перечитывать их до завтра, никогда не исправляя того, что лишь составляет по велению Духа, – Нокс услышал быстрый стук в дверь.

– Прошу, входите, – сказал он.

Он готов к общению, готов спуститься в нижнюю комнату, съесть тарелку супа и поговорить с другим человеком. Довольно размышлений и уединения с Духом. Он – человек, он устал и хочет побыть среди себе подобных.

Вошел его секретарь в блестящем от капель туманной мороси плаще.

– Она здесь, сэр, – произнес он. – Королева высадилась в Лейте.

– Как, уже? – воскликнул Нокс. – Я даже не получил сообщения, что она покинула Францию.

– Попутный ветер. На дорогу ушло всего пять дней, – объяснил секретарь. – Они прибыли нынче рано утром и нашли довольно жалкий прием, поскольку их не ждали так скоро. Королеве со свитой пришлось нанимать лошадей, ибо их собственные задержаны в Англии. Но все же теперь они на пути в Эдинбург.

Нокс встал. Вот оно. То, чего он страшился и молил, чтобы этого не случилось.

– Она… она прекрасна, сэр, – вымолвил секретарь. – Я разглядел, когда она останавливалась и разговаривала с людьми на дороге. Разговаривала по-шотландски. Очень высокая, идеально сложена и движется грациозно, как… как кошка, с такой гибкостью, с таким совершенством…

– Довольно! Околдовала она вас, что ли? – вскричал Нокс. – Что за странные, бессвязные речи!

– Прошу прощения, сэр, – спокойно ответил он. – Я только пытался описать ее вам, прежде чем вы сами увидите. Не пройдет и часа, как она прибудет. Я посчитал, что вас надо уведомить.

Нокс подошел к окну. Крошечные капли влаги сплошь покрывали стекла, ставшие оттого непрозрачными.

– Большая с ней свита?

– Она привезла с собой много французов…

– Ну, разумеется!

– По-моему, среди них три ее дядюшки Гиза…

– Ну, разумеется!

– Поэт, который вызвался ехать в Шотландию, кажется, некий Шателяр…

– Как раз то, что нам нужно! Наверно, первый из целого пчелиного роя? Лучше уж саранча, чем поэты! – Нокс оглянулся на секретаря.

– Сэр, я только принес новости; не я выбирал свиту. Можно продолжать или вам хочется спорить и мучить меня?

Нокс вздохнул:

– Продолжайте. Прошу прощения.

– Ее брат, лорд Джеймс, выехал ей навстречу вместе с Мейтлендом Летингтонским и лордом Эрскином.

«Все это добрые протестанты, – подумал Нокс. – Только б они не поддались чарам и не забыли о цели – направлять ее, не позволяя ей управлять нами».

– М-м-м… – Краешком глаза он приметил вспышку света. В тумане что-то мерцало. Первые праздничные костры. «Костры радости» – так они их называют. – Начинается дурь, – пробормотал он.

«О, Боже милостивый, не дай народу этому впасть в идолопоклонство и заблуждение, – молился он. – Не оставляй нас, не дай свернуть с пути истинного!»

– Этот туман, – вдруг сказал он, – теперь я знаю, откуда он взялся. Сам лик небесный свидетельствует, что несет она этой стране – грусть, печаль, мрак и погибель всякого благочестия. – Он говорил все громче, как будто обращался к сотням слушателей, и не только в

– Сэр?

– Но они не видят. – Он взглянул на дрожащую цветную искорку приветственного костра. – Не видят. Они слепы!

Глава 3

Лорд Джеймс наклонился в седле и сказал Марии:

– Холируд был одним из любимых дворцов нашего батюшки. Он отстроил переднюю башню и пытался его офранцузить, чтобы угодить вашей матушке.

Не запнулся ли он перед упоминанием о «вашей матушке»?

Только попав во двор, Мария смогла разглядеть смутно вырисовывающийся впереди дворец, похожий на мрачную тень французского замка. И здесь, как в замках на Луаре, была круглая башня с конической верхушкой, только из пестрого, а не из белого камня, и с маленькими окошками. В густом тумане она казалась холодной темницей, прилепленной к прежнему подлинному аббатству, которое, словно отросток, выдавалось в сторону.

– О! – единственное, что она смогла вымолвить.

Ей не хотелось входить, таким все казалось зловещим. И крошечным! Неужто это самый большой в ее стране дворец?

Внутри было так же холодно, как снаружи; нет, еще холоднее!

– Добро пожаловать в Холируд, – произнес Джеймс, и голос его гулко раскатился в почти пустом караульном зале.

Видя, что Мария подозрительно оглядывается вокруг, он поспешно сказал:

– Я вам уже говорил, что дворец не совсем готов. Мы так поняли, что вы привезете обстановку из Франции.

Он повел всех наверх по большой лестнице, к первой анфиладе королевских покоев.

– Апартаменты короля, – объявил он. – Передняя, приемный зал и спальня.

Они были пусты. Мария попыталась представить их наполненными людьми, полными жизни, красок, но потерпела неудачу. Главным персонажем картины должен был быть ее отец, а живых воспоминаний о нем у нее не осталось.

– Покои королевы прямо над ними, – продолжал Джеймс, направляясь назад через переднюю к широкой лестнице. – Тут есть и небольшая лестница, соединяющая две спальни, но с такой солидной компанией я предпочту воспользоваться главной.

«Будь он французом, – подумала Мария, – непременно бы сделал намек по поводу лестницы между спальнями. А так сообщил факт, связанный с архитектурой, ничего более».

Джеймс, похоже, гордился апартаментами королевы, стоя на пороге аудиенц-зала и жестом приглашая остальных.

Мария вошла в зал, красивый и чистый, с молельней и камином, с несколькими выходившими во внутренний двор окнами. На стенах висели гобелены, деревянный потолок был недавно покрашен.

Она прошла через всю комнату и перешагнула порог смежной, на какой-то момент оставшись там в одиночестве. Эта комната была меньше аудиенц-зала и имела необычную форму – не прямоугольная, но, однако же, и не круглая. В ней были две ниши с дверными проемами.

Она подняла занавес, закрывающий один проем, и сразу же сообразила, что это такое: там стояло обтянутое бархатом приспособление, именуемое стульчаком. В другой нише оказался камин и окно, хотя она была всего футов восемь на десять.

– Для чего это? – спросила Мария вошедшего в комнату Джеймса. – Тут так тесно!

– Ей можно пользоваться как столовой, – отвечал он.

– Для кукол?

– Вы скоро увидите, что зимой, особенно в январе, нет ничего лучше маленькой комнатушки с камином. Здесь помещается стол, и ваша матушка-регентша усаживала с собой за обедом до шести человек. – Он помолчал. – Так я слышал. Меня она никогда не приглашала. – И прежде чем Мария успела ответить, продолжил: – Комната эта находится в башне. Помните, вы из двора видели круглую башенку? Остальные апартаменты, помещения для придворных, церемониальные залы – в передней части здания. Там же и королевская часовня, – он строго взглянул на нее, – откуда недавно выбросили идолов и все вычистили.

– И именно там я буду совершать свои личные мессы? – спросила она и, заметив, что он хмурится, добавила: – Ведь вы мне обещали.

Она постаралась, чтобы замечание это прозвучало легко и просто, но он предпочел отвечать серьезно:

– Да. Обещал. И сдержу обещание. Несмотря ни на что.

– На что несмотря?

– Несмотря на мастера Нокса.

Удивительно, что он еще сюда не явился.

– На мастера Нокса! – воскликнула она, позволяя вырваться гневу. – На человека, укравшего у моего брата веру предков и сведшего мою мать в могилу? Мастера Нокса я оставляю вам, ибо не желаю иметь с ним никакого дела!

«Не тебе решать, иметь ли с ним дело, – хотел было сказать Джеймс, – это Нокс будет решать, иметь ли кому-нибудь дело с тобой». Вместо этого он произнес:

– Мастер Нокс сделал в Шотландии много хорошего. Вы увидите, он добрый гражданин, посвятивший себя благу своей страны.

– Он – мятежник, проповедующий бунт и разрушение!

– Вы увидите, ваше величество, как развращены и продажны многие наши дворяне. Многолетние беспорядки сделали свое дело. Они продаются и покупаются. Мастер Нокс не продается, и единственная его цель – сделать жизнь своего народа лучше, и в материальном, и в духовном смысле.

Позади раздались голоса, и Мария, повернувшись к свите, принялась показывать придворным свои комнаты.

Той ночью, когда она лежала в постели, стояла жуткая мертвая тишина.

«Что за странное место, – думала Мария. – Я, кажется, вообще ничего не помню, все незнакомое. Мой отец похоронен здесь, в церкви аббатства, рядом с ним лежат другие мои предки. Прямо за этим окном, прямо подо мной…»

Белый туман постепенно стал черным, и Мария заснула, сама того не сознавая; погрузилась в дремоту, как дитя, скатившееся с травянистого бережка в холодную воду.

Послышался незнакомый шум, сперва словно бы во сне, потом все настойчивее привлекая внимание. Она заморгала спросонья, потрясла головой, пытаясь прийти в себя. Музыка разносилась по комнате, звуча громче и громче.

Она подошла к окну и выглянула. Внизу во дворе стояла кучка горожан, игравших дикие мелодии на инструментах, которых она никогда раньше не слышала, – примитивные скрипки, выдолбленные дудки, маленькие барабаны. Заметив ее, они издали громкий вопль и замахали факелами.

– Добро пожаловать, милая королева! Добро пожаловать! – прокричали они и затянули новую мелодию.

Ей удалось открыть окно и помахать им.

– Спасибо! – крикнула она.

Она видела, как в тумане то тут, то там вспыхивают огоньки; в ее честь разжигались новые костры.

Музыканты играли, столпившиеся во дворе люди веселились и радостно восклицали:

– Милая королева, добрая королева, добро пожаловать в Шотландию!

– Музыка ваша чудесная! – прокричала она им. – Играйте, пожалуйста, и завтра вечером приходите снова играть для меня!

Когда они наконец умолкли и толпа медленно схлынула, горящие факелы становились все меньше и меньше, превращаясь в искорки,

«Это только мои фантазии, – думала она. – Не нравятся мне эти ниши за занавесками, напоминают места, где, как не раз толковала нянюшка Синклер, прячутся привидения…»

Ей припомнились полузабытые истории, от которых мороз пробирал по коже, – истории о существах, живущих под мостами в Шотландии, они хоронятся в колодцах, принимают разные обличья; о чудовищах в глубоких ледяных лохах[20], о шастающих кругом ведьмах, похожих на обычных людей. Говорят, лорд Рутвен, член палаты лордов, – вампир…

«Все это чушь, ерунда, чепуха», – твердила она себе, но старалась не поворачиваться лицом к маленькой смежной комнате.

На следующее утро, вместо плящущих солнечных лучей, которые весело разогнали бы ночные страхи, за окнами по-прежнему ничего не было видно, кроме серой пелены. Туман не развеивался. Марию охватило неимоверное разочарование. Ей так хочется посмотреть Эдинбург, познакомиться с Шотландией. Почему он прячет от нее лицо?

Не дожидаясь прихода камеристок, она оделась сама, и как можно теплее. Огня в камине не разводили, шотландцы, видно, не считали нужным отапливаться в такое время года.

«Никаких больше французских сорочек, – решила она. – Нет, если мне хочется спать в тепле и уюте».

Раздался деликатный стук в дверь, и она ответила:

– Войдите.

Визитеры еще не успели явиться, а она уже знала – это должны быть лорд Джеймс и Мейтленд. И точно.

– Я вижу, вы рано встаете, – с явным одобрением проговорил лорд Джеймс. – Это хорошо. Мы слышали, что при французском дворе никто не поднимается раньше полудня. Здесь так не принято.

Он был в рубашке с открытым воротом и, кажется, без нижнего белья. Неужели ему не холодно? Похоже, что нет.

– Доброе утро, братец, – поздоровалась Мария. – Доброе утро, Мейтленд. Не могу догадаться, кто преподнес вам столь наглую ложь, но заверяю, во Франции встают точно так же, как все добрые люди. – Она улыбнулась. – Я хорошо спала.

– Наверно, не очень-то хорошо, раз музыканты сумели разбудить вас вчера вечером, – заметил Мейтленд. – За это я должен просить прощения.

– Они очень мило играли и так трогательно меня приветствовали, – возразила Мария.

– Я с удовольствием покажу вам сад и парк, – сказал Джеймс, – когда вы покончите с завтраком. Я приказал подать еду сюда. – Он вежливо поклонился и собрался уходить.

– Я бы хотела увидеть своих Марий, – попросила она. – Где они? В дальнейшем они должны спать рядом со мной.

– Разумеется, – сказал Мейтленд. – Мы постараемся удовлетворить любое ваше желание.

Фламина, Ласти, Битон и Сетон присоединились к Марии через четверть часа и принялись болтать, как обезьянки:

– Ох уж этот туман…

– Странно же нас разместили – так далеко от вас…

– Что за холод, как они только терпят…

– Чем мы сегодня займемся?..

Когда доставили завтрак, они стали придирчиво разглядывать еду. В накрытой миске лежала белая зернистая масса, испускавшая легкие клубочки пара и резкий пикантный запах. На другом накрытом крышкою деревянном блюде оказались куски красновато-коричневой копченой рыбы. На следующем – черствые, грубые булки, разрезанные натрое. К счастью, через минуту появился слуга с тарелками, ложками и сахаром.

– Это овсянка, – объяснил он, раскладывая кашу по тарелкам. – Ее едят с молоком и сахаром.

Пять женщин смотрели с сомнением. Выглядело в высшей степени неаппетитно, но пахло приятно. Мария зачерпнула первую ложку, сделала первый глоток и покорно признала овсянку вкусной.

Остальные, хихикая, последовали ее примеру.

Слуга продолжал разъяснения, сообщив, что копченая рыба доставлена из близлежащего местечка и считается изысканным деликатесом, что же касается булок, их следует мазать маслом.

Все они понимали его с трудом. Мария поклялась как можно скорей освоить шотландский диалект, владея пока только детским словарным запасом. Она сообразила, что лорд Джеймс, Мейтленд и даже Босуэлл разговаривали с ней по-французски, и это казалось таким естественным, что она даже не сознавала этого.

А Босуэлл как-то бросил:

– Сам звук этой речи ненавистен шотландцам.

После завтрака снова пришли лорд Джеймс с Мейтлендом, чтобы сопровождать дам в путешествии по садам Холируда. Выйдя, Мария увидела, что туман все такой же плотный, собственно говоря, плотный настолько, что она не могла определить, где стоит солнце.

– Это… всегда здесь такой туман? – очень медленно проговорила она по-шотландски.

Джеймсу вроде бы пришлась по душе эта попытка.

– Нет, – возразил он, – вовсе нет.

– Нокс, конечно, заявит, что это из-за вашего приезда, – сказал вдруг Мейтленд. – Использует в своих целях.

– Нокс! – воскликнула Фламина. – Расскажите-ка нам об этом создании! – и вскинула голову.

Мейтленд, рассмеявшись, отвел ее в сторонку.

– Джон Нокс, – начал он, – глава нашей кирки…

Мария не слышала дальнейшей беседы. Ласти, Сетон и Битон пошли за Мейтлендом и Фламиной, оставив ее с Джеймсом.

На ходу под ногами клубился туман, Мария пыталась его разогнать, расчистить перед собой ярд-другой, но он не рассеивался.

Она засмеялась.

– Я так жаждала увидеть Шотландию, и вот она прячется от меня под завесой! Покуда мне стало известно одно – она должна быть необычайно зеленой, ибо зелень просвечивает даже сквозь дымку.

– Да. Так и есть. Если бы вы сейчас что-нибудь видели, прямо перед вами открылся бы красивый фасад дворца, а слева – церковь аббатства, где покоится в своей гробнице наш царственный батюшка.

«Наш царственный батюшка. До чего ж ему нравятся эти слова», – подумала она.

Минутку они постояли молча. Потом Джеймс продолжал:

– А дальше налево – если б вы только могли разглядеть! – богато украшенный парк и фруктовый сад. Клумбы и цветники есть и в другой стороне, а за дворцом обширный охотничий парк, не говоря о погосте. Это старинное аббатство.

Но в тоне, которым была сказана последняя фраза, не было ни печали, ни особого благоговения перед стариной.

– Молю Бога, чтобы вчера никто больше не заметил вашего духовника, – тихо сказал он.

– Я понимаю, что оказалась в необычном положении, – призналась Мария. – Никогда раньше не было государя, чья собственная вера отличалась бы от веры подданных.

– Ах! – Прежде чем отвечать, он оглянулся проверить, где остальные. – Это весьма сложный вопрос. Лучше бы вам не расходиться с людьми. И так уж хватает подозрений, что вы не очень-то высоко цените родную страну. Говорят, вы считаете себя француженкой, рыдали при отъезде, бились о поручни, оплакивая расставание.

– Вас ведь при этом не было! – Как он смеет подсматривать за ее личными переживаниями и превращать их во что-то смешное и жалкое! – Я люблю свой народ и свою страну.

– Не так, как мастер Нокс…

– Мастер Нокс! Мастер Нокс! Что знает он о правлении? И что знает он о себе, считая

– Он считает, что призван Богом.

– К трону? – Голос ее стал резким. – Я тоже призвана Богом. Как же можем мы оба быть призваны к одному и тому же одним и тем же Богом?

– Он не мечтает о вашем троне, – мягко заметил Джеймс.

– Нет, он просто берет на себя право предписывать, как мне на нем сидеть. «Прошу посмотреть сюда!», «Голову поверните туда!».

К ее удивлению, лорд Джеймс разразился смехом.

– Вы весьма проницательны, – заметил он.

И тут появилось множество французских родственников и гостей Марии. Юные Гизы жаждали проехаться верхом, или пострелять, или заняться соколиной охотой. Мария вдруг с беспокойством припомнила – они страшно не любят сидеть без дела, но понятия не имела, что можно предложить им в данный момент.

– Чем здесь забавляются? – поинтересовался Рене, маркиз д’Эльбеф, с живыми, быстрыми темными глазами.

– В таком тумане только в жмурки играть! – воскликнул его брат Клод, герцог д’Омаль.

Присоединившиеся к ним молодой марешаль[21]д’Анвиль со своим секретарем, поэтом Шателяром, казались весьма озабоченными отсутствием возможности поразмяться.

– Что с нашими лошадьми? – спросил д’Анвиль. – Когда англичане вернут их?

– Я послал гонца к Сесилу[22], – сообщил лорд Джеймс, – и вскоре он даст ответ.

Брантом, придворный историк, вышел вперед.

– А аббатство? Есть там что-нибудь интересное?

– Только не дня нас! – закричали юные воины. – Может быть, мы поучимся играть в этот… как его? В гольф. В него можно играть здесь, в тумане?

– Нет, – сказал Джеймс, слегка улыбнувшись их легкомысленному невежеству, – здесь нельзя. Гольф – такая игра, в которую надо играть поближе к морю, на лугах с мягкой густой травой. В Сент-Эндрюсе, возле песчаных морских утесов.

– Ах! – воскликнула Мария. – Гольф! Мне давно хочется научиться! И я скоро поеду в Сент-Эндрюс, когда буду осматривать королевство. Я собираюсь предпринять… как это называет Елизавета? Королевский тур по стране! – И она засмеялась этой счастливой мысли.

– О, вот что вы задумали! – сказал лорд Джеймс. – Так скоро?

– Да, как можно скорее.

– Но есть и другое, что надо бы сделать первым делом, и вы должны совершить церемониальный въезд в Эдинбург и избрать свой Тайный совет…

– Да, знаю, знаю! Только поскорей! Мне так хочется все увидеть!

– Я смотрю, мы даже пострелять не сможем в такую погоду, – мрачно сказал д’Омаль. – Остается идти выпивать!

Все повернулись кругом и пошли назад во дворец.

Мария смутилась, но не пожелала извиняться за них перед Джеймсом. Он вопросительно взглянул на нее. Она выпрямилась и обратилась к Брантому и Шателяру:

– Мейтленд с моими Мариями отправились в парк. По дороге мы можем взглянуть на аббатство. Давайте догоним их.

Парк являл собой жалкое зрелище. И разбит он был неудачно, и ухаживали за ним неважно. Две широкие аллеи, скудно посыпанные гравием, перекрещивались, и в точке схода стоял фонтан. Но он был сух, и казалось, что воды в нем вообще никогда не бывало, независимо от времен года. Клумбы с цветами, должно быть, сразу захирели, а потом были вовсе заброшены. Вся планировка по образцу монастырских цветников вышла из моды во Франции добрых восемь десятков лет назад.

– О, кажется, сад любви увял! – насмешливо произнес Шателяр.

Все захихикали – все, кроме лорда Джеймса.

– Мы лет десять страдаем от неустройства, – заговорил Мейтленд. – И все же наши садовники пытаются сохранить посадки в таком виде, чтобы с возвращением королевы и восстановлением в нашей стране мира и процветания их тоже можно было восстановить. Смотрите! – Он переступил через бордюр и сорвал увядший цветок. – Он не погиб, он просто ждет. Как и все мы. Ибо королева наша, как я уже сказал, вернет нам мир и благополучие. – Он преподнес Марии цветок; то была алая гвоздика.

Она торжественно приняла его, словно некий залог. Ей страстно хочется напитать, напоить эту бедную, разоренную страну, вернуть ее к жизни.

– Благодарю вас, – сказала она.

Они продолжали прогулку вокруг дворца и наткнулись на участок, покрытый дерном, пригодный для стрельбы из лука.

– Может быть, мы здесь сможем играть и в пел-мел[23], – сказала Мария, оглядываясь на своих Марий, покорно семенивших за ней. Как и их госпоже, родная страна представлялась им чужой и почти позабытой.

– Держу пари, во всей Шотландии не проводится ни одного турнира, – заявила Фламина.

– Наверно, нет, – согласилась Мария. – Но я не жалею об этом.

Думая о турнирах, она всегда будет видеть одно – Генриха II, который не может сорвать с себя шлем и в корчах падает с лошади.

– Здесь найдутся другие забавы.

После полдника, состоявшего из неопознанных кусочков мяса, тушенного в ячменной подливе, все с несчастным видом расселись в зале. Мария решила посоветоваться с братом Марии Сетон, которого предполагала назначить распорядителем при дворе, по поводу подбора придворных музыкантов и поэтов.

Лорд Джордж Сетон, принадлежавший к семейству, неуклонно хранившему верность католичеству, не мог скрыть радости от возвращения в Шотландию своей сестры и своей королевы. Он был на несколько лет старше их, но походил на мальчишку, златовласого, с живыми серыми глазами. Его фамильные поместья лежали близ Эдинбурга, и ему не составляло труда являться по первому зову. Мария его хорошо знала, так как он в течение многих лет наезжал во Францию.

– Ах, как чудесно вновь видеть вас здесь! – воскликнул он, входя в зал. – Я все время воображал, как вы будете тут смотреться, и, признаюсь, воображение подвело меня.

Мария засмеялась и крутнулась на месте, раскинув руки.

– Значит, я здесь смотрюсь естественно?

Джордж Сетон серьезно кивнул:

– Столь же естественно, как вереск и соколы.

– Мне надо заводить хозяйство, – заявила она. – Я привезла своего врача, своего духовника…

– Слава Богу! – громко произнес он.

– …нескольких французских слуг, в том числе искусных вышивальщиц и знатоков церемониала, личных горничных и камеристок. Однако охотно привлекла б ко двору шотландских поэтов и музыкантов.

Джордж Сетон смутился.

– Но их здесь нет.

– Ни одного?

– Ни одного, достойного упоминания, ваше величество.

– Это… этого быть не может! Нет поэтов?

– Ну, наверно, кого-нибудь удастся собрать… – Он переминался с ноги на ногу. – Может быть, в университете Сент-Эндрюса… По правде сказать, наша нынешняя поэзия – это баллады и песни, что складывают в пограничных с Англией областях, все про убийства да похоронные, и прочее в том же роде. – Он помолчал, усиленно соображая. – Есть Александр Скотт!

– Но он ведь совсем старик!

Он был еще при дворе Якова V.

– Есть и другие поэты, если их можно

Этого Мария никак не могла понять, привыкнув считать утонченных поэтов при французском дворе чем-то само собой разумеющимся.

– А художники, скульпторы? – азартно допытывалась она.

– Нет, ваше величество. – Но она не сводила с него глаз, и он объяснил: – Вспомните, мы ведь вели войну. Все удовольствия отошли на второй план. А те немногие, что оставались, запретили реформаты. Кирка теперь неодобрительно смотрит на музыку и танцы.

Шателяр помрачнел еще больше.

– Чем же тогда вы занимаетесь по вечерам? – жалобно спросил он.

– Ну… ложимся спать, – отвечал Джордж.

Все Марии прыснули со смеху, а Мария Сетон пояснила:

– Мы не над тобой смеемся, а над твоим ответом.

– Все это надо исправить, – заявила Мария. – Я уверена, должны найтись молодые люди, которых обрадует возможность писать стихи и сочинять музыку, писать картины и рисовать. Нам следует собрать их здесь!

– Да, ваше величество, – сказал Джордж. – Может быть, вы поговорите об этом с Джеймсом Мелвиллом. Он придворный старой школы, хоть и не очень стар.

– Так я и сделаю. В конце концов, если никого не найдется, можно вызвать из Франции, – заключила Мария.

Весь день после полудня Мария занималась приведением своих покоев в порядок. Она приказала распаковать миниатюры и расставить на полке, застелить постель расшитыми покрывалами и подзорами. Установила на камине часы с боем и в заключение, вынув из упаковки монастырский крест слоновой кости, повесила его в маленькой, похожей на киот нише в стене возле кровати. Утреннее солнышко будет освещать его, лаская отполированные грани.

Позже, вечером, она села и устремила на него взгляд. Она обессилела; возбуждение, связанное с приездом и знакомством, сменилось убийственной слабостью. Крест напоминал, что самые большие трудности возникнут из-за ее веры. От неимоверной усталости мысли беспорядочно кружились в голове.

«Может быть, прямо сразу заверить их, что я не замышляю зла, что – прости, Господи! – принесла не меч, вопреки слову Христову, а мир».

Мысль эта, как и само решение ехать в Шотландию, вспыхнула и захватила ее. Ею руководил не столько разум, сколько чувство.

Она дотянулась до маленького колокольчика и вызвала секретаря.

– Я желаю издать обращение, – сказала она.

– Как? Сейчас? – Он оглянулся на темное окно.

– Да. Сейчас. Его надо составить прямо и ясно. Оно небольшое. Пишите.

Маленький человечек вытащил письменные принадлежности и стал покорно ждать диктовки.

– Ну, скажем, так… «Мои верные подданные, королева под страхом смерти запрещает вносить изменения или новшества в религию страны, каковой она нашла ее по прибытии, а также в принятые формы публичного богослужения.

В то же время ее величество повелевает, чтобы находящиеся в ее услужении французы, практикующие свою веру, могли совершать обряды частным образом без всякого противодействия». Подписано: королева Мария.

Слышавший это Брантом подошел и встал рядом с ней.

– Может быть, вам не надо спешить, – сказал он. – Вы поступаете благородно, но не лишаете ли надежды своих подданных-католиков? Они могут понять это превратно. И протестантов вы на свою сторону не привлечете. Этого можно добиться лишь вашим собственным переходом в их веру.

– Нет. Я желаю издать обращение, – упрямо настаивала она.

– Умоляю вас подождать до утра, – попросил Брантом. – Никогда ничего не делайте по первому побуждению.

Мария зевнула.

– Я уступлю и обожду час. Но только час! – Она с благодарностью посмотрела на него. – Старый мой друг, это правда – вы видели много королевских дворов, и прожили много лет, и набрались мудрости.

Чтобы не заснуть, она взяла вышиванье и принялась за работу. Но это еще больше клонило ко сну.

Когда глаза ее уже совсем слипались, раздался стук в дверь. Мария Сетон, ответив, с удивлением увидела в дверях одного из советников. Он искал глазами королеву, увидел ее и улыбнулся.

– Я только что получил это из Англии, – сказал он.

Кто он такой? Он был и на пристани, и нынче днем… глаза, как пуговки… Мейтленд. Да, Мейтленд. Она обрадовалась, что вспомнила. Но как же его имя?

Он держал в руках толстый конверт, протягивая его ей. На конверте висела печать, такая тяжелая, что бумага надорвалась. На печати было изображение женщины, восседающей на троне, – Елизаветы Английской.

Мария вскрыла письмо.

«Сим мы дозволяем дражайшей и возлюбленной сестре нашей, Марии, королеве Шотландии, двигаться под нашим покровительством беспрепятственно, буде Господь всемогущий приведет ее к нашим берегам или заставит проследовать через наши владения».

– Вот паспорт, которого я ждала перед отъездом из Франции, – молвила Мария. – Паспорт, в котором она мне отказала. А теперь прислала, когда уже все позади. Зачем?

Она размышляла вслух, но Мейтленд ответил:

– Кажется, – он посмотрел на дату, – она подписала его до вашего отъезда.

– Зная, что я наверняка не получу его вовремя, – с удивлением продолжала Мария. – Может, ей хочется сделать дружеский жест, и запоздавший паспорт означает именно это. Дорогой… – как же его зовут? – Уильям, я хочу дать вам поручение и послать прямо к моей царственной сестре.

– Что? Сейчас?

– Нет. Я никогда ничего не делаю по первому побуждению. Но после церемониального въезда в Эдинбург я отправлю вас к королеве Англии по делу исключительной важности.

Она взглянула на него. Его выбрала ее матушка и доверяла ему; он должен быть человеком достойным.

– Могу я спросить, в чем состоит это срочное дело?

– Разумеется. Я желаю покончить все недоразумения между нами и сразу установить честные отношения. В конце концов, мы ближайшие родственницы, обе королевы, обе на одном острове – не следует ли нам жить в любви и согласии?

Он поклонился, сдерживая радостную улыбку при мысли об этом решении и о том, что его избрали для такой миссии.

– Вы все устроите, – доверительно заключила она, подумала, не показать ли ему обращение, и решила не делать этого. Это его не касается.

Позже той ночью она отдала приказ огласить его с Меркат-Кросс на Хай-стрит в Эдинбурге, где читались все королевские указы и распоряжения. К утру все о нем будут знать.

Глава 4

Туман все еще окутывал город, когда люди хлопотливо готовили улицы к назначенной на завтра церемонии. Переоборудовали фонтаны, чтобы они источали вино, припасали стаканы, чтобы поднимать тосты, приветствуя королеву, возводили подмостки и разукрашенные арки для живых картин и аллегорий. И все перешептывались и удивлялись королевскому обращению. Что бы оно значило?

Наконец, в тот самый день, когда Мария совершала церемониальный въезд в свою столицу, туман развеялся, словно сжалившись и решив удовлетворить естественное любопытство обеих сторон – и королевы, и

Мария, по-прежнему в траурных серо-черных одеждах, но с «Большим Гарри» на груди и с золотой в жемчугах диадемой на голове, отправилась с блистательной свитою в путешествие длиной в милю вверх на холм, к Эдинбургскому замку, где ей предстояло присутствовать на парадном обеде, а потом, к ночи, вернуться в Холируд.

С приближением замок становился все выше и выше, пока темный силуэт не заполонил небо. Он вселял необоримое чувство угрюмого и жестокого уныния. Зеленоватый оттенок мхов в трещинах и щелях напоминал ей о поросших травою могильных плитах.

В замке королеву препроводили в Большой зал, где, к ее немалому удивлению, столы были накрыты так же красиво и аккуратно, как во Франции. За ними могли разместиться, самое малое, шестьдесят человек, главных персон в королевстве. Каждый, прежде чем занять место, преклонял перед нею колена, бормотал свое имя, титул и клялся в верности. Одних она припоминала, других старалась запечатлеть в памяти, внимательно вглядывалась в очередное лицо, пытаясь как-то связать его с именем.

Был там Джеймс Дуглас, граф Мортон, с ярко-рыжими волосами, какие, наверно, были у Иуды, и маленькими темными глазками. Он унаследовал меч своего предка Арчибальда Дугласа Отважного и надел его в этот день. Меч был богато изукрашен и очень тяжел, не говоря уж о его истории. Был там Джордж Гордон, граф Хантли, багроволицый мужчина с квадратной челюстью. Мария знала, что он крупнейший в Шотландии магнат-католик с обширными земельными владениями на севере. Он казался смутно знакомым, и она вспомнила, как он несколько лет назад приезжал во Францию и они вместе с прочими Мариями нашли в нем немалое сходство с петухом-забиякой. Таким он и остался.

Она с трудом подавила смешок, когда петух пробурчал:

– Ну и обращение! Как вы только могли его издать? – Голос у него был грубый.

Прежде чем она успела ответить, перед нею склонился следующий мужчина, представившись:

– Арчибальд Дуглас, ваше величество.

«Какая уйма Дугласов, – подумала Мария. – Рыжие Дугласы, Черные Дугласы, и все связаны брачными узами с другими семействами, так что жена графа Мортона приходится невесткой Гамильтонам. Я никогда, никогда их всех не запомню. А они так прекрасно знают свои родственные отношения и так точно их соблюдают. Боюсь, я никогда не вплетусь в этот клубок, хоть сама довожусь родственницей доброй половине!»

– Джеймс Хепберн, граф Босуэлл, ваше величество. – Он поднял глаза на нее, и она взяла его за руку, приглашая подняться с колен.

– Я думаю, этот замок должен казаться вам ненавистным, – сказал он. – Вы уже побывали там?

Она не поняла, и он смутился.

– Я говорю о покоях, где ваша матушка провела последние дни, – пояснил он. – Если пожелаете, могу вам показать… – он запнулся, – в другой раз.

Да. Она знала, что здесь умерла ее мать. И что ей придется заставить себя войти в ту самую комнату и сказать «прощай».

– Буду вам очень признательна.

Босуэлла сменил Эрскин, потом Арчибальд Кэмпбелл, граф Аргайл, потом еще один Стюарт, граф Атолл…

После обеда все ждали, оседлав лошадей, в огромном дворе, который окружал замок, словно раковина улитки, спиралью спускаясь вниз к въездным воротам.

Перед Марией, сидевшей на своей белой верховой лошади, возвращенной наконец англичанами, открывался со двора вид на все четыре стороны, до самых поблескивающих вод Ферт-оф-Форта. Прямо внизу под замком с северной стороны лежал лох овальной формы, неподвижный этим безветренным утром.

– Красивый город, правда? – раздался позади нее чей-то голос. Она обернулась и увидела лорда Босуэлла, восседающего на гигантском боевом коне. – Я смотрю, англичане сочли подобающим вернуть то, что по праву принадлежит вам. – Он кивнул на чисто-белую лошадь Мария, взглядом оценивая благородную родословную и великолепное сложение животного. Удивительно, что англичане ее отдали. Наверно уж Роберт Дадли, шталмейстер Елизаветы, позаботился, чтоб его повелительница сперва пару раз проехалась на ней верхом.

– Да. Эдинбург расстилается передо мной, как идеальный образец. Так превосходно расположен, такой чистый.

– Его сравнивают с гребешком из слоновой кости; центр – «Королевская миля» на Хай-стрит – чистый, а зубцы с обеих сторон засаленные и грязные. Увы, боковые улицы просто неописуемы. По крайней мере, для королевских ушей. Но Хай-стрит – чистейшая улица в мире! – В его голосе слышалась неприкрытая гордость.

Сегодня ей не хотелось бы оказаться ни в одном ином месте; даже Париж представлялся неряшливым и скучным рядом с этим эффектным сочетанием грубых, темных природных скал и гладких, отполированных каменных плит, из которых сложены здания, крутых утесов и столь же крутых крыш и коньков, вздымающихся над высокими, узкими городскими домами – все это на фоне яркого синего неба с бегущими по нему облачками.

Позади нее собрались домочадцы, все Марии в сопровождении своих почтенных отцов и братьев, французские и шотландские слуги, личная стража. Французы в черных ливреях, шотландцы – в красных с желтым.

Следом шествовали высшие представители дворянства, государственные чиновники, королевские лучники.

– Вы готовы, ваше величество? – Позади вырос лорд Джеймс.

– Всей душой и всем сердцем!

Пушки замка с гулким треском выпалили в салюте, прозвучавшем, словно удар грома.

Выстроились в процессию, неспешно выехали через ворота замка и направились прямо в город, где их ждали, похоже, все тридцать тысяч жителей Эдинбурга, разразившиеся радостными криками при появлении королевы в дальнем конце «Королевской мили».

Шестнадцать членов городского Совета, наряженные в черный бархат, вышли вперед официально приветствовать ее, а потом кавалькада медленно двинулась среди ликующих толп, въезжая под триумфальную арку. На всем пути на специально сооруженных для этой цели подмостках наряженные в костюмы дети пели и представляли аллегорические картины, среди которых попадались и откровенно протестантские. В одной клеймилось идолопоклонство, олицетворенное в образах малоизвестных ветхозаветных грешников Корея, Дафана и Авирона, спаленных огнем.

– Известно ли вам, что это намек на священника у алтаря? – прозвучал чей-то грубый голос.

Оглянувшись, Мария встретилась с горящими глазами графа Хантли.

– Но я их остановил, – торжествующе сообщил он. – Подумать только, какую наглость они замышляли! – Лицо его побагровело от гнева.

– Благодарю вас, – только и вымолвила она, надеясь смирить его ярость.

Они подъехали к Толбуту – городской тюрьме, где преступники, закованные в кандалы за разврат, богохульство и бродяжничество, приветствовали королеву вместе со всеми прочими. Несостоятельные должники в желтых колпаках назойливо вопили: «Смилуйтесь! Сжальтесь!», пока стража не заставила их замолчать.

Миновав собор Святого Эгидия, процессия добралась до Меркат-Кросс, где Марию приветствовали три девы, изображающие Юстицию, Политику и Фортуну, и пригласили ее к источающему вино фонтану.

– Пусть эти бокалы послужат лишь для сего важного тоста, – шепнула одна из дев.

Мария подивилась столь неожиданному в нищей стране расточительству.

Они продолжили спуск по пологому уклону улицы с домами из оштукатуренного песчаника, ограждавшими «Королевскую милю», словно высокий забор. У многих строений были наружные лестницы, большинство имело надстроенный деревянный верхний этаж, выдающийся вперед, чуть ли не вплотную к соседним домам. В одном особенно симпатичном доме по левой стороне огромный второй этаж нависал над улицей, как козырек.

– Дом Джона Нокса, ваше величество, – подсказал Босуэлл, ехавший рядом, чуть позади нее.

Она взглянула на дом, выпирающий на дорогу, не желающий равняться с другими, олицетворяющий упрямую, досадную помеху. Он бросался в глаза, как камень в потоке текущей воды.

Стало быть, дом похож на хозяина. Там ли он? Она точно знает, что он не вышел ее приветствовать. Не его ли лицо виднеется в окне?

Ничего не разглядеть. В стеклах играли блики, плясали, скользили, когда она проезжала мимо. Ей не хотелось, чтобы люди видели ее глазеющей на окна реформата, как ученица, когда весь народ вокруг ждет от нее взгляда или улыбки. Оставив дом позади, она продолжала путь вниз по Хай-стрит к Холируду, помахивая рукой и улыбаясь.

Сидевший за столом, как и в любой обычный рабочий день, Нокс мог прекрасно следить за всем, что происходит внизу на улице. Даже не переставляя стула, он без труда наблюдал за приближением медленно спускающейся вниз по Хай-стрит процессии. Вдоль всей дороги представляли живые картины, достаточно ясные, чтобы их мог понять каждый – каждый, кто хочет понять! – демонстрирующие истинность протестантской религии. Изображение сынов израилевых, поклонявшихся ложным святыням и истребленных огнем. Королеве даже преподнесли Библию и Псалтирь, переведенные на шотландский язык, а переодетый в костюм ребенок произнес речь, в которой ей было прямо предложено отказаться от мессы. Что ж, обратила она на это внимание? Нет, просто расплылась в своей глуповатой улыбке, сунула Священное Писание под мышку и продолжала махать рукой и вертеть головой.

Из фонтана у Меркат-Кросс бьет вино, чтоб люди напились допьяна и умиротворились. Все устроили, не посчитались с расходами на маски[24]и фарсы, чтоб отвести народу глаза и купить его ненадежную преданность.

Нокс разглядывал проезжающую Марию – распахнутый серый плащ свисает по бокам белой лошади, рубины на груди ловят солнечные блики и отбрасывают их на серый корсаж, а лицо кажется искуснейшим сатанинским творением из тех, что делают порок соблазнительным.

Он окунул перо в чернила и написал: «В фарсах, и в маскарадах, и во всех прочих блудодействах да не последуют глупцы ложному примеру Франции».

А внизу на улице народ распевал:

– Добро пожаловать, государыня! Добро пожаловать, родная наша королева!

Через три дня, в воскресенье, Нокс занял свое обычное место на кафедре Святого Эгидия и оглядел набившуюся паству. Ему не составило труда выбрать тему для данного Дня Господня; она была ему просто навязана.

– Одной мессы, отслуженной на земле этой, надо страшиться более, чем высадки десяти тысяч чужеземных солдат! – прокричал он. – Допустим ли мы такое?

Позже в то же самое воскресенье, когда священник Марии готовился со своими служками к мессе в королевской часовне, на внешнем дворе перед дворцом Холируд начала собираться толпа. В часовне, абсолютно пустой и голой, как того требовало кальвинистское учение, надо было расставить подсвечники и алтарь, чтобы совершить праздничное богослужение. Дьякон, спешивший с подсвечниками и свечами через двор к центральному входу, столкнулся с толпой.

– Неужто нам снова терпеть в своем королевстве языческую мессу? Мы очистились от нее! Неужто вернется пес в свою блевотину? Не бывать этому! – прокричал Патрик, лорд Линдсей Байрский, один из недавно обращенных дворян.

Дьякон замер на месте. Толпа была большая. Но разве Господь не защитит его? Он обхватил руками подсвечники и свечи и попытался пройти стороной, бормоча нараспев:

– О Господи Боже мой, на Тебя я уповаю; спаси меня от всех гонителей моих и избавь меня; да не исторгнет он, подобно льву, души моей, терзая…[25]

Здоровенный мясник, источающий свойственный его профессии запах, хоть и не носивший сейчас фартука, схватил дьякона за плечо и проорал:

– Поп-идолопоклонник по закону Божьему должен быть предан смерти!

– Я не поп! – закричал дьякон, вывернулся из его рук и побежал к дверям.

Толпа метнулась за ним, прорвалась мимо сочувственно настроенных стражников на парадную лестницу и в вестибюль перед часовней. Перепуганный дьякон, опередив их, запер на засов дверь в церковь, где, преклонив колена в молитве, перебирая пальцами четки, стояла Мария со своими французскими родственниками и придворными.

– Смерть! Смерть! Смерть идолопоклонникам!

Мария услышала, что крики раздаются совсем рядом, увидела, как мощная деревянная дверь начинает вздрагивать под напором бьющейся в нее толпы.

Сердце ее тяжело застучало, и она поднялась. Что это? Вторжение в ее собственный дворец? Несмотря на то что она согласилась мириться с их религией?

– Назад! – послышался крик лорда Джеймса. – Не прикасайтесь к этой двери! – Судя по голосу, ее брат стоял, прижавшись к дверям спиной. – Я сказал, не входите! Ибо там внутри совершается сатанинское искушение – месса! Ни один добрый шотландец не должен входить туда, чтобы снова не угодить в сети дьявола!

Последовал ропот, потом тишина.

«Джеймс! – подумала она. – Это совсем не то, что ты обещал! Ты не отстаиваешь мое право исповедовать частным образом свою веру, ты поносишь ее и обманываешь людей… Почему ты не соблюдаешь наш договор?..»

Одетый в рясу священник трясся и едва мог исполнять древние положенные ритуалы.

«Но Джеймс достиг своей цели, – подумала Мария, когда месса закончилась. – Толпа разошлась. Брат мой очень умен».

Глава 5

Мария оглядывала длинный стол и обращенные к ней лица. На всех сияли улыбки, словно тут собрались приятнейшие из людей, приготовившись провести утро в милой болтовне о пустяках.

Но Мария поклялась, что речь пойдет не о пустяках, как бы они ни старались держаться в этих рамках.

– Добрые лорды и джентльмены, приветствую вас при дворе. – Пускай знают, кто кого теперь приветствует! – Я рада созвать первое заседание моего Тайного совета и должностных лиц, которых я избрала, руководствуясь собственным представлением о способностях каждого из вас отвечать своему назначению. Как видите, среди вас есть и католики, и протестанты.

Они все еще улыбались, ожидая, когда она

– Я желаю назначить Джорджа Гордона, графа Хантли, канцлером королевства.

Петух-забияка оторвал свой внушительный корпус от стула, пытаясь сдержать ухмылку.

– Благодарю вас, ваше величество, – произнес он.

– На должность первого министра я выбрала лорда Джеймса Стюарта. – Она коротко кивнула ему, все еще сердясь на его поведение во время скандала вокруг мессы. – Я желаю, чтобы Уильям Мейтленд Леттингтонский продолжал исполнять обязанности государственного секретаря, с которыми столь успешно справлялся прежде. – Мария видела, что он искренне рад слышать это. – Хранителем малой государственной печати будет сэр Уильям Керколди Грейнджский, человек, о котором я слышала как о достойнейшем молодом воине.

Это был симпатичный и стройный мужчина с мускулами, обрисованными рукавами тонкого бархатного камзола.

– Что касается остальных, на всех вас возлагается обязанность помогать мне. Я выбрала вас, ибо знаю, что вы обладаете талантами и могуществом. Я хочу, чтобы вы использовали их, служа мне, а не против меня.

Теперь мужчины несколько насторожились.

– Спасибо за церемониальный въезд в Эдинбург, – продолжала она. – Все было организовано тщательно и с любовью. Однако, – она переводила испытующий взгляд с одного лица на другое, – нападение на моих людей, служивших мессу, недопустимо.

– Ваше величество, я предотвратил его! – запротестовал лорд Джеймс.

– Только после того, как толпе позволили войти во дворец. Стража была либо обезоружена, либо даже и не пыталась остановить ворвавшихся. Почему?

– Может, они сочувствовали толпе, – сказал Мортон. – Все это наверняка добрые протестанты.

– «Добрые» – не то слово, которое можно употреблять применительно к толпе, – возразила Мария. – Вы обещали, что я смогу исповедовать свою религию частным образом. А в моем обращении…

– Изданном без нашего ведома! – строптиво напомнил лорд Джеймс.

– Что ж, разве его содержание вам не нравится? – спросила Мария.

– Я этого не говорю. Но нельзя…

– Мне нельзя издавать обращения, не поставив в известность вас? Разумеется, этого быть не должно. – Она посмотрела на них. – Но я сделала так, зная, что лишь подтверждаю уже принятое парламентом решение. – Она улыбнулась, и голос ее смягчился. – Нам не стоит преследовать разные цели. Вы же видите, я уважаю ваше решение стать протестантской страной. Неужели вы мне не верите?

– Так вот зачем вы это сделали, – проговорил Эрскин. – Чтобы мы вам поверили?

Она удивленно взглянула на него.

– Но ведь вы меня знаете всю свою жизнь. Вы не верите мне, Джон Эрскин?

– Я хочу сказать, в делах государственного значения, – поспешно добавил он.

– Он ставит важный вопрос, – признала Мария. – Мы все должны доверять друг другу. Ибо перед нами стоит главная цель – вернуть Шотландии былую славу. Нам придется всем вместе трудиться для этого в полную силу.

– И как вы собираетесь это сделать? Шотландия лишилась своей славы на Флодденском поле битвы, пятьдесят с лишним лет назад, – напомнил Мейтленд.

– Во-первых, покончить с войнами…

– Насчет войн с иностранными государствами принят Эдинбургский договор, – вмешался Мортон, – а о внутренних смутах заботится реформатская кирка.

– Не могли бы вы удержаться и не перебивать меня? – настоятельно попросила Мария. – Когда на нашей земле воцарится мир, мы сможем вновь обратить взор за пределы своих берегов. К нам пришлют иностранных послов, нас примут в советы других стран, сюда приедут художники, шотландцы начнут путешествовать… – Голос ее прервался.

Мужчины сидели с каменными лицами.

– Вы хотите сказать, что понимаете славу и величие только в дипломатическом и артистическом смысле? – спокойно уточнил Босуэлл.

– Шотландия отвергла всю эту дребедень, – заметил лорд Джеймс.

– Да, тут попахивает чем-то любезным Генриху VIII – банкеты, распевающие менестрели, изнывающие от безнадежной любви поэты, – продолжил Мортон. – Вполне в французском духе.

– Я имела в виду не это, – сказала Мария. – Понятно, сперва нам надо навести порядок в собственном доме. Поэтому я хочу, чтобы вы, лорд Босуэлл, взяли на себя обязанности командующего на границах и отправились туда немедленно. Во всей Шотландии должен царить мир; здесь нельзя оставлять ни единого места, где свирепствовали бы грабежи и разбой.

Босуэлл выглядел удивленным, но довольным.

– Слушаюсь, ваше величество. Отправляюсь немедленно.

– А Мейтленда я посылаю в Лондон для переговоров с королевой Елизаветой, – заявила она. – Пора уладить наши разногласия.

Лорд Джеймс был изумлен и растерян.

– Затем я желаю совершить небольшое путешествие по своему королевству, – продолжала она. – Пора посмотреть кое-что, кроме Эдинбурга, и услышать кое о чем, кроме Джона Нокса. Мне очень хочется познакомиться с сельской местностью. Не обязательно всем вам сопровождать меня – только вы, лорд Джеймс, и вы, Хантли. А вас, Мортон, прошу сообщить Джону Ноксу, что я приказываю ему явиться в Холируд по моем возвращении.

Борода Мортона поехала вниз, а рот раскрылся.

– Дражайшая моя государыня и сестра, – проговорил лорд Джеймс, – теперь же доставьте нам удовольствие пригласить вас на особый банкет. Там вы нам и поведаете, что задумали для восстановления утраченной славы и обычаев Шотландии.

Теперь Мария была изумлена и растерянна. Братец ее – просто кладезь сюрпризов.

Банкет должен был состояться в другом крыле Холируда, где располагались апартаменты высокопоставленных придворных. Лорд Джеймс, как регент, занимал целую анфиладу и сейчас счел уместным устроить обед в обширном двухнефном зале прямо под своими покоями.

Переодеваясь, Мария заметила:

– Никогда еще я не бывала гостьей в собственном дворце!

Однако лорд Джон Сетон заверил ее, что это в порядке вещей.

– Таков здешний обычай, – сказал он.

Королева со своими дамами заняли места за верхним столом вместе с лордом Джеймсом, Мейтлендом и Хантли, и Мария с любопытством разглядывала зал. Ничего необычного в нем не было, а посуда и сервировка не отличались от французской.

Лорд Джеймс встал и воздел руки.

– Возблагодарим Господа за то, что Он привел нашу государыню королеву в целости и сохранности к родным берегам, – провозгласил он.

Все присутствующие – за исключением свиты Марии – одновременно склонили головы, а Джеймс громко продолжал:

– И молим Тебя, всемогущий Боже, чтобы она правила мудро, с сердечной заботою о своем народе…

– Аминь, – пробормотали все. Но никто не перекрестился.

Так вот о чем они заговорили вместо приветственных речей! Мария почувствовала, что щеки ее вспыхнули. Все смотрели на нее. Ждут, что она присоединится к молитве?

– Благодарю вас, – только сказала она в ответ.

Лорд Джон кивнул, и слуги принялись разносить еду. В тот же момент в конце зала появилась небольшая группа музыкантов.

Сбоку от Марии стоял юноша с серебряным кувшином, готовый наполнить вином ее бокал. Она сделала знак и обратила внимание на розоватый цвет вина. Оно просвечивало сквозь стекло, словно цветочный лепесток.

Внесли первое блюдо – дымящуюся миску супа с особым ароматом – и налили ей в тарелку. В нем плавали зеленые

Сидевший рядом с нею лорд Джеймс наблюдал.

– Сытно, не правда ли? – спросил он. – Это суп из моллюсков с водорослями. – Подошел другой слуга. – Ах, а вот данфермлайнские клецки!

Бледные, разбухшие, круглые комки были выложены в форме колеса на блюде. Решившись, Мария позволила отделить для нее один и положить на тарелку.

– К ним нужен соус, – сказал Джеймс, и возник молодой человек с чашкой, наполненной какой-то свернувшейся массой.

Мария пыталась разрезать клецку, а она елозила по тарелке, оставляя за собой водянистый след сочившейся изнутри жидкости. Мария слабо улыбнулась, и тут принесли блюдо запеченных миног с какой-то серой рассыпчатой массой. И того и другого положили ей на тарелку поверх клецек. Мария ткнула в зернистый холмик.

– Что это? – спросила она Джеймса.

– Это сделано из свиного ливера и сычуга, – с улыбкой объяснил он. – А это баранья голова.

Мария почти приготовилась увидеть, как из блюда выглянет безглазая голова, и подавила дрожь.

В этот миг взрыв визгливой музыки заставил ее подскочить на стуле. Визг усилился до предела, потом стих до чуть слышного хрипа. Было в нем нечто сверхъестественное.

– Волынки, – пояснил Джеймс. – Они играют, когда надувают мешок, потом на него нажимают, и воздух попадает в трубки. У них совсем другой звук, чем у ваших изящных французских инструментов, которые с виду похожи, но вообще не имеют силы!

Тут вступили другие музыканты, играя на знакомых ей инструментах – гобое, лютне, свирели, свистульках. Потом снова взвыли волынки и все заглушили.

Мария отхлебнула вина и с испугом почувствовала, что оно прокисло. Она подняла бокал и заглянула в него.

– Вино из свекловицы, ваше величество, – сказал лорд Джеймс. – Виноград, как вам известно, здесь не растет. Приходится довольствоваться тем, что есть.

Волынки вдруг ужасающе захрипели. У входа в зал появилась группа людей, почтительно несущих огромное серебряное блюдо. Все поднялись из-за стола. Мария последовала примеру свиты. Таинственный объект обносили вокруг зала, от него шел пар.

– Хаггис, – объявил лорд Джеймс. – То, что способен оценить лишь истинный шотландец. – Он сделал паузу и лишь потом приступил к объяснениям: – Блюдо это – телячий рубец – состоит из сердца, легких и печени теленка, сваренных в кишках. С нутряным салом и овсянкой, конечно.

Ну, конечно.

Все с глубоким восхищением глядели на хаггис, прежде чем снова усесться и приняться за еду. Дымящуюся порцию положили в тарелку Марии, и она откусила добрый кусочек. На вкус оказалось не хуже моллюсков. А может быть, даже лучше, поскольку, по крайней мере, поддавалось зубам.

– Вот теперь я вижу, что вы истинная шотландка! – объявил лорд Джеймс.

Только тогда Мария огляделась и заметила, что все мужчины едят с помощью собственных кинжалов. Явно все время таскают их при себе и пользуются по своему усмотрению, даже на официальных банкетах. Она также отметила, что лишь очень немногие привели своих жен. Что это, нация холостяков? Сам лорд Джеймс, разумеется, не женат. Но, очевидно, и Мейтленд, и граф Аргайл, и Босуэлл тоже. А юный Гамильтон, граф Арран? Как странно. Ведь всем им лет под тридцать или за тридцать; безусловно, люди достаточно взрослые.

После кровяной колбасы настал черед последнего блюда, сладкого. Мария надеялась, что тут наконец появится что-то знакомое. Но нет – подали нечто представленное лордом Джеймсом как кекс на свином сале – прелестное наименование, – и кекс-виски.

Потом, когда было съедено все до крошки, снова взвыли волынки, и на сей раз принесли графины и бутыли, расставив по нескольку на каждом столе.

– Благодаря любезности графа Атолла, владеющего землями на Северном нагорье, и графа Хантли, чьи поместья расположены тоже на севере, мы имеем удовольствие испробовать нынче этот божественный напиток. Виски! – Лорд Джеймс поднял бутыль с темно-коричневой жидкостью.

Марии доводилось слышать про крепкое зелье.

– Его варят из вереска? – полюбопытствовала она.

– Нет, – отвечал Хантли. – Его варят из проточной воды нашего Северо-Шотландского нагорья, из доброго зерна, и придают торфяной аромат. Это не похоже ни на что на свете.

– Он хочет сказать, что собирается прихватить с собой несколько баррелей на тот свет! – прокричал Мортон.

– Его виски годится только в аду! – заявил Аргайл. – В раю пьют мой!

– Тогда сравним, сравним!

Того и другого налили в маленькие стаканчики. Мария удивилась, какие они крошечные, намного меньше бокалов для вина. Она поднесла один к губам и попробовала. Рот наполнился жгучей сладостью, густой, крепкой, обжигающей, огнем прокатившейся по пищеводу в желудок. Но оставшийся на губах вкус был приятным, вызывавшим желание глотнуть еще. Этот вкус не был похож ни на что прежде испробованное, а напиток так крепок, что его и не следовало бы называть вином.

Она пригубила виски графа Аргайла и немедленно обнаружила, что огненный вкус чуть-чуть другой, сильнее, приятней.

После двух небольших глотков с головой у нее произошло что-то странное. Она решительно отказалась от добавки, отчасти из опасения, но видела, что мужчины без колебаний вновь наполняли свои стаканчики.

Питие продолжалось весьма долго, голоса становились все громче, пока в конце зала не появилась стройная женщина с рыжими косами. В руках у нее была арфа необычных размеров и формы – чуть изогнутая, которую легко было держать в руках. Женщина провела рукой по струнам, словно мать, ласкающая головку ребенка, и запела чистым, прекрасным голосом, какого можно ждать только от ангелов.

Зал мгновенно примолк.

– Матушка, сел я в лодку без дна,

Не видать тебе больше меня никогда,

Матушка, матушка…

– Дэвид, сынок, Дэвид, сынок,

Что оставил ты бедной своей жене?

– Только грусть и печаль на всю жизнь обо мне…

Кое-кто из лордов всхлипывал! Неужели это виски? Или жалобная песня? До чего странно видеть воинов, все еще сжимающих кинжалы, доведенных до слез песней!

Французы тем временем заскучали. На лице герцога д’Омаля играла ухмылка, и Мария почувствовала необъяснимое недовольство.

– Спасибо, мистрис Джин, – сказал лорд Джеймс и повернулся к собравшимся. – Хотя кирка и не одобряет фривольной музыки, танцев и маскарадов, надо ценить добрые старые народные песни.

– Правильно, правильно! – хором закричали гости.

Мария оглядывала компанию разгоряченных мужчин, возбужденных от радости, от еды, от питья. Сама она оставалась трезвой, но, несмотря на малое количество выпитого виски, ощущала в самой глубине души сходные с ними чувства.

В ясный и свежий день Мария выехала в сопровождении полусотни человек, чтобы посетить места, где прошло ее детство. Они оставили позади Эдинбург, направляясь на запад вдоль Ферт-оф-Форта туда, где залив становился уже. Стояла капризная сентябрьская погода, по ясному сияющему небу быстро летели серые тучки, и, добираясь до Линлитгоу, всего в восемнадцати милях от Эдинбурга, они трижды вымокли под дождем и трижды высохли в промежутках.

Солнце вышло, когда они проезжали через старый торговый город неподалеку от дворца, а потом вдруг оказались у внешних арочных ворот с медальонами, изображавшими четыре рыцарских ордена. Проследовали дальше по небольшому уклону, и тут перед ними открылся дворец целиком, отсвечивающий золотом, высокий, изящный на фоне сапфирно-синего неба.

– О! – вздохнула Мария, останавливая лошадь. Он был прекрасен, прекрасен, как во Франции.

Дворец насчитывал пять этажей и высился по сторонам парадного двора. Они спешились и вошли, очутившись в обширном открытом пространстве, окруженном стройными зубчатыми стенами с шестиэтажными башнями на каждом углу. В самом центре двора стоял массивный фигурный многоярусный фонтан.

– Наш царственный батюшка выписывал французских работников для его постройки, – сообщил лорд Джеймс, стоя позади нее и указывая на фонтан.

– Я здесь родилась, – сказала она. – Где эта комната?

– В апартаментах королевы, конечно, – ответил он. – Они выходят на озеро. Пойдемте.

Он провел ее большой лестницей в одну из башен, потом шли пустыми и тихими залами, покуда не добрались до той самой угловой комнаты.

Она оглядела маленькие покои с высокими окнами. Там была молельня, а окна глядели на ярко-синий лох.

– Значит… вот здесь я родилась, – произнесла она наконец.

– Действительно. И были крещены в церкви Святого Михаила, прямо внизу, – подтвердил Джеймс.

Ей хотелось взглянуть на церковь, посмотреть на купель, в которой ее крестили, но только не в присутствии этого еретика. Она вернется сюда позже.

– Великолепный дворец, – заметил он. – Изразцы вывезены из Фландрии… большой зал, где заседал парламент… покои отделаны дубовыми панелями… самый роскошный дворец, какой может предложить вам Шотландия.

– Я вижу. – Она понадеялась, что французы будут довольны.

На следующий день направились в Стерлинг в тридцати семи милях к западу от Эдинбурга, по-прежнему следуя берегом Ферт-оф-Форта, который все сужался, пока не превратился из залива в реку. Они ступали по исторической земле, где Роберт Брюс, ее предок в девятом колене, сурово покарал англичан в битве при Баннокберне и отстоял суверенитет Шотландии у самых ворот Стерлинга.

Здесь находился единственный мост через Форт. Ниже Стерлинга оставались только паромные переправы, выше, в горных опасных местах, были броды. Стерлинг держал в руках мост и, стало быть, всю долину и горные ущелья, ведущие на Северо-Шотландское нагорье. Ключ к Шотландии – так называли Стерлинг.

За много миль виднелась огромная скала, на которой стоял замок Стерлинг на высоте в двести пятьдесят футов над равниной. Хотя Мария ничего издали не узнавала, отдельные воспоминания начинали всплывать и возвращаться, когда они стали подниматься по длинной крутой дороге и наконец добрались до двора.

Она задумчиво шла через верхний квадратный двор и разглядывала дворец, выстроенный из такого же серого камня, как утес, на котором он возвышался, смотрела на статуи, расставленные в фигурных нишах вдоль стен.

Она помнит эти статуи! Да, помнит! И там есть одна, с другой стороны дворца, которая, как говорила ей леди Флеминг, изображает ее отца. Ребенком она подолгу глядела на нее, желая, чтобы она пошевелилась и заговорила. И вот теперь стоит перед ней, пристально рассматривая темный резной камень. Изображение лишено жизни и ничего не может поведать ей об отце. Глаза большие и полные упрека, лицо хмурое, вид осуждающий, как у Джона Нокса.

Посмотрев вниз на далекие сады, она обратилась к Ласти:

– Помнишь, как наши пони скакали вокруг парка, вокруг Кингз-Нот?

Сама она это помнила и помнила, как зимней порой съезжала с пологой горки в коровьем черепе.

Но когда ее провели по дворцу и препроводили вместе со всеми Мариями и мадам Ралле на отдых в спальню королевы – спальня короля стояла пустой, хоть и была больше, – она огорчилась, что почти все выглядело незнакомым. Воспоминания были обрывочными и немногочисленными.

На следующее утро она пожелала осмотреть Королевскую часовню и великолепный Большой зал, расположенный во дворце вдоль двора. Королевская часовня была огорчительно голой – опять реформаты! – но Большой зал оказался прекрасным. Там были высокие потолки с резными балками, несколько каминов у стен, балконы для зрителей высоко над полом. В длину он насчитывал около сотни футов.

«Я могла бы сыграть здесь свадьбу, – подумала она. – Я могла бы венчаться в Королевской часовне, а потом устроить обед и маскарад…» И когда вообразила все это, пустой зал стал наполняться горящими факелами и толпами людей, над рокотом голосов сладко зазвучала музыка, она увидела себя танцующей…

«Свадьба! – думала она. – За кого мне выйти замуж? Разумеется, не за своего подданного. А если за какого-нибудь европейского принца, свадьбе здесь никогда не бывать! В прошлом году в это время мы с Франсуа охотились на дикого кабана в лесу под Орлеаном… О, Франсуа!» – безмолвно простонала она, чувствуя себя виноватой, что хоть на секунду представила свою вторую свадьбу.

В Стерлинге задержались всего на два дня, а потом, переправившись через старый каменный мост над Фортом, двинулись долиной по северо-восточному склону к городу Перту, расположенному в самом конце Ферт-оф-Тая, там, где он превращался в реку чуть выше эдинбургского Ферт-оф-Форта.

Тай был меньше Форта, и сам Перт был маленьким городком, хоть и стоял близ древнего места Сконского камня, священного коронационного камня шотландских королей. Легенда рассказывает, что когда-то, давным-давно, его привезли из Ирландии, но теперь это не имело значения, ибо камень был увезен Эдуардом I Английским и хранился с тех пор в Вестминстерском аббатстве. Город Перт, некогда столица Шотландии, тоже пережил большие перемены. Именно здесь, в церкви Святого Иоанна, Джон Нокс два года назад произнес пламенную проповедь, положившую начало разграблению и разрушению.

Джон Нокс! Он будет ждать ее в Эдинбурге, обязательно с Библией в одной руке и с мечом в другой. Она боялась момента, когда ей придется его принять, и не позволяла себе бояться.

С тяжелым сердцем проезжала она мимо поврежденных домов и, несмотря на любезный прием горожан, не могла не сомневаться, действительно ли они ей рады. Холод усиливался весь день.

Она слышала, хоть и не разбирала слов, что лорд Джеймс с Хантли о чем-то спорят. Губы Джеймса кривились, словно он пытался сдержать гнев, а лицо Хантли все багровело и багровело.

– Хантли требует, чтоб в некоторых графствах опять разрешили служить мессу, – пожаловался лорд Джеймс.

– Я сказал, что запрещать ее несправедливо! В стране еще есть католики, парламент не может принудить нас обратиться! – прокричал Хантли.

– Прошу вас! – вмешалась Мария. – Впредь не устраивайте скандалов, затевая открытую ссору в присутствии горожан. Потерпите, пока не окажетесь наедине в четырех стенах.

– Вы сами устраиваете скандалы! – огрызнулся лорд Джеймс.

Она искренне изумилась:

– Как это?

– Здесь, в Шотландии, не встретишь женщину, что сидела бы боком в седле и так выставляла бы ноги, как вы! Это неслыханно и непристойно!

Мария с облегчением рассмеялась. Что за ерунда! Но позже задумалась над его словами и стала гадать, не вызывают ли и другие ее поступки непреодолимую неприязнь. Было уже очень поздно (возможно, еще один повод для неприязни?), но она послала за Джеймсом Мелвиллом, намерившись обратиться к нему с особой просьбой.

Когда придворный вошел в ее комнату, она протянула ему руки, но он их не принял, а лишь отступил и склонился в глубоком поклоне.

– Ах, Мелвилл! Мы так давно знаем друг друга, могли бы вести себя проще, – проговорила она. – Разве не так?

Джеймс Мелвилл, бывший почти ровесником лорда Джеймса, в свое время уехал вместе с ней во Францию и состоял там в свите, одновременно служа при германском дворе, а потом в свой черед нес военную службу в Шотландии. В результате он оказался одним из опытнейших людей при шотландском дворе, и она надеялась заполучить его в союзники.

– Чего пожелает ваше величество? – спросил он.

– Все очень просто, – объяснила она. – Я незнакома со здешними обычаями и могу время от времени вызывать недовольство, питая самые лучшие намерения, но по простому неведению. Вот, например, вы явно не пожелали принять мою руку. Я вовсе не думаю, что это из неприязни, – поспешила заверить она, – но какие-то иные, вполне невинные по смыслу поступки могут быть поняты дурно.

Он с любопытством смотрел на нее, симпатичное лицо его было открытым и приятным. «В самом деле, – подумала она, – если описывать его одним словом, лучше всего будет сказать „приятный“».

– Я не понимаю. У меня нет никаких дурных мыслей.

– Мне кажется, нынче в Перте я могла совершить ошибку, но не уверена. Лорд Джеймс высказал замечание… Как бы то ни было, прошу вас оказать любезность и взять на себя обязанности моего наставника. Будьте добры, дорогой Мелвилл, пожалуйста, говорите мне, не вызываю ли я раздражения своими речами, одеждами или манерами. Лорд Джеймс назвал мою посадку в седле неслыханной.

Мелвилл смутился.

– Она выглядит несколько… вызывающей. Я хочу сказать, для здешних людей. Нам-то с вами известно, что Екатерина Медичи вечно выставляет ноги таким манером, – доверительно заметил он.

– Я об этом и говорю, Мелвилл. Обычаи везде разные, а я хочу во всем точно им следовать. Во всех мелочах этикета. Я не имею в виду вопросы совести. Ну, вы обещаете мне обо всем сообщать? – Слова прозвучали шутливо, но она говорила серьезно.

– Я… я постараюсь.

– И без стеснения? Помните, вы окажете мне большую услугу.

– Я… хорошо. Могу начать прямо сейчас. Здесь, в Шотландии, монарх не обменивается рукопожатиями со слугами, не приближается к ним, старается лишний раз не притронуться. – Он помолчал. – Это могут неверно понять. Мы-то с вами, конечно, знаем…

Из Перта компания совершила небольшую поездку в Данди, город, тоже расположенный на Тае, но ближе к устью, а оттуда переправилась через Тай в район Файфа, лежащий между заливами Тай и Форт и с древних времен остававшийся королевством в королевстве.

На протяжении всего путешествия Мария поражалась яркой и чистой зелени Шотландии, ее пустым безлесым пространствам, сотням маленьких лохов-озер. Леса здесь были вырублены и должны были вырасти не скоро. Все цвета были мягкими, часто приглушенными дымкой тумана, кроме живой зелени, сияющей сквозь все покровы.

Шагавших по этим пространствам людей было мало, лишь несколько фермеров пахали землю меж серыми валунами, которые торчали повсюду. Небо тяжело нависало над головой, и погода менялась с минуты на минуту. С запада неслись тучи, шел дождь и меньше чем через час заканчивался.

То тут, то там Мария видела вздымающиеся над неровным ландшафтом квадратные башни, совсем одинокие, торчащие, словно тонкие пальцы.

– Дома-крепости, – пояснил Хантли. – Чисто оборонительные сооружения.

Во Франции не было ничего похожего на подобные укрепления без замков. Но эта земля чаще вынуждена бороться за существование.

И все же она была странно прекрасной в необычном рассеянном свете, с приглушенными расцветками, со спокойными лохами, отражающими серо-серебряные небеса.

– Как здесь красиво! – сказала Мария лорду Джеймсу, когда они проезжали каменистой дорогой. Море редко скрывалось из виду, она видела его слева, поблескивающее и тихое.

Ей пришло в голову, что если цвет Франции белый, то цвета Шотландии – зеленый, серый, серебряный и коричневый. Скалы, сама земля были всех оттенков серого, от светлой пятнистой гальки до почти черных зазубренных утесов, в которых шумело море. Камни эти были единственным строительным материалом, так что и замки становились серыми, и маленькие коттеджи, и мощеные улицы. Но сколько оттенков! Серый цвет начинал казаться богатым и непостижимым.

А коричневый! Овцы были коричневыми, и глубокий с пепельным оттенком цвет их шерсти вплетался в одежды людей. Холмы были серовато-коричневыми с пролысинами, и яростные маленькие терьеры были тускло-коричневыми, и папоротники и камыши были коричневыми. Даже виски был живого коричневого цвета!

Словно патина, на серое и коричневое ложилось серебро, ибо оба эти цвета преображались в свои собственные туманные, светящиеся оттенки, так что осока жемчужно поблескивала, а стены замков излучали свет. Озера, отражающие спокойные небеса, казались причудливой формы зеркалами, лежащими на земле, как будто забытыми беспечной женщиной.

И среди этих простых благородных цветов вился и вкрапливался вездесущий, всепобеждающий зеленый, который прорывался в таких неожиданных местах, как трещины между камнями построек, покрывал, как туман, всю землю.

Осенью ненадолго вспыхивали другие цвета, холмы окутывались мягким багрянцем цветущего вереска. Появлялись крошечные пятнышки оранжевого – полевые цветы, осенние листья, свежекопченый лосось, ярко-рыжие головы в толпе бросались в глаза.

Люди жили большей частью в темных маленьких каменных домиках, даже не огороженных забором. Они возникали в дверях, чтобы взглянуть на Марию с ее свитой и робко махнуть им рукой. Это были крепкие, сильные люди, и Мария удивлялась, как часто здесь мелькают рыжие волосы и веснушчатые лица.

– Как правило, они не владеют ни землей своей, ни домами, – объяснял лорд Джеймс, – поэтому и не считают нужным ставить заборы

Да, в самом деле. Неужто это и означает, что страна бедная? Мария гадала, что можно сделать, чтобы улучшить их жизнь. Но как же столь маленькой стране не быть бедной? В Шотландии живет лишь одна двадцатая населения Франции, и расположена она далеко на севере. Если только не откроются залежи золота, как обеспечить ей лучшую судьбу?

Когда они переправились в Файф, ландшафт стал пышнее и мягче.

– Это более теплый и благодатный край Шотландии, – сказал лорд Джеймс. – На западном побережье со стороны островов холодно и мрачно. А дальше на север, за горными долинами и в нагорье, люди другие. Они живут в горных крепостях, принадлежат к кланам, не страшатся вторжений. Они большей частью все еще католики. Или именуют себя таковыми. А по правде сказать, язычники.

– Король когда-нибудь навещал их? – спросила она.

– Наш батюшка совершал путешествие по морю до Оркни, а оттуда вниз вдоль западного побережья. Но в горах ни один из правителей никогда не был. Они говорят на другом языке и, может быть, даже не ведают о короле. Они знают только вождей своих кланов.

Осмотр Сент-Эндрюса удручил Марию; здесь в соборе, полностью разрушенном реформатами, освящали брак ее отца и матери. Прямо на пути стоял замок, где был выставлен напоказ убитый кардинал Битон. Теперь Сент-Эндрюс стал местом поклонения протестантской революции.

Если б не это, город выглядел бы приятным, будучи эффектно расположенным на скалах над беспокойным, шумным морем; бодрящий воздух был полон плеском волн и брызгами. Но Мария с радостью оставила его позади и направилась в Фолклендский дворец.

Они ехали тихим лесом – здесь, в Файфе, были заповедные королевские охотничьи угодья, – пока наконец не увидели стены и башни дворца. Он стоял, греясь и золотясь в лучах предзакатного осеннего солнца, вытянувшись в лощине, как сонный лев. За ним находился густой лес.

– Смотри! Смотри! – прокричала Мария, обращаясь к Марии Битон.

Златовласая Битон подъехала к своей госпоже и внимательно посмотрела туда, куда указывала королева.

– Вон твой старый дом, – сказала Мария.

Мария Битон глядела, пытаясь припомнить, видела ли его когда-нибудь прежде. Отец ее был наследственным хранителем Фолклендского дворца, и она здесь родилась, но с четырехлетнего возраста пребывала при своей тезке и королеве.

– Как странно вернуться домой, туда, где ничего не помнишь, – сказала она наконец.

Глава 7

Уильям Мейтленд стоял в ожидании. Но не волновался, как уверял сам себя, нет, нисколько не волновался.

«Приятно будет снова увидеться с Сесилом, – говорил он себе самым спокойным образом. – Я получал удовольствие от наших прежних встреч, и жена его была чрезвычайно любезна. В конце концов, это не первая моя дипломатическая миссия в Лондоне».

Однако это была его первая встреча лицом к лицу с английской королевой. И королева вызывала его любопытство – о ней шло столько толков, велось столько споров, не в последнюю очередь и о том, имеет ли она вообще право сидеть на английском престоле. Спор вокруг обвинения в незаконнорожденности…

Мейтленд тщательно нарядился в мрачный черновато-коричневый бархатный костюм, пошитый искуснейшим эдинбургским портным. Он прозвал его «дипломатическим», ибо костюм был достаточно скромен, чтобы удовлетворять угрюмых религиозных сектантов, и достаточно изящен, чтобы заслуживать одобрение парижан. Шитье и материал были превосходнейшими, способными отвести любой подозрительный взгляд, желающий обнаружить признаки финансовых неурядиц Шотландии в одежде ее государственного секретаря.

Задачу свою он понимал ясно: установить взаимопонимание с Елизаветой и договориться о встрече двух королев. Звучит просто, но на деле совсем иначе.

Он старался успокоиться. Так нельзя. Заставил себя разглядывать тканые драпировки на стенах, исследовал шпингалеты на окнах, с подчеркнутым интересом смотрел на бегущую мимо Темзу, на ее воды, усеянные небольшими лодками, на берега с удящими рыбу людьми. Стоял яркий сентябрьский день, один из тех, что больше похожи на летние, чем самим летом, а здесь, в Ричмонде, ритм жизни на природе ощущался гораздо сильнее, чем в Лондоне. Он видел даже расстилающиеся вдали поля, а с другой стороны – королевский охотничий лес, все еще ярко-зеленый, словно и не собирающийся сбрасывать листву на зиму.

– Ее величество сейчас примет вас.

Мейтленд вздрогнул и обернулся. Двери открылись, стражник придерживал створку, откуда выглядывал секретарь. Он прошел в смежный кабинет, припоминая все, чего ему нужно добиться.

Елизавета была там, стояла, сложив перед собою руки. Первое, о чем он подумал, – какая она маленькая; он уже привык к росту Марии.

– Ваше величество! – Он низко поклонился. – Славнейшая королева, я привез вам сестринские приветствия от моей государыни, королевы Шотландии.

– Я рада.

Со своей выгодной точки зрения он видел ее длинные белые пальцы – такие же, как у Марии, – и они сделали ему знак встать. Он быстро поднялся, заметив, что она ему улыбается.

Он старался не проявлять особого любопытства, но примечал все, что в ней было.

– Вот мои самые доверенные советники, Уильям Сесил, – Сесил кивнул, – и Роберт Дадли.

Дадли тоже склонил голову.

– Я уже имел честь прежде работать с господином секретарем Сесилом, – напомнил Мейтленд.

– Да, действительно, во времена регентства. Мне было очень приятно.

Сесил старался показать, что говорит правду. Может быть. С самим Сесилом было легко иметь дело, он все отлично организовывал, быстро схватывал суть и прекрасно разбирался в характерах людей. Что касается Дадли, посланнику не терпелось увидеть этого любовника, похоже способного предложить женщинам нечто неведомое ему, Мейтленду.

– Меня интересует все о моей знаменитой кузине, королеве Шотландии, – откровенно призналась Елизавета. – Честно говоря, с самого ее рождения она привлекала мое внимание.

Мейтленд восторженно смотрел на нее. Худенькая рыжеволосая женщина хорошо знала, как заставить собеседника занять оборонительную позицию, и прямо переходила к делу.

– Я уверен, что она тоже интересуется вами, – сказал он. – Она рада была бы встрече, чтобы вы познакомились лично. А пока предлагает обменяться портретами.

Он собирался преподнести подарок своей госпожи в более подходящий момент, не в самом начале беседы. Но это выглядело уместным сейчас, и ему пришлось передать Елизавете привезенную с собой миниатюру.

Она развернула ее, откинув скрывавший портрет ярко-синий французский шелк. Миниатюра изображала овальное лицо с настороженным взглядом, со слабым намеком на улыбку на губах, с прядью рыжевато-коричневых волос, выбившейся из-под белого головного убора. Мария казалась совсем юной монашкой, девочкой, нарядившейся в клобук в порыве религиозного экстаза.

– Здесь в самом деле есть сходство? – обратилась Елизавета к Мейтленду.

Он вновь взял портрет и пристально посмотрел на него, прищурив умные карие глаза.

– И да и нет, – ответил он наконец. – Это

– В результате этих смертей она стала дважды королевой, не так ли? – сказала Елизавета. – Это должно было несколько смягчить ее печаль.

– Она очень скорбела по ним, – заметил Мейтленд. – А еще через несколько месяцев ей пришлось оплакивать кончину супруга. Три удара в течение полутора лет…

– Эти удары вернули ее в Шотландию. – Елизавета подала ему знак сесть, что он с благодарностью сделал. От долгого стояния у него болели колени. Сесил с Дадли тоже уселись. – Что, безусловно, обрадовало народ.

Это вопрос? Только если он сам сочтет его таковым, решил Мейтленд.

– Да, действительно. С нами давно уже не было государя. Регент, – добавил он, – это не то же самое.

– Итак, государь у вас появился. – Елизавета откинулась на спинку стула и сложила руки, глядя на него черными птичьими глазами.

Сесил наклонился к Мейтленду.

– Дорогой господин секретарь, – начал он, – когда я в последний раз писал вам в Шотландию, вы заверили, что королева ваша утвердит договор, столь тщательно продуманный нами и касающийся Франции, Англии и Шотландии. Мы держим слово, мы ушли из Шотландии. Так же поступили и французы. Но ваша королева не подписывает его, приводя, честно сказать, весьма неопределенные и неубедительные доводы. Как вам известно, она возобновила притязания на трон нашей славной, присутствующей здесь государыни.

Мейтленд охотно приступил к обсуждению этой темы, разгладив свою лоснящуюся, ровно подстриженную бородку, которой немало гордился.

– Сие объясняется тем, что по составленному таким образом договору моя дражайшая королева обязалась бы отказаться не только от каких-либо претензий на английский трон в настоящий момент, но и от любых заявлений о праве наследования, даже если бы ваше величество – не приведи Бог! – скончались, не оставив наследников. По здравом рассуждении она не может этого сделать. Ибо сие означало бы, что ее потомки – которых да пошлет ей Господь – лишаются прав, столь необходимых в определенных обстоятельствах.

– В каких обстоятельствах? – спросил вдруг Дадли. Голос у него был громкий, почти визгливый. Неужели это нравится женщинам?

– Обе наши достойные королевы не замужем, – отвечал Мейтленд самым спокойным, самым приятным тоном. – Кто будет править в следующем поколении, если не будет наследников с обеих сторон? В таких обстоятельствах было бы только разумно, если бы каждая позаботилась сохранить за собой другой трон.

– Разумно! – хмыкнула Елизавета. – Опасный соблазн! Не подумайте только, что меня так уж соблазняет Шотландия!

– Но она может привлечь вашего сына, – возразил Дадли. – А если Мария останется бездетной…

– Вот именно. И наоборот, – вмешался Мейтленд. – Вам следует отдать предпочтение потомкам друг друга перед всеми прочими. Не пожелаете же вы обращаться к иностранцам.

– Мария Стюарт – иностранка, – упрямо заявила Елизавета.

– Но не по крови, – продолжал настаивать Мейтленд. – И если вы согласитесь на встречу, с этой заботою будет покончено.

– О, я согласна на встречу, – с легкостью проговорила Елизавета.

– Когда? – поднажал Мейтленд.

– Только после следующего заседания парламента, – предупредил Сесил. – До тех пор вам нельзя отлучаться.

– Стало быть, следующим летом, – заключила Елизавета. – Мы можем встретиться… где-нибудь на севере. Скажем, в Ноттингеме.

– Она встретится с вами где угодно, и с радостью, – заверил Мейтленд, надеясь, что не ошибается. – Значит, в июле?

– В августе. Я смогу совместить это с поездкою по стране.

И лукавый Сесил, и красавчик Дадли были удивлены.

– Тогда молодой граф Норфолк сможет оказать вам гостеприимство и обеспечить прием, – сказал Дадли. – Кто там еще есть? Граф Нортумберленд, граф Уэстморленд… но у них совсем нет опыта…

– Тем они изобретательней и веселее, – заметил Сесил.

Все дружески посмеялись. Елизавета сделала знак одной из своих дам, и вскоре появился слуга с хрустальной чашей, блюдом с лепешками и стаканами свежего сидра.

– Осень была щедрой, – проговорила Елизавета, беря стакан и пробуя напиток.

Мейтленд с испугом сообразил, что беседа заканчивается, а он еще не получил ответа на главный вопрос.

– Это ежевичное варенье из ягод, присланных мне дорогим Робертом, – сообщила Елизавета, с улыбкой указывая на содержимое хрустальной чаши.

Мейтленд взял себе хлеба и варенья, дождавшись, пока это сделают Сесил и Дадли. Он старался есть медленно, не выказывая никаких признаков торопливости. Наконец утер рот льняным носовым платком.

– Любезнейшая королева, вернемся к вопросу, который так интересует всех нас: моя госпожа охотно подпишет Эдинбургский договор, если внести в него поправку, признав ее вашей преемницей на троне, то есть в отсутствие собственных ваших потомков.

Елизавета обернулась и уставилась на него. Теперь в лице ее не было ни мягкости, ни деликатности, рот сжался в плотную узкую полоску, напоминающую застарелый шрам.

– Что? Думаете, я сама сошью себе саван? – тихо прошипела она наконец. – С той самой минуты, как я назову Марию Стюарт своей наследницей, мне придется ненавидеть ее всякий раз, как я на нее взгляну. – Она посмотрела на миниатюру. – Я буду заглядывать в собственную могилу.

– Так думает каждый, кто составляет завещание, – беспечно вмешался Дадли. – Однако юристы убеждают нас в необходимости этого. Разумеется, неприятно читать чересчур определенные заявления – «с момента моей смерти», «через десять дней после моей смерти», «тело мое надлежит забальзамировать», – и все же мы содрогаемся и подписываем, ибо, не сделав этого, поступим… безответственно.

– Роберт! – воскликнула она. – Вы утверждаете… вы хотите сказать, что я поступаю безответственно по отношению к своему трону и народу?

– Отказываясь выйти замуж и отказываясь назвать наследника… да, безответственно!

– Ах! – в отчаянии выдохнула Елизавета.

«Кажется, она в самом деле любит его, – подумал Мейтленд. – Никто другой не осмелился бы говорить с ней в подобном тоне. А это необходимо. Может быть… надо благодарить Бога за Дадли?»

– Роберт! – Она рассмеялась и провела рукой по его волосам.

Мейтленд был шокирован.

– Вам известно, что это не так, – нежно упрекнула она, а потом сразу вновь обрела прежний царственный вид. – В тот самый момент, как я назову своего наследника, – серьезно заговорила она с Мейтлендом, – я лишусь власти. Plures adorat solem orientem quam occidentem. Люди чтят восходящее светило, а не склонившееся к закату, – перевела она латинскую цитату. – Наследник становится средоточием всех несбывшихся мечтаний народа. Я видела это в королевстве своей сестры, когда сама была наследницей[26]. Позвольте мне кое-что вам объяснить.

Она увлекла Мейтленда в альков, где под окном было сиденье, обложенное подушками, села и указала ему место рядом с собою.

– Будущий государь – это сон, –

«Как хорошо ей известны пороки человеческой натуры, – подумал Мейтленд. – И все же, отказываясь от замужества, она может в конце концов погубить свой народ. Ибо никто не вечен, чтобы оставаться чьей-то единственною надеждой».

– Я понимаю, – подтвердил он.

– Однако если бы в данный момент я была вынуждена избрать наследника, – неожиданно продолжала она, – то всем другим предпочла бы Марию Стюарт. Я не считаю нужным избирать, но если б пришлось… – Она нахмурила тонкие светлые брови.

– Не соизволите ли запечатлеть на письме? Боюсь, моя госпожа будет просить повторять ей все это снова и снова, а память моя слаба.

– Думаю, несколько повторений она вполне выдержит, – улыбаясь, возразила Елизавета. Улыбка изменила ее лицо, придав ей загадочность и очарование. Даже острые темные глаза казались не столько испытующими, сколько дружелюбными. – Нет, я не стану писать. Ваша королева должна доверять вашей памяти и моим намерениям. Кроме того, она скоро сама сможет меня расспросить. Всего через несколько месяцев! А тем временем сообщите ей, что я не замедлю прислать свой портрет и дарю в знак дружбы вот это бриллиантовое кольцо.

Она стянула кольцо с пальца. Оно было двойным, из скрепленных друг с другом частей – две руки удерживали посередине два бриллианта, образующих вместе форму сердца. Она разделила части и отдала одну Мейтленду.

– Таков английский обычай, – пояснила она. – Если королева Шотландии станет моей наследницей, ей надо знакомиться с английскими обычаями. Мы дарим бриллиантовое кольцо, состоящее из двух половинок. Его можно вернуть дарителю в момент несчастья, если понадобится дружеское участие. Когда две половинки снова сложатся вместе, я обязуюсь прийти ей на помощь.

– Она сочтет это за большую честь, – произнес Мейтленд, разглядывая кольцо.

– Посоветуйте ей не злоупотреблять им и не отправлять мне по таким пустякам, как мастер Нокс, – вставая, добавила Елизавета со смехом.

Аудиенция закончилась.

Глава 8

Галопом несясь в последний день октября по Фолклендскому лесу, Мария почувствовала, что с нее слетела шляпа – поднялась в воздух, закружилась, словно один из лениво падающих листьев, чтобы приземлиться неведомо где. А волосы, рассыпавшись, развевались позади, как у неряшливой школьницы. Тяжело дыша и смеясь, она скакала, не потрудившись замедлить ход, чтобы ее могла догнать свита.

Она знала, что французы наверняка примутся сравнивать этот лес с Шамбором и Фонтенбло, и не желала останавливаться и позволять им высказывать пренебрежительные замечания о Фолкленде. Это ее лес; лес, любимый ее отцом; а французы – как дядюшки, маркиз д’Эльбеф, герцог д’Омаль и великий приор Франсуа, так и сопровождающие их литераторы Брантом и Шателяр – кажутся здесь незваными гостями. Или, скорее, людьми, перед которыми постоянно приходится притворяться. Ей неприятно без конца защищать от них Шотландию. Эту неприязнь она изо всех сил старается держать при себе, так как придворные немедленно приумножат ее и с радостью донесут Екатерине Медичи.

Она поймала себя на слове «с радостью» и устыдилась. «Ведь это лишь мое собственное мнение, – подумала она. – Откуда мне знать, что они в самом деле испытывают. Только я знаю, мне будет легче, когда они вернутся во Францию».

И она остановилась, восседая верхом на коне, на открытой вершине холма, поджидая остальных. Огромный лес Фолкленд, раскинувшийся под горным хребтом Ломонд, золотился, расстилаясь перед нею на все четыре стороны. Внизу в лощине лаяли собаки – кого-то загнали! Сегодня они всей компанией уже добыли косулю, нескольких зайцев, и хватит. К тому же солнце на полпути к закату, а их предупредили, что во дворец надо вернуться задолго до наступления нынешней особенной ночи.

– Хеллоуин, – зловеще подчеркивал отец Марии Битон.

Королева дала понять, что слово это ей незнакомо, и он покачал головой.

– Самая страшная ночь в году для богобоязненных людей… с нее начинается темное время года, когда сатана с ведьмами веселятся. Оставайтесь дома.

Французы пожали плечами и посмеялись.

Но Мария Битон шепнула своей госпоже:

– Моя тетка – ведьма. Леди Дженет Битон – она околдовала Босуэлла и взяла его в любовники, замужняя женщина, на двадцать лет старше, у нее семеро детей! Она уже старая, а выглядит молодой. У нее лицо юной девушки.

– И он все еще… они все еще… – проговорила Мария.

Босуэлл! Любовник ведьмы… И это вдруг придало ему интерес.

– Не знаю. По-моему, они должны встречаться, хоть время от времени, по старой памяти. От колдовских чар навсегда не избавишься.

Мария Флеминг услышала разговор и недоверчиво склонила головку.

– Мистер Мейтленд говорит, что это все чепуха, которой пользуются, только чтобы пугать суеверных простолюдинов и подчинять их своей воле.

– Ах, мистер Мейтленд? – поддразнила Битон. – Ты так официально его величаешь?

Фламина смутилась, что с ней не часто случалось. Мейтленд ей нравился, и было приятно думать, что и его она привлекает, как почти всех мужчин.

– Я слышала, он атеист, – продолжала Битон, – и утверждает, будто Бог – пугало для детей.

– Никакой он не атеист! – воскликнула Фламина. – Как ты можешь говорить о нем такие ужасные вещи!

Мейтленд. Атеист или нет, но он искусный дипломат. Мария с нетерпением ждала его возвращения, может быть, даже с большим, чем Фламина, ибо политика способна волновать не меньше любви.

А сейчас к ней подъезжал юный Рене, маркиз д’Эльбеф, на взмыленном коне.

– Пресвятая Богородица! Что же вы делаете? – упрекнул он. – Разве можно лететь, словно… как это тут называется – банши?[27]

Подскакал Шателяр, поймавший ее шляпу.

– Вот, мадам. Мне пришлось спускаться за ней в ущелье. – Он с укоризненным взглядом протягивал шляпу.

– Напишите об этом стихи, Шателяр, – посоветовал Рене. – Поведайте о своей неумирающей любви к жестокой принцессе.

Шателяр не улыбнулся.

– Давайте вернемся, – предложила Мария. – Уже поздно.

Она надела шляпу, благодарно кивнув Шателяру. Он все смотрел на нее. Чего ждет – награды?

Солнце окрашивало величественные круглые башни дворцовых ворот красным закатным светом, когда охотничья компания въезжала во двор.

– Успеем сыграть партию в теннис? – спросил герцог д’Омаль, спрыгивая с коня.

– Стемнеет меньше чем через час, – сказал лорд

Самому ему не терпелось добраться до письменного стола, заваленного бумагами, и отправить Сесилу секретную корреспонденцию.

– Но тут во дворе так красиво!

И словно стайка детей, Гизы с поэтами помчались через газон к обнесенной каменной стенкой площадке для игры в теннис, напоминавшей большую, высокую черную коробку с натянутой посередине сеткой.

– Похоже, наш батюшка не желал уступать своему дяде, – проговорил Джеймс, обращаясь к Марии. – Я видел знаменитый теннисный двор Генриха VIII в Хэмптон-Корте, а этот лучше.

– О! – Мария следила за четверкой французов, которые сбрасывали плащи для верховой езды и швыряли шляпы на землю, готовясь к игре. Маленький Рене сгребал усыпавшие черную утрамбованную площадку листья. – Может, и мне поучиться играть? – крикнула она им.

– Женщины в теннис не играют! – прокричал в ответ Брантом.

– А мы с Марией тайком попытаемся за высокой стеной! – рассмеялась Мария.

– Тут вы и окажетесь той скандалисткой, какой выставляет вас мастер Нокс, – заметила Мария Сетон, тихонько стоявшая позади.

– Ну и прекрасно! – заключила Мария.

– Поосторожнее, дорогая сестрица, – предостерег лорд Джеймс. – Не дразните Нокса. Помните, в Писании сказано: «Держись в стороне от всякого зла».

– Стало быть, теннис – зло? Фу, какая чушь!

– Женщина не может играть в теннис, не переодевшись в мужскую одежду, а это мерзость пред Господом.

Мария расхохоталась.

– Второзаконие, глава двадцать вторая, стих пятый, – нараспев произнес лорд Джеймс. – И я молюсь, чтоб ваш смех над Писанием не был услышан за этими стенами.

– Да каким же образом? Разве что кто-нибудь донесет? Смотрите, смех мой уже улетел, унесенный ветром!

Лорд Джеймс вздохнул.

– Оставляю вас развлекаться. Мне надо работать. – Он посмотрел на небо, усеянное парящими пурпурными облаками. – Не задерживайтесь здесь надолго.

Поднявшийся вдруг ветер скоро положил конец игре, вихрем швыряя на площадку кружащуюся массу листьев. Смеющиеся и усталые молодые люди направились во дворец, радуясь, что сейчас окажутся в четырех стенах, где их ждут на ужин жирный бульон и рыба по-монастырски – форель с лимоном, с анчоусами и рейнским вином. Они расположились перед большим камином в личных покоях королевы и принялись за еду, запивая ее французским вином.

Вскоре мужчины решили перейти в апартаменты герцога д’Омаля играть в карты и в триктрак, а женщины остались одни мечтать у огня.

Мария глядела на своих Марий, охваченная всепоглощающим чувством любви и заботы. Они сидели на стульях вокруг огня, склонив головы, каждая погруженная в свои тайные думы. Мария Сетон, высокая, всегда сдержанная – о чем она мечтает? Сетон обычно преследует серьезные цели, что дает другим основание называть ее «дуэньей» и удерживает мужчин от увлечения ею.

Мария Флеминг без устали вертит головой. У Фламины бешеный темперамент и зажигательный взгляд, пышные рыжевато-темные волосы и живость, которая передается даже самым бесцветным личностям, с которыми она общается.

Мария Ливингстон принялась чистить яблоко, надрезала кожицу, снимая длинную витую полоску. Несколько полноватая, не такая эффектная, как Флеминг и Битон, Ласти обладает очаровывающей и обезоруживающей добротой. Она срезала кожицу с яблока, бросила ее через левое плечо, встала, чтобы посмотреть, заходя с разных сторон, и, наконец, пожала плечами, явно расстроившись.

– Что это ты делаешь? – поинтересовалась Мария, и голос ее был первым звуком, раздавшимся сквозь потрескивание поленьев в камине и усиливающийся шум ветра снаружи.

– Гадаю о будущем. Таков старый святочный обычай в Фолкирке, откуда родом наша семья. Если бросить шкурку от яблока через левое плечо, она сложится в первую букву имени твоего будущего мужа.

– Ну и какая там буква? – вскочила Флеминг.

– Никакой. Она просто свернулась и лежит.

– Постой! Дай я попробую! – Флеминг схватила яблоко из чаши у камина и начала его чистить.

– И вы попробуйте, – предложила Сетон, протягивая Марии большое яблоко и нож.

Мария взглянула на яблоко так, словно оно было тем самым, которым искушал Еву змий. Потом взяла нож и стала медленно срезать полоску. Когда она оказалась достаточно длинной, осторожно кинула через плечо и принудила себя подняться и посмотреть.

К ее облегчению, кожица тоже ничего не сказала, ничего определенного. Изогнулась какой-то безумной закорючкой.

– Нет. – Она нагнулась, чтобы поднять шкурку.

– Постойте! – Флеминг опустилась на колени и принялась рассматривать. – Это может быть буква «Г».

– Нет, этого быть не может.

Среди претендентов на ее руку, приславших письменные предложения, нет никого на букву «Г» – Дон Карлос, принц Эрик Шведский, эрцгерцог австрийский Карл, Карл IX Французский…

– Ясно, таких не имеется, – с облегчением вымолвила Мария.

– Так, значит, будет, – утверждала Фламина.

– Еще года не прошло с тех пор, как Франсуа… – Голос Марии прервался.

– Вам всего восемнадцать, – напомнила Битон. – Вы не должны проводить жизнь в одиночестве.

– Ни один из мужчин – или, скорее, детей, – от которых получены предложения, меня не привлекает, – ответила Мария.

– А мы не выйдем замуж прежде вас! – воскликнула Ласти. – Давайте поклянемся. Давайте?

Она встала и оглядела расположившихся кружком остальных. Одна за другой они поднялись и взялись за руки.

– Клянусь не выходить замуж до свадьбы моей госпожи, – сказала Битон.

– Клянусь оставаться незамужней, пока моя государыня не возьмет себе супруга, – сказала Фламина.

– Клянусь служить ей одной до того самого дня, – закончила Сетон.

– Ах, это трогательная, но наверняка глупая клятва, – сказала Мария. – Я не собираюсь лишать вас счастья.

– Не будет нам счастья, раньше чем вы обретете его.

И все они кинулись ее обнимать.

Она улыбнулась над отважною жертвой, которую они приносили авансом.

– Не так уж трудно отказываться от того, чего еще не имеешь, – заметила она. – Когда найдется реальный человек, боюсь, вы пожалеете об этой клятве. Что до меня, я пока не хочу выходить замуж.

Огромная волна одиночества нахлынула на нее при этом решении. «Хорошо бы, чтоб кто-нибудь был… только не чужеземец, как все эти претенденты из списка… а друг, мне подобный… не тот, кому ничего не известно о моей душе, кто не знает моих корней, моего языка… Счастливые Марии – их где-то ждут такие друзья, а я должна думать только о политике…»

– Может быть, кто-то появится и изменит ваши намерения. И очень скоро! – воскликнула импульсивная Фламина. – Такое случается.

– Да, в сказках, – сказала Мария. – Это не для королев, чей брак надо устраивать.

– Но, может быть, этот мужчина увлечет вас…

Муж, которого не выбирали советники, муж, которого изберет она, потому что так пожелает, потому что он ей понравится…

– Отыди от меня, сатана, – пробормотала она.

– Что? – переспросила Битон.

– Размышляю вслух, – улыбнулась Мария.

– О сатане? Говорят, он гуляет нынче ночью, но…

Мария рассмеялась:

– Тогда, наверно, пора пожелать друг другу приятных снов.

Они собрали рукоделие

Мария еще не спала, читала, когда услышала почти за полночь, как кто-то въехал во двор, а потом снизу из караульной послышался голос Мейтленда. Быстро накинув халат, она вышла из покоев и стала спускаться по лестнице.

Мейтленд поднял на нее удивленный взгляд.

– Ваше величество… – Он откинул капюшон забрызганного грязью плаща, и стражник закрыл за ним дверь, в которую врывался ветер. Влетевшая горстка листьев рассыпалась по полу.

– Прошу вас, входите и расскажите мне, что произошло, – пригласила она. – Если только не слишком устали. Но я прикажу принести чего-нибудь подкрепляющего. Вы долго были в пути?

– Из Лондона четыре дня без остановки, – ответил он, поднимаясь по ступенькам. Она видела, с каким трудом он передвигает ноги.

– Войдите, сядьте. – Она указала ему на самое просторное кресло, обложенное подушками, приказала слугам подбросить поленьев в огонь и принести чашку оставшегося бульона.

– Любимый бульон моей матушки, – уговаривала Мария. – Из телятины, с цыпленком и розмарином… Чудесно восстанавливает силы.

Мейтленд был слишком хорошо воспитан, чтоб проглотить его залпом, как ему, несомненно, хотелось, но она ожидала, пока он покончит с едой, не приступая к расспросам.

– Все в порядке? – спросила она.

– Да. Я виделся с королевой и изложил ей все наши проблемы. – Он помолчал. – Ответ отрицательный. Она не назовет вас своей преемницей.

– Но… – Мария так огорчилась, что не могла составить фразу. Наконец она проговорила: – Какие же доводы она привела, если я собиралась в ответ подписать договор с внесенными в него изменениями?

– Какую-то ерунду, мол, назначить наследника для нее все равно что вырыть себе могилу. Твердолобые политические рассуждения о том, что наследник всегда стоит в центре внимания недовольных подданных королевства. Но какими бы ни были ее доводы – личный каприз или политические соображения, – она отказывается прояснить вопрос о престолонаследии.

– О! – Она почувствовала себя беспомощной и потерпевшей поражение. Как может Елизавета пренебрегать кровными узами и обычаями?

– Однако она заявила, что, если б ее вынудили выбирать преемника, ваши претензии были бы удовлетворены в первую очередь.

– Что это значит?

– Ничего. Это просто ее елизаветинская манера вести разговор, которая уже широко известна. Она сама называет ее «безответными ответами».

– А! – Огорчение Марии быстро переходило в гнев.

– Она предложила встретиться с вами и прислала вот это. – Мейтленд открыл мешочек, вытащил коробочку и передал ей.

Она приняла ее и почти взломала, выдернув один из замочков.

Внутри была бархатная подушечка, а под нею прощупывалось что-то твердое. Она вытряхнула содержимое, выкатилось кольцо – рука, сжимающая бриллиант.

– Это «кольцо дружбы», ваше величество, – пояснил Мейтленд. – Оно составное, и Елизавета оставила себе другую половину. Если когда-нибудь вы попадете в беду, его надо отослать ей. Она обязуется прийти к вам на помощь.

– Как мило.

Так как оно ей никогда не понадобится, это просто бессмысленная дипломатическая пустышка. Мария положила кольцо обратно. Потом, секунду подумав, надела на палец, где его можно будет все время видеть и с грустью о нем размышлять.

Мейтленд впал в оцепенение.

– Вы можете отправляться в постель, – сказала Мария. – Простите, что я вас задержала. Все это могло обождать до утра.

Когда Мейтленд ушел, она снова легла в кровать, слушая вой ветра и постукивание ветвей деревьев в эту ночь привидений.

«Говорят, нынче духи бродят вокруг, – думала она. – А здесь рядом покои, где умер мой отец, где он в отчаянии повернулся лицом к стене.

Вы здесь, батюшка? Если да, помогите мне справиться с этой бедной страной, которую мне оставили! Ежели мертвецы и впрямь обладают мудростью, поделитесь со мной!»

Но сны ее были обманчивы и лишены смысла, и утром она не стала мудрее.

Глава 9

Наконец пришел вызов. Джон Нокс, триумфально наслаждавшийся единоличной властью над Эдинбургом после того, как его приверженцы поднялись на защиту от духовной скверны мессы, знал, что придет день, когда королева вернется. Потом ему сообщили, что она хочет поговорить с ним. А покуда малодушное, робкое дитя сбежало в путешествие по королевству, как будто бы это поможет ей набраться храбрости для разговора.

Теперь она возвратилась, и было доставлено специальное приглашение на аудиенцию. Он перечитывал его несколько раз и чувствовал себя удостоенным избрания Божия, Господним орудием для борьбы с ней и указания на ее заблуждения.

Он с трудом дожидался назначенного для визита во дворец часа. За пятнадцать минут до срока – у него были точные часы, изготовленные в его любимой Женеве, стоявшие на столе, – отправился, быстро прошел через покатые, отшлифованные ворота Кэнонгейт, раскланиваясь с дворянами, которых замечал возле их городских домов по обеим сторонам. Миновал огромные ворота на Эбби-Стрэнд, пересек площадь, где все еще стояли алтари, в которых могли укрываться несостоятельные должники и законопреступники – еще одна папистская глупость! – поднял глаза на французские круглые башни и на парадный вход во дворец. Там, наконец, состоится битва. Он помолился, чтобы найти силы и нужные слова.

Из аудиенц-зала – самого большого в анфиладе королевских апартаментов – Мария увидела Нокса, стоящего во дворе. Высокий, худой, он под утренним солнцем отбрасывал длинную тень. «Похож на гномон[28]от солнечных часов», – подумала она. Потом гномон сдвинулся с места и направился к дверям дворца.

Итак, час настал. Сейчас она наяву взглянет в лицо этому человеку, человеку, который был яростнейшим врагом ее матери, а теперь и ее собственным. Долгое время он представлялся ей демоном, почти мифическим существом, вроде горгоны или сфинкса, и теперь трудно было вообразить, что в эту минуту он поднимается по лестнице, чтобы предстать перед ней.

Она села в кресло – не на трон – со знаками королевского сана над головой, расправила юбки и стала ждать. Брат ее, лорд Джеймс, послужит свидетелем разбирательства; в обоих концах зала стоят два стражника. Она мало спала ночью, но чувства не притупились, а обострились и возбуждались все больше в ожидании его появления. Он прошагал по большой лестнице перед залом так мягко, что она не услышала, пока дверь не открылась и он не возник на пороге.

– Мастер Джон Нокс, пастор кирки Святого Эгидия, составитель «Первой книги о дисциплине в Конгрегации», – объявил стражник столь выразительно, что стало ясно – это приверженец Нокса.

Нокс шагнул в зал, одним движением сбросил с головы свою плоскую шляпу и подошел к самому подножию ее кресла.

– Ваше величество, – произнес он, глядя ей прямо в глаза. – Лорд Джеймс, брат во Христе, – кивнул Джеймсу, потом вновь обратил твердый, пристальный взгляд на Марию.

Глаза у него были темно-карие и обладали способностью долго

Он, со своей стороны, с неудовольствием принужден был признать ее красоту. Его испытующий взгляд открыл, что виденные им портреты передавали ее черты – большие, прикрытые веками, янтарного цвета глаза, длинный, прямой нос, маленький, изогнутый рот, – не улавливая жизненной силы. Возможно, все дело в цвете лица, в тоне кожи, или в осанке, стройности и худобе, или, быть может…

– Мастер Нокс, мы послали за вами потому, что нас с некоторых пор беспокоят ваши поступки.

Голос. Голос столь же коварный, как у сирены – мягкий, богатый и ласковый. Хочется слушать еще и еще.

– Вы восстали против нашей покойной матушки-регентши, причинив ей много печали и горя, и вы написали, что женщина не должна быть королевой. Это измена, ибо я – ваша королева и государыня милостью Божией!

Пусть ответит. Она больше его не боится. Он всего-навсего человек.

– Значит, вы не забыли шотландский язык, – с угрюмым удивлением произнес он. – Я опасался, что лорду Джеймсу придется переводить мои слова на французский.

– Я все время слышала шотландскую речь, пребывая во Франции. Вы забываете, сэр, что при мне оставались мои дамы, равно как и придворные шотландцы.

Если он думал, что сможет говорить Джеймсу в сторону что-то, чего она не поймет, то жестоко ошибся.

– Что касается «Первого трубного гласа», – он сменил тон, словно теперь вел не частную беседу, а вещал с кафедры проповедника, – я полагаю, вы именно это имели в виду, – разумеется, там было сказано, что правление женщины отвратительно и неестественно, но Господь допускает это в Своих целях. Если народ согласен жить под началом женщины, я не буду противиться. В самом деле, мадам, я так же довольствуюсь жизнью под вашим правлением, как святой Павел властью Нерона.

Так он сравнивает ее с Нероном? Да как он смеет?

– Я не тиран, сэр, и вы это хорошо знаете! Я издала обращение, уважая вашу веру, и заявила, что в существующую в Шотландии на момент моего возвращения религию непозволительно вносить изменения. Вы его не читали?

Нокс хмыкнул.

– Ваша кузина, королева Елизавета Английская, издала точно такое же обращение, впервые взойдя на трон. Однако через полгода вместе с парламентом изменила религию по образцу той, которую сама исповедовала… в данном случае нечто среднее между католицизмом и реформатской киркой. Так что подобные обращения не имеют цены, они лишь маскируют истинные намерения правителя, которые скоро выходят наружу.

Мария выпрямилась в своем кресле.

– Любезный сэр, вам известно, что Господь повелел подданным во всем повиноваться своим правителям, и, если они исповедуют иную религию, чем монарх, разве Бог может одобрить это? – Этот вопрос поистине волновал ее. Раз она не собирается менять веру, значит, и другим должно быть предоставлено такое же право.

Нокс улыбнулся. Теперь она у него в руках, она ошиблась в своих рассуждениях.

– Дорогая мадам, вы, как сказал Христос фарисеям, «заблуждаетесь, не зная Писаний»![29]Что, если бы Моисей повиновался и принял религию фараона? Что, если бы Даниил обратился в веру Навуходоносора? Что, если бы – спаси Господь! – христиане подчинились римским императорам и вернулись к поклонению Юпитеру и Аполлону? Нет, дорогая мадам! Они были обязаны повиноваться, но не в вопросах совести.

Он начинал волноваться, мрачноватое лицо осветилось. «Но он упустил одну важную вещь», – подумала она.

– Никто из них – ни Моисей, ни Даниил, ни христианские мученики – не поднимал меча на своих князей, – медленно изрекла она. – Вот что главное.

Он по-прежнему смотрел ей прямо в глаза и сказал:

– Господь не дал им ни сил, ни средств сделать это.

Джеймс слегка вздрогнул, а Мария почувствовала, как тяжело заколотилось сердце.

«Ты же знала, что он думает именно так, – напомнила она себе. – Чего удивляться, что он открыто провозгласил это?»

– Стало быть, вы считаете, – продолжала она, – что, если подданным хватит сил, им позволено восставать на своего властелина?

– Поистине, если властелин наложит на них непосильное бремя, они должны сопротивляться всеми средствами, при необходимости даже силой. – Борода его вздергивалась и опадала, когда открывался рот.

Она не сводила с него глаз.

– В конце концов, – говорил он, – заповедано чтить отца и матерь свою, и долг по отношению к властелину согласуется с этой мудрой заповедью. Это тот же случай. Но если отец придет в бешенство или утратит разум и пожелает убить своих детей, разве не позволительно детям восстать и связать его и вырвать у него оружие – чтобы уберечь его от бесчестья детоубийства! Неужели вы думаете, что Господь разгневается на них за то, что они удержали отца от великого греха? То же самое, мадам, с властелином, который захочет убить своих подданных, детей Божиих. Слепой их порыв есть не что иное, как приступ безумной ярости. И поднять на них меч, связать руки, запереть в темницу, покуда рассудок не прояснится, – это не восстание против правителя, а истинное повиновение, ибо согласуется с волей Божией.

Поднять меч… связать руки… запереть в темницу… Так вот что он ей готовит? Вот что сделал бы Нокс, будь его воля, – назначил бы ей в удел, независимо от ее поступков, свержение с престола и заключение в темницу?

Она не сознавала, каким долгим было молчание, прежде чем Джеймс напомнил:

– Что вас беспокоит, мадам?

Она заставила себя вернуться к главному.

– Стало быть, как я понимаю, мои подданные должны повиноваться вам, а не мне, а я должна делать то, что им нравится, а не то, что считаю нужным. Значит, я обязана подчиняться им, а не они мне. – Она обращалась к стоящему перед ней Ноксу. – Ответьте на это.

– Упаси Боже, – отвечал он, – чтобы я когда-нибудь призывал подданных делать то, что им нравится. Я только желаю, чтоб и правитель, и его подданные повиновались Господу. Ваш долг – быть кормилицей Его церкви и заботливой мамкой Его народу.

Выходит, она должна покровительствовать реформатской кирке?

– Но я не вашу церковь хочу кормить, – сказала она. – Я желаю лелеять римскую церковь, ибо она для меня единственная церковь Божья.

– Ваше желание, мадам, не довод, – произнес он громовым голосом, который могли слышать все за пределами зала и даже во дворе, так как окна были открыты. – Равно как и мнение ваше не превратит римскую блудницу

Он не испугал и не убедил ее. Громоподобный голос, прищуренные глаза – только приемы, которыми он пользуется так же, как мужчины пришпоривают коня; это ей совершенно ясно.

– Совесть моя говорит мне, что это не так, – спокойно отвечала она. Она знала то, что знала, и знала это самим сердцем.

– Совести, мадам, потребно познание. Боюсь, что истинного познания вам не хватает. – Он вскинул голову, словно олень.

– Но я слушаю и читаю все, что касается этого.

«И молюсь», – добавила она про себя.

– Так же, мадам, поступали распявшие Христа. Они читали и законы, и пророков, но толковали их на свой лад. Слушали вы когда-нибудь учителя-проповедника, кроме официальных церковников, утвержденных папой и кардиналами?

Не дожидаясь ответа, который был ему известен, он продолжал:

– Невежественные паписты неспособны рассуждать терпеливо, а искушенный папист никогда не вступит в публичный спор. Ибо они знают, что не смогут опровергнуть ни одного довода, разве только мечом и огнем или утвердив свои собственные законы.

Он утомил ее. Он вообще не может ее понять – ни чувств ее, ни точки зрения, ни призвания. Все, что ему нужно, – это завести спор вокруг цитат из Писания и поразить ее своей памятью, безусловно великолепной. Но есть познание, которое выше этого, познание мистическое, познание сердца, и по природе оно таково, что словами его не выразить.

А он все талдычил, приводя другую пространную аналогию из Писания.

– Вы для меня чересчур образованны, – сказала она. – Но если б здесь были мои наставники, они вполне могли бы поспорить с вами.

«У нас тоже найдутся образцовые начетчики», – подумала она.

– Мадам, я молю Бога, чтоб здесь оказался образованнейший в Европе папист, тот, кого вы считаете совершенством! Когда он убедился бы в истине, вы последовали бы его примеру.

Что за чушь! Представить, что аббатиса Рене обратилась под воздействием мастера Нокса! Или ее дядюшка кардинал!

Улыбнувшись Ноксу, она встала. Разговор окончен.

«В следующий раз, когда ты начнешь подстрекать моих подданных к неповиновению и бунту, я смогу изгнать тебя, – подумала она. – Я тебя не боюсь, ты – человек», – повторяла она про себя. Она чувствовала невероятное облегчение. Все кончено.

Позже, вечером, хоть силы его истощились – стычка и нежелание верить свидетельствам утомили его, – Нокс счел необходимым записать впечатление, которое произвела на него королева Шотландии: «При объяснении с нею я натолкнулся на такую решимость, какой еще не встречал в столь незрелом возрасте. Если она не обладает гордыней, изощренным умом и ожесточенным против Бога и Истины сердцем, значит, я ошибаюсь».

Отчет этот следовало немедленно разослать всем духовным и политическим сторонникам, особенно собратьям при английском дворе.

Глава 10

Мария наблюдала, как свет за окнами Королевской часовни сгущается, принимая темно-сапфировый оттенок, отличающий сумерки в начале зимы. Здесь, в Шотландии, в декабре темнело к трем часам пополудни, и во дворе Холируда приходилось зажигать факелы. Они мигали в синей тьме, как летние светлячки.

Поминальная заупокойная месса по Франсуа должна начаться в четыре часа. С его смерти прошел ровно год, невероятный год. Если бы Франсуа посмотрел на нее сейчас, удивился бы он тому, как она изменилась? Изменилась ли она хоть в чем-нибудь?

Она все еще носила траур из черной флорентийской саржи, но позволила своим Мариям и французам-придворным одеваться на второй год скорби в черный бархат. Глядя вниз на ряды своей свиты, она видела, что костюмы уже пошиты и впервые надеты. Дворяне и слуги были в черном и в траурном сером.

Она оглядела часовню и присутствующих, приготовившихся к мессе. Никого из лордов, конечно, не было, за исключением графа Хантли; прочим присутствовать не позволяла чересчур щепетильная совесть. Явились, однако, два вновь назначенных посла из Савойи и Франции, все ее придворные и единственный из оставшихся родичей-Гизов, маркиз д’Эльбеф.

Епископ Лесли Росский, один из немногих еще пребывавших в Шотландии католических священиков, вошел в черных одеждах, предваряемый двумя высокими молодыми людьми, несшими огромные свечи в оправленных в золото серебряных подсвечниках. Он медленно прошествовал к алтарю под заупокойные песнопения, мягко и нежно наполняющие церковь.

Звуки страдания! Звуки, каким-то образом впитавшие в себя ее переживания о прошедших потерянных, пустых нынешних, одиноких завтрашних днях, которые тянутся длинным коридором, где каждый год отмечен свечою в подсвечнике; коридором, по которому она бредет в одиночестве, оставляя Франсуа позади, все дальше и дальше. Звуки, уловившие слова из сложенных ею стихов, слова тоски и печали. Хрупкая, болезненная мелодия затронула в ней струны, которых не задевали громкие трубные звуки.

«На это я не поддаюсь, – думала она. – Шум, публичные восхваления, церемониальные наряды… все это мне безразлично. Но сейчас…»

И тут ни с чем не сравнимый голос, чистый, захватывающий дух, взмыл над тихими, светлыми голосами других и поплыл глубоким, богатым, великолепно-мрачным аккордом, вбирая в себя ее скорбь и утешая ее.

Он знает. Он понимает. Он чувствует то же самое.

Блаженное открытие, что еще кто-то столь же глубоко тронут, стало для нее невероятным подарком.

«Благодарю Тебя, Боже! – воскликнула она в душе своей. – Благодарю, что послал его, кем бы он ни был! Может быть, это и не человек, а ангел».

Она внимательно озиралась вокруг сквозь слезы, пытаясь понять, слышат ли его остальные, и не понимала, с облегчением или с разочарованием видит восторг на каждом лице, ибо все прислушивались к таинственному голосу.

После службы Мария наметила официальный прием, чтобы отметить годовщину похорон. Хотя передние покои были затянуты черным, огонь пылал ярко, а столы были уставлены изысканнейшими «поминальными яствами», какие сумели изобрести французские повара. Тут были рулеты из жареных лебедей, посыпанные золотой пудрой, заливная рыба, плавающая в озерах желе, и – единственная уступка, не требующая сложной готовки, – копченый вепрь из Шамбора.

Савойский посланник, граф ди Моретта, беседовал в конце зала с графом Хантли. Платье на Моретте было того дивного голубого цвета, какой можно найти только в теплых краях. Она очень радовалась, что послы начали наконец прибывать в ее королевство. Английский посол, Томас Рэндольф, тоже обосновался, хотя, будучи протестантом, сегодня, естественно, не присутствовал. Французский посол, де Фуа, что-то деликатно жевал и прислушивался к Хантли и ди Моретте.

А между ними стоял… неужто же карлик? Мария с изумлением глядела на чрезвычайно уродливого человечка, смуглого, как обезьяна, который крутил головой и встревал в разговор мужчин, едва доставая им до плеча.

– Не мучьте же его! – воскликнула Мария со смехом, но явно приказывая, и оба тотчас умолкли.

– О, с этим он превосходно справляется, – заверил ее Моретта. – Это мой секретарь, Давид Риччо ди Панкальере. Он говорит на нескольких языках и уверяет, что на всех в совершенстве. Он заявил, что способен различать их, даже слушая с разных сторон. Вот мы и решили его испытать. Заявление подтвердилось.

Моретта сделал большой глоток вина с пряностями.

– Государыня! – Риччо упал на колени, взял ее руку, почтительно поцеловал. Его большие глаза сияли.

Мария сделала ему знак встать и, когда он поднялся, увидела, что он не карлик и что в фигуре его нет никаких недостатков, просто очень мал ростом.

– У вас впечатляющие способности, – проговорила она. – Где вы учились?

– Я был секретарем и писарем монсеньора архиепископа Туринского, пока вот он, – Риччо подмигнул в сторону Моретты, – меня не украл.

– Он с удовольствием дал себя украсть, – добавил Моретта. – Ведь вы были счастливы перебраться в Ниццу, правда?

– О да! Море, тепло…

При слове «тепло» все рассмеялись; сам его звук вызывал страстную жажду согреться.

– Вы из пьемонтских Панкальере? – полюбопытствовала Мария. – Как же попали ко двору архиепископа Туринского?

– Отец мой был музыкантом, и я попал ко двору именно как музыкант, меня взяли играть на лютне и петь в хоре. Однако благодаря прекрасному владению французскими и итальянскими идиомами и способности красиво писать на тосканском диалекте…

– Плюс к тому ваша скромность, – вставил Моретта.

Мария не могла удержаться от смеха, но Риччо вспыхнул.

– Он не совсем забросил музыку, до сих пор любит улизнуть и попеть на мессе; у него бас – удивительно, да? – он ведь такой маленький, что должен бы иметь сопрано!

Раздался громкий хохот.

Это он. Это он пел.

У Марии глухо забилось сердце. Чудный голос, глубокое понимание жизни и страданий, которым он должен обладать – иначе его пение было бы пустым звуком, тогда как оно заключало в себе гораздо большее, само выражало пережитую скорбь, – все это заключено в столь прозаическую оболочку! Бог посмеялся над ним? Или просто честно сказал: «Вот такими дарами, и только такими будет владеть сей человек; никому не дано обладать всем!»

– Я… я очень признательна вам за то, что вы пели сегодня, – сказала Мария, глядя в его темные сверкающие глаза, и хохот смолк. – И буду очень признательна, если вы и впредь будете петь у меня на мессах. – Она старалась сдержать дрожь волнения в голосе. – Мне надоели нападки на моих священников и мессу. Может быть, если у меня будет хорист, обладающий дипломатической неприкосновенностью…

Моретта пытался не обнаруживать недовольства перспективой лишиться ценных секретарских услуг Риччо.

– Разумеется, ваше величество. Я с радостью передаю его вам.

Черные драпировки были сняты, и сама Мария отложила в сторону траурные одежды, позволив себе это сейчас по случаю праздника – в честь Рождества. Стены украсились пушистыми еловыми ветками, перевитыми атласными лентами. Через длинный зал протянулся стол, накрытый для пышного пиршества. В дальнем углу упражнялись музыканты и репетировали певцы. Риччо, наряженный в гранатового цвета атлас, с легкостью спелся с ними. Мария различала его удивительный голос, даже когда он сливался с другими.

Это будет странное, необычное Рождество в четырех стенах, замкнутое в одних королевских покоях. Реформистская кирка его не празднует и не дозволяет праздновать, так что Рождество остановится на пороге самых дальних апартаментов королевы.

Но за этим порогом – ах! – все будет освещено, чтобы прогнать нескончаемую ночь, которая, кажется, тянется по двадцать часов, и натоплено, чтобы победить леденящий холод, который, кажется, просачивается отовсюду. И зазвучит чистая, нежная музыка, превращая обыденность в красоту. И – самое скандальное – под эту музыку будут танцы, и итальянское кукольное представление, благодаря любезности Моретты, и игры, и… все, что запрещено реформатами. Ну, их и не пригласили.

Риччо попробовал втолковать Марии, что это, возможно, не так уж разумно, но она отмахнулась. В конце концов, он иностранец и не способен понять местных особенностей.

– Если их не пригласить, может показаться, что вы пытаетесь скрыть от них что-то дурное, – говорил он.

– Если они считают все приятное, веселое и красивое «дурным», значит, я именно это и делаю, – отвечала она.

– Не лучше ли все же позвать и дать им шанс отказаться? – предложил Риччо. – Тогда они не почувствуют себя обойденными, а посчитают, что сами пренебрегли вашим обществом.

– Я им не позволю считать, что они пренебрегли моим обществом! Просто возмутительный совет!

– Хорошо, – вздохнул он. – Простите меня, мадам, – и низко поклонился.

Нет, никаких лордов тут нынче не будет, хотя английский посланник, Томас Рэндольф, не будучи официальным прихожанином кирки, получил приглашение. В его стране Рождество до сих пор торжественно отмечается, и он с радостью встретит его здесь. Так он заявил, но в действительности (если собственные глаза не обманывают Марию) просто увлекся Марией Битон и не пожелал упустить возможность пофлиртовать с ней.

Обед был, как и подобало, обильным. Вино – лучшее бордосское – лилось галлонами, и одних гусей подали столько, что хватило бы оповестить весь Рим о приближении вражеской армии.

Мария пила мало, но позволила себе возгордиться тем, что всего за четыре месяца после приезда сумела так хорошо устроиться. Из Франции наконец доставили мебель и вещи, и ей было приятно видеть давно знакомые предметы из своих спален и личных покоев. Теперь в Холируде стояли кровати с пологами из красного шелка, малинового и белого бархата. Для гостей расставили небольшие кушетки, стулья, диваны, глубокие кресла, и, благодаря личным вещам, она, в конце концов, смогла признать это чужое место своим домом. Арфа и лютня, картины, вышивки, глобусы – земной и небесный, – карты и чертежи, обширная библиотека – все это теперь было рядом.

За столом сидели люди, которых Мария любит, – наряженные в праздничные цвета (по ее королевскому дозволению) отец Мамро (почему бы ему открыто не посидеть в компании?), мадам Ралле, врач Бургуэн, Бастьен Паже, мастер устраивать пирушки и глава ее французского штата. Взгляд, брошенный на других почетных гостей, заставил ее улыбнуться: всегда

После банкета столы унесли. Моретта просил потерпеть, пока приготовят сцену для кукольного спектакля. Все старались получше усесться, чтобы как следует рассмотреть новинку – маленьких кукол, танцующих и поющих.

В пьесе было много драк, визга, исчезновений людей и вещей и их поисков. Кукольник, искусно спрятавшись, превосходно изображал голоса разных персонажей. Тщательно позаботились, чтобы спектакль не касался политики.

А потом прозвучал низкий голос:

– Я тоже дам представление! Погасите свечи, поставьте лишь три большие, футах в двенадцати от занавеса.

Мария увидела, что из группы музыкантов вышел Риччо, прошагал через зал и встал перед маленьким занавесом кукольной сцены. Что он затеял? Известно ли это Моретте?

Слуги повиновались и один за другим потушили огни. Единственным источником света остались свечи перед занавесом. Все головы повернулись к Риччо, казалось, что лица скрыты полумасками.

Риччо растопырил и переплел пальцы.

– Теперь смотрите прямо вперед, а не на меня.

И на занавесе появились тени, поразительно напоминающие лорда Джеймса и Мейтленда. Мария услышала, как Фламина тихонько охнула.

– Дорогой мой лорд Джеймс, – проговорил голос, в точности похожий на голос Мейтленда, – вас пригласили на праздник у Джона Нокса?

Профиль качнулся взад и вперед.

– Я и не знал, что он что-то празднует.

Подражание голосу лорда Джеймса было превосходным, произношение в нос слова «знал» уловлено идеально.

– Он приготовил вкуснейший пудинг из Писания. Выдрал странички из Второзакония, переложил их женевским сыром и запек, пока все не засохло, как интимные причиндалы у старой монашки.

– Звучит соблазнительно! – согласился лорд Джеймс.

Зал взорвался смехом.

Потом на сцене возник папа – его узнали по папской шапке. Он метал громы и молнии в Елизавету Английскую, которая тоже явилась, испуская залпы грязных ругательств.

На Марию произвели впечатление не грубые политические шутки, а талант Риччо в изображении теней и необычайно искусная имитация голосов.

Когда после начались танцы, Мария переоделась в атласные шаровары вместе с другими Мариями, как они делали во Франции, и это не вызвало особых пересудов. Героем вечера остался Риччо.

На следующий день он явился с подарком. Выглядел несколько смущенным, и, в сущности, Мария даже не знала, что ему сказать. Он ничего плохого не сделал, но разыгранное им представление было очень уж неожиданным.

Она открыла коробочку – внутри лежала рубиновая брошь в виде черепахи.

– Прошу вас принять это вместе с покорнейшими извинениями за вчерашний вечер. Возможно, я преступил границы дозволенного. В конце концов, я новичок, принятый к вам на службу по вашему всемилостивому соизволению…

Он не просил формального прощения.

– Я вас прощаю. Но мне бы хотелось, чтоб вы сперва думали, прежде чем так свободно говорить перед публикой. Хотя ваше искусство все искупает.

Она вынула черепаху из коробочки, давая понять, что принимает подарок.

– Черепаха – символ долгой жизни, которой я вам желаю. Но поскольку она таскает свой дом на спине, то символизирует также и безопасность. Можно ли придумать лучший подарок для королевы?

Мария сидела у огня, прилежно работая иглой. Пальцы ее заледенели и едва удерживали ткань для вышивания. Перед ней на коленях стояла мадам Ралле, подтыкая ее фланелевые юбки под серебряные chaufrettes – французские грелки, которые подсунула под ноги Марии.

В Эдинбурге шел снег, мягко падал, накрывая все белой простыней. Январь был долгой чередой синеватых сумерек, хотя снег сделал его привлекательней. Вокруг сидели Марии, тоже занятые рукоделием: все трудились над постельными покрывалами и подшучивали друг над другом, гадая, кому суждено лежать вместе с ними под этими одеялами.

У Фламины было малиновое покрывало, и она вышивала на нем рыцарей и единорогов.

– Ой, наверно, под ним уляжется Мейтленд, – хихикнула Ласти. – И будет похрапывать. Он такой старый, должно быть, всю ночь сопит, храпит и трясется.

– Он вовсе не старый, ему всего тридцать три.

– На десять с лишним лет старше тебя, – заметила Сетон. Ее собственное покрывало было из сиреневого и серого шелка с шитыми серебром листьями и цветами. – А вот Джон Семпилл как раз подходящего возраста, молодой и достаточно глупый, чтобы без оглядки влюбиться…

Мадам Ралле тщательно уложила юбки Марии над грелкой, так, чтобы тепло шло по ногам со всех сторон. Мария продолжала шить, надеясь, что тепло от ног как-нибудь передастся пальцам. На покрывале из темно-желтого атласа она вышивала свои инициалы.

«На десять лет старше… А тот, за кого я выйду замуж, будет на десять лет старше или моложе? – гадала она. – Не стоит об этом думать. Однако лорды начинают поговаривать на эту тему, предлагать кандидатов. Почему это их так беспокоит?»

Битон тщательно отмеривала нити золотого и фиолетового шелка для своего белого бархатного покрывала.

– Рэндольф еще старше, – сказала вдруг Фламина. – Если за него выйти замуж, люди подумают, что он приходится дедушкой своим собственным детям!

– А вот и нет, – возразила Битон со всей возможной при ее томной натуре горячностью. – Я уверена, что ему нет и сорока.

– Ах, дети мои, ищите любовь, в каком бы виде она ни пришла, и не отвергайте ее, если она скромна и непритязательна, – посоветовала мадам Ралле.

И тут Марии передали сообщение. Мелвилл просил аудиенции.

– А как насчет него? – усмехнулась Битон. – Он кого-нибудь интересует?

Все покачали головой и принялись хохотать, когда вошел несчастный Мелвилл.

– Ваше величество… – начал он с расстроенным видом. – Вы повелели, чтобы я обращался к вам в любом случае, когда…

– О, можете говорить совершенно свободно. Это мои сестры, а мадам Ралле – все равно что мать. – Мария с удовольствием отложила работу, устав от нее, и приготовилась выслушивать упреки в свой адрес.

– Рождественская пирушка… – вымолвил он.

– Да, я знаю, что вы хотите сказать, – виновато призналась она. – Спасибо, что обратили на это мое внимание.

– Мы понимаем, что вы желали отметить праздник, но там было и другое… танцы в шароварах, флирт, поцелуи и возмутительное представление с тенями, которое устроил этот бесстыдный папистский агент…

– Папистский агент? – переспросила Мария. – Что вы имеете в виду?

– Да ведь он служил епископу Туринскому, не так ли?

– Ну и что? Все архиепископы держат на службе большой штат.

– Они считают его

– Кто это «они»? – поинтересовалась Мария.

– Лорды… Рутвен, и Линдсей, и Мортон.

– Но не лорд Джеймс и не Мейтленд. Нет, конечно; они слишком умны, хоть он и высмеял их в своем представлении. Хорошо, Мелвилл. Я принимаю ваши замечания. – Она вздохнула: «Держись в стороне от всякого зла – таков будет мой удел». – Но это было очень забавно.

Он кивнул и с тоскою признался:

– Мне и самому хотелось бы посмотреть.

Глава 11

В своем кабинете Мария расстелила для Риччо обширную карту Шотландии.

– Вам так хочется знать, где что расположено, как граничат друг с другом земли, кто чем владеет, – вот, смотрите сами.

На дворе по-прежнему медленно падал снег, кружился в прозрачной дымке февральского дня. Тянулось ленивое, тихое зимнее воскресенье. Как всегда, отслужили мессу, и Риччо пел, потом состоялся большой обед, после которого все вновь собрались в покоях королевы, занялись чтением, игрою в карты или предались послеобеденному сну у огня. С час компанию развлекали лютнисты и скрипачи, и Мария искренне думала, что именно такое Воскресенье имел в виду Создатель, заповедавший отдыхать в день седьмый.

Но потом Риччо, с неустанным своим любопытством никогда не знающий отдыха, принялся задавать вопросы:

– Где лежат земли лорда Босуэлла? Как далеко на север заходят владения графа Хантли?..

Наконец она вытащила свиток – вся ее библиотека была уже распакована – и предложила ему изучить географию Шотландии.

И теперь его темная голова склонилась над частью карты, изображавшей район Лотианской долины.

– Кричтон. Это здесь играли свадьбу? В центре владений Босуэлла?

В прошлом месяце сестра Босуэлла Дженет вышла замуж за одного из сводных братьев Марии, лорда Джона Стюарта. Мария лично присутствовала на церемонии и даже провела ночь в замке. Ее радовал этот брак, ибо лорд Джон, в детстве веселый и беззаботный, вырос в довольно буйного юношу. Она надеялась, что женитьба поуспокоит его.

– Да. В тех местах его наследственные поместья.

– Отчего он так безрассуден? – с недоумением спросил Риччо.

Он никогда не встречал Босуэлла, который служил на границах и не являлся ко двору. Мария приглашала его на поминки по Франсуа, но он вернул посланные ею траурные одежды и сообщил, что прибыть не может, не приводя никаких причин.

– Вы намекаете на приключение с Элисон Крэг? – догадалась Мария.

– На что же еще?

– Ах, они так молоды…

– Граф д’Эльбеф, может быть, молод, но лорд Джон с Босуэллом нет.

Мария рассмеялась:

– Мужчины есть мужчины.

– Насколько я понял, речь идет не о мужской проделке, а о сознательном выпаде против семейства Гамильтон. Попытка проникнуть к любовнице Гамильтона…

Гамильтоны. Следующие по линии претенденты на трон. Хотя протестантами они были не слишком ревностными, но воздерживались от присяги на верность Марии в течение нескольких месяцев после ее возвращения, только из опасений направившись в Эдинбург накануне Рождества. На самом деле реально считаться приходилось только с двумя Гамильтонами – с отцом, герцогом Шательро, который был смирен и не зол, и с его сыном, молодым Арраном, заслужившим репутацию сумасшедшего. Неудивительно, что королева Елизавета отвергла его ухаживания!

Босуэлл имел давнюю фамильную ссору с Гамильтонами, насколько Мария могла уяснить, из ряда типичных шотландских феодальных раздоров, которые тянулись на протяжении нескольких поколений.

– Это была одновременно попытка проявить мужской характер и досадить молодому Аррану, – пояснила Мария. – Арран считает себя святым не хуже Джона Нокса, и все же связался с замужней женщиной. Поэтому Босуэлл вместе с моим братом и дядей решили продемонстрировать всему миру, что он собой представляет.

– И тем временем самим позабавиться, – добавил Риччо.

– Ну, теперь все это кончено, – заключила Мария. – Гамильтоны собирались мстить, но Джон Нокс примирил обе стороны. – Бедный Босуэлл – выслушивать наставления Джона Нокса! Наказание гораздо худшее, чем честный бой на мечах.

На свадьбе сестры Босуэлл вроде бы пребывал в неплохом настроении, гордясь, что сумел доставить к празднеству добычу с границ – восемнадцать сотен диких косуль и олених, кроликов, серых и шотландских куропаток, ржанок, диких гусей, диких уток и селезней и даже ежей, – а потом устроил церемониальные игрища на заросших папоротником лугах у реки Тайн.

Риччо ткнул пальцем в большую часть карты, изображающую клинообразный район Шотландии в правом верхнем углу.

– А здесь поместья графа Хантли? – уточнил он.

– Да. Этими землями владеют Гордоны, – подтвердила Мария.

Ей хотелось увидеть те земли, заглянуть за пределы близлежащей округи, которую она посетила.

И тут мадам Ралле известила, что ее желает видеть лорд Джеймс.

В воскресенье? Мария поспешно скрутила карту и велела Риччо уйти в прихожую. Но он не успел скрыться, как вошел лорд Джеймс. Риччо выкатился, прошмыгнув чуть ли не между его ног. Джеймс с неудовольствием посмотрел ему вслед. Потом повернулся к Марии, и она поняла, что он чем-то действительно взволнован.

– Простите меня, – сказал он, – что я вас сегодня побеспокоил. Но новости столь тревожны… – Он покачал головой и прикрыл глаза, словно пытаясь взять себя в руки. Наконец, несколько раз глубоко вздохнув, объявил: – Раскрыт заговор! Босуэлл уговорил молодого Аррана похитить вас, заточить как пленницу в замке Дамбартон, и… и… – Лорд Джеймс задохнулся.

Мария испуганно рассмеялась. Потом вымолвила:

– Откуда вы это узнали?

– Арран признался Джону Ноксу! А потом написал английскому послу Рэндольфу.

– А… где он сейчас?

– Их с Босуэллом взяли под стражу, – ответил лорд Джеймс. – Аррана содержат в замке его отца, а Босуэлла под домашним арестом в Кричтоне.

– Значит, опасности нет? – Мария почувствовала облегчение.

– Сейчас нет. Но их следует допросить перед Тайным советом, – заявил лорд Джеймс.

Почему он так волнуется, раз опасность миновала?

– Разумеется, – согласилась Мария. На скулах бедняжки Джеймса все еще играли желваки. – Милый братец, садитесь, пожалуйста, подкрепитесь. Давайте поговорим. В последние дни за государственными делами у нас было мало случаев для беседы. – Она позвонила в маленький колокольчик, и появилась мадам Ралле. – Прикажите принести бисквиты и напитки, – попросила она ее. – И велите музыкантам…

– Нет! Никакой музыки! – поспешно предупредил лорд Джеймс.

Как глупо с ее стороны! Конечно, ему не нужна музыка в воскресенье.

– Не надо музыки, – подтвердила Мария.

Джеймс сел на маленький стульчик черного дерева и протянул руки к огню.

– Вы правы, дорогая сестрица. Нам надо бывать вместе помимо заседаний Совета и прочих встреч по обязанности. – Он вздохнул. – Только вы и способны об этом вспомнить.

– Скоро вы станете человеком женатым, и обо всем будет помнить ваша жена, – сказала она. – Нужно, чтоб кто-то присматривал за вами, Джеймс.

Лорд Джеймс должен жениться всего через две недели на леди Агнес Кейт.

– Да,

– Холостяки сдаются один за другим, – проговорила Мария. – Сначала лорд Джон, теперь вы. А кто потом – Босуэлл, Аргайл или Арран?

– Следующей должны стать вы. – Джеймс озабоченно поглядел на нее. И тут она заметила, что к камзолу его пришпилен миниатюрный портрет мужчины с таким же, как у него, ртом.

– Кто это? – спросила она, указывая на миниатюру.

Он дернулся и попытался прикрыть портрет, как будто бы позабыв, что носит его.

– А… это… король, наш батюшка. – Он явно смутился.

– Чудесный портрет, – сказала она.

Было в нем что-то смутно знакомое. Она принялась сравнивать и отметила, насколько лицо брата полнее и шире, чем у короля. Сама она больше похожа на отца.

– Не думаете ли вы о замужестве, дорогая сестра?

– Обождите, пока сами не покажете пример, прежде чем убеждать других, – ответила она.

Почему он так настаивает?

– Нет, серьезно, вы задумываетесь об этом? Я знаю, что когда-то вы размышляли о доне Карлосе Испанском…

– Я не питаю склонности к детям, – возразила она.

В этот момент вошла мадам Ралле, поставив поднос с горячим вином с пряностями, с сахаром и пенистым молоком и пирожными с апельсиновыми цукатами. Разговор ненадолго прервался.

– Однако его владения…

– Мне не хочется ехать в Испанию, – заявила она.

– А об эрцгерцоге Карле Австрийском что скажете?

Она захихикала.

– Говорят, у него ненормально огромная голова!

– Ну, у вас, кажется, нет предрассудков по отношению к уродам. Этот Риччо вечно толчется в ваших апартаментах, наслаждается вашим обществом, – негодующе напомнил лорд Джеймс.

– Он толчется в прихожей, а не в личных покоях. – Мария не могла удержаться от смеха, хоть и знала, что это раздражает Джеймса.

– Есть еще король Эрик Шведский, – продолжал он.

– В данный момент он сочиняет любовные письма к королеве Елизавете. Когда она откажет ему, я подумаю.

– Дорогая сестрица, чего же вам нужно? «Не хорошо быть человеку одному…»[30]

– Опять Писание! У вас что, нет собственных мыслей и слов? – Она снова посмеялась. – Может, вы сами тогда устроите мне «счастливую встречу»? Заставьте жениха выскочить в готовом виде прямо из моих фантазий, из головы, как Минерва выскочила из головы Зевса…

– Что за глупости вы говорите, сестрица! – Однако он произнес это мягко. – И каким же воображаете вы сего счастливого мужа?

– Высоким, вроде меня. Я почти не встречала мужчин своего роста, и это будет приятной неожиданностью. И чтоб он писал стихи. И пел. И любил верховую езду. И любил меня. – Она с удовольствием рисовала этот портрет.

– А какого сложения?

– Мне все равно.

– Атлетического?

– О да!

– Образованного?

– О да!

– Королевской крови?

– Ну, разумеется!

– Симпатичного?

– Безусловно.

– Любезнейшая сестрица, боюсь, вы его никогда не найдете.

– Возможно, монашки потому и становятся Христовыми невестами. На земле таких нет.

– Для вас этот путь закрыт.

– Да. – Она это знала. – Увы, мой муж должен быть сугубо земным созданием. – Она наблюдала, как Джеймс отхлебывает напиток; несколько капель молока осталось у него на губах. – Ну, что касается дела Босуэлла и Аррана…

Мария заняла свое место во главе Тайного совета. Ее уже ожидали с похоронным видом все шестеро вельмож из ближайшего окружения: лорд Джеймс, Мейтленд, Мортон, Хантли, Керколди, Эрскин. Седьмого, лорда Босуэлла, должны были доставить, чтобы он дал ответ на обвинения, брошенные ему представителем благороднейшего в королевстве семейства – молодым Арраном.

– Введите их, – приказала Мария стражникам, и через минуту-другую в разные двери вошли Босуэлл и Арран, остановились и посмотрели друг на друга.

– Подойдите поближе, и давайте послушаем, что вы скажете, – громко велела Мария.

Арран с недоверчивым взглядом приблизился к королевскому креслу.

Он был бы недурен, если б лицо его не было бескровным и обрюзгшим, как у больного. Краски на этом лице лежали странно: там, где кожа должна быть белой, она была багровая, а там, где должна быть красной – бледная.

Босуэлл шагнул вперед с таким видом, словно ему было противно до невозможности находиться в одном помещении с кем-либо, включая королеву. Она обратила внимание, что на нем одежда для верховой езды и что он утратил тот горделивый вид, который бросился ей в глаза на свадьбе.

– Джеймс Гамильтон, граф Арран, изложите нам и собравшемуся здесь Совету ваше дело, – потребовала Мария.

Арран ткнул трясущимся пальцем в Босуэлла.

– Он изменник! Пытался вовлечь меня в заговор! Хотел, чтобы я устроил на вас засаду, убил лорда Джеймса и Мейтленда, захватил вас в плен…

– Он несет сумасшедшую чушь, – уверенно заявил Босуэлл. – Все это его больная фантазия. Вы же знаете, он унаследовал это от матери, она давным-давно сошла с ума.

Мария увидела, что Мортон вздрогнул, как от удара, провел пухлой рукой по своим жестким, словно проволока, рыжим кудрям, и вспомнила: жена Мортона приходится сестрой матери Аррана, и говорят, она тоже душевнобольная и Мортон держит ее взаперти, а сам бегает за другими женщинами…

– Сумасшедший? Я сумасшедший? – прокричал Арран. – Нет, я не сумасшедший! Он нашептывал это мне на ухо, думая, что никто не узнает!

– А я вам говорю, он сумасшедший, – твердил Босуэлл.

Казалось, он не боится ни за свою жизнь, ни за положение, ни за репутацию. Просто спокойно стоит с видом исстрадавшейся жертвы.

– Увы, я вынужден подтвердить это, – вмешался Керколди. Молодой воин поднялся, испытывая явное отвращение к тому, что ему предстоит рассказать. – Он сбежал из-под стражи в доме отца и среди ночи явился ко мне, полуголый. Потом на него нашло наваждение, и он начал кричать, что его терзают ведьмы и черти. А потом он… – Керколди стыдливо запнулся, – вообразил себя мужем королевы, лежащим с ней в постели.

Отовсюду послышались громкие вздохи, а Босуэлл захохотал.

– Разве это не так? Разве нет? – плаксиво завопил Арран и кинулся к Марии.

Стражник рванулся вперед и перехватил его.

– Отправьте его в Эдинбургский замок, – решительно повелел лорд Джеймс, прежде чем Мария успела вымолвить слово.

– Да, – подтвердила она. – Я приказываю поместить его в замок.

Когда стража увела Аррана, заговорил Босуэлл:

– Я свободен и могу идти? – Тело его напряглось всеми мускулами, словно мысленно он уже уходил.

– Нет, – сказал лорд Джеймс. – Нам еще нужно задать вам кое-какие вопросы. Может быть, Арран и сумасшедший, но кто подтвердит, что вы ничего ему не говорили? Даже безумцу надо заронить в голову мысль. Ну, что скажете в свое оправдание?

Босуэлл удивился.

– Ничего! Мне не в чем оправдываться!

– Зачем вы вступили в сношения с Рэндольфом? – спросил вдруг Мейтленд.

Мария взглянула на Мейтленда, который пристально разглядывал Босуэлла. Под обычным его добродушием вдруг проглянул инквизитор.

Босуэлл не верил своим ушам.

– Как вам известно, я горжусь тем, что никогда не заключал союз с чужеземцами.

– Гордитесь? «Погибели предшествует гордость, и падению – надменность»[31], – процитировал лорд Джеймс. – Возможно, гордыня и ввергла вас в грех!

– Я знаю, что грешен, ибо я – человек, но грешен лишь в общем, а не в конкретном смысле, – возразил Босуэлл. Мария отметила, что поведение его несколько изменилось, он ожесточился и приготовился к борьбе. – Тогда предайте меня суду. Если вины на мне не окажется, оправдайте и позвольте уйти.

– Мы не можем вас оправдать, – сказал Мейтленд.

– Что вы говорите? – вмешалась Мария. – Разумеется, он имеет право на суд!

– Но не на оправдание, – мягко пояснил Мейтленд. – Вы не понимаете? Оправдание Босуэлла означало бы обвинение Аррана в наговоре, что превращает его в изменника, заслуживающего смерти. Арран же из рода, ближайшего к трону; так поступать с ним не подобает. Мы стали бы посмешищем для всего мира.

– Отпустите меня! – прокричал Босуэлл.

Мария знала – будь у него меч, он пустил бы его в ход. Стража тут же схватила его за руки и заломила за спину.

– Тогда нам не стоит его судить, – медленно проговорила Мария. – Я сейчас вспомнила максиму Ливия: «Hominem improbum non accusari tutius est, quam absolvi», то есть иногда лучше вообще не предавать подозреваемого суду, чем оправдывать его.

– Только что пришло письмо от королевы Елизаветы, где она просит за него, – сообщил лорд Джеймс. – Откуда ей обо всем известно, ежели он не состоял в союзе с Рэндольфом?

Неужто все благородные заявления, которые так горделиво провозглашал Босуэлл, только уловки заговорщика? Мария ощутила глубокое, полное разочарование.

– Я была к вам добра, – обратилась она наконец к Босуэллу. – И вот чем вы мне отплатили.

– Чем я вам отплатил? Лорд Джеймс превратно толкует факты, вводит вас в заблуждение, чтобы опорочить меня!

– Прошу вас, отправляйтесь в Эдинбургский замок. Ваш разум так же мешается, как у Аррана, – повелела Мария. Она расспросит его позже, наедине, не перед этим трибуналом.

– Вы вероломны, как все государи! – вскричал Босуэлл. – Подумать только, я был так вам предан!

– Повинуйтесь королеве! – Лорд Джеймс встал и выкрикнул приказание.

Стража вывела Босуэлла из зала.

– Как я погляжу, справедливостью тут и не пахнет! – объявил Хантли, собрал свои бумаги и последовал за Босуэллом.

Глава 12

Мейтленд поплотней натянул шапку на уши и накинул на голову полу плаща. Мартовский ветер, долетавший с моря сюда, в Сент-Эндрюс, пронизывал насквозь. Страшно подумать, что им придется простоять тут несколько часов! И все ради показной религиозной церемонии! Уже не впервые Мейтленд недоумевает, зачем Господь требует, чтобы Его приверженцы страдали и мучились во имя Его. Если предположить, что Он требует именно этого, значит…

– Нокс скоро будет, – известил лорд Джеймс. Лицо его сморщилось от холода.

– Хорошо, – сказал Мейтленд, а подумал: «плохо». Нокс вечно все осложняет. Но присутствие его необходимо, чтобы придать подобающее звучание причине их пребывания здесь – годовщине мученической смерти Джорджа Уишарта. – Совсем как в день тезоименитства какого-нибудь святого, правда? – невинным тоном произнес Мейтленд, стараясь спрятать сарказм.

Мортон передернул плечами. Он не собирается забивать себе голову всякими формальными тонкостями.

– Нам просто надо было прийти, – сказал он.

Вот Мейтленд и пришел и вместе с Эрскином, Линдсеем, Рутвеном и Керколди Грейнджским расхаживает под стенами замка, помогая собирать ветки для праздничного костра, который они разожгут – не очень-то скоро, – и следя, не мелькнет ли в замке архиепископ Гамильтон. Гамильтон, незаконнорожденный член клана, оставался католиком, хотя говорили, что он способен «обратиться во что угодно и каждый раз ненадолго». Он унаследовал прежнюю должность кардинала Битона и даже сейчас мог за ними подсматривать.

Керколди указывал на стены замка, а воющий ветер почти заглушал его слова, так как замок нависал прямо над морем.

– Подумать только, что нас продержали там целый год! – прокричал он с неприкрытой гордостью.

– Не правда ли, плен – жестокое наказание? – поинтересовался Мейтленд.

Керколди был в числе захваченных французами пленников, хотя по высокородности его просто держали в тюрьме, а не отправили рабом на галеры, как Нокса.

– Хуже некуда, – подтвердил Керколди. – Да, вот именно.

К ним подошел Эрскин, закутанный так, что походил на стоящего на задних лапах медведя.

– Нокс здесь, – объявил он.

Мейтленд увидел реформата, еще сидевшего верхом на коне, и махнул лорду Джеймсу. Однако Нокс спешился и направился к ним. Его тяжелый плащ вздымался, раздуваемый океанским ветром, голые, без перчаток, руки были молитвенно сложены вместе, из-под мышки торчала Библия.

– Возблагодарим Господа, что нет ни дождя, ни снега! – воскликнул он.

Мейтленда умилило, что он нашел повод для благодарности даже при такой погоде. И правда – не было ни дождя, ни снега, если не считать штормового ветра.

– Вот здесь, на этом самом месте блаженный Джордж Уишарт восстал против дьявольских сил! – провозгласил Нокс. – Вот здесь наша вера обрела благословение!

– Расскажите нам, – по-детски попросил лорд Джеймс. – Мы ведь не видели этого.

– Ах! Что это был за день!

Нокс так разволновался, что плащ стал сковывать его движения, и он торжествующе сбросил его.

Мейтленду показалось, что в одном из окон замка он заметил движение. Неужто архиепископ сейчас кликнет аркебузиров, чтобы напасть на них? Нокс демонстративно повернулся спиной к замку.

– Давайте не забывать никогда о разнице между английскими и шотландскими мучениками. Англичане шли на плаху, шепча молитвы. Но когда наш Патрик Гамильтон, принявший мученичество почти на двадцать лет раньше Уишарта, много часов горел в огне, и приор подошел к нему, спрашивая, раскаялся ли он, он отвернулся, сквозь дым и пламя заклеймил приора посланником сатаны и предупредил, что он, Гамильтон, будет свидетельствовать против него перед Богом. В Англии епископ Гардинер, сжигавший правоверных, спокойно почивал в своей постели. А мы, шотландцы, не позволили почивать кардиналу Битону!

«Ну, теперь пойдет речь с нападками в адрес Марии», – устало подумал Мейтленд и приготовился. Но, к его удивлению, в голосе Нокса зазвучали слезы, и он просто сказал:

– Помянем брата нашего Уишарта.

Он подал знак разжечь костер. Мортон шагнул вперед с факелом и коснулся им приготовленной вязанки. Дрова были замерзшими и сырыми, сперва пошли только клубы дыма. Мейтленд закашлялся, когда ветер бросил дым ему в лицо, и содрогнулся, представив, что чувствует человек, привязанный среди костра, когда его охватывает дым…

Он поднял взор к морю, темному и тусклому в это время года. Судов сейчас ходит мало, но скоро коммерция вновь

Огонь разгорался, потрескивал, стремился высвободиться из-под поленьев, просвечивая между ветками, как будто из-за решетки. Потом пламя разом вспыхнуло, с ревом рванулось вверх, осыпав собравшихся искрами в честь своего освобождения.

– Помолимся все по своему собственному разумению, – проговорил Нокс едва слышно сквозь рев огня и плеск волн. – Посмотрим, примет ли Он наши молитвы.

«Мои молитвы, – подумал Мейтленд. – О чем они? О том, чтобы не помутился пытливый разум, оставаясь чистым, словно стакан воды? Это все, о чем я могу просить, служа Шотландии».

Огонь угасал, а мужчины стояли по-прежнему, со склоненными головами. Тепло костра согревало обращенные к огню бока, и холод на время отступил. Но потом Мейтленд почувствовал, что его вновь начинает пробирать до костей, и тут лорд Джеймс сказал:

– Теперь прошу всех вернуться в мои апартаменты.

Все с радостью преодолели короткое расстояние от замка до аббатства Святого Андрея, оставляя позади соленый ветер и пристальный взгляд архиепископа Гамильтона.

Лорд Джеймс владел аббатством Святого Андрея неправедно; он заполучил его при старом порядке, грешившем злоупотреблениями, которые так яростно критиковали реформаты. «Ему следовало бы отказаться от собственности, – думал Мейтленд, – но у него, разумеется, нет ни малейших намерений исправлять именно этот конкретный грех прежней церкви. Пожалуй, из семи смертных грехов брат Джеймс больше всего одержим алчностью…»

Покои лорда Джеймса в апартаментах приора были просторными и прекрасно обставленными, хотя самую роскошную мебель, конечно, без рассуждений вынесли. Лорд Джеймс пригласил всех, предложив еду и напитки, и стал дожидаться, пока большинство удалится, чтобы, оставшись вчетвером, перейти к делу – к делу, касающемуся королевы.

Они расселись вокруг камина, ярко пылавшего за решеткой, – лорд Джеймс, Мейтленд, Эрскин и Мортон.

– Мы звали ее домой, и она приехала, – сказал лорд Джеймс. – Вы все принимали в этом участие, все подписывали письмо с приглашением. Смею ли я утверждать, что мы удовлетворены результатом?

– Вполне, – с энтузиазмом подтвердил тонкий голос Эрскина. – Она оказалась лучше, чем мы думали.

– Вы говорите о религии? – уточнил лорд Джеймс.

– Ну, конечно. Пускай сама она не обратилась – и, похоже, не собирается, – но согласилась оставить нашу веру в неприкосновенности.

– И они с Ноксом пришли к своего рода нейтралитету, – медленно добавил Мортон, причмокивая некрасиво обрисованными губами.

– С Босуэллом покончено, – продолжал лорд Джеймс. – Он нас больше не потревожит. Он непредсказуем и вечно причиняет неприятности. Гамильтоны опорочены; бедному старику придется сдать королеве Дамбартонский замок.

– Таким образом, почти со всеми, кто мог стать нам поперек дороги, вопрос решен, – подытожил Мейтленд. – Следующий по линии наследник трона признан недееспособным. Верный короне хозяин границ с сильной вооруженной рукою изолирован.

– Остается еще один, – напомнил Мортон. – Могучий и недосягаемый.

– Джордж Гордон, четвертый граф Хантли, – произнес лорд Джеймс. – Канцлер королевства. И католик.

– К тому же воинствующий, – заметил Эрскин. – Он все уговаривает королеву снова ввести мессу.

– Если нам повезет и «северный петушок», как он любит себя называть, примется чересчур часто кукарекать, он надоест королеве. Помните, как он обругал Тайный совет, выслушав приговор Босуэллу?

– О чем это вы? Раз не было никакого суда, не было и приговора! – возразил Мейтленд.

– О да, конечно. Но если он откажется присутствовать на заседаниях Совета, кто знает, к чему это приведет?

– Если бы можно было его уничтожить, исчезла бы вся оппозиция Конгрегации.

– Сначала надо, чтоб он взбунтовался, – сказал Мейтленд.

– Возможно, так он и сделает, – сказал лорд Джеймс. – Вполне возможно.

Глава 13

Пришла весна, но лишь после того, как казавшаяся бесконечной зима, затянувшись, тащила за собой хвост снега, льда, сырости, тьмы, ветра, налетающего на скалистое побережье с Северного моря. С наступлением первых ясных и светлых деньков люди стали высовываться из домов. Светлое время дня ширилось, разрасталось едва ли не на все двадцать четыре часа, наполняя каждого силою, льющейся из мира иного.

Мария встретила весну с радостью, как награду за тяжкие первые месяцы, которые выпали на ее долю в Шотландии. Она не усомнилась в правильности решения возвратиться, но не знала, сумеет ли выполнить свое призвание. Все шло не так, как она надеялась и рассчитывала.

До возвращения она никак не могла уяснить, каким образом кирка следит даже за самыми тайными, глубоко личными действиями и поступками, но теперь хорошо поняла, ощутив на себе ее хватку.

Религия! Она должна вносить в жизнь утешение и порядок. Сейчас же доходят вести, что даже во Франции она оборачивается погибелью. Ее собственный дядя, герцог Гиз, открыл стрельбу по собравшимся у Васси гугенотам, и сто двадцать человек были убиты. Тогда католики и протестанты вооружились и начали войну.

Последние члены ее высокопоставленной французской свиты вернулись во Францию, остался лишь штат домашней прислуги, необходимой для шитья, готовки и гардероба. Ей недостает Брантома; что же до остальных, их отъезд принес облегчение.

Удаление Босуэлла сильно ее потрясло – она полагалась на него даже больше, чем думала. И падению дома Гамильтонов, хоть оно и обогатило ее одной из мощнейших крепостей, никак нельзя радоваться.

Теперь, в свою очередь, граф Хантли пребывает не в духе. Ей понятно, что он должен испытывать среди подавляющего большинства протестантов, но тем больше у него оснований оставаться на своем посту. Вместо этого он все чаще и чаще отсутствует. А нынче один из его сыновей оказался замешанным в неслыханный скандал и попал под арест.

Ох уж эти скандалы! Откуда их столько? Сторонники Босуэлла и Гамильтона чуть не столкнулись из-за наделавшего страшного шуму происшествия с этой Крэг… буйство лорда Джона… и вот дело Джона Гордона – уличная драка меж Гордоном и лордом Огилви, в которой Огилви был тяжело ранен.

Итак, трое мужчин, на которых Мария рассчитывала, надеясь лишить лордов Конгрегации очевидного перевеса, обманули ее или, хуже того, восстали против нее. И это после того, как она изо всех сил старалась всех умиротворить!

Никто не смеет так поступать с королевой Елизаветой! Она держит их в строгости, и ни один не решается вольничать или фамильярничать. Как ей удается управлять огромным двором, состоящим из одних мужчин?

Мария чувствовала усталость. Она не могла ответить на этот вопрос, только знала, что делает что-то не так. Может быть, ей надо выйти замуж, может быть, нет иного пути утвердить свое главенство среди мужчин-придворных.

Марии страстно хотелось встретиться с легендарной королевой Елизаветой и попробовать открыть секрет ее обращения с теми, кто ей служит.

«А я командую одним только Риччо», – с досадой думала она.

Встреча двух

А сейчас, стоя в дюнах неподалеку от Сент-Эндрюса, где они с Фламиной, Битон, Мейтлендом, Рэндольфом и Риччо играли в гольф, Мария крутила на пальце «кольцо дружбы» и смотрела, как солнечный луч, играя в бриллианте, окрашивается в разные цвета. Обычно ей нравилось здесь, она любила бывать вблизи морских утесов, где трава была мягкой и шелковой, море – пронизывающе-голубым, воздух – бодрящим и веселящим дух.

– Цельтесь! Цельтесь! – кричал Риччо, когда Мария Флеминг готовилась бить по мячу специальной изогнутой палкой, которая использовалась в гольфе.

– Помолчите, вы, чужеземец! – буркнул Мейтленд.

Он намеревался пошутить, но неприязнь к иностранцу, не понимающему правил игры в гольф, вышла наружу. Когда игрок замахивается, надо помалкивать, а эта глупая обезьяна все время болтает.

«Хлоп!» Загнутая на конце рогом палка Фламины ударила по кожаному мячу, но лишь чуть задела его; он поскакал к ямке и остановился неподалеку.

Тогда выскочил Риччо со своим мячом и ударил, не дожидаясь очереди. Поскольку он умудрился попасть в ямку, этот факт оказался еще оскорбительнее.

– Не могли бы вы удержать его, ваше величество? – вкрадчиво поинтересовался Рэндольф.

– Риччо, прошу вас, не забывайте правил вежливости, – резко сказала она.

Итальянец крутнулся на пятках, его атласный камзол раздулся сверкающим синим пятном. Он склонился в глубоком поклоне.

Настал черед Марии, и она быстро махнула клюшкой. Мяч взлетел над бугром и исчез. Риччо помчался его искать. Флеминг и Битон захихикали, но Рэндольф с Мейтлендом не нашли тут ничего смешного.

Мария взглянула на Мейтленда, теребившего свою аккуратную темную бороду. В последнее время они с Джеймсом самым настоятельным образом обсуждают преимущества ее брака с доном Карлосом Испанским. Может, ей стоит подумать об этом, если…

И тут она заметила всадника, который галопом скакал по песчаным холмам и замедлил ход, завидев игроков. Он спешился, повел коня в поводу, а потом пустил его пощипать тоненькую свежую травку.

– Мелвилл! – обрадовалась она. Ну конечно же, это Мелвилл, один из опытнейших придворных, которому поручено устраивать встречу с Елизаветой; наверняка он привез новости.

– Простите, что помешал, – произнес он, – но…

Он вынул пакет, и Мария вдруг обнаружила, что его всегда оживленное лицо мрачно. Она вскрыла письмо и сразу поняла, в чем дело.

– Она… она отменяет встречу, – вымолвила наконец Мария. Ей показалось, будто огромный мяч налетел и стукнул ее прямо в живот, буквально выбив дух.

– Именно так, о чем свидетельствует и специальный посланник, – подтвердил Мелвилл, кивая.

Мейтленд и Рэндольф, побросав клюшки, спешили к ним с встревоженными лицами.

– Она говорит… что не может встречаться со мной, пока во Франции армия во главе с Гизами убивает гугенотов, – медленно добавила Мария.

– Да, это ясно. Будучи защитницей протестантов, она не может публично встречаться в такой момент с католической государыней, – добавил Рэндольф.

– Но Елизавета не религиозна! – взорвалась Мария.

– Нет, она выставляет причиной формальную принадлежность к вере, – терпеливо объяснил Мейтленд.

– Важна видимость, а не реальность, – сказал Мелвилл, словно поучая нерадивого школьника.

– Нет! Нет! – вскричала Мария. – Так быть не должно!

Трое придворных дипломатов в замешательстве пожали плечами.

– Это политика, – изрек Мейтленд.

Мария с рыданием кинулась прочь.

Мелвилл вздохнул.

– Какая жалость, – произнес он наконец. – Момент самый неподходящий. Как же нам не везет. Ах да, и еще – сын Хантли сбежал из тюрьмы в Эдинбурге и движется на север. Сообщите ей поскорее, – попросил он Мейтленда, – а я поскачу в Сент-Эндрюс и поставлю в известность лорда Джеймса. Конгрегация должна собирать войско, чтоб встретить «северного петушка». – Он посмотрел вслед убегающей Марии. – Королеве придется вести войну.

Отказываясь называть это войной и пытаясь сохранить хорошую мину в плохой игре с отмененной Елизаветой встречей, Мария просто объявила народу, что давно желала побывать в северных областях королевства и лишь назначенное в Англии свидание задерживало ее. На дворе только август – самое подходящее время для путешествия с юга на север, – так что она немедленно отправляется прямо в Абердин и Инвернесс. Она настоятельно требовала, чтобы все выглядело настоящей охотничьей экспедицией в заповедные места, и пригласила с собой всех своих Марий и посланника Рэндольфа. Если лорд Джеймс считает необходимым взять нескольких лишних солдат – прекрасно, они помогут прокладывать дорогу и везти багаж. Она заявила даже, что намеревается нанести визит графу Хантли в его замке в Стратсбоги, предоставляя ему возможность одуматься, пока не поздно. Что касается его сына, сэра Джона Гордона, он должен немедленно сдаться властям в Абердине.

Путешествие начиналось неплохо, и они добрались до Перта, а потом, чтобы не пускаться в горы, продолжили путь в Абердин, где Гордоны держали свои войска, по холмистой равнине. Близ Гламза золотым осенним днем состоялась поистине великолепная соколиная охота, и Мария невольно поуспокоилась и даже порадовалась флирту Рэндольфа с Битон и более сдержанному ухаживанию Мейтленда за Фламиной. Фламина не утратила к нему интереса, хотя Марии казалось, что он чересчур солидный и степенный, чтобы нравиться ей.

Мария с умилением видела, что по дороге еще встречается множество католических алтарей; чем дальше удалялись они от Эдинбурга, тем слабей становилась хватка кирки. Казалось, что маленькие, расписанные вручную киоты, увитые гирляндами из полевых цветов и вереска, были расставлены на перекрестках, чтобы вселить в нее надежду и бодрость.

Прежде чем въехать в Абердин – большой город на восточном побережье, – Мария пожелала побывать в самом новом шотландском университете, основанном лет шестьдесят назад.

– В Англии всего два университета, а у нас три, – с гордостью сообщил канцлер.

Мария осмотрела библиотеку и решила пожертвовать несколько собственных книг, чтобы пополнить собрание молодого университета.

Сделав свое пребывание в этих краях достоянием гласности и дав графам Хантли время явиться к ней, Мария наконец отдала приказ, повелевавший сэру Джону Гордону сдаться властям, если не в Абердине, то в Стерлинге. Но никто не приехал, за исключением леди Хантли с огромной свитой, умоляющей сжалиться над мужем и сыном.

Но жена не могла заменить самого Хантли – где он?

– Дражайшая королева, – говорила леди Хантли, – он считает себя пострадавшим за ревность в католической вере. Вы ведь отвергли его предложения…

– Да, ибо его предложения были опрометчивыми и противоречили здравому смыслу, – заявила Мария. – Так же как нынешний отказ явиться и предстать предо мною. Таким

– Он ождидает вашего прибытия в наш замок в Стратсбоги, – объяснила она.

– Он ожидает напрасно, ежели не прибудет ко мне первым, – отрезала Мария. – Можете передать ему… – Она заколебалась: стоит ли делать это сейчас? А почему бы и нет? Оглянулась на лорда Джеймса, который стоял рядом, одетый в зеленый бархат, и выглядел, по ее мнению, в высшей степени благородно. – Лорд Джеймс, – сказала она, – вы обладали правами на управление графством Мар и доходы от него.

Он кивнул, и его полуприкрытые глаза, так похожие на портреты Якова V, глядели настороженно.

– По традиции и по древнему праву оно принадлежит семейству Эрскин. К тому же у вас уже есть аббатство Святого Андрея. Вам нет нужды носить одновременно и титул графа Мара.

Лицо его не выражало никаких переживаний, оно оставалось неподвижным, как резные деревянные головы в Стерлинге, которые так пугали ее в детстве.

– Но вы – человек могущественный и верный, Шотландия же всегда награждает своих верных сынов. Поэтому я объявляю вас графом Мерреем, а Хантли лишается сего графства за предательство.

На широком лице Джеймса расплылась улыбка.

– Благодарю вас, – произнес он.

Леди Хантли выглядела так, словно получила пощечину.

– Мадам, – тихо вымолвила она, – мы много лет честно правили этими землями.

– Да, пользовались доходами, не имея титула, – уточнила Мария. – Вы рассчитывали, что так будет вечно? Или обманывали себя, думая, что я не знаю об этом?

– Мадам, прошу вас…

– Все решено, – подытожила Мария. – И если не хотите лишиться большего, скажите мужу, чтоб образумился.

Вечером начался дождь и погода испортилась. Мейтленд говорил ей, что этот уголок Шотландии, который клином выдается в Северное море, можно назвать самым холодным в королевстве, когда задувают ветра из России, и теперь она убедилась в этом. Они с трудом тащились по пустынным дорогам через торфяники и болота, позабыв об охоте и соколиных забавах. До Марии дошел слух, что сэр Джон Гордон решил не сдаваться в Абердине и сейчас преследует их по пятам с тысячей всадников, наблюдая за всеми передвижениями из-под покрова затянутой бесконечным дождем лесной чащи.

В окрестностях Стратсбоги Марии принесли новость, что сэр Джон с отцом замышляют напасть, когда они будут ночевать в их замке, убить лорда Джеймса и Мейтленда, а ее похитить. Потом отец принудит ее выйти замуж за сына, известного как один из самых пригожих мужчин в Шотландии. Похоже, тот факт, что у сэра Джона уже есть жена, никак не отражался на их безумных планах.

– Сэр Джон желает дать понять, что влюблен в вас, – сообщил юный посланец.

– Сэр Джон влюблен в самого себя и в свою силу, – сказала Мария. – Но он вовсе не так силен, как воображает. – Она обратилась к лорду Джеймсу: – Мы не будем там ночевать.

Джеймс взглянул в сырую, дождливую даль. Уже темнело.

– Впереди замок Балкэн, – напомнил он. – Попробуем до него добраться.

Тьма совсем сгустилась, когда они подъезжали к замку у покатого склона темной горы Беннахи. Все словно чувствовали на себе пристальный взор сэра Джона с его людьми, поджидающими своего часа. Устраиваясь на жесткой постели, Мария слышала в горах голоса, похожие на волчьи.

На следующее утро они еще были настороже, пробираясь через мшистые трясины, между корявыми старыми соснами и кустами ежевики. Вверху в короткие промежутки между дождем Мария видела разрезающих воздух над головой канюков.

Позже в тот же день королевская процессия остановилась перед бурными водами реки Спей, которая пенилась и клокотала, выходя из берегов.

– Сможем мы переправиться вброд? – спросил Мейтленд. Вода, казалось, дойдет до седел.

– Вперед! – Мария пришпорила коня и направила его в холодную бурлящую воду, в самом деле поднявшуюся почти до седла. Но всадников кружащийся поток не накрыл, и конь Марии перебрался по покрытым водорослями камням. Она отряхнулась, и вскоре к ней присоединились остальные, выжимая одежды и трясясь от холода.

Наконец приехали в Инвернесс, город, расположенный в тени северного нагорья на берегу Ферт-оф-Меррея, северного залива, почти перерезавшего Шотландию пополам. Усталая компания Марии направилась к тамошнему королевскому замку, которым управлял Хантли как шериф Инвернесса. Ко всеобщему изумлению, их отказались впустить.

– Измена! – вскричал Мейтленд с неподдельным удивлением. – Не пускать королеву в ее собственный замок!

Они стояли под дождем, глядя на серые зубчатые стены, залитые стекавшей водой. Небо над головой было такого же цвета и казалось тяжелым и плотным, как солдатский плащ.

Мария приказала трубить в трубы, и на этот звук собрались любопытные с округи и с гор; им она прокричала, что здесь измена. Народ набежал с мечами, палками, косами и дубинками, и Хантли прислал сказать своему заместителю, чтобы королеву впустили, раз горцы пришли ей на помощь. Но было поздно идти на уступки; королевское войско, ворвавшись в замок, покарало коменданта – он был повешен. А Хантли должным образом предупрежден.

Ожидая, когда Хантли смирится, Мария со свитой познакомилась наконец с горцами, взявшими на себя обязанность поглядывать вокруг, ночуя под открытым небом без всякой охраны. Они оказались прелюбопытными созданиями, эти люди, одетые в меха и таскающие с собой палаши, дирки[32]и обтянутые кожей щиты.

Зная, что они ее не понимают, она все же воскликнула:

– Какая жалость, что я не мужчина! Хотелось бы мне изведать, что это за жизнь, когда всю ночь лежишь в поле или шагаешь по дороге в солдатской куртке, в шлеме, с круглым щитом из Глазго и с палашом!

Да, лежать ночь напролет, поджидая врага… ей бы это понравилось!

Прошло пять дней – Хантли не было. Мария объявила, что они поворачивают назад к Абердину и, может быть, встретятся с ним там. По дороге остановятся у епископа Меррейского Патрика Хепберна, дяди отца Босуэлла, известного распутника.

– У кого? – с отвращением переспросил лорд Джеймс. – Лучше уж спать в чистом поле!

Мария взглянула на окна замка, за которыми лил дождь.

– Нет, не лучше, – возразила она. – Я полагаю, вы вполне в состоянии защитить свою честь от посягательств епископа.

Они покинули Инвернесс и до самого Спея двигались в сопровождении двух тысяч воинов из клана Фрейзеров, присягнувшего ей на верность. Ее предупреждали, что на них будет совершено нападение, но ничего не случилось, и Мария проследовала в Спайни.

Там, в епископском дворце, укрепленном и охраняемом самым тщательным образом, их приветствовал старый Патрик Хепберн. Он вовсе не походил на того похотливого сладострастника, каким слыл, а казался, скорее, заботливым отцом. Но Мария наслышалась историй о его шашнях с замужними женщинами и многочисленных незаконных отпрысках.

– Добро пожаловать, о,

– Нет, он скрывается от нас, – сказала Мария. – Похоже, не смеет взглянуть нам в лицо.

– Ах! Тогда он единственный из десяти тысяч, раз не желает этого! – воскликнул епископ. Глаза его смотрели все так же приветливо, но более пристально.

«Теперь я понимаю, что в нем особенного, – подумала Мария. – Несчастные жены находят в добром епископе понимание и впервые за долгие годы выслушивают комплименты…

„Я сам имел добрый десяток женщин, и семь из них были чужими женами“. Говорят, именно так заявил дядюшка в хвастливом споре о любовных связях с замужними женщинами. Однако как жалко, что столько жен страдают от пренебрежения своих супругов и вынуждены искать любовника в священнике! Мужьям должно быть стыдно», – размышляла Мария.

– Мне больше хочется, чтобы он видел не лицо, а ноги, пав предо мной на колени, – заметила она.

– По моему примеру! – ответил епископ, с готовностью становясь на колени.

Она не сдержала улыбки. Старый распутник поистине очарователен.

Как Босуэлл провел детские годы рядом с таким человеком? Не поэтому ли он пользуется репутацией победителя множества женщин? Научился у дяди, подобно тому как другие дети учатся ремеслу, скажем, плотницкому делу? Подруга Аррана, бесчисленные женщины низкого происхождения с эдинбургских дворов и кухонь, норвежская любовница, у которой он занял деньги и скрылся на континенте, – об этом ей поведал лорд Джеймс. Впрочем, лорд Джеймс не любит его. Однако сама Мария Битон рассказывала, что Босуэлл и ее тетка Дженет были любовниками, когда Босуэлл был еще совсем мальчишкой, а Дженет на двадцать лет старше.

Как поступал дядя – брал женщину и передавал ее своему протеже? Или Босуэлл просто стоял, и смотрел, и учился?..

Епископ обеспокоенно засопел. Она и забыла, что старик все стоит на коленях.

– О, встаньте, прошу вас! – сказала она.

Кряхтя, он поднялся, кости его похрустывали, но он силился улыбнуться.

– Пожалуйста, будьте как дома…

Он задал обед, во всех отношениях достойный Тиберия[33]. К концу вечера, когда всех клонило ко сну, епископ отыскал ее. Никто их не слушал, лорд Джеймс с Мейтлендом полностью утратили бдительность.

– Вам известно, что молодой Арран сумасшедший, – сказал епископ. – Его свидетельства не могут служить основанием для дальнейшего заключения моего племянника. Он хранит верность вам. Чтобы один из преданнейших рыцарей вашего величества подвергся такому бесчестью! Какой же смысл Хантли повиноваться, если и его ожидает такая награда!

Мария невольно призадумалась. Вся эта история ужасно ее расстраивала, а ей так и не выпало случая расспросить Босуэлла.

– Босуэллу, – вымолвила она наконец, – следовало бы сделать все, что в его силах.

– Что он и сделал, – сообщил его дядя. – Устав ждать королевской справедливости, он поступил как истинный Хепберн. Босуэлл сбежал из Эдинбургского замка. – Епископ произнес это с такой гордостью, словно отец вел речь о сыне, удостоенном отличия в университете.

Сбежал? Из Эдинбургского замка?

– Это невозможно! – воскликнула она.

– А вот и нет. – В его голосе вновь звучала гордость. – Он вышиб решетку в окне, вылез и спустился по самому склону замковой скалы.

– Где он сейчас?

– В надежном месте на границе. Давний друг, Дженет Битон, снабжает его провизией.

Дженет Битон! Любовница-ведьма!

– И… может быть, вашему величеству интересно будет узнать – лорд Гордон, самый старший сын Хантли, пробрался к нему просить помощи в отцовском мятеже. Он считает, что у Босуэлла теперь хватит причин подняться против вас.

О боже! Мария почувствовала, как сердце ее заколотилось прямо в горле.

– И что?

Епископ помолчал, пристально глядя на нее веселыми глазами. Умеет подразнить, мучитель!

– Босуэлл отказался. Он намеревается покинуть Шотландию. Ему не по нраву то, что здесь происходит.

– И куда он направится?

Епископ пожал плечами.

– Не знаю. Должно быть, туда, куда пойдет первый корабль.

– Лорд верховный адмирал Шотландии сбежит на иностранном судне?

– Вам придется подыскивать кандидата на этот пост, ибо он отныне вакантен.

Оставив Спайни, компания Мария отправилась назад в Абердин. Когда миновали приморский замок Файндлейтер, сэр Джон Гордон вышел наконец из засады и атаковал людей Марии, отставших от основной процессии. Так что по приезде в Абердин лорд Джеймс объявил:

– Нам требуется подкрепление. Давайте пошлем в Эдинбург за сотней аркебузиров и попросим командиров, скажем, Керколди и лорда Линдсея, прибыть каждого с тысячью человек.

Вот до чего дошло! Мария неохотно подписала приказ и еще одно повеление Хантли явиться и встретиться с ней. Он сообщил, прислав посланцев обратно, что не осмеливается ехать без своих солдат, а она отвечала, чтобы он не осмеливался ехать с ними. После чего он вообще отказался приехать.

– Днем он скрывается в своем доме в Стратсбоги, а ночует в других местах, – докладывали Марии разведчики. – Так он надеется избежать захвата.

– Тогда надо захватывать его врасплох днем. Небольшой отряд под командованием Керколди сможет взять его в плен.

Керколди отправился на рассвете с десятком людей, чтобы достичь Стратсбоги к полудню, но дозорные заметили их и подняли тревогу. Хантли выскочил через черный ход, босой, без меча, перебрался через стену, вскочил на коня и умчался, оставшись пока на свободе.

– Стало быть, присоединяется к своему сыну, – заключил лорд Джеймс. – Наконец-то он себя проявил.

– Мы не знаем, что он направился к сэру Джону, – возразила Мария.

– Побег доказывает вину, – настаивал лорд Джеймс. – Нам больше нечего ждать.

На рыночной площади трижды протрубили в охотничий рог и объявили Хантли с сыном изменниками.

– Любой гражданин обязан выслеживать их, как волков, воров и чужеземцев, захватить или изгнать! – кричал герольд.

Хантли ушел в глухие горы Бейднох, скрываясь от королевских войск. Никто не мог преследовать его там, в тайном надежном убежище среди старых рухнувших деревьев и скользких, заросших мохом скал. Однако жена – посоветовавшись с «прирученными» ведьмами – убеждала его немедленно покинуть горы и встретиться с королевскими войсками в открытом сражении. Гадалки заверили, сообщала она ему, что к вечеру он будет в Толбуте в Абердине, не получив ни единой царапины. И он смело двинулся к Абердину, заявляя, что захватит Марию и выдаст ее замуж за того, за кого пожелает.

Он занял позицию на холме над полем у Корричи, милях в пятнадцати к западу от города. Королевские войска встали напротив него, через поле, покрытое пышно цветущим алым вереском.

Лорд Джеймс, лорд Линдсей и Керколди Грейнджский возглавляли отряды. С суровым и совершенно бесстрашным видом сидели они и слушали, как Мейтленд

– Помните о своем долге перед государыней и не страшитесь многочисленных врагов перед вами!

Самой Марии не пришлось скакать с ними, но сердце ее колотилось. О, что значит сейчас быть мужчиной! Ее командиры уже прежде сражались, а Керколди – опытный воин, но как себя чувствует лорд Джеймс?

Мария видела, как за полем поблескивают яркие розово-золотые доспехи Хантли. Безоговорочно уверенный в успехе, он дерзко демонстрировал свое присутствие. «Северный петушок», жирный забияка, уже кичился победой.

Протрубил горн, и Мария стала следить за мчащимися галопом мужчинами. У нее собралось почти двадцать пять сотен – а сколько у Хантли?

Наблюдавший Мейтленд был мрачен; Мария заметила обращенный на него взгляд Фламины и поняла, что до сих пор не сознавала, как глубоко она им увлечена. А лорд Джеймс, недавно женившийся… что переживает его жена?

«Слава богу, у меня нет ни мужа, ни любимого на поле битвы, – подумала Мария. – Но зато… мне некого ждать и некому радоваться…»

Странное чувство одиночества охватило ее, когда она смотрела на вооруженных людей. Бесконечное, полное одиночество, глубокая пустота в душе.

Зазвучали оружейные залпы. Аркебузиры Керколди палили в сторонников графа на холме, вынуждая оставшихся в живых покинуть высоту и спуститься в болото у подножия холма.

У Марии перехватило дух. Грохот ружей, стоны и вопли умирающих были ужасны и невыносимы.

Шум битвы нарастал, армии противников окутались клубами пыли. Мария видела, как люди Хантли вязнут в трясине, падают и не могут уйти от наступающих лорда Джеймса и Линдсея.

Джеймс, словно ангел мести, обрушившийся на Гордонов, прокладывал путь через ряды солдат к графу и двум его сыновьям, семнадцатилетнему Адаму и сэру Джону.

«Где Джеймс научился так биться?» – удивленно подумала Мария.

– Лорд Джеймс прекрасный командир, – сказала она Мейтленду. – А Керколди – просто гениальный воин.

Хантли был вынужден сдаться. Его связали и посадили на коня, чтобы привезти к королеве. Но он вдруг покачнулся и рухнул на землю – умер от апоплексического удара.

Грузное тело уволокли с поля битвы на носилках, сооруженных из рыбацких сетей, и доставили в Абердин. И правда, ночью оно лежало на холодных камнях в Толбуте, наряженное в камзол и серые горские рейтузы, на которых не было даже пятнышка крови, ибо он в самом деле не получил ни единой царапины.

Сэра Джона должны были провезти по улицам Абердина как преступника и затем казнить на рыночной площади. Присутствие Марии при этом требовалось обязательно.

– Иначе скажут, что вы поощряли его притязания, – сурово пояснил лорд Джеймс.

С эшафота, возведенного перед покоями Марии, сэр Джон смотрел на нее, сидевшую у окна в кресле со знаками государственной власти.

– Ваше присутствие, славная королева, утешает меня, ибо страдаю я за любовь к вам! – прокричал он.

Мария покрепче схватилась за ручки кресла, стараясь не зажмуривать глаз, но и не видеть, как симпатичного юношу заставляют расстегнуть воротник и положить голову на деревянную колоду. Прежде чем сделать это, он опустился на колени и послал ей взгляд, полный молчаливой мольбы. Помощник палача грубо толкнул его, пригибая голову, а палач занес топор.

Ударил и промахнулся, только ранив сэра Джона. Возмущенные зрители громко охнули, и Мария застонала от ужаса. Палач довершил свое грязное дело, и голова сэра Джона неуклюже прокатилась по доскам эшафота.

Еще до возвращения в Эдинбург Мария даровала прощение и лорду Гордону, находившемуся на юге, и семнадцатилетнему Адаму Гордону, плененному вместе с отцом и братом. Никаких казней больше не будет.

Глава 14

Стоявшую перед ней коробочку украшали рюши из тончайших кружев, скрепленные испанским гребнем. Мария взяла ее и тихонечко потрясла.

Фламина, преподнесшая коробочку, не могла удержаться от смеха.

– Можно открыть ее прямо сейчас? – спросила Мария.

– Нет! У нас есть и другие! – Ласти сунула ей корзинку, перевязанную сиреневыми лентами, а Риччо шагнул вперед с бумажным пакетом, в котором было нечто, по форме напоминающее корону.

– И еще. – Сетон протягивала ящичек, запертый на замочек и усеянный со всех сторон медными заклепками.

– Хватит! – воскликнула Мария, когда один из подарков выскользнул у нее из рук и упал на пол. – Вполне достаточно для дня рождения!

– Но двадцатая годовщина особенная, – заметила мадам Ралле. – И вы не можете отказаться принять вот это. – Она вложила в руку своей госпожи небольшой сверток, завернутый в шелк.

На маленьком столике уже громоздились подношения от домашних, от лорда Сетона, Бастьена Паже, Бургуэна и Бальтазара.

– Теперь, Риччо, давай пой, пока она их распаковывает, – велела Битон. – Спой что-нибудь подобающее.

Все рассмеялись.

– Что такое? В чем дело? Такое веселье, а причина его мне неизвестна. Или вы надо мной смеетесь? – спросила Мария.

– В некотором смысле, – подтвердил Риччо. – Вернее, над ситуацией, в которую вы попали.

– Над какой ситуацией? – удивилась Мария.

– Открывайте! Открывайте подарки, и спрашивать не придется.

Мария взяла первую коробочку, с кружевами и гребнем и принялась ее разворачивать. Пока она занималась этим, Риччо провел рукою по струнам лютни черного дерева, инкрустированной слоновой костью, и забренчал испанскую мелодию, потом упал на колени и запел:

– О, благороднейшая из королев, прими мою любовь! Я, одинокий дон Карлос, молю тебя одну – вызволи из-под тяжкой десницы отца моего, короля Филиппа, спаси от храпа быков, умирающих на боях!

Мария вытащила кусок жирного мыла с записочкой, которая гласила: «Опусти меня в ванну, и пусть мысль обо мне усладит твои ноздри». Мария поднесла его к носу и понюхала; разнесся сильный запах жасмина и гардении, словно бы накопившийся за долгое время, пока мыло лежало в упаковке.

– Оно действительно из Испании, – пояснила Фламина.

Музыка Риччо становилась все громче.

– Испанская музыка такая… назойливая, – заметила Мария. – Не то что сами испанцы в своем ухаживании. Увы, дон Карлос, похоже, совсем не так горит страстью, как вы рисуете. – Она засмеялась. Она тоже не горит страстью к дону Карлосу.

Развернув шелковый сверточек от мадам Ралле и найдя внутри длинный флакон с резной стеклянной пробкой, она вытащила ее, понюхала и мгновенно перенеслась во Францию. Это была смесь из цветов Прованса, которую изготавливали парфюмеры Екатерины Медичи; Марии впервые позволили надушиться ею, когда ей исполнилось двенадцать лет.

Она закрыла глаза, глубоко вдохнула, почти наяву слыша звеневшие в Фонтенбло голоса, тоненькие детские голоса Карла, Клода, Елизаветы…

Риччо играл теперь французскую нежнейшую и гармоничную мелодию. Пальцы его касались струн мягко, как ветерок.

«Я Вас люблю навеки, – было написано в приложенной записочке. – Карл IX».

– Всегда приятно вернуться к счастливым воспоминаниям, – сказала Мария, – но, боюсь, крошка Карл сватается

Когда она распаковывала пакет в виде короны, Риччо переключился на заунывную народную песню. Крышка коробки с подарком откидывалась, а внутри оказалась кругленькая бутылочка с маленькой коронкой наверху в окружении фальшивых драгоценностей. В записочке говорилась: «Я сделаю Вас королевой льдов, снегов и ночей любви, которые будут длиться двадцать четыре часа в сутки. Вечно Ваш, Эрик XVI, король Швеции». Мария открутила пробку и осторожно принюхалась, чем пахнет – может, волками или дичью? Но находившаяся внутри мазь издавала свежий запах, напоминавший березовый.

– Король Эрик в самом деле настойчив, – проговорила она.

Вся компания хохотала.

– Дальше, дальше! – кричала Ласти, протягивая свой окованный медью ящичек.

Риччо бросился к спинету и заиграл живой танцевальный мотив. Мария открыла его и вытащила флакон, инкрустированный золотом, сверкающий даже в полутьме комнаты. «Хоть голова у меня и большая, сердце еще больше, а католическая часовня просто огромная, – было написано на карточке. – Будьте моей женой и подайте пример трем остальным. Преданный Вам, эрцгерцог Карл Австрийский».

Мария откупорила флакон и чуть не задохнулась от сильнейшего смешанного аромата розы и гвоздики. Он наполнил воздух и буквально окутал ее.

– О! Вот эта любовь сильна!

Последней осталась корзиночка. Мария развязала ленты и обнаружила внутри расписную шкатулку, наполненную пудрой с тончайшим запахом лаванды. Она всегда любила лаванду, но знакома была лишь с французскими сортами. А этот иной, слаще и легче. В карточке говорилось: «Не забывайте своего бедного английского кузена, скромного, как сей полевой цветок, что хранит аромат не один год и освежит Вашу постель или ляжет под ноги, если Вы того пожелаете».

– Кто бы это был? – поинтересовалась Мария. – Подписи нет.

Риччо играл на лютне «Зеленые рукава», но даритель не обнаружился.

– Бедный английский кузен? – повторила Мария. – Я знаю, это лаванда из Норфолка, только герцог Норфолк женат, не так ли? И он вовсе не мой кузен, а королевы Елизаветы… хотя, наверно, и мне приходится каким-нибудь дальним родственником. – Она оглядела всех – неужто никто не признается?

Бедный английский кузен… английский кузен… сын графа Леннокса, Генри Стюарт? Ей известно, он года на три моложе ее. Поэтому в свое время казался ребенком, но теперь, когда ей самой стукнуло двадцать, это уже не так. В семнадцать лет мужчины идут солдатами на войну, а короли правят без регентов. Интересно, это действительно Генри Стюарт?

– Генри, лорд Дарнли? – спросила она.

– Ага! – Риччо вскочил, выбежал в соседнюю комнату и тут же вернулся, ковыляя на ходулях. Все рассмеялись.

– Я такой длинный, даже у самого голова кружится! – прокричал он.

– Мой кузен в самом деле такой высокий? – полюбопытствовала Мария.

Собственно говоря, она очень мало о нем знает. Отца его, Мэтью Стюарта, связанного родственными узами с французскими Стюартами, выслали из Шотландии, когда ей было всего два года, и с тех пор он жил в Англии.

– Высоченный, как Голиаф! – заверил Риччо.

Тут в комнату вошли лорд Джеймс и Мейтленд, тоже с подарками. Оба уставились на Риччо, который болтался в воздухе и глядел на них сверху вниз.

– Вы теперь служите горничной? – спросил лорд Джеймс скептическим тоном. – Проживаете вместе с дамами?

На лице Мейтленда было такое выражение, словно он увидел неожиданную вещь в неподобающем месте – дорогой подарок в мусорной корзинке или башмак священника, на который собака задрала ногу.

– О нет, конечно, – сказал Риччо, спрыгивая с ходулей.

– Вы попадаетесь здесь слишком часто, – заметил Мейтленд.

В тот вечер Мария попросила приготовить ей горячую ванну, чтобы насладиться полученными подарками.

– Я буду лежать в воде, пахнущей испанским мылом, разотру пятки березовой мазью, обсыплюсь лавандой, надушу розой шею и сбрызну носовой платок цветами Прованса, – поведала она Ласти.

– И в Холируде заблагоухает, как в гареме, – добавила Ласти.

Лежа в ароматной воде, заботливо доставляемой для ее купаний, она позволила себе расслабиться. Нежные запахи успокаивали, она вытянула ноги и запрокинула голову.

Очень весело было сегодня. Как умно сделали ее любимые друзья, задумав все эти подарки и затеяв такую игру. Однако…

Она плеснула водой в лицо, ощутила стекающие по щекам теплые струйки.

На самом деле это была не игра.

«Теперь я понимаю, что должна выйти замуж, – подумала она. – Отчасти мне этого хочется; я устала одна, желаю иметь рядом спутника. После мятежа Хантли я лишилась последнего союзника в противостоянии с обращенными протестантами. Нет никого, кто мог бы меня поддержать, если я задумаю совершить что-то против их воли. Может, не так уж и глупо выбрать иностранного принца. Испанское могущество служило бы острасткой для здешних чересчур ревностных лордов. Но я останусь столь же одинокой, ибо дон Карлос будет жить в Испании, изредка наезжая сюда ненадолго.

С Карлом IX безнадежное дело. Эрцгерцог определенно возможен. Эрик Шведский? Та же сложность, что с доном Карлосом. Если у меня будет муж, я хочу, чтобы он жил со мной. Стоит ли выходить замуж, пытаясь избавиться от одиночества, и по-прежнему жить одной?

Генри, лорд Дарнли? Если он уже стал мужчиной, возможно. Он английский подданный и королевской крови. Последний мужчина в династии Тюдоров, кузен Елизаветы, и мой тоже. Может быть, этот выбор понравится ей и заставит смягчиться в вопросе о престолонаследии. Я хотела бы выйти замуж так, чтоб угодить и ей, и себе, если такое бывает».

– Мадам, – рядом стояла мадам Ралле, держа в руках письмо, – это вам.

Мария открыла его и обнаружила стихи, написанные бурным, чрезмерно экзальтированным французским языком, прославляя ее красоту, мудрость и величие.

– Что это? – спросила она.

– Поэт Шателяр, – ответила мадам Ралле. – Он неожиданно вернулся ко двору и желает засвидетельствовать почтение.

На нее нахлынуло раздражение. Она было обрадовалась, что надоедливый субъект исчез, а он взял и вернулся!

– В другой раз, – отказалась она.

Елейное масло с жирного куска мыла покрыло кожу, и она чувствовала себя скользкой рыбой. Поднявшись из ванны, позволила мадам Ралле укутать себя мягким полотенцем и обсыпать лавандовой пудрой. На стуле возле загораживавшей ванну ширмы ждала коробка. Она открыла ее, увидела вышитую шелковую накидку – подарок лорда Джеймса, – набросила, задрапировала поверх сорочки, наслаждаясь прикосновением к шее ароматного шелка.

Войдя в спальню, она с изумлением нашла там Риччо, который уставился на накидку.

– Какая прелесть! – восхитился он. – Желтый шелк такого переливчатого оттенка… Я и не знал, что бывают цвета в два раза ярче ноготков. А вышивка – чистое золото?

Она кивнула, распустила волосы, рассыпавшиеся по плечам, и пояснила:

– Подарок от лорда Джеймса.

Вытаращенные глаза Риччо раскрылись еще шире.

– О господи. Ну, вполне уместно с его стороны отдать дань таким дорогим подарком. В

– Да.

– Чуть ли не самые прибыльные в Шотландии.

– Для иностранца вы очень быстро усвоили, кто чем владеет.

– Это мое хобби, ваше любезнейшее величество.

– Не понимаю, как интерес к чужой собственности можно называть хобби.

– В таком случае изучение, если вам угодно. Изучение расстановки сил. Меня интересует сила и власть. Я хочу, чтобы мои познания в этой области всегда можно было обратить вам на пользу.

– Благодарю вас.

– Я бы не давал больше лорду Джеймсу ни земель, ни титулов, ваше величество. Обладание избыточными землями может наделить его избыточной властью.

– Это мне решать.

Она не успела договорить, как дверь тихонько открылась, лорд Джеймс просунул в нее голову и почтительно поклонился.

– Я счастлив, что вам угодил мой подарок, дорогая сестрица, – сказал он. Но взгляд его был устремлен на Риччо.

Теплое майское солнце проникло к клеткам и ящикам, и запертые в них звери начали подвывать и порыкивать. Половина двора вышла посмотреть, как будут открывать заморские диковинки, присланные королеве, и все ждали появления садовников и охранников с крючьями и пилами. Королева и дамы стояли поблизости, смеясь и наслаждаясь приятным деньком. Мария отметила, что Джон Семпилл, один из юных придворных, чья склонность к танцам вынудила Джона Нокса прочесть его отцу лекцию о пагубности этого занятия, держится поближе к Ласти. А посланник Рэндольф крутится возле Битон. Весна!

Хотя Мария все еще носила траур, правда не столь строгий, трудно было печалиться в такой день, когда весь мир радуется. Всего несколько дней назад деревья над головой развернули листочки, и казалось, они множатся прямо на глазах у королевы. Если утром листья были размером с дукат, к вечеру они станут с шары для кеглей. Появлялись цветы, пробиваясь из-под земли сквозь прошлогоднюю траву. Цветы не хранят воспоминаний, но пробуждают их в людях.

– Ах! – Мария обрадовалась, завидев приближающихся рабочих и садовников.

Они шли по дорожке, неся лопаты, толкая перед собой тачки, посвистывая на ходу.

– Джентльмены! – объявила она. – В этих ящиках перед вами растения, которые мне прислали из французских садов. Персидская сирень…

– Она тут расти не будет, – немедленно заявил один из рабочих.

– Слишком холодно, – подтвердил другой.

– Можно попробовать высадить ее на южном склоне и заботливее ухаживать, – возразила Мария. – А здесь роза галлика – красная роза, которая очень пышно цветет, – и ночная красавица, которая вьется по шпалерам и раскрывается только ночью…

– Им нужны удобрения, – сказали садовники.

– Я уверена, что в королевских конюшнях нет недостатка в удобрениях, – заметила Мария. – Я выписала и сикоморы. – Она указала на самые высокие ящики. – Надеюсь, они примутся. Шум ветра в их ветвях – самый сладостный звук на свете.

Садовники что-то пробурчали.

Тут вперед вышли несколько крепких парней, одетых в кожу, в перчатках и кожаных шапках, с кнутами и дубинками. Возглавлял их мужчина постарше с пистолетом, хозяин зверинца, нанятый Марией.

– Где звери? – спросил он.

Мария кивнула на клетки с прутьями и проделанными для воздуха отверстиями:

– Там.

– Кого вам прислали?

– Двух львиц, медвежонка, волка и дикобраза.

– Львиц! – Мужчина явно заинтересовался. – Взрослых?

– Нет, но, однако ж, и не детенышей, – уточнила Мария. – По крайней мере, так мне сообщили.

Мужчина осторожно подошел к клеткам.

– Где вы собираетесь их держать?

– В зверинце здесь, в Холируде, – отвечала она. – Потом выпишу зверей и для Стерлинга.

«Все по очереди, – думала она. – Шаг за шагом. Тягучие годы запустения кончились. Клумбы, что мы разбили в прошлом году, пышно разрослись и полны местных цветов. А зверинец надо бы перестроить, прежде чем пускать туда зверей; львиц нельзя долго держать в клетке».

Прочие Марии, смеясь, разглядывали растения, которые распаковывали садовники. Некоторые казались погибшими в плотной упаковке. Но, может быть, только казались. Французские розы, например…

При мысли о Франции светлый, радостный день словно померк. Во Франции все уже не так светло и радостно. Религиозные войны принесли много бед. Герцог де Гиз, ее любимый дядюшка, убит гугенотами выстрелом в спину. Все вожди с обеих сторон либо убиты, либо захвачены в плен – Антуан Наваррский погиб в бою, Конде Наваррский и коннетабль Монморанси в плену до тех пор, пока не будет подписано какое-нибудь соглашение.

Шателяр, поэт, придворный сына Монморанси, возвратился в Шотландию, и некоторые сочли, что с некой политической миссией. Но что за дурак, надутый павлин! Мария с отвращением припоминала его странные выходки – он прятался у нее под кроватью, заявлял, что охвачен любовью; дело кончилось тем, что его казнили. Лорд Джеймс заверил, что все это было задумано, чтобы погубить ее. Поэт шел на смерть, цитируя Ронсара и демонстрируя любовь к ней, «жесточайшей принцессе в мире».

Весна убийств. Мария молилась, чтобы все кончилось, чтоб демон насилия был изгнан. Но теперь ей еще дольше придется носить траур – по дяде.

Стоя позади нее на голых покуда дорожках сада, лорд Джеймс с Мейтлендом критически разглядывали собравшихся.

– Снова французская белиберда, – бормотал лорд Джеймс, – целые ящики. Надеюсь, она заплатила за это из своей вдовьей французской пенсии, а не из государственной казны.

– Мне нравится, что она так хлопочет, украшая свой дом, тем более если за свой счет, – отвечал Мейтленд. – Может быть, скоро возьмет себе мужа, чтобы он покрыл часть расходов. – Видя, что лорд Джеймс нахмурился, Мейтленд мягко продолжил: – Понятно, что наша королева должна выйти замуж. Таков естественный ход вещей. Но за кого? Он должен быть королевской крови. В идеале он должен быть и католиком, чтобы удовлетворить ее, но не особенно ревностным, чтобы удовлетворить ее подданных. Это не так-то просто.

– Выходит, идеальный кандидат, – вмешался Мортон, который стоял рядом и слушал, – должен быть нерелигиозным католиком, согласным, чтобы его сын воспитывался протестантом. Королевского или благородного рода. Здоровый телом и духом. И предпочтительно иностранец…

– Совершенно верно, – подтвердил Мейтленд.

– А почему? – допытывался Мортон.

– Потому что, если Шотландия станет членом крупнейших советов Европы, ее престиж возрастет… – начал лорд Джеймс.

– Нас никто не слышит, – напомнил Мортон. – Оставьте всю эту чушь для простачков. Все это потому, что она должна выйти замуж за своего принца и уехать в Европу к его двору, чтобы никогда не возвращаться в Шотландию. Тогда мы, лорды Конгрегации, сможем править, как пожелаем. От имени маленького Якова, или Роберта, или Малькольма, или как она там его назовет.

– Скорее, Игнацио, Пьером или Людвигом, – поправил Мейтленд.

– Значит, сейчас переговоры ведутся с доном Карлосом, Карлом IX и эрцгерцогом Карлом? – уточнил Мортон.

Лорд Джеймс улыбнулся и пожал плечами.

– После длинной зимы почта идет

– Меня это удивляет. Она пробуждает в мужчинах страсть, а сама ее не испытывает, – сказал Мортон. – Возьмите историю с Джоном Гордоном. А потом скандал в прошлом месяце с французским поэтом. – Он покачал головой. – Оба погибли из-за одержимости ею.

Мейтленд встряхнул головой.

– Странный случай.

– Бедный поэтишка. Он был чьей-то пешкой, чем-то вроде агента того, кто хотел обесчестить королеву Шотландии, – заключил Мортон. – Засланным из Франции.

– Кто бы его ни заслал, он хорошо знает королеву. Она неосмотрительна, со всеми ведет себя слишком свободно и фамильярно. Она поощряла его, может быть не сознавая того, танцевала с ним, обнимала за шею, – припоминал лорд Джеймс. – Отвратительное кокетство.

– То же самое и с этим парнем, Риччо, – сморщился от недовольства Мортон.

– Действительно. Точно, – кивнул лорд Джеймс. – Это недопустимо. И что касается последнего, я уверен, она поверяет ему политические тайны и спрашивает совета.

Мортон поднял одну бровь.

– Тогда вам надо бы позаботиться на этот счет, иначе останетесь без должностей. – Он бросил взгляд на лорда Джеймса и Мейтленда. – Сейчас я канцлер, вместо Хантли. Но скоро начальником над всеми нами может стать этот маленький итальянец.

– Чепуха! – воскликнул Мейтленд.

– Да? А вы часто вели доверительные беседы наедине с королевой после дела Шателяра?

Лорд Джеймс передернул плечами.

– Я не нахожу никаких перемен. Она, естественно, была расстроена…

– И искала уединения со своим верным лютнистом. Да. Ясно, – хмыкнул Мортон. Ему все было ясно – грешная плоть.

– Она переживает из-за неутихающих религиозных войн во Франции, – напомнил лорд Джеймс. – Погиб ее дядя, герцог Гиз. Орлеан, где скончался Франсуа, осквернен убийствами и разбоем. Леса, где она охотилась, нынче полны солдат и пушек… это мучит ее.

– Франция для нее позади, – сказал Мортон.

Их внимание привлекли крики изумления и волнения, раздавшиеся, когда открылись клетки со львами.

– Надо признать, что с ее приездом в Шотландии стало веселее, – заметил Мейтленд.

– Шотландские львы, – произнес лорд Джеймс. – Это наш герб. Он означает и силу, и привлекательность.

– Если ей необходима сила, – задумчиво сказал Мейтленд, – она должна привлечь Елизавету, выйдя замуж за того, кто ей будет угоден.

Через год Мария, все еще незамужняя, в изнеможении лежала в постели – одна. Ее свалила жестокая горячка, со страшной болью в спине и ногах, с ознобом, который тряс так, что на нее наваливали груду одеял, хотя снова стоял май и было вполне тепло. Она просила разжечь в комнате огонь, и мадам Ралле с Бургуэном повиновались, хотя двум этим неутомимым сиделкам приходилось изрядно потеть. Зубы Марии стучали, легкие жгло огнем, приступы кашля доходили до спазм, но облегчения не приносили.

Это свалилось на нее неожиданно, когда она перечитывала письма вместе с Риччо, получившим повышение и ставшим секретарем, ответственным за переписку с Францией, которая и составляла подавляющую часть корреспонденции. У нее мгновенно и сильно разболелась голова, охватил жар, головокружение…

– Прервемся ненадолго, – пробормотала она, нетвердым шагом направляясь в спальню. – Я прилягу тут на минутку…

Заглянув через час, Риччо нашел ее спящей и стонущей, приложил руку ко лбу, обнаружил, что лоб горячий, и позвал Бургуэна.

В течение нескольких следующих часов ей становилось все хуже. Бургуэн был в затруднении и вдруг заявил:

– Я знаю, что это! Это «новый знакомый», называемый так потому, что он очень заразный и ко всем липнет. Я слышал об этом недуге, но наблюдаю впервые.

– Вы хотите сказать, инфлюэнца? – спросил Риччо. – Зараза, которая распространяется под влиянием звезд?

– Такова ее причина? Я слышал, что она появилась в Италии и, как мне говорили, движется на север…

– Нет, пожалуйста, не вините Италию! – со смехом воскликнул Риччо. – И не вините меня – не я ее сюда занес!

– Я вас нисколько не обвиняю, – возразил Бургуэн. – Что за глупости! Не считайте себя средоточием всех событий.

– Так считаю не я, а другие. Нынче во всем винят Риччо – в высоких ценах на хлеб, в засухе, в равнодушии королевы к Роберту Дадли.

– Вы преувеличиваете, – сказал Бургуэн.

Однако итальянец был прав.

– Нет, это они, лорды, преувеличивают. Они страшно преувеличивают мое влияние – influenza, ха-ха, – на королеву.

Мария застонала, и оба мужчины тут же бросились к ней.

– Извини, Риччо… не смогу закончить сейчас эти письма… допиши сам… как обычно… – Глаза ее снова закрылись.

Риччо вздохнул.

– Они в самом деле обычные, – заверил он Бургуэна. – Сочувственное письмо Екатерине Медичи по поводу пятой годовщины ее вдовства, запрос посланнику ее величества в Париже, архиепископу Битону. Мне доверяются только подобные вещи.

Мария слышала, что они разговаривают, но как бы на очень большом отдалении, и голоса отзывались эхом глубоко в ее голове. В висках бился пульс, она чувствовала такую слабость, что едва могла выпростать руку из-под одеяла, а все тело стало одним сгустком ужасной боли. Она спала, проваливалась в сон, но сон этот не был обычным, здоровым. Перед ней проплывали гигантские видения, а мысли неслись в голове, словно загнанные звери.

«Дадли. Роберт Дадли, фаворит Елизаветы… стоит мне его выбрать по ее совету? Она хочет, чтобы я за него вышла, за ее подданного, намекает, что, если я сделаю это, признает меня своей преемницей.

Но правда ли это? Вдруг я за него выйду, а она потом откажется меня признать?

И я окажусь в постели с мастером Робертом. С лордом-шталмейстером, с Робином из Канор-Плейс, Канор-Плейс… вышел в рейс… эдельвейс…»

– Попейте! – Ей настойчиво совали чашку, разжимая губы, и она ощущала, как вода течет по подбородку. Ничего не помогает.

В постели с Робертом, с Робертом, с Робертом… а надо ли?

Она пролежала больной пять дней, потея, кашляя, то и дело теряя сознание. Потом вдруг почувствовала себя лучше. Поняла, что болезнь уходит, ослабляет хватку. Попробовала сесть, но оказалась еще слишком слабой, чтобы справиться. К ней моментально подскочила мадам Ралле:

– О, мой ягненочек дорогой! Вам лучше? Вы проголодались?

– Нет, – сказал Бургуэн, хватая ее за руку. – Сначала питье, потом еда. – Он приподнял Марии веко, исследуя его изнутри, потом велел открыть рот и заглянул в горло. – Еда чересчур груба для такого горла, его еще долго придется беречь.

– М-м-м… – Мария пыталась заговорить впервые с начала болезни. Горло ее онемело, и выходивший из него голос казался чужим.

– Не разговаривайте, – проворчала мадам Ралле. – Вот, выпейте супчику…

На следующий день она уже сидела в постели. Пришла Сетон расчесать и убрать волосы, распутывая колтуны, образовавшиеся за несколько дней метаний в поту по подушкам, и она приняла приличный вид, нарядившись в халат.

Первым визитером

– Слава богу! – произнес он. – Хоть мы и знали, что вы сильны и здоровы, а «новый знакомый» предпочитает выбирать в жертву слабых, все же болезнь королевы – это опасно. – Он улыбнулся и протянул руку. В ней была только что распустившаяся ярко-красная роза с запахом сильным, как фимиам. – Первый цветок с привозных кустов, посаженных в прошлом году. Разве это не добрый знак?

Она осторожно и бережно взяла розу. И в самом деле. Розы зацветали, перенесенные на чужую почву растения приживались.

– Спасибо, дорогой Мейтленд.

На следующий день она решила встать, хоть ноги еще не держали, и кликнула своих Марий, чтобы помогли ей одеться. Но когда Битон принесла ее любимый летний жемчужно-серый халат, он оказался слишком велик. Она очень исхудала за недолгое время болезни.

– Так сошьем новые, – утешилась Мария.

Приятная перспектива – заиметь новые халаты.

Бальтазар вытащил портняжный метр, обмерил талию, грудь, даже объем плеч и покачал головой.

– Да, вы намного худее. Я мог бы ушить платья. Но поскольку, поправившись, наберете прежний вес и восстановите силы, лучше справить пока два-три новых. Не пора ли… не желает ли ваше величество вернуться к цветным одеждам?

– Нет. Я пока ограничусь серым, черным, белым и фиолетовым.

– Дорогая мадам, если вы будете принимать претендентов на вашу руку, – заметила Сетон, – не лучше ли одеваться во что-нибудь повеселее?

– Я знаю, когда придет время, Сетон, – сдержанно отвечала Мария.

В тот же день позже явился лорд Джеймс, принеся письмо, доставленное прямо от королевы Елизаветы. Он с трудом сдерживал любопытство, пока Мария, сломав печать, внимательно читала его. Ей всегда нравилась великолепная подпись: Елизавета.

– Она просит, чтобы я разрешила графу Ленноксу вернуться в Шотландию проведать свои укрепленные поместья, – сообщила она.

– Этому изменнику! – воскликнул лорд Джеймс. – Он запродался в наемники Генриху VIII, предоставив англичанам Дамбартонский замок! Он вполне заслужил, чтобы его лишили земель и титулов! – Голос Джеймса окреп от гнева. – И все из-за того, что наш царственный батюшка отказался усыновить его и сделать наследником. Но он и не должен был этого делать после вашего рождения. Так что, как видите, Леннокс стал вашим врагом с того момента, как вы появились на свет, и, безусловно, по сю пору желает вам зла.

– Все это было давно, – возразила она. – Если теперь он раскаялся, хочет получить прощение…

– Предатель всегда остается предателем. Вы чересчур мягкосердечны, сестрица.

– Хороший государь должен быть милосердным, – не сдавалась она.

– Хороший государь должен думать о собственной безопасности, прежде чем проявлять милосердие.

Она вновь опустила глаза на письмо, проигнорировав его замечание.

– Я все же хочу оказать милость, – продолжала она, – даже если кто-то ошибочно сочтет это слабостью. Я прощу графа Леннокса и возвращу ему поместья, как просит Елизавета. Он взбунтовался и выступил против короля двадцать лет назад. Двадцать лет… разве нельзя за двадцать лет искупить грех? Сколько можно заставлять человека расплачиваться за ошибку молодости, за безумство?

– Вот это и будет безумством! – решительно заявил лорд Джеймс. – Если одна ошибка влечет за собою другую, это лишь усугубляет безумие. Глупость, следующая за глупостью, порождает катастрофу.

– В этом письме она не упоминает Роберта Дадли, – отметила Мария, пытаясь сменить тему; лорд Джеймс выглядел чрезвычайно расстроенным.

– А если б упомянула? – спросил он. – Что бы вы сказали?

– Ну… сказала бы, что хочу взглянуть на него, посмотреть, из-за чего столько шуму.

Лорд Джеймс невольно рассмеялся:

– Я его видел.

– И что?

– Он… довольно симпатичен, несмотря на невысокое происхождение. Или, скорее, благодаря невысокому происхождению. Некоторым женщинам это нравится. Похоже, даже королеве Елизавете.

Покинув покои королевы, лорд Джеймс поспешил на поиски Мейтленда. Он почти втащил его за собой в небольшую комнату и запер дверь.

– Королева Елизавета желает, чтобы граф Леннокс получил разрешение вернуться. И наша королева готова на это! Болезнь сделала ее легкомысленной. Остановите ее! Она больше прислушивается к вам, чем ко мне, полагая, что вы не столь заинтересованное лицо.

– Я не в силах остановить ее. Задумав что-то, она превращается в такой же кремень, как сама Елизавета. Чем больше я стараюсь ее переубедить, тем тверже она настаивает.

– Тогда сделайте вид, что поддерживаете ее! О, Мейтленд! Если он вернется, все переменится! Он возобновит притязания на наследование трона, притащит за собой сына…

– Красавчика лорда Дарнли? – задумчиво уточнил Мейтленд. – И попробует с его помощью очаровать королеву! О Господи Иисусе!

– Вдвоем они будут непобедимы и испортят нам все дело. Понятно, что им плевать на Шотландию, их заботит только свое возвышение. Вспомните девиз этого семейства – Avant, Darnley! Jamais d’arriere! – Вперед, Дарнли! Не отступай никогда! – Остановите ее, Мейтленд! Остановите ее!

– Я же сказал вам, я бессилен. – И он в самом деле почувствовал, что лишается сил. Ноги его ослабели, сердце тяжко забилось. – Позвольте мне на минутку присесть…

Вечером Мейтленд слег. «Новый знакомец», известный своей прилипчивостью, нашел новую жертву. Так было вознаграждено стремление секретаря первым навестить свою королеву и преподнести ей розу. В итоге ему не удалось поговорить с ней о Ленноксе, и к моменту, когда он оправился, в Лондон ушла депеша с сообщеним об удовлетворении ходатайства королевы Елизаветы.

Глава 15

Мадам Ралле удивила Марию, вдруг заявив:

– Я следила за звездами, и они предвещают большие перемены, хорошие и не очень, но все необычайно значительные.

– Следили за звездами? Как вы только дошли до этого? – колко полюбопытствовала она, оглядываясь на свою служанку, которую знала всю жизнь, и подумав – неужто в каждом человеке полно неожиданностей?

– Вы же знаете, что Екатерина Медичи держит при французском дворе астрологов и предсказателей судьбы. Забыли? Она во всем на них полагается. – Мадам Ралле помолчала. – Нам нередко выпадали часы, когда время тянулось несносно, особенно в Шомоне. И тогда я беседовала с Руджиери – помните его? В башне?

Да, Мария помнит. Она поднималась туда, хотя этого не разрешалось. Там было зеркало, которым он пользовался, предсказывая судьбу.

– Да, кое-что помню, – подтвердила она.

– Он обучил меня основам науки.

– Но это запрещено! – воскликнула Мария. Она пристально оглядела мадам Ралле, которая уже приближалась к шестидесяти. – Вам прекрасно известно, что христиане не должны заниматься гаданием! А вы в таком возрасте, что люди могут заподозрить вас в колдовстве! Стыдно, мадам!

– Астрологи

Мария вздохнула.

– Ну, ладно. Что ж вы увидели?

– Я не знаток и смогла прочесть только то, что небеса предвещают крупные перемены.

– Мне не надо смотреть на звезды, чтоб предсказать то же самое! – заметила Мария со смехом. – Во-первых, что-то все время заметно меняется. Во-вторых, в моей собственной жизни произошло нечто новое: я послала Мелвилла переговорить с королевой Елизаветой о предложенном ей мне в мужья Роберте Дадли. И вдобавок отправила уведомление с разрешением графу Ленноксу вернуться в Шотландию.

Оба этих дела ее очень заботили. Она была поражена, когда Елизавета предложила ей взять в мужья своего собственного фаворита, Роберта Дадли. Неужели она серьезно? И если да, то почему? Мария едва не посмеялась, так это было забавно. Отца и деда Роберта Дадли казнили за измену, и история более дальних его предков была темной. Говорили, что Дадли из рода предателей. Предложение выглядело дерзким и вызывающим во всех отношениях, за исключением одного: пусть весь мир насмехался над Робертом Дадли и поглядывал на него сверху вниз, Елизавета любила его больше всех и считала своим драгоценнейшим другом. Что бы ни думали прочие, Елизавета, предлагая его Марии, жертвовала собой.

Переговоры с доном Карлосом закончились ничем; сам Филипп отозвал предложение, и похоже было, что дон Карлос повредился рассудком и его держат взаперти[34]. Эрик Шведский слал любовные письма, но этим и ограничивался, а эрцгерцога Карла внезапно забраковала Елизавета. Все шло по замкнутому кругу.

Мария обернулась и обратилась к мадам Ралле:

– Давайте почистим мои новые платья. Они почти приготовлены к церемонии и должны вам понравиться – они ведь цветные. Как вам известно, я разрешила себе носить цветную одежду по случаю государственных событий.

Она кликнула Бальтазара и попросила принести новое платье.

– Оно действительно почти готово, ваше величество. И плащ с серебряным шитьем!.. – Он в восторге закатил глаза.

Мария оделась к торжественной церемонии в ряду событий, отмечающих возвращение графа Леннокса в шотландское общество. Она восседала в тронном кресле в аудиенц-зале Холируда, ожидая, пока он проделает последний отрезок пути с Кэнонгейт. Сейчас он получает официальное прощение на Меркат-Кросс от лорда-лайона герольдмейстера, представителя короны, и приказ о его изгнании аннулируется. Его представителю вручат жезл мира, и потом он прибудет сюда…

«Мэтью Стюарт… Что я о нем знаю на самом деле, – думала она в ожидании. – Знаю, что он второй кузен по линии Якова II. Знаю, что есть французская ветвь этого семейства, которая называет себя Стюартами, так же, как там называют меня. Корнями она уходит во времена Столетней войны, когда сэр Джон Стюарт Дарнли был одним из командующих шотландскими войсками, которые помогали французам в борьбе против англичан. Джон Стюарт стал Джоном Стюартом, сеньором д’Обиньи, и его потомки все еще там живут.

Знаю, что сам Мэтью в юности провел много лет во Франции, даже воевал вместе с Франциском I во время его итальянских походов. Ненадолго вернулся в Шотландию, примкнул к проанглийской группировке и тогда был объявлен изменником и выслан. Уехал на юг Англии, женился на леди Маргарет Дуглас, сводной сестре моего отца, и с тех пор пребывал при английском дворе».

Она услышала с улицы шум толпы – должно быть, приближается Леннокс, – и стала быстро припоминать, что ей еще о нем известно. Ленноксы Стюарты – заклятые враги Гамильтонов, поскольку оба семейства считали себя прямыми потомками Якова II и, значит, следующими после королевских детей претендентами на трон.

«Отец мой склонялся к поддержке претензий Ленноксов, – вспомнила она. – Обещал признать Леннокса наследником короны, если у него не окажется своих детей. Но потом родилась я, а Леннокс стал изменником и был изгнан…»

Трубы возвестили о его прибытии. Мария услышала шаги, когда он с большой компанией поднимался по лестнице, потом двери медленно отворились и стражник провозгласил:

– Мэтью Стюарт, граф Леннокс, просит принять его.

Стоя в окружении свиты примерно из сорока джентльменов, мужчина средних лет твердо взглянул прямо на нее.

– Войдите.

Пока он подходил, она размышляла о его странной истории и о том, что ее придворные наверняка сочтут его иностранцем. Но по этой самой причине она и ждет, что он привнесет что-то новое к ее двору, обладая широтой взгляда и опытом, чего так недостает местным лордам.

– Добро пожаловать, – сказала Мария, поднимаясь с трона, позволяя себя обнять и запечатлеть почтительный поцелуй. – Как к своему кузену, к супругу сестры моего дорогого отца, я питаю к вам всяческую любовь и уважение.

Он снова низко склонился, и спина его камзола, украшенного драгоценностями, походила на черепаший панцирь. Потом выпрямился и улыбнулся.

Когда-то он был хорош собой, это ясно. Круглое лицо еще носило следы юношеской привлекательности, а глаза глядели приветливо.

Мария улыбнулась в ответ.

– Мы рады, что вы к нам вернулись, и надеемся, что найдете свои владения в целости и сохранности, – проговорила она.

Его наследственные земли лежали на среднем западе возле Глазго, и, прежде чем ехать осматривать их, он должен был получить формальное прощение и быть принятым королевой и придворными.

– Ваше величество слишком добры, – сказал он.

– Еще элю! – крикнула служанка буфетчику, и Мелвилл заговорщицки улыбнулся ей.

Она неспешно заулыбалась в ответ, и он стал гадать, что бы это значило, если вообще что-нибудь значило.

Она принесла ему вновь наполненный кожаный мех, и он расплатился. «Может быть, и ничего, – подумал он. – Ничего это не означает, и хорошо. Штаны должны оставаться на мне, а кошелек в кармане. Но как сладко представить все то неизведанное, что могло бы произойти с незнакомой женщиной!»

– Откуда путь держите? – спросил вдруг мужчина, сидевший рядом на скамье. Голос у него был неприятно грубый.

– Из Эдинбурга, – отвечал Мелвилл. Ему пришлось сильно повысить тон, чтоб было слышно сквозь шум в харчевне постоялого двора. – Еду в Лондон.

– Повидать королеву? – проревел мужчина и громко запел: – Где ты была сегодня, киска? У королевы у английской!

Сотрапезники посмотрели на него с неудовольствием.

– Нет, – солгал Мелвилл. Вот бы они удивились, если бы он сказал правду!

– Давно в дороге? – поинтересовался мужчина.

– Пять дней. Останавливался сперва

Мужчина присвистнул, и изо рта у него полетели брызги свиного жира, ибо закусывал он свининой.

– Быстро движетесь. Завтра будете в Лондоне. Или, по крайней мере, в Сент-Олбансе.

– Надеюсь. Дорога хорошая?

– Слыхала я, что дорога до Лондона нынче сухая и хорошо наезженная, – проговорила служанка, откуда ни возьмись вынырнувшая прямо за левым плечом Мелвилла. – Вчера вечером тут была компания из Лондона. Остановились пораньше, уж очень им наша вывеска приглянулась.

И в самом деле, в глаза Мелвиллу тоже бросилась превосходно нарисованная вывеска – «Веселая черепаха». Искусно выписанная черепаха с черными и желтыми пятнами плясала на земляничной поляне, суля приют с чистым бельем и хорошим столом.

– Как и мне, – подтвердил он. – Только я должен выехать завтра рано поутру.

Он очень радовался, что может отдохнуть, поесть и выпить перед последним этапом пути. В Лондоне у него не найдется времени для отдыха; придется неусыпно следить за каждым произнесенным словом, так двусмысленна и щекотлива его миссия.

Официально государыня и госпожа королева Мария поручила ему разузнать о предложении Дадли и выяснить, искренни ли намерения Елизаветы, а тайком в то же время навестить леди Леннокс и поглядеть, что за мужчина вырос из лорда Дарнли. Граф Леннокс хотел, чтобы сын следовал за ним в Шотландию навестить поместья, но Дарнли нуждался в разрешении Елизаветы и паспорте на проезд.

В обычных обстоятельствах Мелвилл видел бы в долгом визите к английскому двору – достаточно продолжительном, чтобы успеть заказать у любимого сапожника еще одну пару сапог, – возможность культурно провести несколько вечеров за разговорами с Сесилом и герцогом Норфолком, повидаться с имперским и французским посланниками. Ему выпала честь быть избранным на эту роль и повышенным в ранге до особо доверенного посланника. («Или это просто потому, что Мейтленд болен», – подумал он.) Но браться за миссию, для выполнения которой требуется обманывать Елизавету, не очень приятно. Сама она, великая обманщица, не щадит тех, кто берется играть в те же игры; хуже того, моментально их разоблачает.

Мне не надо больше мяса,

У меня живот болит…

Компания принялась петь, громкие голоса и цветущие лица излучали тепло и радость. Мелвилл наслаждался этим и тем, что его здесь никто не знает.

Королева Елизавета бросила на него острый взгляд, когда он приближался к ней в Вестминстерском саду, где она по обыкновению совершала ежедневную утреннюю прогулку.

– Мистер Мелвилл, – молвила она, – вы явились ко мне по вопросу о престолонаследии или по вопросу о моем лорде Роберте Дадли? – Никаких признаков удивления при его появлении, никаких предварительных любезностей.

– По обоим, ваше величество, – прямо ответил он.

Она рассмеялась.

– Тогда добро пожаловать. – Она обвела рукой обнесенный стенами сад, пышно зеленеющий благодаря влажности от протекающей рядом реки, поймала ветку могучего кривого грушевого дерева, сорвала плод и протянула ему:

– Сахарная груша. Отец говорил, что его садовник вывез дерево из Германии. Оно, разумеется, очень старое, но груши с него сладкие, словно мед.

Мелвилл уныло кивнул. Что ему делать с грушей? Она нежная, сочная и может размазаться по рукам, если попробовать съесть ее прямо сейчас, из вежливости. Собственно говоря, до того спелая, что уже начинает таять.

Елизавета улыбнулась.

– Генрих VII обычно скармливал перезрелые фрукты ручной обезьянке. Можете бросить птицам и белкам.

Мелвилл чувствовал себя чрезвычайно глупо, вытирая руки жестким кружевным носовым платком.

– Я привез сердечные приветствия от моей госпожи королевы, вашей доброй сестры и кузины, – проговорил он.

Елизавета подняла брови.

– И какой же ответ шлет она на предложение о браке, сделанное мистером Рэндольфом? То есть о лорде Роберте Дадли?

Стало быть, она не дает ему ни малейшей поблажки и переходит прямо к делу.

– Она ожидает переговоров между своими и вашими министрами, великая государыня; я хочу сказать, скорее всего, между лордом Джеймсом и Мейтлендом с ее стороны и милордом Бедфордом и лордом Дадли с вашей.

– О! – Елизавета остановилась и твердо расставила ноги. Ноздри ее раздулись. – Похоже, вы не очень-то цените моего лорда Дадли, раз упоминаете его в последнюю очередь! Хорошо, сэр, еще до возвращения в Шотландию вы увидите его графом поважней Бедфорда. Да!

Мелвилл только кивнул.

– Какой счастливец!

Утренний свет, все еще мягкий и золотистый, осветил лицо Елизаветы. На краткий миг Мелвилл представил ее девушкой из таверны, хозяйкой скромного дома, купеческой дочкой. Позолоченные рыжие волосы, великолепная белая кожа и, главное, умные, выдающие сильную личность темные глаза сделали бы ее привлекательной для любого мужчины, будь она обыкновенной женщиной.

– Я считаю лорда Роберта братом, – продолжала она любезным тоном, – и самым дорогим другом. Узы меж нами крепче супружеских… я была бы счастлива стать его женой, если бы пожелала выйти замуж. Но я намерена провести жизнь в девичестве.

Он почти поверил, когда она это сказала.

– Однако со всей искренностью предлагаю его своей сестре королеве, ибо он первый, кому я могла бы доверить – после самой себя – и на деле доверю престолонаследие.

– Означает ли это, что, если моя госпожа, королева Шотландии, выйдет за него замуж, вы объявите ее или, вернее, их своими преемниками?

– Разве я не сказала?

Она вздернула голову и снова пошла, минуя ряды фруктовых деревьев, шагая по выложенной кирпичами дорожке открытого сада с бордюром из турецких гвоздик и барвинков.

– Нам дано ваше слово? Королевское слово?

– Разве я не сказала? – повторила она. – А пока прошу вас – ибо, не будучи вашей государыней, не смею приказывать, – свести знакомство с лордом Робертом. Ему я прикажу. – Она криво усмехнулась. – Вам надо узнать его, чтобы потом убедить свою госпожу королеву в его добродетелях.

Позже королева Елизавета прислала известить, что желала бы видеть мистера Мелвилла на обеде в Вестминстерском дворце и на последующем приеме в банкетном зале и высылает за ним королевскую двадцативесельную баржу.

Едва он разместился на золоченых подушках в каюте и приготовился к приятному путешествию по реке, которым никто не мог насладиться в Шотландии, где не было ни судоходных рек, ни королевских барж, как кто-то возник в дверях и, пригнув голову, стал спускаться вниз по ступенькам.

Дадли.

Наряжен он был так роскошно – длинные пышные рукава, наплечники из золотой парчи, – что как бы олицетворял дух самой моды, призрак, вылетевший из мастерской парижского портного.

– Добрый день, – сказал он Мелвиллу, оглядывая каюту, где, кроме них двоих, никого не было. – Я смотрю, она позаботилась, чтобы мы остались наедине. – Он рассмеялся. – Иногда моя королева непостижима, иногда проста. – Он повернулся, демонстрируя Мелвиллу свой костюм. –

Мелвилл тоже посмеялся. Потом внимательно посмотрел на Дадли и заключил, что для женщины ничего лучшего и не требуется. У него явно есть и чувство юмора, и чувство долга.

– Чрезвычайно модно, милорд.

– И что вы расскажете своей госпоже? – Дадли уселся рядом на мягкой скамье. Глядел он прямо на Мелвилла, но с улыбкой.

– Что вы с виду весьма привлекательны, – отвечал тот.

Дадли пренебрежительно фыркнул.

– Дорогой сэр, мы одни. Так устроила моя королева, и я ей благодарен, ибо такая возможность выпадает не часто. Разрешите мне воспользоваться ею и заверить вас, что я сам не считаю себя заслуживающим столь почетного брака. Насколько я знаю, королеве Шотландии было бы неприятно услышать это. Я не достоин чистить ей башмаки!

Мелвилл чувствовал колыхания судна, когда гребцы направили его в речной поток. Но все закачалось у него перед глазами вовсе не из-за того. Что происходит? Неужто тут ни у кого не найти ни честности, ни определенности?

– Весьма странно слышать это из ваших уст, – заметил он наконец.

– Все это затеял Сесил! Мой тайный враг. Он хочет, чтобы я рассердил обеих королев и впал в крайнюю немилость, оставив ему власть при дворе. Ибо если я пожелаю жениться, то оскорблю свою королеву изменой, а вашу – самонадеянностью; если ослушаюсь, все равно оскорблю свою непослушанием, а вашу – пренебрежением. И в том и в другом случае я буду дискредитирован и лишусь расположения своей королевы. – Он печально поник на скамье.

Мелвилл почти пожалел гордого мужчину, волею обстоятельств превращенного в женскую игрушку, в жертвенного быка на алтаре их честолюбия.

– Я полагаю, ни одна королева ничего от вас не потребует. – Все, что он мог сказать.

– Вымолите у вашей королевы прощение за мою дерзость, – настоятельно попросил Дадли.

Через несколько дней жертвенный бык стоял на коленях в Вестминстере перед своей королевой и пэрами в парламентских мантиях, чтобы превратиться в графа Лестера, получив титул, который последним носил Генрих V и, стало быть, предназначенный только для принцев. Совершалось все очень торжественно, а потом Елизавета вышла вперед и, набрасывая на него подобающие сану одежды, ласково провела рукой по шее и пощекотала затылок.

Французский посланник де Серр покосился на Мелвилла и скорчил циничную гримасу.

Когда собравшиеся приготовились выходить, Елизавета остановилась поговорить с Мелвиллом и посланником.

– Как вам нравится новый граф Лестер? – энергично и весело поинтересовалась она.

Впереди прямо и гордо шествовал лорд Роберт в новой расшитой мантии с меховой оторочкой, а перед ним Генри, лорд Дарнли, нес почетный меч.

– Счастлив слуга, имеющий госпожу, которая способна отличить и оценить верную службу и добродетель, – отвечал Мелвилл.

Взлет от простого «сэра Дадли» к королевскому графству был поистине головокружительным.

– Мне очень хорошо известно, что вам больше приглянулся сей молодой долговязый повеса, – проговорила Елизавета, кивая на Дарнли.

Она знает! Проведала про секретную миссию! Кто шпионит… каким образом?.. Или просто сама так хитра, что ее нельзя одурачить?

– Ни одна мало-мальски разумная женщина не изберет мужа, похожего больше на женщину, чем на мужчину! У него лицо женское и борода не растет, – принялся отпираться Мелвилл.

– И правда, – согласилась Елизавета, сладко улыбаясь. – Но меч он держит крепко и так же гибок и тверд, как клинок.

Глава 16

– И что дальше? – спрашивала Мария, запершись с Мелвиллом в маленькой комнатке при спальне в Холируде.

– Она больше не заговаривала о «молодом долговязом повесе», – а он и правда долговязый, ваше величество. Посему мне не известно, что она знает или подозревает. Я думаю, мой визит к графине Леннокс прошел незамеченным, но не уверен. Могу более или менее утверждать, что подслушать мои с ней переговоры никто не мог.

Он вздохнул. Все время, проведенное в Англии, он оставался настороже, в напряжении и беспокойстве, и даже сшитые сапоги ему не понравились.

Мария взяла с блюда черносмородиновую тарталетку и предложила Мелвиллу. Он отказался. Она прожевала пирожное и спросила:

– Он выше меня?

Она поднялась в своем свободном одеянии, стройными складками ниспадающем с плеч.

– По-моему, да. И красив, должен признать. Конечно, когда она спрашивала, что я о нем думаю, я хитрил и выставлял все это изъянами, а не достоинствами. Как первый при дворе принц крови, он возглавлял церемонию и смотрелся великолепно.

– М-м-м… – Она улыбнулась. – И вы говорите, способен к искусной беседе?

Она снова села, откинувшись на стуле. Возможно ли… просто возможно ли… чтобы этот их общий кузен, который по описаниям так хорош, сам ей понравился?

– Более чем искусной. Изысканной. Я несколько раз имел случай потолковать с ним.

– О чем же вы толковали? – Она принялась накручивать на палец пышную прядь волос.

– Да, собственно, ни о чем. – Он не мог припомнить что-то несущественное – погода, модные песенки, придворные сплетни. – Лорд Дадли тоже хорошо говорит, – подумав, добавил он. – Он интересный человек.

– Удалось вам понять, чем он привлекает Елизавету?

Да. Да, он это понял, однако ответил как истый дипломат:

– Нелегко разгадать женский каприз, тем более королевский. Сердце королевы непостижимо, а той королевы – особенно. Хотите знать, чем она занималась, – пыталась склонить меня изменить вам!

– Не может быть! Как? – Глаза Марии вспыхнули от волнения. Она оставила свои волосы в покое и уставилась на Мелвилла.

А он в этот момент хладнокровно исследовал черты ее лица, которыми так интересовалась Елизавета. «Волосы, безусловно, одно из главных ее достоинств – блестящие, пышные, вьющиеся, великолепного темно-рыжего оттенка. Но бело-розовая кожа и косящие сияющие янтарные глаза поразительны; они говорят о жизненной силе, хрупкой и в то же время могучей, если в таком парадоксе есть смысл, – думал он. – В ней сочетаются сила духа, жизнерадостность и физическая телесная хрупкость. Она обещает быстротечные радости и элегические наслаждения, заставляет мужчину желать ее прямо сейчас, немедленно, в этот самый момент».

Он попытался прогнать столь неподобающие мысли о женщине, которая здесь, на земле, была его госпожой.

– Флиртовала со мной, – пояснил он.

– Каким образом?

– Меняла наряды и просила судить, какой больше всех ей к лицу.

Мария прыснула со смеху.

– И что вы предпочли?

– Итальянский костюм. У нее в гардеробе собраны платья со всех стран, и в один день она носит английское, в другой французское и так далее. Но итальянское самое выгодное, ибо позволяет продемонстрировать волосы, надевая чепец и капор.

– А какие у нее волосы?

– Ах, вы любопытствуете, совсем как она! Волосы скорей красноватого оттенка,

– Не может быть! – воскликнула Мария. – Она вас, наверно, поддразнивала!

– Нет, она, без сомнения, была совершенно серьезна. Предложила решить, кто красивей.

– И что же?

– Я сказал, что превосходство в красоте не самый большой грех. Тогда, – посетовал он, – она приказала объявить прямо, какая из вас краше. Это было нетрудно. Я утверждал, что вы – красивейшая королева в Шотландии, а она – в Англии. Но она этим не удовольствовалась и продолжала допытываться. Наконец я сказал, что обе вы прекраснейшие в своих странах леди, однако она бледнее, хотя цвет вашей кожи прелестен.

– И она успокоилась?

– Нет, конечно. Принялась спрашивать, кто выше, и, когда я признался, что вы, заявила: «Значит, она слишком высокая, потому что мой рост идеален».

Мария расхохоталась.

– А она стала интересоваться, как вы проводите время, чем увлекаетесь. Я сообщил, что вы только что возвратились с нагорья с охоты и что часто читаете всякие истории, иногда развлекаетесь игрой на лютне и спинете. Тут она обернулась ко мне – взгляд у нее, мадам, гипнотический, как у хищной птицы, – и спросила, хорошо ли вы играете. Я отвечал, что для королевы неплохо.

Мария скорчила гримаску.

– Предатель!

– Я понадеялся, что это избавит ее от необходимости утверждать свое превосходство и в этих забавах. Но нет! Она вскоре устроила так, что я как бы нечаянно услышал ее игру. Сделала вид, что смущена, когда я ее застал, но в действительности ничего подобного. Потом снова спросила, кто лучше играет, вы или она. Должен сознаться, ваше величество, я похвалил ее, несмотря на всю слабость игры.

– Ах! Дважды предатель!

– Но и это еще не конец, нет. Продолжение последовало в те два дня, на которые она задержала меня, чтобы я мог взглянуть, как она танцует, и сравнить ваше искусство. Допытывалась, кто искуснее в танцах, она или моя королева. Я сказал, что ваше величество пляшет не столь энергично и вольно – и правда, ибо она, танцуя, отбрасывает всякую сдержанность и скачет, словно мужчина. Но, благодарение Богу, она приняла это за комплимент и наконец позволила мне уехать.

– Как странно! Похоже, она так же интересуется мной, как я лордом Дарнли или лордом Робертом, – заметила Мария.

– Она делала и говорила и другие странные вещи. Привела меня в свои личные покои, показала портреты – ваш и лорда Роберта, – поцеловала ваш портрет и объявила, что пошлет вам в подарок либо лорда Роберта, либо огромный рубин.

– Но что касается Дарнли, как по-вашему, она выдаст ему необходимый для проезда паспорт?

Мария вдруг поняла, что будет невероятно расстроена, если не повидает Дарнли лично.

– Вполне возможно. Особенно если вы с теплотой отнесетесь к новому графу Лестеру.

– Тогда, милый Мелвилл, напишите моей нежной кузине королеве, как глубоко я огорчена, что вы вернулись без портрета лорда Роберта, и расстроена, что сам Лестер ничего не прислал. Скажите ей, что я жду. Потом сообщите, что я с радостью удовлетворяю ее просьбу насчет графа Леннокса, и заметьте, что отцу очень хочется, чтобы сын смог взглянуть – только взглянуть – на поместья, которых он никогда не видел. Тем временем я отошлю достойный подарок.

Мелвилл вздохнул. Похоже на бесконечную партию в теннис. Подача, сетка, подача…

– Слушаюсь, ваше величество.

Когда Мелвилл ушел, Мария долго сидела, глядя в окно. По описаниям, как она уже отметила, этот кузен выглядит весьма обещающим. Не иностранец, королевской крови, тоже претендует на английский трон, прожил какое-то время во Франции. И к тому же высокий! Чересчур хорошо, чтобы быть правдой.

«Если я на него соглашусь, придется все это учесть, – думала Мария. – Даже то, что он католик…»

Холодным декабрьским днем, как раз перед двадцать вторым своим днем рождения, Мария должна была открыть в Толбуте заседание парламента. Специально созвав его с целью вернуть графу Лестеру титулы и собственность, она медленно двигалась во главе процессии из Холируда к Кэнонгейт с лордом Джеймсом, несущим корону, так как Гамильтоны, которым следовало это делать, отказались участвовать в ритуале восстановления в правах их политического противника. Граф Атолл нес скипетр, а граф Кроуфорд – государственный меч.

В мрачном здании Мария встала и обратилась к трем сословиям королевства, изложив свое намерение простить графа Леннокса. Потом поднялся Мейтленд и произнес второе обращение.

– Дорогие соотечественники, – сказал он, – вы хорошо знаете о благородном происхождении Мэтью Стюарта и его родственных связях с королевой через брак с ее теткой. Наша королева с ее добрым сердцем не желает быть свидетелем гибели высокого рода, она хочет, чтобы древняя кровь почиталась по-прежнему. За три года, которые нами правит ее величество, мы убедились в ее искренности и великодушии, получили множество доказательств ее милости. Мы имели великое счастье…

Позже, на обеде в Холируде в честь Леннокса, Мейтленд улучил момент сойтись с лордом Джеймсом, который весь день на него поглядывал.

– Вы не только не остановили это, а еще и похваливаете! – прошипел лорд Джеймс.

– Я не мог это предотвратить, – сказал Мейтленд. – Вы же знаете.

Риччо с музыкантами прекратили играть, и собеседникам пришлось начать разговор на общие темы, пока вновь не зазвучат инструменты, заглушая их голоса.

Когда заиграли «Прощай, о желанная радость», лорд Джеймс продолжал:

– Теперь надо ждать худшего! Я слышал, она проявляет большой интерес к этому своему кузену Дарнли. Скоро он притащится сюда, как щенок, за хвостом отца.

– Могло быть хуже. Дарнли хотя бы подданный Елизаветы, а не иностранец.

– Нет, если она им заинтересуется, хуже некуда. Возникнет партия, Стюарты Ленноксы будут царствовать. Ни для кого больше не останется места. – Лорд Джеймс был мрачен. – По крайней мере, на нашем веку.

– Дарнли мальчишка. Им наверняка будет легко управлять. Оказавшись тут, он как раз может послужить нашим целям. – Мейтленд вздохнул. – Надо искать возможности, – добавил он. – Всегда надо искать возможности.

Музыка зазвучала громче, Мария с Мелвиллом в одиночестве танцевали. Вскоре к ним присоединились Ласти с Джоном Семпиллом, танцы пошли энергичнее и смелее. Даже Рэндольф с Битон направились в гущу танцующих.

– Я наслышан рассказов об этом «мальчишке», – проворчал лорд Джеймс. – Говорят, что во Франции, вдали от матери, которая им всецело командует, он вел себя не слишком-то хорошо. Пристрастился к вину, и немало, да проказничал.

– Стало быть, он глуп и бунтует против матери. Как всякий юнец, – заметил Мейтленд. – Разве вы никогда не делали ничего такого, о чем не должна была знать ваша мать? Держу пари, даже

Глава 17

Генри, лорд Дарнли, выпрямился в седле и вытянул шею. Они приближались к границе Шотландии; скоро он сможет впервые увидеть родную землю. Остались позади развалины римской стены близ Ньюкасла. Он мечтал их увидеть и даже заранее сочинил стих – как всегда, прекрасный, – но стена разочаровала, оказавшись всего-навсего заросшей мохом грудой, укрытой туманом. Возможно, некогда она была мощной, служила какой-то защитой, а теперь не преграждает пути даже шныряющему мимо на пастбище стаду овец.

И все-таки, проезжая через пролом со своими пятью спутниками, он прошептал рефрен из своей поэмы:

Стой твердо, будь опорой

И, вопреки судьбе,

Исполни долг, который

Мы вверили тебе:

Надежным часовым стоять,

Держать, хранить и не пускать.

В детстве он слышал истории о легендарной стене, которую выстроили, чтобы сдержать варваров. Теперь стена лежит на развалинах цивилизации, а варварство продвинулось далеко на север – на север, в Шотландию, куда он направляется, гораздо дальше на север, чем Эдинбург, и Глазго, и Стерлинг.

С тех пор как он оставил двор и пустился в дорогу, настали веселые времена – остановки на постоялых дворах с развлечениями и даже с чрезмерной выпивкой. С каждым новым кувшином он поднимал тост за свою мать, которая вечно следила за каждым кусочком, который он съедал, за каждым костюмом, который он надевал, за каждой буквой, которую он писал.

– За ваше здоровье, дражайшая матушка, самая бдительная из матерей, самая строгая! – выкрикивал он в первый день на свободе, взмахивая пивной кружкой, потом заливался смехом и продолжал: – Безупречнейшая матушка, целомудреннейшая матушка, матушка непорочная, матушка неоскверненная, любезнейшая матушка, восхитительнейшая матушка, добрая советчица, зерцало мудрости, источник радости – да, в самом деле, ведь это она все устроила. И вот теперь я, молодой человек, еду искать свое счастье. Сосуд духовный, единственный сосуд почитаемый… Мистическая роза, – он громко хохотал, воображая свою тучную мать мистической розой, – врата небесные, утренняя звезда…

– Придержи язык, пьяный щенок! – прокричал дородный мужчина, сидевший рядом. – Если ты еще раз заденешь Пресвятую Деву…

– Пресвятую Деву? – переспросил Дарнли. – Я говорю о своей матери, о своей преславной матери, а не о той Преславной Матери.

– Ты переиначиваешь литанию Пресвятой Деве, и нам это не нравится. Я тебя предупредил. – Он поднял густую, лохматую бровь, из-под которой сверкнул твердый, как камень, взгляд.

– Понял.

Дарнли вернулся к пиву. Свобода, освобождение от матери, ударила ему в голову. Свобода, а вовсе не спиртное.

Наконец-то освободиться от нее! От надоедливых приставаний, нравоучений, подглядывания, советов. Неустанная Советчица… Он прыснул со смеху, и сосед снова злобно взглянул на него.

Даже когда он стоял в спальне, пытаясь сообразить, все ли необходимое упаковано, она вошла и пригладила ему волосы.

– Блестят, прямо как золотая корона, – мечтательно проговорила она. – Не забывай при мытье ополаскивать их настоем ромашки, чтобы сохранить цвет.

– Матушка! – Он раздраженно нахлобучил на голову шляпу.

– Говорят, ей нравятся золотые волосы, – продолжала она.

– А я слышал, что она предпочитает черные, – возразил он, только чтобы поспорить.

– Нет. Я знаю от самых доверенных…

– А!

Он застегнул плащ и вышел раньше, чем собирался. Открытая дорога манила, большая дорога к свободе. Не важно, что его ждет в Шотландии. Самое притягательное в ней то, что его матери въезд туда запрещен. Он поедет, а она за ним не последует.

Поэтому о самой Шотландии он даже толком не думал; она оставалась не столько реальной страной, сколько возможностью бегства. И теперь, когда всего через несколько миль перед ним должна была открыться реальная страна, он осознал, что ничего о ней не знает и не готов к встрече.

«Почему я не почитал, побольше не разузнал?» – сокрушался он, приближаясь к Бервику и границе.

«Потому что она наблюдала за мной так, что я не имел досуга и не знал уединения», – отвечал он себе. Но это не утешало.

Проследовали через Бервик, пограничный город, некогда бывший шотландским, но в 1482 году завоеванный англичанами и оставшийся в их руках. Граф Бедфорд, местный сторожевой пес, официально приветствовал их и препроводил к самой границе, где поджидали лорд Джеймс с Мейтлендом и группой всадников.

– От имени ее величества королевы Марии приветствуем вас в Шотландии, – сказал лорд Джеймс на превосходном лондонском английском, что привело Дарнли в замешательство.

– Вы говорите, как англичанин, – заметил он.

– От имени ее величества королевы Марии приветствуем вас в Шотландии, – повторил лорд Джеймс по-шотландски. – Так вам больше нравится?

Дарнли рассмеялся.

– Значит, это два почти разных языка?

– Именно так, – подтвердил Джеймс.

«А я его не учил, – скорбно подумал Дарнли. – Они будут разговаривать, а я не пойму».

– Я научусь, – пообещал он. – Ведь это язык нашей семьи.

– Вас приглашают расположиться в Холируде, – продолжал Джеймс по-шотландски. – Чувствуйте себя в Эдинбурге как дома. Батюшка ваш сейчас в Данкельде, но скоро приедет. А королева в замке Уимисс.

Дарнли чувствовал себя так, словно с ним говорили по-немецки, и терялся все больше.

– Помедленнее, сэр, помедленнее, я еще не совсем понимаю по-шотландски, – попросил он.

– Так лучше бы вам побыстрей научиться, – посоветовал Джеймс, и тон его был холодным.

Глава 18

Мария продрогла даже в шерстяном белье, которое должно было защищать ее от стужи – связанное из тонкой легкой шерсти, плотно прилегающее к телу, чтобы его не было заметно под платьем. Она заказала его во Франции, намерившись, если понравится, выписать целую партию для себя и своих Марий. Но белье плоховато защищало от особой знобящей ледяной сырости этого февраля, отличавшегося не добрым снегом и льдом, а белыми туманами и пронизывающей до костей моросью, от которой немели пальцы и бил озноб.

Накинув самый плотный плащ, завязав шляпу с бобровым мехом и натянув перчатки, она решила пройтись по саду. «Клин клином вышибают, – решила она. – Если выйти, одевшись как следует, мне, может быть, будет теплее, чем в холодных каменных залах Уимисского замка. А ходьба разгонит застывшую кровь».

Спустившись по винтовой каменной лестнице угловой башни старого замка, она толкнула мощную дубовую, обитую железом дверь в сад. Он был пуст в этот мертвый сезон, изгороди стояли голыми, клумбы были покрыты соломой и рогожей. Груды мульчи и статуи обледенели. Лед сверкал на круглых ягодицах Купидона, застывшего с луком и стрелами на одной пухленькой ножке.

«А ведь завтра Валентинов день, – подумала Мария. – Бедный замерзший мальчишка, лучше б тебе прикрыться.

Странно, но мы забываем, что Купидон вырос в прекрасного бога,

Она улыбнулась, вспомнив о небольшом празднестве, которое задумала устроить для своей компании – выбор Валентина на традиционный манер, игры, подарки. Марии обрадуются, особенно Мария Ливингстон, поклонник которой, Джон Семпилл, обретается тут, под рукой. Скоро все они выйдут замуж. Пора. Всем им за двадцать, и они уже достаточно долго ждали из уважения к своей госпоже.

«Хорошо, что мы здесь, а не на глазах – на шпионских глазах – у Нокса, – подумала она. – Ни он, ни один из его сподвижников не осмелится приехать в замок Уимисс, хоть он и лежит прямо через залив от Эдинбурга. Нокс в последнее время становится все громогласней, все требовательней».

Она свернула в аллею кипарисов, росших двойными рядами в центре парка. Высокие склонившиеся зеленые деревья словно стерегли остальной сад, следя, чтобы он молчал. И он молчал – ни пения птиц, ни других звуков не было слышно, кроме плеска воды о скалы далеко внизу. Плеск и шорох холодного моря доносились, как ледяные скорбные всхлипывания, когда волны набегали и отступали, набегали и отступали.

Мария дошла до границы сада, выходившего на Ферт-оф-Форт, к самому краю утеса. Вдоль обрыва стояла небольшая стена, чтобы предотвратить несчастные случаи. Но высотой она была всего по грудь, так что можно легко перебраться через нее. Или упасть, получив толчок в спину.

Она поплотнее закуталась в плащ и подняла полу, чтобы накинуть ее поверх шляпы, так как ветер был очень силен. Он несся с Северного моря, задувая в скалистый залив, как в трубу, и летел дальше, через Линлитгоу, всю дорогу до Стерлинга, чтобы там, в ловушке среди вздымающихся холмов, может быть, ослабеть наконец и стихнуть.

Серое небо застило солнце. По ту сторону залива холмы мягко поднимались к Эдинбургу, но его скрывал туман и дымка, так что города Мария не видела. У нее на глазах с Северного моря поднимались, точно над кипятком, клубы тумана, взбирались к утесам; извиваясь, ползли в сад, послушно следуя по открытым, усыпанным гравием дорожкам, натыкались на темные безлистые изгороди, окутывали статую Купидона, заворачивая его в туманную мантию. Сад превращался в дымящееся море, где выдавались лишь несколько ориентиров – кипарисы, верхушка солнечных часов, самые высокие скульптуры.

«Я сейчас утону», – подумала Мария, видя, что даже дверь в башню исчезла. Она повернулась, чтобы вслепую возвращаться назад, но вдруг заметила, как что-то мелькнуло – единственный раз за все время, проведенное ею в саду. Что-то двигалось в белом тумане – шевельнулось и замерло. Блеснул металл. Но не последовало ни звука, ни единого звука.

Она пошла в том направлении, держась тропинки из гравия, перешла на дорожку пошире, которая вела к самому краю сада у обрыва, где проскользнуло движение.

Снова сверкнул металл, потом что-то звякнуло – железо по железу.

На дорожке стоял, глядя на воду, высокий мужчина, закутанный в темную накидку. Голова его была покрыта, с пояса свисал длинный меч. Он сжимал рукоятку, и меч позвякивал о какую-то металлическую деталь костюма, производя низкий, глухой звук.

Он был выше любого простого смертного; казалось, черные его одежды не колышет ветер, словно они высечены из камня. И сам он не шевелился, только рука лежала на эфесе меча, а ворот плаща скрывал черты лица.

Она приближалась, а он все не двигался и не издавал ни звука. Позади него что-то высилось, и из дымки тумана возникла белая голова лошади с глазами цвета опавших листьев. Мария подошла и коснулась его руки. Он обернулся и посмотрел на нее.

Бледный, с холодными, как туман, голубыми глазами. Полные губы казались бескровными, румянца на щеках не было. Он был словно лишен возраста; лицо гладкое, как у юноши, но отягощенное всей доступною смертным мудростью.

Она негромко вскрикнула, он заморгал и смутился.

– Простите, я вас напугал, – произнес он. Губы смягчились в улыбке, и лицо изменилось. – Я сам испугался и решил обождать здесь, чтобы набраться храбрости.

Лошадь оскалила зубы и тронулась с места; туман на мгновение развеялся, позволив разглядеть ее целиком – белую, с богатым седлом.

– Для какого же подвига вам требуется столько храбрости? – поинтересовалась Мария.

Этот юный рыцарь казался призраком, явившимся из древности, может быть, из времен короля Артура. Длинными белыми пальцами он касался меча – большого, украшенного драгоценностями.

– Чтоб предстать пред прекрасною королевой, – отвечал он.

– Почему ж это вас так пугает?

– Она не посылала за мной, я приехал сюда по приказу отца. Он известил, что не сможет покинуть Данкельд еще по меньшей мере неделю, посему я должен ехать один и сам представиться ей. Но осмелиться… просто взять и приехать – нет, когда я лишь собирался в путь, это выглядело гораздо проще.

– Так вы… Генри, лорд Дарнли? – догадалась она наконец и откинула полу плаща.

Он побледнел еще больше.

– О, Пресвятая Дева! Это вы! Вы – это она! Вы… о, простите, я трижды дурак! – Он схватил своей белой рукой ее руку в перчатке и принялся целовать.

– Дорогой кузен, – сказала она, чувствуя, как ей передается его волнение, – я давно ожидаю вашего приезда. – Она высвободила руку из его холодных костлявых пальцев. – Не расстраивайтесь. Разве не лучше встретиться так, чем на людях? Обмениваться у всех на глазах светскими любезностями? Мы оба оказались здесь, в мертвом пустынном саду, не случайно… и, может быть, по одной и той же причине.

– Да. Из желания уединиться, подумать, побыть в одиночестве. – Радость окрасила его лицо, словно на фоне зимнего пейзажа вдруг расцвели розы.

– Что нам обоим выпадает не часто, – добавила она. – И надо ловить любую возможность. – Она сделала приглашающий жест. – Теперь не желаете ли идти?

– Через минуту. Стоит ли нам вот так сразу идти к другим? Они отвлекут нас…

Она хорошо поняла, что он хочет сказать, хотя тех, кто был с нею здесь, в Уимиссе, выбирала и приглашала сама, а все, при ком острей всего чувствовала себя под надзором, отсутствовали – и лорд Джеймс, и Мейтленд, и даже любезные Эрскин и Мелвилл.

– Как угодно. – Она улыбалась ему вроде бы просто так, а сама измеряла его рост и обнаружла, что он смотрит на нее сверху вниз; до сих пор это удавалось немногим. Она привыкла оказываться выше едва ли не всех и каждого и не задумывалась над этим, приняв за само собой разумеющееся, как человек, ступая на твердой земле,

– Эдинбург виден отсюда? – спросил он.

– В ясный день, – отвечала она, ведя его на смотровую площадку в конце сада. – Сегодня он скрыт туманом.

Гигантские клубы неслись над водою, вздымались, крутились, и каждые несколько секунд в просветах по ту сторону на мгновение проглядывала земля.

– Почти прямо напротив лежит Лейт, – объяснила она.

– Эдинбургский порт, – добавил он, словно прилежный ученик, явно постаравшийся это выучить и запомнить. – А дальше налево, на вершине нагорья, стоит замок Тантоллон. Там мой дядя, граф Мортон, принимал отца.

– Кажется, он рад дозволению вернуться в Шотландию.

– О, возвращение домой – несказанная радость. Так же как на небеса, правда? То есть мы на земле не дома, мы чужие здесь – изгнанники, странники, – но в конце концов вернемся домой, если заслужим такую честь. А следующая по порядку радость – вернуться в земной дом, откуда мы были изгнаны, – возможно, величайшее счастье, даруемое в этой жизни. – Лицо его сияло.

– Но вы не были изгнаны, – заметила она наконец. – Никогда прежде в Шотландии не бывали. Вы родились в Англии, английский подданный и даже первый тамошний принц крови.

– Шотландия – дом моих предков.

– Что именно это значит? Это ведь не говорит ничего ни вашей памяти, ни вашим чувствам. Такое постигается только реально, не передается мистическим духом.

– Ах! Вы не понимаете! – огорченно воскликнул он. – Я только знаю, что чувствую себя шотландцем, что во мне каждый раз восстает нечто при слове «Шотландия», дрожит при звуке стихов, написанных по-шотландски, при слухе об отважном деянии, совершенном шотландцем за границей, или известии, что в человеке до тех пор обычном, ничем не примечательном, течет капля шотландской крови. Он сразу становится иным, возвышается в моих глазах. Нет, я не могу объяснить.

– Я понимаю. – Она действительно понимала. – Я чувствовала то же самое, когда воротилась в Шотландию. Но, увы, получается, что французы считали меня шотландкой, а шотландцы считают француженкой. Я переживала те же чувства, которые вы описали, но никто никогда не признавал, что я их испытываю. Даже сейчас меня называют «иностранкой», имея в виду религию. Как абсурдны все эти наши оговорки – Шотландия тысячу лет была католической. Протестантской она стала всего лет пять назад. Кто же тогда лучший шотландец, традиционный шотландец, истинный шотландец?

– Да! Да! – вскричал он. – В Англии то же самое. Религию наших предков вдруг объявили ложной. Но ее признавали и защищали Эдуард Исповедник и Генрих V. Как же можно тогда считать их героями?

– Придерживаясь в уме одновременно двух разных вер. Это нынче самое модное.

Оба рассмеялись.

– Наш общий прапрадед, Генрих VII, говорил очень просто, – напомнила она. – Одна вера. В расчет принимается только Европа. Никаких протестантов. Никаких «новых миров». Никакой России или Турции. Ему приходилось мирить только Йорков с Ланкастерами. А у нас протестанты, проповедники, язычники, еретики, палата общин и ее представители, Джон Нокс…

– У нас?

– Да, – уверенно подтвердила она. – У нас.

Генри, лорд Дарнли, был тепло принят в замке, куда королева удалилась, чтобы найти некое отдохновение. Здесь царила атмосфера выходного дня, когда можно скинуть башмаки и надеть мягкие тапочки, снять увешанный драгоценностями корсет, заменив его легкими домашними одеяниями. Мария частенько позволяла себе подобные отступления, останавливаясь в купеческих домах и отказываясь от слуг и даже от королевских атрибутов, чувствуя себя как человек, который сбрасывает одежду, чтобы принять восстанавливающую силы ванну на лечебных водах.

И остальные Марии пребывали в радостном настроении, ибо очень любили, когда их госпожа отменяла протоколы и церемонии. В эти драгоценные моменты они могли считать себя простыми, собравшимися вместе девушками и даже вести себя соответственно. Девятнадцатилетний Дарнли легко вошел в их компанию, сам став, вдали от обязанностей и забот о будущем, веселым и свободным.

В Валентинов день состоялось празднество: по старой традиции вписывали имена в валентинки, пели и плясали. Большой зал Уимисского замка – хоть на самом деле он был не большой, а маленький – приготовили к такому случаю. Стенные ниши украсили красными ленточками и вымыли пол. Послали в Данфермлайн за музыкантами, так как в замке недоставало игроков на цитрах и скрипках, и выбрали репертуар.

Старая легенда гласила, что в этот день птицы выбирают себе пару и люди должны делать то же самое. Принесли две украшенные фестонами корзины, в одну сложили бумажки с мужскими именами, в другую – со всеми женскими. Надо было вытаскивать их и составлять пары. Выбор оставался на воле случая и природы.

Но свое слово сказали и человеческие желания. Мария каким-то чудом выудила имя Дарнли, а Мария Ливингстон – Джона Семпилла. Марии Битон и Марии Флеминг, поклонники которых занимали чересчур важные государственные посты, чтобы присутствовать на подобных развлечениях, пришлось довольствоваться игроком на тромбоне и хозяином замка.

Дарнли медленно разворачивал бумажку, которую вытащил из разукрашенной корзинки. На ней было написано – «Мария Стюарт», а не «королева».

– Осмелюсь ли я? – спросил он.

– Неужто же мне оставаться без пары в такой день? – рассмеялась Мария. – Это было бы очень обидно. – Она повернулась к нему. – Добро пожаловать, Валентин!

Она взглянула на его красивое лицо. Он словно рыцарь из снов – стройный, высокий, умный, золотой.

Они принялись танцевать. Танцевал он великолепно. Потом вызвался играть на лютне и, к общему удивлению, оказался подлинным мастером. Даже Риччо, державшийся в сторонке и не участвовавший в празднике, одобрительно кивнул. Когда все закончилось, Дарнли сел у огня и запел. Голос его, бархатистый тенор, выводил каждую ноту уверенно и страстно.

Есть ли на свете тот плод, что сравнится по сладости

С нежным лобзанием, спелым и полным радости?

Полна житница этих плодов у тебя, королева,

Так целуй же, прекрасная, нежная дева.

Поцелуй чем свежей, зеленей, тем спелей,

И срывать его надо смелей…

Расположившаяся у его ног Мария попалась в золотую сплетенную им сеть. Тут было все – юность, красота, взаимопонимание, – возвращение в родной дом в чужой для нее стране.

По окончании праздника, когда усталая компания расходилась по своим спальням, Дарнли направился к Марии, у которой слипались глаза от тепла и подогретого вина с пряностями.

– У меня есть подарок для вас, – сообщил он. – Пойдемте взгляните.

Из-под шпалеры что-то торчало, и Дарнли откинул ее, вытащив изысканную клетку для птиц, сплетенную из прутьев и расписанную тонкими золотыми полосками.

– Здесь пара певчих птиц, – сказал он. – Зяблики, пойманные перед наступлением зимних холодов. Самец и его подружка.

Она

– В Валентинов день птицы выбирают супругов, правда? Я подумал, что это подходящий подарок, который могу сделать вам, моей Валентине. – Он опустился на колени и преподнес ей клетку.

Она взглянула на птиц.

– Они поют?

– Только самец, – ответил Дарнли. – Как я в вашем присутствии. – Он взял ее за руку.

– Вы необычайно красиво поете, – сказала она, отнимая руку.

– Вы будете моей Валентиной?

– Я уже стала ей, – напомнила она. – Мы вытащили имена.

– Я хочу сказать – и впоследствии?

Подлинное воплощение девичьих грез, он появился в тот самый момент, когда тоска ее достигла высшего предела.

– Я… я не знаю, – пробормотала она.

– О, скажите, что у меня есть надежда! – вскричал он, снова схватив ее за руку и покрывая ее поцелуями. Голова, склоненная над рукою, сияла золотом.

– Насколько возможно… – пыталась она сказать, – я надеюсь…

На что она надеется? На очень многое. В данный момент на то, что когда-нибудь поцелует эти золотые волосы, губы… на счастье…

– Позвольте мне дать вам счастье! – прошептал он.

Она высвободила руку и обняла его голову. Наклонилась, чтобы поцеловать его, и, когда их губы коснулись друг друга, он стал подниматься, выпрямляясь все выше и выше, пока голова ее не запрокинулась. Губы его были сладки как мед, и ей хотелось прижаться, разжать их, прикусить, попробовать на вкус.

– Ах, Мария… – выдохнул он, привлекая ее к себе. Тело его было гибким, но крепким, стройным, слегка трепетавшим под плотным бархатом. – Я хотел бы сказать слова, которые запомнились бы нам навеки, но с губ срывается только «Мария», – проговорил он и принялся целовать ее каждый раз по-разному – нежно, как мальчик, жадно, как изголодавшийся по женщине солдат, медленно, словно насытился и смаковал последний кусочек медовых сот.

– Только стихов не хватает, – вымолвила она, отрываясь наконец, чтобы перевести дух. – Их никогда не оказывается под рукой, когда требуется. – Она попыталась рассмеяться, но он приложил к ее губам свой палец.

– Ш-ш-ш… – прошептал он. – Они нам не требуются. Нам не нужны стихи, – и снова поцеловал ее. – Вы мне не ответили. Будете моей Валентиной?

– Да, – сказала она. – Да, да.

Через неделю Мария вернулась в Эдинбург, и Дарнли последовал за нею. Там он воссоединился со своим отцом и был официально принят лордом Джеймсом и всеми лордами Конгрегации. Джеймс давал в Холируде большой обед, на котором Дарнли и Леннокс встретились с Рэндольфом и шотландскими вельможами, присутствующими в Эдинбурге.

Мария насмешливо обронила словечко по поводу того, что ее обошли приглашением, а в ответ ее брат напомнил, что дворец ее собственный, где она вольна поступать как пожелает. Тогда она пригласила всю компанию попозже вечером переместиться в королевские апартаменты. Они так и сделали – столпились в аудиенц-зале и даже забрели в спальню, где пили вино и сожгли все вишневые дрова из корзинки, которые она приберегала для особого случая, так как очень любила их запах. Риччо с Дарнли принялись петь, сливая свои голоса – бас и тенор.

Хочу я быть рядом с моей Элен,

Что плачет весь день обо мне;

О, лечь бы мне рядом с моей Элен,

В Керконнеле, в родной стороне.

О, Элен, несравненная дева-краса!

Я венком увенчал бы тебя,

И отдал бы сердце за эти глаза,

Навеки, до смертного дня!

Замечтавшаяся под их голоса Мария вдруг заметила, что рядом с ней Мария Ливингстон и Джон Семпилл крепко держат друг друга под руку и ладони их сомкнуты. Впервые за долгие годы она не чувствовала себя одиноким изгоем при виде влюбленных, взявшихся за руки.

Дарнли пел для нее одной; он поднял глаза, взглянул на нее, едва заметно шевельнул губами, и она сразу погрузилась в воспоминания и ощутила волну желания.

Поцелуи… Начиная с первых в Валентинов день все следующие, что он дарил ей во время тайных встреч в Уимиссе, казались разными. Казалось, каждый из них задевает особую струнку, как будто от губ по всему телу тянутся невидимые нити и каждый орган трепещет на собственный лад. И раз задетой струне не терпится зазвучать вновь.

«Почему мне никто не рассказывал об этих желаниях?» – думала она.

– Ваше величество, – заговорила Мария Ливингстон, – я… мы… – Она наклонилась поближе и прошептала: – Джон просит меня стать его женой. И я ответила, что хотела бы этого.

– О! – вымолвила Мария. – Что ж… ты станешь первой… первой из моих Марий, которая выйдет замуж. Да, конечно, я освобождаю тебя от клятвы. С радостью, от всего сердца.

Ливингстон нежно поцеловала свою госпожу в щеку.

– Спасибо, милая королева.

– И настаиваю, чтобы свадьбу сыграли здесь, при дворе. Это будут первые свадебные торжества в Холируде. О, Ласти! Это начало… начало счастливой поры, свадеб, любви, рождений… для всех нас.

Они поженились во вторник на Масленой неделе, по протестантскому обряду, а потом был обед и танцы в Холируде. Мария соединила элегантность французских маскарадов и масленичных балов во Франции с торжественностью свадебного обряда. При свете тысяч свечей танцующие в посеребренных масках размеренно двигались под нежную музыку псалтерионов, лютней и флейт.

Мария, одетая в платье из серебряной ткани с высоким плоеным воротником из отороченного кружевами батиста, в маске, украшенной белыми и черными перьями, с усыпанными бриллиантами завязками, танцевала с самыми фантастическими партнерами – с рыцарем двора короля Артура в старинных доспехах, не очень искусным танцором (по голосу можно было догадаться, что это Мелвилл); с желто-зеленым какаду, головной убор которого составлял три фута в длину (Рэндольф); с собором Святого Эгидия, увенчанным короноподобным шпилем (осанистый граф Мортон); с Юлием Цезарем (лорд Джеймс) в вязаных чулках и крепких башмаках, выглядывающих из-под тоги; с вождем горского клана, чей меч звякал и волочился по полу (французский посланник). А потом Дарнли в образе Голиафа, вполне отвечая ему если не мощью своею, то ростом, принял ее в свои объятия.

– Таинственная королева, – проговорил он, – через весь зал я смотрел, как вы красуетесь в белом и черном.

– Эти цвета лишены красок, – шепнула она.

– Потому что вы не желаете приукрашиваться?

– Потому что это цвета скорби.

– Вы ведь не в трауре.

– Формально нет. Но мой покойный супруг…

– Ваш «покойный супруг», как вы его именуете, умер четыре года назад. Правила не предписывают столько времени носить траур.

– Сердцу неведомы правила, – настаивала она.

– Сердце живое, и ваше тоже прежде всего живое и любящее.

Он прижимал ее к себе, и, поскольку костюм едва его прикрывал, касался ее серебристой мантии обнаженным телом.

– Полюбите ли

– Да как вы смеете? – Она оттолкнула его.

– Смею, ибо люблю вас. – Он снова схватил ее в объятия, отмахнувшись от назойливых домогательств графа Аргайла, который топтался рядом, одетый дельфином, в ожидании своей очереди на танец. – Я люблю вас, люблю вас, я чувствую, что не могу жить без вас и не могу видеть, как вы изливаете свою любовь, отдаете настоящее, будущее тому, кого уже нет и кто не может ответить, – нет, это разбивает мне сердце! Конечно, я, может быть, недостоин, но предложите все это достойному, и я найду в себе силы обрадоваться. Но не срывайте прелестнейший на земле цветок, чтобы бросить его в могилу!

Слезы текли по щекам Дарнли, и она нежно утерла их своим платком.

– Послушайте, Генри… – начала она, изумленная до того, что не могла найти слов.

– Скоро мы сами сойдем в могилу! – воскликнул он. – Разве вам не известно? Оставаться с тем, чей срок истек, ужасно. – Он остановился и сжал ее руку. – Будьте моей женой, Мария, – я попросил бы об этом и если б вы были горничной Марией, а я – конюхом Генри. Перехитрим смерть, пока можно, ибо нельзя ее долго обманывать. Но сейчас здесь сладкий аромат дров, и стихи Ронсара, бордоские вина в венецианских бокалах и маски с павлиньими перьями… На ваших ленточках блестят блиллианты, и Риччо поет для нас. Будьте моей женой, Мария, и я обещаю, мы насладимся всем прекраснейшим и недолговечным, что можно отыскать на земле. Вместе мы будем проказничать, как в Елисейских полях[35]вместе с Еленой и Парисом, с Антонием и Клеопатрой… о, они позавидуют нам, эти счастливейшие мертвецы.

– «Счастливейший» никак не вяжется с «мертвецом», – заметила Мария и вновь начала танцевать, чтобы не привлекать к себе внимание.

– Не всегда вяжется, но – ах! – как ярко горели они в земной жизни!

– И очень быстро угасли.

– Как! Вы боитесь? Великая дочь Стюартов, столь отважная на поле битвы, храбро рискующая броситься в воду и под пули, – трусиха? Отведать – пусть только на краткий миг – счастье, ниспосланное богами…

– Богами? Разве вы не христианин, не католик? Что это за боги, на которых вы ссылаетесь, – языческие?

– Боги судьбы, мадам. Ибо у всех нас – христиан или нет – есть судьба, и вера тут ничего не поделает, пока мы живы. Лишь потом… но зачем говорить о «потом»? Будьте моей сейчас, на этой земле, в этом дворце, в моей постели… – Не прекращая танца, он поцеловал ее, и голова ее все запрокидывалась назад, пока не слетела маска.

– Да, я согласна, – прошептала она и снова надела маску. – Но прошу вас, – они снова кружились в танце, – пока это должно остаться нашей тайной. Могущественные люди попытаются не допустить этого. Не судьба, а реальные люди.

– Я их убью, – пригрозил он.

– Здесь, при дворе найдется немало маленьких Давидов с меткими маленькими пращами, – заметила она. – Дорогой Голиаф, давайте покуда хранить от них тайну ради нашей собственной безопасности.

– Так вы станете моей женой? – пробормотал он.

– А вы – моим королем, – тихо сказала она, и он недоверчиво улыбнулся.

К ним пробирался неуклюжий черный медведь; под костюмом можно было узнать лорда Рутвена.

– А вот и ослиная челюсть[36], – громко расхохотался Дарнли, – если по-прежнему придерживаться библейской темы.

Черный медведь, сутулясь и рыча, подошел к ним, поднял мохнатую лапу – со всеми деталями, даже с аккуратно прилаженными когтями, – и загреб ею воздух.

Мария отшатнулась – что он делает?

Медведь сильно толкнул Дарнли, раскрыл пасть и утробным голосом произнес:

– Возвращайся к мамаше, шакал.

Дарнли казался встревоженным; медведь выглядел до отвращения настоящим.

– Как, разве это не лорд Рутвен? – проговорил он каким-то очень тонким голосом.

– Не важно, кто я такой, важно, чтоб ты вернулся туда, откуда пришел, да поскорей. – Медведь снова толкнул его, на сей раз вцепившись когтями в костюм.

Тут заговорила Мария:

– Я вам приказываю прекратить безобразие, кем бы вы ни были!

Но она знала, что это лорд Рутвен; его глаза цвета топаза блестели в отверстиях маски. Эти глаза… она вспомнила, что говорят, будто он вампир, обладающий сверхъестественной силой, и подумала: «Да, у него глаза желтые, как у дьявола…»

Медведь резко повернулся и зашаркал прочь.

Джон Нокс качал головой, рисуя перед собою картину свадебного бала-маскарада в Холируде, вместе со всем, что роднило его с «вавилонской блудницей»[37]: Масленица – предлог, которым католики ежегодно оправдывают грех чревоугодия; мужчины и женщины в бесстыдных костюмах, развратные пляски. Несмотря на заверения Джеймса Стюарта, католики вновь утверждаются в королевстве. Не только лорды-протестанты стали небрежней бороться с папством, о чем свидетельствуют в последнее время случаи уклонения от присутствия на проповедях Нокса у Святого Эгидия, но в страну возвратились и даже вновь обрели королевскую благосклонность Ленноксы Стюарты. Иностранец, проныра, урод, итальянский папистский шпион Риччо навязался на службу королеве как секретарь по французским делам и таскается за ней повсюду, ровно собачка-болонка, помахивая своим сатанинским хвостом.

Нокс чувствовал себя уставшим. «Мне уже пятьдесят один год, а конца этой битве не видно, – думал он. – Сначала все шло так хорошо, и Ты был рядом со мною, Господи. Теперь мои руки слабеют и опускаются, и ход сражения поворачивается. Молю Тебя, пошли кого-нибудь, кто удержал бы их, когда я пошатнусь. Пошли мне Аарона и Ора».

Шаркая ногами, он пошел к письменному столу. Ему больше хотелось прилечь, чем писать. Но он поборол слабость и потянул к себе толстую тетрадь.

«5 марта 1565 года.

Как хорошо известно, постыдное бракосочетание между Джоном Семпиллом, прозванным Танцором, и Марией Ливингстон по прозвищу Ласти…»

Он вздохнул.

«О том, какая молва идет обо всех Мариях и прочих придворных танцорах, свидетельствуют новые баллады, которые мы из скромности опускаем».

Почему людям так нравится скакать и прыгать? Почему столько баллад о похоти и насилии и так мало о Господней любви?

«Тем временем при дворе не совершается ничего, кроме банкетов, балов и танцев и других подобных же удовольствий, которые, раз испробованные, разжигают непомерный аппетит – и все это для ублажения кузена королевы, приехавшего из Англии, лорда Дарнли, которому она оказывает все мыслимые знаки любви и милости».

Дарнли. Нокс откинулся

Зачем явился? Он католик; по крайней мере, его мать ревностная католичка. Из искреннего желания приобщиться к Евангелию? Сперва Нокс подумал – понадеялся, – что это так. Пути Духа Святого неисповедимы. Но, глядя на абсолютно пустое и безмятежное лицо Дарнли, в затуманенные глаза, где не было ни глубины, ни пытливости, он понял, что либо тот совершенно случайно, без всякой цели заглянул за компанию с лордом Джеймсом, либо совершил расчетливый политический жест с целью обезоружить своих протестантских недоброжелателей. Лорд Дарнли не входит в число ищущих истины.

Кто же тогда входит в это число? И кто из входящих не свернет с пути истинного?

Нокс отодвинул толстую тетрадь в сторону и опустил голову на руки. Он очень устал.

Джеймс Мелвилл подходил к аудиенц-залу королевы, испытывая некоторые сомнения. В конце концов, она с самого начала просила его взять на себя эту роль, стать ее личным наставником. Сначала он удивился и не хотел принимать столь необычные обязанности, состоящие, как она недвусмысленно разъяснила, в указании на ошибки, совершенные ею по незнанию местных обычаев и манер. Он уверял, что естественного ее такта и опыта, приобретенного при французском дворе, вполне достаточно, но она усомнилась.

– Я совершаю множество промахов не по злому умыслу, а потому, что никто из любящих друзей не остерегает меня, – заявила она. – Насколько я знаю, придворные льстят королям и никогда не говорят правду, опасаясь утратить их расположение. Но вы… вы не станете этого делать. И никогда не утратите моего расположения. Разве что расцелуете мастера Нокса за какую-нибудь его проповедь! Так что попрошу держать себя в руках!

И теперь Мелвилл должен исполнить свой тяжкий долг. Ибо королева в последнее время…

– Джеймса Мелвилла просят войти.

Охранник указал на аудиенц-зал. Он вошел и встал в ожидании.

– Дорогой Мелвилл! – Мария появилась из личных покоев и протянула ему руки.

– Ваше величество…

Она улыбнулась, уселась в тронное кресло, но устроилась на нем как женщина, принимающая друга.

– Милый Мелвилл, благодарю, что пришли.

Она все улыбалась, и он видел, что улыбка ее стала другой, словно ее вызывала некая затаенная радость, что-то непроизвольное, самоценное.

– Возлюбленнейшая королева, вы просили меня приходить, заметив что-либо способное повредить вам в глазах окружающих. В последнее время… в последнее время…

– Вы так взволнованы, дорогой Джеймс. – Она сошла с трона и села с ним рядом. Духи у нее были до пресыщения сильными. – Ну, в чем дело?

Ему хотелось помахать рукой, чтоб развеять аромат. Духи пахли увядшей сиренью.

– В вашем слуге, Риччо, – сказал он.

– Что с ним такое?

– В последнее время он стал – по общему мнению – чрезвычайно заметной фигурой. Его везде видят и везде слышат. И для вашего, и для его блага я вынужден посоветовать вам держать его подальше.

– Я не понимаю, о чем вы, – насторожилась она.

– Его считают шпионом, папским агентом. Он получил именно эту смертельно опасную кличку, которая предвещает беду фаворитам Стюартов. – Он постарался, чтобы слово «фавориты» прозвучало как оскорбление. Мелвилл набрал в грудь воздуху и продолжал: – Королевский род Стюартов – великая династия. Их храбрость, и красота, и попечение о своем народе беспримерны. Но у них есть фатальный недостаток – они выбирают себе низкородных фаворитов. Яков III со своим любимцем Робертом Кочрейном, архитектором, построившим Большой зал в Стерлинге, навлек на себя ненависть дворянства. И прошу вашего королевского прощения, привязанность вашего батюшки к Оливеру Синклеру стала одной из главных причин поражения при Солуэй-Мосс. Дворяне за ним не пошли.

– И в Давиде Риччо видят моего Оливера Синклера? – спокойно спросила она.

– Боюсь, что так, мадам.

– Но он просто следит за моей иностранной корреспонденцией.

– Люди думают иначе.

– Я запираюсь с ним, только чтобы отдать приказания!

– Я вновь повторю: люди думают иначе.

– О-о-о! – Она встала, сжав кулачки. – Неужели за мной ежечасно следят? Какая разница, сколько времени я провожу с ним? – Она принялась расхаживать по залу.

– Так думают не простые люди. Первые ваши советники чувствуют себя обойденными тем больше, чем больше вы с ним уединяетесь и советуетесь. Они смотрят на это с тревогой, мадам, тут нет никакого секрета. Вы давно знаете, что ваши собственные советники питают к нему недобрые чувства.

– Ох. Вы, конечно, имеете в виду лорда Джеймса и Мейтленда.

– Есть и другие, – спокойно добавил он.

– О! Я так устала от непонимания! – Она на минутку остановилась, словно желая успокоить бушующее в душе море чувств. Потом продолжала: – Меня огорчают человеческие предубеждения. На самом деле Риччо всего-навсего…

– Вам не надо доказывать мне, ваше величество. Вам надо доказывать им, им – могучим и безымянным, кто живет в этой стране и проклинает всех не угождающих им государей. А из Англии ваша сестра королева шлет все более настоятельные послания по поводу того, что вы не интересуетесь ее «дорогим Робертом».

– Она шлет их не мне. Она ни единого разу не обратилась прямо ко мне.

– Сообщают, что она наконец объявила о своих намерениях по отношению к «дорогому Роберту» и престолонаследию. – Он с удовлетворением отметил выражение любопытства на ее лице, но какого-то странного безличного любопытства, словно результаты решения Елизаветы ничуть не интересовали ее. И вдруг заметил, что на ней слишком много драгоценностей и что она в алом платье. Она сняла траур. – Шпионы приносят вести как минимум на неделю раньше официальных курьеров, но они не всегда точны. Тем не менее в качестве предварительных сведений весьма полезны.

– И что же?

– Она объявила, что, хотя ее чрезвычайно обрадовало бы ваше избрание консортом возлюбленного и высоко ценимого ею графа Лестера, она не может провозгласить наследника, пока сама не выйдет замуж или не примет решения никогда замуж не выходить.

– О-о-ох! – Мария сделала долгий, глубокий выдох. – Значит, в конце концов, она ничего и не объявила. Слава богу, что я за него не вышла! – Она подошла к окну, выходившему в парадный двор, как будто ее что-то очень интересовало там, внизу. – И могу поступать так, как мне хочется! И мне нечего на нее оглядываться! И я не стану этого делать! И не желаю! Как глупо было с моей стороны даже просто выслушивать это предложение!

– Нет-нет, с ней необходимо советоваться по политическим соображениям. Но, как я

– М-м-м… – Она улыбнулась, словно услышала приятную новость. – Вы говорите, ревнивую зависть? Ну, да мне все равно.

В самом деле, ей, кажется, все равно, получит она или нет то, чего страстно и долго желала, – признание Елизаветы, одобрение Елизаветы.

– Таким образом можно добиться большего, – согласился Мелвилл. – Подобная тактика нередко оказывается выигрышной.

– М-м-м… – Она все поглядывала в окно, и он понял, что она ждет чего-то – или кого-то.

– Свадьбы прямо витают в воздухе, хоть до весны еще далеко. – Кругом лежали кучи снега; они были навалены у ворот и громоздились в сточных канавах на Хай-стрит. – Первая Мария вышла замуж, и Джон Нокс наслаждается медовым месяцем вон там, вверх по улице, – напомнил Мелвилл.

– Джон Нокс! – Она рассмеялась. – С моей дальней родственницей! – Она захохотала еще громче, так что на глазах у нее выступили слезы. – Этой крошке Стюарт всего семнадцать! Как я погляжу, особа в моем возрасте старовата для пятидесятилетнего вдовца! Должно быть, его первая жена умерла, объевшись пудинга из Священного Писания, и теперь новой придется исполнять обязанности Ависаги[38]– лежать у его ног, согревая их, и одним ангелам ведомо, что еще!

– Ваше величество!

Она зашлась от смеха. Потом вновь повернулась к окну, продолжая наблюдать.

Мелвилл, пятясь, покинул аудиенц-зал. Когда высокая дверь затворилась за ним, он повернулся и направился вниз по широкой лестнице, ведущей на первый этаж. Вышел во двор, где каждый камень торчал маленьким островком в мартовской слякоти, и принялся осторожно переступать с одного на другой. Что происходит с королевой? Такое впечатление, что она не в себе, как одержимая.

В ворота въезжал лорд Дарнли на огромном белом коне, встряхивая песочные часы.

– Теперь мастеру Ноксу придется сократить свои проповеди! – прокричал он. – Я заменил его часы на пюпитре Святого Эгидия другими, где меньше песку. – Он ухмыльнулся и, словно маг, взмахнул своим черным плащом.

Мелвилл увидел, как королева из окна машет Дарнли.

Глава 19

Мария с Дарнли держались вместе, впереди всех, проезжая дорогой, ведущей из Эдинбурга в Стерлинг. Стоял бодрящий мартовский день, ясный, приветливый, с ветерком, который, казалось, обшарил кладовые зимы, нашел их пустыми и победно провозгласил начало весны. Соколиная и обычная охота в Стерлинге уже могла оказаться удачной, и, даже если б не оказалась, Мария все равно ощущала необходимость вырваться за эдинбургские стены.

В Эдинбурге, где едва ли не царствовал Джон Нокс, дома угрюмо теснились в кучу, как сплетничающие женщины, душа ее томилась, словно в темнице. Подлинными хозяевами Эдинбурга были лорды Конгрегации, крепко державшие его в руках.

Но за пределами города, в сельской местности – ах! – какой простор, какие краски, какой чистый, вольный ветер! Стерлинг лежал примерно в тридцати семи милях к северо-западу от Эдинбурга, если двигаться берегом Ферт-оф-Форта, пока он не превратится просто в реку Форт. По мере того как русло реки становилось уже, она обретала серебристый цвет, отражала мартовское небо со всеми его серо-голубыми оттенками и бегущие облака. Земля по берегам реки начинала менять бесцветный сероватый зимний покров, и на нескольких солнечных полянах успела проглянуть переливчатая зелень.

– Соколы там найдутся? – поинтересовался Дарнли. – У меня в Англии была великолепная птица, но мне пришлось с ней расстаться.

– А эти с Оркнейских островов. Они тебе понравятся.

Она повернулась в седле и увидела, что остальная компания держится ярдах в ста позади, вытянувшись в яркую, разноцветную линию, – три Марии, Риччо, Мелвилл и лорд Джеймс. Слуги, музыканты, священники и распорядители отправились вперед, чтобы приготовить королевские апартаменты.

– А они будут меня слушаться? – допытывался он.

– Конечно же. Разве не распознают они истинного принца? – Она наклонилась в седле и поцеловала его.

«Ах… эти поцелуи… Надо нам поскорей пожениться, – подумала она, – иначе я обязательно согрешу. Думаю о нем и о его теле даже во сне, когда следует отдыхать».

– Далеко еще? – спросил Дарнли.

– Не очень. Вот только доедем до моста. На том месте…

– На том месте Уоллес в 1297 году разбил англичан. Умоляю, не преподавай мне еще одного урока истории. Из-за того только, что ты считаешь себя обязанной запоминать каждый факт шотландской истории, не докучай этим мне, пожалуйста.

Брошенные им слова задели ее. Как же, ведь он утверждал, что чувствует себя шотландцем?

– Это и твоя история тоже, по крайней мере, ты так заявлял. А если станешь королем…

– Королем настоящего, а не прошлого.

– Все равно надо знать основы шотландской истории, – твердила она.

– Ах, ты рассуждаешь, как школьная учительница. – Он нахмурился, и в его тоне явственней зазвучали просительные нотки. – Конечно, ты на три года старше, ты королева, но мне не хочется быть твоим учеником.

– А кем же тогда тебе хочется быть?

– Твоим мужем, возлюбленным, господином, другом.

– Всем этим… разве может один человек быть всем этим сразу?

– Да, в идеальном мире. Который мы сможем построить.

Они приближались к замку Стерлинг, вздымавшемуся над равниной на двести пятьдесят футов, словно гигантский гриб. Склоны утеса служили естественной защитой замка, массивного, серого, напоминающего призрак Камелота. Тут были зубчатые стены, бастионы, опускные решетки в воротах и пушки; тут были королевские апартаменты, большой церемониальный зал, смотровая беседка для дам, регулярный сад, королевский парк, где разводили оленей, турнирные площадки – замкнутый в себе, вымышленный мир рыцарства.

– Я проводила здесь детские годы до отъезда из Шотландии, – объяснила Мария Дарнли. – В любом другом месте для меня было небезопасно. Солдаты короля Генриха VIII вторглись в нашу страну и пытались похитить меня.

– И тебе пришлось перебраться сюда? Нельзя было жить в другом месте? – недоверчиво переспросил он.

– Да. Я родилась в Линлитгоу, во дворце, мимо которого мы проезжали по дороге. Но через несколько месяцев меня увезли в Стерлинг. Здесь и короновали в королевской часовне, когда мне было всего девять месяцев от роду.

– Чего, как я понимаю, ты помнить не можешь.

– Нет. Нет, конечно.

– Какая жалость! Короноваться и ничего не помнить! – Он нахмурился.

– Мы все время жили здесь – матушка, я и мои Марии. И несколько моих сводных братьев и сестер… Джеймс, Роберт и Джон Стюарты, Джин Стюарт. А пока мы играли, катались на пони, учились, Генрих VIII разорял нашу землю. Однажды англичане подошли к Стерлингу на шесть миль, и тогда матушка вместе со мной бежала на маленький остров на озере Ментейт.

– Какая скука!

– Нет, там было мило. Там стоял монастырь и…

«И то

– Монахи! – Он скорчил гримаску. – И что потом?

Неужели он в самом деле не знает?

– Генрих VIII умер, но нам легче не стало. Его преемник, Эдуард VI, продолжал нас преследовать. Главнокомандующий, генерал Эдвард Сеймур, привел войска прямо к Эдинбургу. Там произошло крупное сражение – битва при Пинки-Клаф, и шотландцы проиграли. Тут и матушка, и все прочие поняли, что шотландцам не выстоять против англичан в одиночку. Нам пришлось продаться французам.

До чего ж это некрасиво звучит! Она никогда прежде не произносила этих слов вслух, никогда не слышала со стороны их зловещей и тяжкой определенности.

– Так меня обещали в невесты дофину в обмен на поддержку Франции. Французский король прислал за мной королевский корабль. И я уехала во Францию. Там росла, вышла замуж за дофина…

– И закончила тем, что вернулась в Шотландию, – договорил он. – Через тринадцать лет.

– Но весь мир изменился за эти тринадцать лет. Две новые государыни в Англии…

– И одна в Шотландии. Реформатская кирка, – напомнил Дарнли. – Она правит твердой рукой.

– Да уж. – Рука ее временами оказывалась тяжелей, чем могла вынести Мария. – Но длань эта простирается главным образом на Эдинбург. Здесь мы свободны.

– Да. Если не считать… – Он кивнул в сторону лорда Джеймса, находившегося поодаль. – Зачем ты его взяла?

– Он пожелал ехать. И много работал. Всяк работник заслуживает платы своей.

Дарнли поморщился.

– Терпеть не могу цитат из Библии, даже в шутку.

Они проехали между внешними оборонительными сооружениями по откидному помосту к воротам с огромными, похожими на барабаны башнями, охраняющими вход в замок, вровень по высоте со скалой. Налетел порыв ветра. Шляпу Марии Флеминг сдуло, она быстро покатилась по камням, перелетела через зубчатую стену и исчезла.

– Ох! – вскрикнула Флеминг, пораженная быстротой происшедшего.

– То-то повезет какой-то горожанке, – заметил лорд Джеймс. – Истинный акт милосердия.

Мария отвела Дарнли королевские апартаменты, наверняка зная, что это заставит судачить всю компанию, но не в силах была совладать с собою. Почему она должна помещать его в переполненном западном крыле, когда великолепные и прекрасно обставленные королевские покои пустуют?

В Стерлинге были роскошные двойные апартаменты, предназначенные для королевы и короля, со смежными спальнями. Яков V перестроил их всего за два года до своей смерти и гордился модными новшествами: анфиладой из трех залов, каждый следующий из которых нес на себе все больший отпечаток интимности, ведя наконец к соединяющимся между собой спальням в восточном крыле; в каждой же спальне были туалетные кабинеты с действующим нужником и умывальником; в покоях короля высокие потолки украшали резные медальоны; из покоев королевы открывался вид на всю округу, а по утрам их заливали лучи солнца.

Мария де Гиз держала апартаменты короля запертыми и безмолвными, запретив входить кому-либо. Так она выражала свою скорбь по покойному. Мария помнила, как однажды шмыгнула туда и получила выговор, по строгости не соответствующий проступку. В покоях было темно и пыльно, огромные резные головы на потолках казались чудовищами. У нее больше не возникало желания когда-нибудь заходить в эти комнаты из тайного опасения найти призрак, а то и скелет отца. Но по возвращении в Шотландию она приказала королевские покои открыть, проветрить и выкрасить, и вот сегодня они выглядят пышными и приветливыми.

Пока все устраивались в отведенных им комнатах, Мария пробежала по своим апартаментам, нашла все в полном порядке и взволнованно стукнула в смежную дверь Дарнли. Она распахнулась.

– Никто не шпионит, – прошептал он, принимая ее в объятия. – Ну не чудо ли?

Только после обеда, когда королевская компания пожелала друг другу спокойной ночи, Дарнли, заперев за собой дверь, почувствовал себя в безопасности. Он оглядел комнату с позолоченной мебелью и высокой кроватью, застланной изысканным кружевным бельем с отороченными золотом воланами. Это комната короля, и он, Генри, лорд Дарнли, скоро станет королем. Королем Шотландии. Тогда он покажет королеве Елизавете и ее дряхлому, старому двору!

Несколько минут он сидел тихо, прислушиваясь к звукам. Правда ли все уже улеглись? Мария наверняка не заглянет; она почти с виноватым видом объясняла, что очень устала. И все-таки он выжидал. Потом встал и пошел через спальню, чтобы распаковать дорожную сумку. В ней было нечто весьма желанное.

Он рылся в вещах, перебирал книги, письменные принадлежности, лекарства от кашля и насморка, которые уложила для него мать («Всегда держи их при себе!» – строго наказывала она), снадобья от бессонницы, пока не нашел то, что искал, – бережно, словно дитя, завернутую в мягкую ткань фляжку виски, легендарного здешнего зелья. О, как он жаждал его попробовать! И вот удалось раздобыть бутылочку из запасов графа Атолла.

Поспешно вытащив пробку, сделал большой глоток. Виски было настолько крепче привычных для него вин, что он ощутил удар в грудь и закашлялся. «Невероятно, чтобы спиртное имело такую крепость, наверно, даже яд мягче», – подумал он.

Неожиданным было и то, что виски из желудка ударило в голову, словно он влил его прямо в череп.

«С таким же успехом можно лить его в ухо», – подумал он. Эта мысль показалась необычайно забавной. Он сделал следующий большой глоток. Этот уже не так жег, пробегая по пищеводу.

«Твой дружок проторил дорожку», – подумал он. Голова как бы поднималась с плеч, и возникло приятнейшее, никогда прежде не изведанное ощущение. Казалось, он заглядывает далеко вперед, ощущая умиротворение и удаляясь куда-то, где никто его не достанет, где не надо ни перед кем отвечать. Образ матери растворялся, словно он оставлял ее позади, в другой комнате. А эти покои, кружившиеся перед глазами, были его собственными, такими, каких он всегда жаждал.

Он не знал, долго ли просидел и много ли выпил, только сообразил, что слышит стук. Кто-то хотел войти! Он встряхнул головой, чтоб ее прояснить; к его огорчению, наваливалась болезненная тупая слабость и ощущение полета исчезло.

– Минутку, – проговорил он, вставая и застегивая камзол. – Одну минуту. – Пробрался через комнату и отворил дверь.

Кто это? Он с трудом мог разглядеть в сумрачном свете.

– Простите за беспокойство, – произнес чей-то голос, – а я вас, несомненно, побеспокоил.

Лорд Джеймс! Дарнли ощупал камзол. Он был застегнут криво.

– Вовсе нет, – возразил он, прислушиваясь к собственным словам и надеясь, что голос звучит нормально. – Входите, пожалуйста.

Он повернулся, ожидая, что Джеймс последует за ним, но услышал, как тот из дверей заметил:

– Я вижу, вы в неподходящем для беседы состоянии.

И дверь захлопнулась.

Следующее утро было воскресным, и на свободе, в своем собственном замке,

Затем, как обычно, должен был следовать обед в Большом зале, потом отправлялись на соколиную охоту. Стоял чудесный ясный день, обещавший прекрасную верховую езду, если земля не слишком раскисла после недавних дождей. Но Мария со свитой, не успев дойти до дверей Большого зала, обнаружила, что лорд Джеймс и все сопровождающие его сидят в седлах.

– Мы пока не собираемся на охоту, – сказала Мария. – Сокольничьи не приготовились. Прошу вас слегка обождать.

– Нас не интересует соколиная охота, – объявил Джеймс. – Мы считаем папистскую службу в Королевской часовне недопустимой. Мы не можем здесь оставаться.

– Вы ведь на ней не присутствовали, почему ж называете «недопустимой», братец? Может быть, вам следовало бы прийти. Там звучали слова, которые могли вам понравиться. А когда вы сейчас говорите «мы считаем», «мы не можем», вы имеете в виду самого себя, поименованного королевским «мы»? А если нет, то кого именно?

Джеймс выпрямился в седле.

– Я имел в виду себя и своих друзей. Конечно, я не хотел сказать королевского «мы».

– Понятно. – Она долго молчала и наконец заговорила: – Я очень огорчена, что вы не можете остаться. В этих стенах мы познакомились и играли детьми. В этом смысле они священны. Стоит ли вам сейчас покидать меня?

Она подошла, коснулась рукою седла и взглянула на него. Снизу его подбородок казался тяжелым и застывшим, как бастионы и оборонительные башни замка.

– Вы толкнули меня на это, – заявил он, натягивая поводья так, что конь завертелся на месте, а она выпустила седло и едва не упала. – Вы и ваши безумства. Месса из них далеко не самое главное.

Слова его не имели смысла.

– Дело в людях, которых вы выбираете, чтобы дарить им свою любовь, – добавил он наконец и, пришпорив коня, поскакал к сторожевым башням.

К обеду придворных осталось немного, и Мария внезапно приказала сервировать обед не в Большом зале, а в личной приемной королевы. Небольшой компании предложили блюда с тушеным кроликом, каплуном в лимонном соусе, вареным луком и сладким молочным желе. Солнечные лучи проникали в комнату, заливая ее светом.

– Лорд Джеймс и некоторые другие уехали, – объявила Мария. – Увы, они не могли остаться. По-моему, это апрельская шутка – сегодня ведь первое апреля. У них не было причин обижаться. А мы все равно пообедаем и отправимся на охоту, как собирались. Они обязательно присоединятся к нам завтра утром.

Широкая улыбка расплылась на лице Риччо.

– Тогда давайте поднимем тост за то, чтобы они благополучно добрались туда… куда бы то ни было, – предложил он, поднимая бокал. Апрельское солнце играло в рубинах и сапфирах, украшавших ободок кубка.

Потом, когда они шли через верхний двор к дворцу, Мария обернулась к Дарнли и сказала:

– Теперь будем охотиться с соколами дотемна. Все готово. – Она собралась обратиться и к остальным, но страдальчески сморщенное лицо Дарнли остановило ее.

– Мне что-то нехорошо, – пожаловался он. – У меня голова болит.

Ступая нетвердыми шагами через двор, он чувствовал, как каждый шаг ударом отзывается в голове, а когда прошел короткое расстояние до дворца, боль в голове стала столь острой, что он обхватил ее руками, ввалился в свою спальню и со стоном рухнул на огромную кровать. Тэйлор, его слуга, стащил с него сапоги и одежду. К вечеру он был в бреду.

– Малярия, – объявил Бургуэн, врач и друг Марии с ее детских лет. – В его возрасте это не страшно. Пропотеет, начнет бредить, метаться, потом заснет. А проснувшись, обо всем позабудет. Это нам, тем, кто будет за ним присматривать, придется побеспокоиться.

Дарнли пролежал в лихорадке несколько дней, потом вдруг болезнь отступила. Он сел, заказал свой любимый суп из щавеля с инжиром, и поварам пришлсь похлопотать, раздобывая рецепт. Пришли музыканты, чтобы играть в его покоях, и Мария навещала его, радуясь выздоровлению. Но к утру стало хуже, открылась рвота.

Мария немедленно направила к нему Бургуэна, и французский врач наконец вышел из комнаты, качая головой.

– Это корь, – сказал он. – Лорд Дарнли следом за малярией подхватил корь.

Дарнли лежал в большой королевской кровати, плавая в поту, купаясь в испарине, которую выделяло его тело, истекавшее жидкостью, превратившей постель в болото. Он не слышал, как камердинеры поднимали его, и меняли белье, и взбивали перины, и снова укладывали на сухое. Горячка усиливалась, он чувствовал только жар и шум в голове, видел назойливо мелькающие перед закрытыми глазами образы. Потом возникало ощущение мягкого успокоения, чьего-то присутствия. Рядом был кто-то знакомый. Но он не мог вспомнить. Кто это?

– Месье Бургуэн, он не узнает меня, – устало сказала Мария, дежурившая всю ночь у постели Дарнли.

– В своих грезах он вас узнает, – заверил врач. – Но вам следует отдохнуть. Почему вы настаиваете на этих дежурствах?

– Не знаю. Может быть, потому, что это первое дежурство, которое мне выпала честь нести… после короля. Короля Франциска.

– Сидеть у постели больного – это не честь, а крест.

– Я люблю Дарнли! – выкрикнула она. – Прошу вас, скажите, что он не умрет!

Бургуэн удивился.

– Юноши не умирают от кори. Если не страдают другими недугами, вроде сифилиса, или не слишком слабы.

Дарнли лежал, задыхаясь и кашляя, от чего каждый раз сотрясалось его исхудавшее тело, горело и без того раздраженное горло. Во рту у него образовались белые язвочки, и вся кожа вокруг них стала красной и воспаленной; из-за этого он не мог есть, но его все равно продолжало тошнить, несмотря на пустой, пересохший желудок. Мускулы сводило судорогой, казалось, что обескровленные ткани разрываются на куски. Глаза стали настолько чувствительны к свету, что приходилось закрывать все окна, возле постели нельзя было зажечь ни единой свечи, ибо все это причиняло ему нестерпимую боль.

Мария сидела рядом в темноте, наблюдая за ним, словно хрупкая египетская богиня, охраняющая фараонову гробницу. Прикасаясь к нему, она чувствовала, как суха его кожа и горяча, точно грелка, точно серебряная жаровня для ног, которой она пользовалась здешними зимами. Франсуа никогда не бывал таким горячим. Можно ли выдержать такой жар и остаться живым?

Мария смотрела на иссохшее тело – он очень похудел – и чувствовала, что он от нее ускользает, и часами молилась, сидя у постели в кресле.

Она не может его потерять, она не переживет второй смерти.

«Если бы я могла оказаться на твоем месте, – думала она, – я лежала бы здесь и боролась с ненавистною тенью, когда она прокрадывается в комнату, надеясь одержать легкую победу. Я схватила б костлявые пальцы, скрутила их, переломала, слушая треск и глядя, как костяшки сыплются на пол».

Дарнли застонал и перевернулся.

«Нет, она тебя не получит! Смерти придется встретиться здесь со мной и победить меня, разоружить твою стражницу. Ей со мною не справиться», – пообещала она, омывая его лоб прохладной, пахнущею сиренью водой.

На шестой день на лице и на шее Дарнли выступили красные пятна. Они быстро распространились по всему телу, температура упала, глаза открылись, и он впервые за все это время увидел Марию.

– Ты… давно тут сидишь? – Голос его был еле слышен.

– С самого начала болезни, – отвечала она.

Он чуть улыбнулся.

– А я давно болен?

– С воскресной мессы на Великом посту. Завтра Страстная пятница.

Он пожал плечами:

– Это мне ничего не говорит.

Хорош католик!

– Почти две недели.

Он вытаращил глаза, все еще налитые кровью.

– Так долго!

– Не так уж и долго для двух тяжелых недугов. Кто-нибудь послабей не оправился бы.

– И я никогда не поправлюсь, – прошептал он, приподнимая ладонь, такую худую, что она почти просвечивала насквозь, как паутина. – Даже поднять не могу.

Мария взяла его руку в свои, и ее руки были сильнее и крепче.

– Ничто не разлучит нас.

– Она все еще уединяется с ним? – спросил Нокс, отводя в сторону лорда Джеймса после воскресной проповеди у Святого Эгидия. Он проповедовал о жизни среди смерти и смерти среди жизни, развивая щекотливую тему о наслаждении и раскаянии. Прошла она на удивление удачно.

– По слухам, да, – кивнул Джеймс, улыбаясь другим покидающим собор прихожанам, особенно лордам Конгрегации, которые послушно явились в полном составе в этот ветреный апрельский день, а теперь направлялись вниз к Кэнонгейт, наслаждаясь свежим воздухом и кутаясь в плащи, по дороге домой к воскресному столу. – Молодой Дарнли подхватил корь после малярии и едва не покинул сей мир. Постыдный конец бесстыдного мальчишки. – Джеймс улыбнулся и взмахнул рукой. – Добрый день, миледи.

Джин, графиня Аргайл, кивнула:

– Он совершенно невыносим.

– То есть? – Нокс простер руки в приветственном жесте. – Милорд Байрс, – кивнул он лорду Линдсею.

– Глупый, пустоголовый, самонадеянный и вспыльчивый. Да, он и Библию терпеть не может!

– Действительно?

– Да. Я слышал, как он признавался в этом еще на пути в Стерлинг.

Церковь опустела. Нокс, вернувшись на кафедру, чтобы собрать свои заметки и запереть Библию, кивнул на песочные часы, стоящие на подставке перед кафедрой.

– Он стащил мои часы и подсунул вместо них другие, рассчитанные на полчаса, – сказал он. – Вот уровень его умственных способностей. Как будто я не могу перевернуть их дважды.

Джеймс покачал головой.

– Вот именно.

– Украденные им часы мне подарил Кальвин, – добавил Нокс. – Неблагородно с его стороны было их воровать. Других уж не будет.

Кальвин умер несколько месяцев назад.

– Детские шалости, – заметил Джеймс. – Он всего-навсего испорченный мальчишка, маменькин сынок. А его мать с ума сойдет от волнения, когда узнает, что королева в него влюбилась. Что ж, мать Дарнли все для него рассчитывала с момента рождения. Знаете, ее даже однажды отправили в Тауэр за слишком настойчивые напоминания о его «королевских претензиях». Теперь ее мечты исполнились. – Лорд Джеймс помолчал. – По-моему, его привлекает порок и греховность.

– Он недостаточно взрослый для этого. Недомыслие и самомнение – первые шаги на этой дороге. Но по ней надо долго идти, прежде чем впасть в греховность. – Нокс огладил Библию и принялся почтительно заворачивать ее в атласную ткань.

– Он уже зашел намного дальше, чем можно подумать, – возразил Джеймс.

– Пойдемте ко мне, – пригласил Нокс, беря Джеймса под руку. – Разделите со мною праздничный обед.

– Итак, вы уехали после первой мессы, той самой, в розовых одеяниях? – переспросил Нокс, когда они сидели в гостиной после обеда, состоявшего из трески с гарниром, брюквы и капусты.

Новая жена Нокса, Маргарет Стюарт, дальняя кузина лорда Джеймса и королевы, принеся блюдо с фигами и кувшин кларета, удалилась, оставив их наедине. Была она хорошенькой и приветливой, но неразговорчивой.

– Да. На свободе, вне Эдинбурга, она полностью предалась папистским обрядам. Безумие, пение… – он увидел, что брови Нокса поползли вверх, – я все хорошо слышал со двора. Высказал свой протест и уехал. Остальные до сих пор там.

– И Риччо?

– Надо ли спрашивать?

– Она послала Мейтленда к Елизавете просить ее благословения на брак. О… вы не знали? – Нокс медленно размешивал сахар в красном вине.

– Нет. Не знал.

– Он отбыл неделю назад. Что вы будете делать, когда этот брак состоится? Что будет делать Шотландия с таким королем? – Он отхлебнул вина, потом вдруг резко поставил бокал. – Мы этого не заслуживаем! Нет, мы имеем право на достойного короля! Для этого мало просто родиться! И мы не потерпим!

– Вы уже ответили на свой вопрос. Боюсь, Генри, лорд Дарнли, недолго проживет среди нас. Вы говорите, он не успел впасть в греховность, а что еще можно сказать о том, кто запирается у себя в комнате и напивается? Я сам видел!

– Напивается в одиночестве? Вы уверены? – Глаза Нокса пристально впились в Джеймса.

– Безусловно. От него несло виски, камзол был расстегнут, измят, он едва языком шевелил. А королева тем временем, несомненно, мечтает в сладких снах, чтобы он оказался в ее спальне!

Ноксу было противно представить себе это.

– Какая жалость.

Джеймс кивнул.

– Она почти все время проводит с ним. Просто жила там во время его болезни, как я слышал. Ее постоянное пребывание в его спальне днем и ночью скандально.

– Она остается там и после его выздоровления. – Нокс покачал головой. – Какой стыд! Скандал, напоминающий о Давиде с Батшебой![39]– Он помолчал. – Заговорив о Давиде, невольно думаешь о воителях – вы слышали, что Босуэлл покинул Францию, где пребывал после побега из Эдинбургского замка, и находится сейчас на пути в Шотландию?

И опять сообщенная Ноксом новость повергла лорда Джеймса в изумление.

– Нам только этого не хватало! – воскликнул он. – Я думал, мы избавились от него навсегда!

– Он хороший протестант, – заметил Нокс, вглядываясь в лицо Джеймса.

– Ничего в нем хорошего нет, кроме скандальности, похоти и коварства.

– Он навел на границах порядок, – напомнил Нокс.

– Да, признаю. – Джеймс откинулся в кресле и заложил руку за голову. – Ну

Собрались на рассвете майского дня – Мария со всеми прочими Мариями, Риччо и Дарнли – и покинули замок Стерлинг, как только посветлело небо в окнах спальни Дарнли, расположенной в восточном крыле замка. Воздух был знобящим и тихим, как ледяное озеро; не верилось, что когда-нибудь снова будет тепло. Но в деревнях украшали «майские деревья», народ готовился чествовать весну, чтобы ускорить ее приход. Робин Гуд с Марияан, запрещенные в Эдинбурге киркой, расхаживали с важным видом, целыми днями открыто разыгрывали представления в округе, возглавляли игры и состязания в ловкости. Бледный полумесяц угасал в разгорающемся свете дня, и скоро ему, постаревшему и изношенному, предстояло растаять.

– Едем в лес резать ветки, – объявила Мария, трогая шпорами бока лошади. Она надеялась, что самые ранние почки распустятся, даже если набрать одних голых веток, и поплотней запахнула свой серый плащ.

Однако в лесу оказалось множество берез и рябин, лозы и кустов боярышника, на которых почки уже раскрылись и показались крошечные, твердые, блестящие листочки, сияющие на ветках, словно роса, а в полях расцветали подснежники и фиалки. Мария остановилась, позволив лошади пощипать нежную молодую травку, пока она собирала крошечные цветочки и сплетала венок.

– Дай мне, – вмешался Дарнли, отбирая у нее венок. Он водрузил его Марии на голову, восхищаясь, как к лицу ей полевые цветы, похожие на звездочки. – Ни аметисты, ни бриллианты не сравнятся с ними красою, – проговорил он. – Ни одна Майская королева не сравнится красою с тобой в полевых цветах. – Он наклонился и поцеловал ее, тихо молвив: – Что за блаженный миг… Я никогда в жизни не был так счастлив. – Он оглядел поле, сверкающее росой, приметил маленького серенького кролика, который застыл в ожидании, когда он тронется с места. – Постой минутку. Ничего не трогай и не шевелись. – Он посмотрел ей в глаза.

– Какая торжественность, – сказала она с улыбкой и подняла руку, заправляя за ухо прядь волос.

Кролик вздрогнул и кинулся прочь.

– Ну вот, все испортила, – упрекнул он. – Такой удачный момент. А теперь он потерян.

– Неподвижны одни только статуи, – произнесла она наконец. – А вокруг них все движется, на них растет мох, их покрывает лед, в конце концов, они сами приходят в движение – падают или трескаются. Боюсь, тут ничего не поделаешь. – Она выбрала небольшую сорванную гроздь мирта с маленькими, похожими на барвинки цветочками, просвечивающими сквозь блестящие темные овальные листья. – Вот и корона для тебя, – сказала она, увенчивая его голову. – Теперь ты Майский король, король удачного момента.

– К королеве:

Правь верно, милосердно,

Люби весь свой народ,

Даруй свободу щедро,

Гляди всегда вперед,

Будь справедлива к чистым,

Как бы ни шли дела,

Будь вере другом истым

И стойкой, как скала… —

процитировал он. – Это я для тебя написал. И еще…

– Я тронута, – сказала она. – Пойдем, и прочтешь дальше. Только если там нет ничего печального. Сегодня мне хочется слышать только радостное и приятное.

Вся компания вернулась с майских празднеств в венках, под звуки рожков и маленьких барабанов, Большой зал увешали цветущими ветками и устроили торжество. Потом разошлись по спальням, чтобы отдохнуть, проведя уже много часов на ногах.

Мария хотела немного поспать, а потом, может быть, тайком заглянуть к Дарнли, поваляться и позабавиться в королевской постели, пока Риччо постоит у дверей на страже. Ей хотелось лежать в его объятиях, смотреть на пролетающих и кружащих в небе птиц и, оборачиваясь, любоваться его идеальным профилем.

В тот день сильно потеплело, и она расстегнула ворот, напевая на ходу:

Робин Гуд в лесу стоял,

Скрывшись за листвою,

Храбреца он увидал,

Ладного собою.

И когда тот подходил

К Робину-герою,

Робин вежливо спросил:

«Кошелек с тобою?»…

– Ваше величество! – раскатился по мощеному двору чей-то голос. К ней направлялся высокий рыжий мужчина, одетый по-дорожному.

– Николас Трокмортон! – воскликнула она. Молодой английский посланник служил во Франции, когда она была тамошней королевой. – Как приятно снова вас видеть!

Он улыбнулся и поцеловал ее руку.

– Здесь вы еще прекраснее, чем во Франции, – сказал он. – Родная земля идет вам на пользу. Воздух, еда, вода – все, кажется, красит вас.

– Но те дни во Франции были волшебными, – проговорила она.

Глядя на него, она словно возвращалась в прошлое. Они точно так же стояли и разговаривали в Париже, в Шенонсо, в Шамборе.

– Да, до нынешнего несчастья. Такое чувство, как будто все это было очень давно.

– Но… зачем вы приехали? – Ей вдруг показалось чрезвычайно странным его появление.

– Королева Елизавета прислала меня. С личным поручением и посланием.

– Рассказывайте!

Он оглянулся.

– Как… здесь? – Он ожидал аудиенции, обеда, любезной беседы, прежде чем приступать к официальным делам.

– Да! – Он не успел ответить, как она схватила его за руки и сжала с неожиданной силой, нетерпеливая, точно ребенок, отправляющийся в постель накануне праздника. – Что она говорит? Она довольна? Я знаю, она имела в виду именно сговор с лордом Дарнли, когда предлагала мне выйти замуж за английского подданного. Она прислала его сюда, но не могла предугадать, как сильно я полюблю его! О, я знаю, она радуется вместе со мной. Она приедет на свадьбу? Не собирается ли в путешествие по Шотландии?

Трокмортон прокашлялся, пытаясь разобраться в этом потоке слов.

– Дорогая мадам… Ваше величество… Королева против сего брака. Она приказывает лорду Дарнли и его отцу, графу, вернуться в Англию под угрозой обвинения в измене. Она отправила графиню Леннокс в Тауэр за хлопоты относительно этого брака. Она решительно запрещает его.

– К-как?

– Королева в ярости.

Мария тряхнула головой, оглушенная от изумления.

– Она требует, чтобы я получила ее согласие на замужество, но, видно, никогда не найти человека, который заслужит ее одобрение. Ни иностранцы, ни католики, ни английские подданные, ни низкородные, ни короли… что ж, ладно. Я понимаю, что никогда не угожу ей, стало быть, угожу хоть себе самой. Я это сделаю, выйдя замуж за лорда Дарнли.

– Если вы это сделаете, он никогда не сможет вернуться в Англию.

– Бедный Дарнли! Сначала ему запрещали возвращаться в Шотландию, теперь запретят возвращаться в Англию. Странно, ибо сам он не причинил никакого вреда ни той ни другой стране.

Она стояла, вперив в него сверкающий твердый взгляд. Позади простиралась долина Форта, день был ясный, и далеко на востоке виднелся

– К сожалению, он не простой человек, способный на правильные или ошибочные поступки. Он – символ, со многим связанный, – заметил Трокмортон.

– Я люблю не символ, а человека! – воскликнула Мария.

– Да. Но вы сами символ, так же как и моя королева. Рассудите разумно. Таково одно из обязательных требований самой жизни, которому должны подчиняться и государи, условие, подобно сетке в теннисе или рифмам в поэзии.

– Я знаю, что я королева, и никогда не забываю о своей королевской крови.

– Так докажите, что вы королева не только по крови, но и по образу мыслей. Подумайте, подумайте, что означает для королевы брак! Вы выбираете не просто мужа для себя, а еще короля для своего народа. И сделанного не переделаешь.

– Я знаю и всегда держу свои обещания. Можете передать своей королеве, что она долго дурачила меня красивыми речами, а потом обманула. Так что отныне я не могу ей верить. Каковы основания для ее возражений? Она сама предложила мне выйти замуж за кого-нибудь из ее подданных. Милорд Дарнли – единственный претендент достойного ранга, и он не женат. Предложение насчет графа Лестера… я даже не стану напоминать о нем, столь недостойно оно во всех отношениях.

– Я убежден, что она сделала его искренне, ваше величество.

– Тем более. Я милостиво позабуду об этом.

Она повернулась и быстро пошла к королевским апартаментам. Войдя, прошагала через галерею с бюстами и статуями, потом через собственные покои – караульное помещение, где стояли на постах стражники в шлемах, приемный зал с троном и знаками государственной власти и, наконец, добралась до спальни. Две Марии, прикорнувшие на лежанках, слабо заморгали, когда она пронеслась мимо. Осторожно повернула ручку двери, соединявшей ее комнаты с опочивальней Дарнли, и отворила ее.

Он лежал на огромной кровати, полураздетый, и спал, укрывшись мехом. Она тихонько приблизилась к постели, постояла минутку, глядя на него. В углу похрапывал Риччо, тоже улегшись после раннего подъема утром и плотного обеда. Мария на цыпочках подошла к Риччо, коснулась его плеча. Он сел.

– Милый Риччо, – прошептала она, – в твоих покоях ведь есть католическая часовня, правда?

Он поднял бровь.

– Конечно. Я сам ее оборудовал. Небольшую – просто алтарь, свечи и, конечно, причастие, которое я берегу…

– Там кто-нибудь есть? В твоих покоях?

– Нет. Я один. – Он помотал головой, как бы проясняя мысли.

– А твой духовник? Он рядом?

– Если не уехал в город, в Стерлинг, как он иногда делает в свободное время.

– Иди к себе. Приготовь часовню. Найди исповедника; ежели не отыщешь, я приведу своего. Мы с лордом Дарнли придем не позже чем через час и совершим тайную помолвку, дадим обет перед Богом. Тогда никто не сможет нас разлучить, и меня не смутят и не соблазнят все их доводы. Иди!

Она оглянулась на Дарнли, который все еще спал в постели, закрыв глаза и нежно обняв подушку.

«Скоро он будет обнимать по ночам меня, а не подушку, – подумала она. – И никто не сможет обвинить или очернить нас».

– Генри, – окликнула она, поглаживая его по голове.

Он поднял веки, и у нее, как всегда, перехватило дух от этих огромных серо-голубых глаз.

– Дорогой Генри, вставай. Я задумала для тебя приключение, игру. Мы их перехитрим, перехитрим всех.

– Кого? – Он заворочался, высвобождаясь из-под покрывала.

– Всех! – возбужденно говорила она. – Лордов Конгрегации, и Нокса, и Елизавету, и…

– Получается, правда, всех и каждого. – Он застонал. – Есть ли хоть кто-нибудь, кто был бы за нашу женитьбу? Кроме тебя и меня?

– Граф Мортон…

– Поскольку моя мать уступает ему кое-какие земли. А еще?

– Риччо.

– Слуга.

– Я надеюсь, французский король…

– Ребенок.

– И Филипп Испанский…

– Здесь это вряд ли имеет значение.

– И папа…

– Еще меньше.

– Другие полюбят тебя со временем. Так же, как я!

– Похоже, я всем угрожаю или оскорбляю их гордость. Как странно, ведь я подходящих кровей, воспитания и поведения… тут быть не может никаких объективных причин. Стало быть, им не по вкусу я лично. – Он стиснул губы, и выражение лица его стало рассерженным. – Что-то такое во мне, в моих речах, в манерах…

– Они дураки! Пойдем, мой дорогой, вставай и пойдем со мной, мы их всех проведем!

Они стояли перед итальянским священником, собственным исповедником Риччо из поместья его отца под Турином. У него было круглое оливковое лицо и блестящие черные глаза, которыми, по мнению Марии, обладал в Италии каждый. Она питала свои фантастические представления об этой стране – это земля, где всех интересует искусство, где все католики, где много цветов и теплые ночи, манящие выйти из дома. Все это совпадало с ее собственными понятиями о радостях и удовольствиях, и она выбрала Италию, чтобы воплотить в ней мечты.

Маленький алтарь Риччо искусной работы тосканских мастеров, с парными серебряными подсвечниками, был прикрыт отороченным кружевами полотном. Риччо торжественно стоял рядом, пока Мария с Дарнли, взявшись за руки, совершали помолвку и обручение, как предписано Святой Матерью Церковью. Церемония связывала их и утверждала данный пред Богом обет стать мужем и женой, обет, от которого их могла освободить только официальная судебная процедура.

– Я, Мария, королева Шотландии, королева Франции, властительница Островов, торжественно обещаю взять тебя, Генрих, лорд Дарнли, себе в мужья, согласно обрядам и правилам святейшей католической церкви. – Она смотрела на высокого юношу, стоящего рядом с ней; лицо его было бледно.

– Я, Генрих, лорд Дарнли, торжественно обещаю взять тебя, Мария, королева Шотландии, королева Франции, властительница Островов, себе в жены, согласно обрядам и правилам святейшей католической церкви. И в том обручаюсь тебе. – Он снял с мизинца кольцо и надел его на безымянный палец Марии.

– Поцелуйте ее, – сказал священник, и Дарнли повиновался.

– Ах, это надо отметить! – вскричал Риччо. – Если все делать как следует…

– Мы только что хорошо пообедали, – напомнила Мария. – Все спят. Мы тайно уединимся, и это будет лучше любого официального празднества. – Она взяла Дарнли за руку. – Будем надеяться, никто не заметит, как мы пойдем через верхний двор. Риччо, на сегодня мы освобождаем тебя от всех обязанностей! – Она рассмеялась и сдернула с него шляпу.

Вместе с Дарнли они пробирались через верхний двор. Уже темнело, в окнах зажигались огни.

– Вот так так! – воскликнул Роберт Стюарт, увидев их.

Мария любила брата, но сейчас игривый пустоголовый парень встретился совершенно некстати.

– Рада вас видеть, братец, – быстро проговорила она. – Кажется, вы неплохо отметили майский праздник!

– Правда, правда! – Он был явно пьян и завертелся на месте, когда Мария с Дарнли быстро прошмыгнули мимо.

– Скорее! –

Дарнли стоял посреди комнаты, и ей оставалось лишь броситься ему в объятия.

«Какие у него тонкие ноги, – пришла ей вдруг в голову странная мысль. – Он действительно был тяжело болен».

– Дорогой муж, – проговорила она, смакуя это слово. – Теперь я поистине вправе тебя так назвать.

Она направилась к нему; он был бледен и нетвердо стоял на ногах.

– Жена. – Он обнял ее, но казался застывшим, как деревянный.

– Ты что, боишься? Тебе надо бы радоваться. Мы взяли свою жизнь и любовь в собственные руки. Отныне ничто не может нас разлучить. – Она обняла его.

– Мы связаны навсегда?

– Да. Для этого был совершен обряд. – Мария повела его к кровати. – Он связал нас в единое целое.

Она уложила его, и он растянулся на огромной кровати.

– Сегодня у нас нет слуг, – продолжала она. – Некому нас раздевать, не будет глупой церемонии, когда все глядели б на нас в постели и чествовали. – Она наклонилась и поцеловала его. – Мы одни. Все это только для нас. Нам подарили драгоценнейший из даров – уединение. Никто к нам не войдет.

Она расстегнула камзол, выпростала из рукавов его руки.

– Я буду твоим камердинером, – прошептала она.

И вскоре Дарнли лежал обнаженным, раскинувшись на большом королевском ложе. Мария не могла удержаться, чтоб не разглядывать его. Никогда прежде она не видела обнаженного мужчины, взрослого мужчины. Невероятно, но их тела и правда совсем разные!

Она медленно сбрасывала собственные одежды – головной убор, потом платье, потом жесткие нижние юбки, оставшись, наконец, в последней юбочке и атласном нижнем белье с кружевными завязками.

Дарнли принял ее в объятия.

– Неужто все это мое? – прошептал он.

– Да, мой господин, любовь моя…

– Твой муж, твой друг, – прошептал он, обхватывая ее лицо обеими руками. – Молю Бога, чтобы я оказался достойным этого.

Он поцеловал ее и опрокинул в теплое гнездышко в простынях. Она чувствовала, как улетучивается вечная настороженность перед опасностью.

Постель стала для них небольшим мирком, прикрытым пологом, с удобным ложем из пуховой перины. Дарнли протянул руки, неспешно снимая с нее последние одежды. Пальцы его неумело справлялись с застежками, но само промедление лишь разжигало в ней желание. Когда упал последний покров, она не могла больше оставаться отдельным от него существом.

– О, Генри, – пробормотала она, ощущая его всем телом. – Ты делаешь меня чем-то большим, чем я есть.

– Это невозможно. Ты не можешь быть больше… о, о! – прокричал он.

Она сознавала, что ничто не способно сблизить ее с ним так, как ей хочется, что она жаждет слиться с ним полностью, оставаясь отдельным от него существом лишь затем, чтобы еще и еще отдаваться ему, подчиняться ему.

Они вместе нашли единственный способ удовлетворить эту жажду, спеша и в то же время оттягивая момент. Оба были девственниками, но все, что они делали, выходило совершенно естественно.

– О, Генри! – вскричала она, прижимая к своей груди его вспотевшую голову. – О, муж мой!

Наконец она стала его женой.

Среди ночи, прежде чем стало светать, она проснулась. Дарнли спал рядом, легко дыша. Как странно проснуться и увидеть сбоку другого человека… привыкнет ли она когда-нибудь к этому?

«Нет, никогда, – подумала она. – Это всегда будет для меня чудом. А он…» Она посмотрела на него, стараясь разглядеть в сумерках. Он что-то пробормотал и пошевелился. Коснувшись его плеча, она прошептала, что должна вернуться к себе, пока не проснулись Марии.

Медленно выскользнула из-под покрывал, осторожно спустила ножку на холодный каменный пол. Поправила меховую полость и простыни, направилась к смежной двери, осторожно открыла ее, проскользнула к себе в комнату. Марии еще спали, хотя она знала, что они должны были заметить ее отсутствие. Что ж, она не раз задерживалась допоздна, беседуя с Риччо или даже играя в карты до двух часов. Они привыкли к этому.

Сейчас, должно быть, три или четыре. Она на цыпочках подошла к кровати и взобралась на нее обнаженной; одежды ее остались в комнате Дарнли. Как скрыть это от них? Они всегда помогают ей одеваться, приносят согретое белье, складывают и убирают ночную рубашку.

Ночные принадлежности лежали в ильмовом комоде в другом конце комнаты. Удастся ли пробраться туда в темноте и тихонько вытащить их? Она вылезла из кровати, побрела наощупь, почувствовала под ногами шелковый ковер и сообразила, что находится на полпути. Там стояло тяжелое кресло, которое надо обойти.

Наконец она добралась до комода, подняла тяжелую крышку, стараясь не шуметь. Вытащила халат, догадавшись, что это розовый шерстяной, отороченный атласом. Она сшила его еще до кончины Франсуа, но с тех пор не надевала, так как он был чересчур ярким и роскошным для вдовы.

«Я уже не вдова, – подумала вдруг она, – а новобрачная. Я больше не девушка, а жена».

Она снова улеглась в постель, забралась под покрывала, чувствуя себя совсем иным существом по сравнению с тем, что лежало тут прежде. Тело ее было горячим, грязным и липким под тонкой шелковой тканью халата.

Она никогда еще не бывала такой грязной, разве что после напряженной скачки верхом, и даже тогда грязь и запах были другими, хотя можно найти и сходство.

«Динь-динь-динь-динь», – отбили время маленькие часы. «Как рано. Как поздно. Но я благополучно вернулась, и никто ничего не узнал. Это моя тайна. Моя и Дарнли».

Когда она проснулась, солнце лилось в окна, а часы пробили девять раз. Глаза у нее слипались, тело онемело, между ногами ощущалась саднящая боль.

Марии были одеты и суетились в спальне. Одна из них – Фламина – заводила часы, другая перетирала драгоценности мягкой тряпочкой и пастой из клея и алебастра. «Большой Гарри» лежал, словно детская игрушка, ожидая своей очереди.

Мария попросила приготовить ванну, немедленно принесли теплой ароматной воды, налили в большой медный чан, установленный возле камина. Скрывшись за ширмой, она позволила снять с себя халат и быстро ступила в чан, боясь, что на теле видны следы от рук Дарнли, что на коже остались его поцелуи. Может быть, теплая вода смоет их? Она нырнула поглубже.

– Ваше величество, не желаете ли, я прибавлю в воду сандалового масла, которое мы получили от цыган? – спросила Фламина из-за ширмы.

Убьет ли оно тот странный запах, который она принесла на себе из постели Дарнли в свою собственную, а оттуда в ванну?

– Да, пожалуйста.

Фламина появилась из-за ширмы с флакончиком масла, вылила его тонкой, длинной струйкой в воду. Оно разлетелось крошечными

– Замечательно. Напоминает что-то восточное. Мирру. Или галаадский бальзам, что бы это ни было. Я всегда представляла его тягучим и запашистым, как это.

– Спасибо. – Мария плеснула ароматной воды на плечи.

– Вы допоздна задержались прошлой ночью.

– Да. Я… я не могла заснуть. И мне надо было переговорить с Риччо по поводу приготовлений к… к церемонии ордена Чертополоха, которую я собираюсь вскоре устроить.

– Орден Чертополоха?

– Да. Это… это… древний рыцарский орден Шотландии, как орден Подвязки в Англии или Святого Михаила во Франции. Церемонии не проводились после смерти моего отца, и осталось всего несколько рыцарей. – Она нервно брызгала водой себе на грудь.

– Но вы не можете восстановить его, поскольку вы – женщина, – заметила Фламина. – Женщины не бывают рыцарями и не носят золотых шпор.

– Я назначу представителя, – сказала Мария. – Я глава ордена. Нужно, чтобы Шотландия обрела былую славу и величие. – Она взглянула на Фламину. – Теперь можете оставить меня.

«Оставьте меня, оставьте меня, оставьте меня одну подумать о том, что случилось, о моем муже, о моей тайне…»

Сандаловое масло издавало тонкий аромат, окутывая ее, проникая в ноздри.

Глава 20

Дарнли послышался стук в дверь. В дверь королевских покоев! Его покоев. Почему к нему по-прежнему вторгается столько народу? Покоя нет! Он сунул бутылку виски под плащ, грудой валявшийся там, где он его сбросил, и прошел почти полпути до дверей комнаты, как решил вернуться и подкрепиться еще глоточком. Он уже научился проглатывать огненный напиток быстро, чтоб не жгло рот.

Одернув рукава и убедившись, что они скрывают запястья, он распахнул дверь. К его удивлению, на пороге стоял Джеймс Гамильтон, старый герцог Шательро. Седовласый, широколицый пожилой человек выглядел так, словно пришел с неприятным для него самого поручением; весь его облик выражал антипатию к Дарнли.

– Что вам угодно? – презрительно фыркнул Дарнли.

Это был его враг, враг его отца, человек, посмевший оспаривать их претензии как следующих по линии наследников трона. Ну, теперь поглядим! На том троне, которого они домогались, будет сидеть Дарнли. «И мой сын будет королем», – подумал он, неожиданно для себя проговорив это вслух.

– Прошу прощения! – сказал герцог. – Верно ли я вас расслышал? – Он посмотрел на Дарнли, учуял запах виски, многозначительно глянул на солнце, которое только недавно встало. – Я пришел обсудить старые разногласия между нашими домами, надеясь достичь взаимопонимания. Не окажете ли мне честь, пригласив войти?

– Нет, – отвечал Дарнли. – Нет, не окажу. Кто приглашает врага переступить свой порог?

– Но я пришел не как враг. – Шательро повысил голос.

– И не как друг! Вы никогда им не станете! – вскричал Дарнли. – Вы пытались предать королеву, предназначили ей своего сумасшедшего сына! Граф Арран чуть не похитил ее…

При звуке имени сына герцог окаменел.

– Не оскорбляйте мою семью!

– Он все безумствует, правда? Заперт в вашем доме, как и положено сумасшедшему!

– Я пришел поговорить мирно, но вижу, что с таким ослом не может быть никакого мира!

– Когда я выздоровею, расколочу вам башку! Скажите спасибо, что я еще не набрался сил!

– Дурак! Глупый мальчишка! – Герцог повернулся и пошел прочь.

По всей Шотландии разослали посыльных собирать гостей в Стерлинг на церемонию ордена Чертополоха, которая должна состояться по соизволению ее королевского величества.

Лорд Джеймс в Эдинбурге решил, что срочные дела в городе не позволят ему прибыть в Стерлинг – увы!

Уильям Мейтленд Леттингтонский, уже отправившийся во Францию за согласием короля и королевы-регентши на брак королевы Марии с Дарнли, отсутствовал и приглашения не получил.

Эрскин, Мортон, Рутвен, Линдсей, Аргайл и Керколди Грейнджский приглашения получили и принялись перебирать гардероб.

Полю де Фуа, французскому посланнику, было отведено место.

Джона Нокса не приглашали.

Джеймс Хепберн, граф Босуэлл, тайно вернувшийся без королевского разрешения в дом своих предков в Лиддсдейле, даже не слышал об этом.

В Королевскую часовню, увешанную королевскими стягами и бело-зелеными флагами ордена (поспешно вытканными к церемонии), величественной походкой, с высоко поднятой головой, вступила во главе процессии Мария, королева Шотландская. На плечах ее красовалась золотая цепь ордена, усеянная изображениями чертополоха и веточек руты, которую в последний раз надевал ее отец в 1540 году. На ней была темно-зеленая бархатная мантия цвета старого леса, а на щиколотках золотые рыцарские шпоры.

Четырнадцать мужчин, которым предстояло посвящение в рыцари ордена, поджидали ее, стоя по стойке смирно. Они постились и всю ночь бодрствовали, как того требовал обычай. Мария со свитой заняла свое место перед алтарем.

Лорд-лайон герольдмейстер вышел вперед, выпятив грудь.

– Теперь вы, достойные рыцари, избранные своей госпожой состоять при ней в благородном и древнем ордене, должны выйти по одному и присягнуть в верности королеве и ордену Чертополоха, помня его девиз: «Nemo me impune lacessit». – Он указал на знамя с крестом святого Андрея и вышитым атласом изображением чертополоха и повторил латинский девиз на родном языке: «Никто не заденет меня безнаказанно».

Горнисты дважды протрубили в серебряные трубы.

Мария воздела руки, и длинные рукава ее одежд тяжело упали почти до колен.

– Мой добрый народ, благородные дворяне. Будучи женщиной, я не могу возглавлять церемонию, ибо сама я не рыцарь. С радостью воспользуюсь древней прерогативой выбора своего рыцаря, который исполнит обязанности, дозволенные не каждому из мужчин и запрещенные женщинам.

Все замерли в ожидании.

– Генрих Стюарт, лорд Дарнли, подойдите. – Голос ее громко звучал под высокими сводами церкви.

Что-то зашевелилось сзади у алтаря; высокая, затянутая в синий бархат фигура возникла из тени и спустилась в центральный неф. Он предстал перед нею. Долгую минуту они с королевой стояли рядом, совсем близко, глядя друг другу в глаза. Все в церкви заметили, какими взглядами они обмениваются – полными желания и решимости. Потом он преклонил колени на скамеечке перед ней; новые подметки на сапогах сверкали кожей в глаза собравшимся.

– Принесите клятву, – приказала она ему.

– Клянусь отстаивать христианскую веру всеми своими силами, – громко проговорил он. – Клянусь в верности и преданности моей государыне, королеве Шотландии, и ее преемникам.

Клянусь соблюдать долг рыцарства.

Клянусь прилагать все усилия, дабы, услышав об убийцах, разбойниках и грабителях, насилующих людей, собственноручно предать их законному суду.

Клянусь никогда не оставлять свою королеву, господина или друга в беде, когда они будут во мне нуждаться.

Клянусь всеми силами укреплять, поддерживать и защищать благородный рыцарский орден, от коего я готов принять коня, оружие и рыцарское облачение.

Клянусь никогда не питать в сердце своем предательских замыслов против государыни нашей королевы и оповещать ее о

– Аминь, – вымолвила Мария, наклонилась, приподняла подол платья, отстегивая золотые шпоры, и затем передала их стоящему перед ней рыцарю, удержав его руки в своих. – Пристегните, – велела она. Взяла меч, принадлежавший ее отцу, и легко коснулась поочередно его плеч. – Посвящаю тебя, сэр Генрих.

Он встал, звякнув шпорами на худых щиколотках.

– Нарекаю тебя лордом Ардманахом, бароном и пэром парламента.

Он слегка наклонил голову.

– И наконец, отныне объявляю тебя графом Росским.

Неслышный вздох присутствующих вельмож разнесся громче любого слышного. Титул графа Росского был королевским, принадлежащим только шотландским принцам.

Он вновь опустился на колени.

– Клянусь в преданности и верности моей государыне, королеве Шотландии, клянусь поддерживать и защищать ее самое, королевство, подданных и закон всеми своими силами. Помоги мне Бог, Святое Евангелие и моя рука.

Она предложила ему подняться и направилась к служителю, протягивающему пояс и меч на бархатной подушке.

– Пояс, принадлежащий вашему титулу, – объявила она, застегивая его на нем. – Теперь, милорд Росс, прошу вас взять на себя мои обязанности, пристегнуть рыцарские шпоры и принять кандидатов в орден.

Выходя из часовни в ярком свете майского дня, Мария увидела Трокмортона, беспокойно топтавшегося в стороне возле прохода к Большому залу, где уже были накрыты церемониальные столы.

– У вас унылый вид, – заметила она, подходя к нему.

– Граф Росс – королевский титул, – проговорил Трокмортон.

– Лорд Дарнли королевской крови, не правда ли? – напомнила она.

– Дело в том, что, несмотря на данные им благородные клятвы в верности, он принял шотландский титул и место в шотландском парламенте, а значит, нарушил присягу своей собственной стране, Англии, и государыне Елизавете. Поклявшись в вассальной верности вам, он изменил своей королеве.

– Каким образом? Я не заставляла его изменять ей.

– У человека бывает только одна государыня, ваше величество. И тот, кто сегодня с такой легкостью сменил госпожу, завтра сделает то же самое. Помните. – Трокмортон был огорчен, но она не могла догадаться, чем именно – то ли считал, что она не понимает его, то ли подозревал ее в двуличии. Это ее уязвило.

– Ваша госпожа меняет свое мнение, словно платья; каждый день заявляет другое, обещает другое, берет назад свое слово! – ответила Мария.

– Но придворные и рыцари никогда не колеблются, служа ей. Ей не грозит отравленное жало неверных слуг и фальшивых советчиков, – возразил Трокмортон. – А Дарнли, однажды сменив одежды, скоро захочет сменить их снова. Я…

– Я еще не сделала его герцогом Олбани, не даровала высочайшего титула. Я ожидаю слова королевы Елизаветы, прежде чем идти дальше. Я хочу оказать ей уважение и дать возможность в конце концов благословить этот брак, – парировала Мария. – Видите, как разумно я рассуждаю, такой и останусь. На время. Всего хорошего. – Она вздернула голову, подобрала зеленый бархатный плащ, повернулась и направилась в зал на празднество.

Мария сидела на стуле, держа в руках зеркало в оправе из слоновой кости. В смутном, несмотря на свет из открытого окна ее личных покоев, отражении она не могла отчетливо разглядеть свои черты. Пристально посмотрела в глаза, пытаясь измерить их глубину, но встретила лишь вопросительный взгляд.

Изменилась ли она? Она чувствовала, что изменилась, и гадала, заметно ли это. Поэты твердят, что любовь сияет во взоре, преображает черты. Но тогда ей придется приложить усилия, чтобы выглядеть прежней в глазах окружающих.

Она взглянула на свои уши с тяжелыми серьгами – подарком Дарнли. Они были с сапфирами и бриллиантами и содержали тонкие метафорические намеки на семьи, наследства, надежды и судьбы.

– Впрочем, нам не нужны никакие символы, – говорил он, склоняя свою светлую голову и целуя ее в грудь. – Символ – лишь бедный родственник того, что у нас в руках.

А потом…

Вспоминая, Мария вспыхнула, и в этот момент Фламина отворила дверь и вошла к ней с письмом.

– Из Франции, – объявила она, передавая пакет своей госпоже.

Он был увесистым, и Мария узнала печать кардинала. Слава богу! Это от него, от ее дяди кардинала, совета и мнения которого она больше всего ищет, пустившись в плавание по опасным водам. Уже несколько недель ждет от него ответа.

– Спасибо, – сказала она, принимая письмо и переламывая толстую хрупкую печать из желтого воска.

«Дражайшая племянница и сестра во Христе…»

Да, да!

«Мы поразмыслили над ситуацией с лордом Дарнли, принцем королевской крови и человеком, за которым имели возможность наблюдать на досуге во время его наездов во Францию. Нам хорошо известно его происхождение, приятность и общие достоинства».

Она закрыла глаза и прижала руки к груди. О, слава Тебе, милостивый Боже!

Наконец снова принялась читать.

«Дитя мое, если бы не моя глубокая любовь к вам и не мой долг, как вашего дяди и пастыря Христова, я промолчал бы. Но должен сказать. Не вдаваясь в частности (ибо здесь, когда он пребывал вне досягаемости сдерживающего влияния родителей, их проявлялись сотни), я должен высказать вам свое мнение о нем как об un gentil hutaudeau[40], высокородном хлыще-забияке, слабом и безвольном человеке, которого поддерживает и подкрепляет лишь доблесть предков и унаследованные им титулы. Но они были дарованы давно умершими государями его давно ушедшим предкам. Жизнь должна была бы подтвердить их, но, увы, живущий потомок дома Дарнли вас недостоин. Умоляю, пожалейте себя…»

Она застонала и скомкала бумагу.

«Дядя! И ты?.. Почему никто не видит в нем того, что вижу я!» – вскричала она в тайной ярости.

Доставили послание герцога Шательро с жалобой на оскорбление, нанесенное графом Россом, угрожавшим разбить ему голову за воображаемую обиду.

«Подобную угрозу едва ли можно забыть, тем паче помня, кто ее произнес, – писал он. – По сему поводу лучше всего обращаться к высшей власти».

«Герцог с отцом Дарнли – старые политические противники, – думала Мария, – и, разумеется, герцог будет против любого возвышения Стюартов Ленноксов. Но неужели Дарнли действительно пригрозил „разбить ему башку, как только поправится“, как заявляет герцог? И почему он не рассказал мне об этом?» – спрашивала себя Мария.

Трокмортон с наслаждением согрелся у огня в харчевне постоялого двора в Стерлинге и, разморенный, побрел наверх, в свою отдельную комнату. В гостиной все еще распевали от всей души и уже начинали переходить к непристойным песням, хотя он с трудом понимал по-шотландски. Впрочем, если еще выпить, завтра будет шуметь в голове. Он неохотно заплатил по счету и зашагал по крутым ступенькам в свой холодный, но хорошо обставленный номер. Вздыхая – ибо ему хотелось немедленно лечь

«Лорд Дарнли, – писал он, с трудом выводя пером слова, так ему хотелось спать, – удостоен особых почестей после моей последней аудиенции несколько дней назад; остается ждать только титула герцога Олбани, от дарования которого королева обещает воздержаться, пока не услышит, как Ваше Величество относится к происходящему, сообщив мне об этом».

Он вздохнул, надув щеки, потом медленно выдохнул.

«И все же я обнаружил, что королева настолько охвачена любовью или, скорее, гордостью и безумием, что не способна держать обещания, данные самой себе, вследствие чего не сможет сдержать обещаний, данных в этих делах Вашему Величеству».

Ну, теперь главное.

«Королева столь далеко зашла с милордом Дарнли, что дела эти непоправимы, и нет никаких средств расстроить их, кроме насильственных».

Глава 21

Мария одернула на себе камзол, так и сяк покрутила одной и другой ножкой, исследуя, как они выглядят в коротких штанах винного цвета.

– По-твоему, так мои ноги сойдут за мужские? – допытывалась она у Дарнли, стоявшего рядом с ней в ее комнате. – Или они все-таки слишком стройные?

Дарнли выставил для сравнения свою собственную ногу, и она оказалась почти столь же тонкой, как у нее.

– Нет, конечно, не слишком. Самая что ни на есть мужская изящная нога, – отвечал он. – Давай, чего ты тянешь? Мне кажется, ты, что бы ни говорила, боишься поступать по примеру своего отца.

– Когда отец выходил переодетым, он надевал мужской маскарадный костюм, а не женский. Это уже крайний случай. – Она заправила пальцем прядь волос под бархатную шапочку, боясь, что волосы рассыплются, если завязки развяжутся; шапочка была чересчур маленькой для таких волос.

– Из тебя вышел прекрасный мужчина, – одобрил он. – Ты такая высокая, что тебя невозможно принять за другую женщину, кроме тебя самой. А вот королеве Елизавете, хоть она и пониже ростом, каждый день приходится переодеваться женщиной. Она по природе мужчина, и все ее наряды и драгоценности призваны скрывать этот факт, чтобы она могла править как королева, ибо королем ей не стать никогда.

Мария подтолкнула его локтем, поцеловала и завертелась на месте.

– Ты злючка. Но неужели это правда?

– Прачки болтают, что у нее не бывает месячных, как у нормальных женщин, – пояснил он и добавил: – По правде сказать, не болтают, а рассказывают, когда им заплатишь.

– Когда человеку заплатишь, он наболтает что хочешь, – заметила она. – Вот когда он готов сам заплатить за то, что болтает, ему можно верить.

Дарнли сделал нетерпеливый жест.

– Пошли, моя королева. Ты превратилась в идеального мужчину. Вечер проходит, пока мы тут возимся. – Он взял ее за руку. – Пойдем.

Они вместе спустились по маленькой винтовой лестнице, соединявшей спальню Марии с покоями Дарнли в Холирудском дворце, потом проследовали его апартаментами и вышли в широкий наружный двор дворца.

Бегом, взявшись за руки, миновали горящие во дворе факелы, проскочили через подъемный мост и большие ворота, отделявшие дворец от Кэнонгейт и дороги наверх, к городским стенам Эдинбурга.

Стоял прекрасный июльский вечер, небо еще было светлым, хотя минуло десять. По Кэнонгейт сновало взад и вперед множество людей, завершавших дела, так что они пустились по Хорс-Винд, ближайшей к воротам дворца боковой улице, мелькнули на Каугейт, широкой дороге, параллельной Кэнонгейт, и свернули на Блэкфрайерс-Винд. В итоге никто бы не догадался, что они вышли из Холирудского дворца. Пустыми и темными улицами можно было идти незаметно.

– Я люблю Эдинбург, – шепнул Дарнли, когда они остановились перевести дух. – Такой таинственный, такой манящий. Все эти боковые улочки, что ветвями отходят от главной, высокие дома, глухие тупики – так непохоже на Лондон. В отличие от Стерлинга тут можно выходить на прогулку. Я рад, что мы оставили Стерлинг.

Они вместе вынырнули со стороны Блэкфрайерс-Винд и направились вверх по Кэнонгейт. Столько людей было на улице, словно в праздник.

– Добрый вечер, – сказал какой-то мужчина, касаясь своей шляпы.

– Добрый вечер, – ответил Дарнли, прикоснувшись к своей.

И Мария сделала то же самое.

– Добрый вечер, – прогремел другой голос, принадлежащий бочкообразному купцу, целеустремленно прокладывавшему себе путь к воротам Незербоу. Они последовали за ним, прошли через главную эдинбургскую стену и городские ворота и оказались на другой стороне Хай-стрит. Почти сразу же справа стоял дом Нокса. Где-то в глубине горел свет, но в рабочем кабинете, выходившем на тротуар, было темно.

– Нокс спит, – сказал Дарнли, кивая наверх.

– Нокс никогда не спит, – возразила Мария. – Разве что со своей молодой женой.

– Как ты думаешь, они делают то же, что мы?

Мария вспыхнула.

– Нет, сомневаюсь.

– И я тоже, женушка. – Дарнли взял ее руку и поцеловал. – Знаешь, даже сейчас я думаю о том, что буду делать, когда приду к тебе в темноте.

– Да. И я тоже. – Она говорила правду.

Дарнли наклонился, принялся шарить в выложенной гравием водосточной канаве, вытащил камушек и размахнулся, целясь в окно.

– Стой! – Мария схватила его за руку. – Ты что?

– Нокс против нашего брака. – Он попытался выдернуть руку. – Пускай вставит новые стекла.

– Нет! – Мария вырвала у него из руки камень. – Стекла – это не образ мыслей. Он корит меня за каждый промах, зачем же давать ему настоящий повод?

Дарнли вздохнул и отвернулся от окна.

– Я бы с удовольствием расколотил ему башку.

– Кажется, это твоя любимая фраза, – упрекнула Мария. – Ты пригрозил ею старому герцогу Шательро, и…

Мимо прошла только что вывалившаяся из таверны толпа, которая все еще распевала:

Выпивай свой стакан и ставь кверху дном,

Снова, и снова, и снова,

Выпивал я стакан и ставил вверх дном,

В Глазго и в Дувре, честное слово…

– Так ему и надо было. Начнем с того, что мозги у него протухли.

Они шли рядом с городским домом графа Мортона.

– Не твое дело разбивать людям головы. Это занятие для мастеровых в выходной день. – Угрожает ли Роберт Дадли расшибать головы на лондонских улицах? – Не для принцев.

Дарнли издал неодобрительный звук, но продолжал двигаться вверх по улице.

– Ну и ладно, – пробормотал он.

Теперь, когда они были в самом Эдинбурге, улицы стали шире, превращаясь в места людских сборищ. На широком пространстве близ собора Святого Эгидия громоздился огромный Толбут, в котором располагался городской Совет и тюрьма. Прямо перед ним стоял Трон – городские весы – и старый Меркат-Кросс – крест на торговой площади. Здесь граждане Эдинбурга могли удовлетворить любую повседневную нужду, от богослужения до отправления правосудия и взвешивания кип

Подойдя к Трону, Дарнли рванулся и вскочил в чашу весов. Она звякнула и ударилась о землю с глухим стуком.

– Сколько весит молодой джентльмен? – прозвучал сильный, уверенный голос со ступеней Меркат-Кросс. – И чего он стоит?

– Золотой кроны[41], – ответила Мария, позабыв, что ее голос не сочетается с костюмом. Она стащила Дарнли с весов. – И я тебе ее вручу, – прошептала она, беря его за руку и увлекая к Меркат-Кросс, возвышающемуся на большом, высотою по грудь, круглом основании. Вокруг сидели люди, болтая ногами. – С этого самого места, откуда читаются все королевские воззвания, я велю провозгласить тебя королем в день нашей свадьбы, – пообещала она ему, шепча на ухо.

– И чем этот молодой джентльмен занимается? – спросил тот же голос, раздававшийся теперь совсем рядом.

Мария взглянула вверх и увидела мужчину, усевшегося на оградке вокруг пьедестала. Смуглый, с аккуратно подстриженной бородкой и длинными волосами. А за ним ей вдруг бросились в глаза бледные лица заключенных, которые выглядывали из окон Толбута. Она подтолкнула Дарнли, чтобы тот отвечал, не решаясь заговорить сама.

– Я двоюродный брат камердинера лорда Дарнли, что гостит в Холирудском замке, – отвечал он. – Работа у меня, сказать по правде, легкая – поглядывать да послушивать. А это, – он указал на Марию, – мой младший братец.

– Стало быть, ваше семейство отличается высоким ростом, и с раннего возраста, ибо вы выросли раньше своего голоса.

Наблюдательный человек. Надо бы поосторожней, игра идет крупная.

– Да. Мне всего пятнадцать, – храбро заявила Мария. – Я уж устал ждать.

– Всему свое время, парень, – заверил ее мужчина.

– А каково, осмелюсь спросить, ваше занятие? – поинтересовался Дарнли.

– Я печатник. Работаю вон там, – он кивнул на дверь через улицу, – у Бассандайна. В прошлом году мы напечатали пять разных книжек и почти все распродали. – В голосе его звучала откровенная гордость.

– Здесь мало чем можно заняться в долгую темную зиму, кроме как книжки читать, – сказал Дарнли. – Неудивительно, что ваше дело процветает.

«Нет, нет, Дарнли, – мысленно умоляла Мария, – не говори этого. Скажи лучше, что они книжки, должно быть, удачно выбрали!»

– А что вам известно о здешних зимах? – заметил мужчина. – Вы тут ни одной не видали.

– Мы прибыли в феврале.

– В середине февраля. И отправились в охотничий дворец. Вы и узнать не успели, чем мы занимаемся тут в Шотландии в «темном длинном туннеле» – в короткие дни с ноября до января, правда? А в Англии, откуда вы прибыли, как я слышал, устраивают всякие безделицы, концерты и все такое прочее. Но я не утверждаю, что знаю Англию, так как самолично никогда там не бывал. – Он выпрямился, словно позируя для скульптуры.

– Откуда вам так точно известно, когда мы приехали? – поинтересовалась Мария.

– Это все знают. Мы следим за всем, что касается нашей королевы. Знаем, когда она выходит и когда приходит, кто и когда ее навещает, с кем она обедает, что надевает, когда по вечерам поет песни вместе с маленьким уродом-итальянцем и какие именно.

Этот незнакомец все о ней знает, а ей даже имя его неизвестно!

– Но насколько точны ваши сведения? – не могла удержаться от расспросов Мария.

– В зависимости от того, кто их поставляет, – пояснил мужчина. – Конечно, одним можно верить больше, другим меньше.

И кто же их вам поставляет? Мария видела, что Дарнли готов задать этот вопрос, и остановила его взглядом. Мужчина сразу же догадается.

– Вот, например, то, что вы только что говорили, неправда. Итальянец совсем не урод. Я знаю, потому что провожу с ним немало времени, – сказала Мария.

– Не урод? А мне сообщил абсолютно надежный источник, что он кривобокий и лупоглазый, как лягушка! – Мужчина был явно раздосадован.

– Нет, – смеясь, возразила Мария. – Роста он маленького, но нормально сложен во всех отношениях. А расскажите, вы что-нибудь слышали о замужестве королевы?

Теперь рассмеялся мужчина.

– Я расскажу вам, а вы – слугам лорда Дарнли?

– Почему бы и нет? – вмешался Дарнли. – Мне не очень-то по душе хозяин моего брата; я поехал сюда, только чтобы сменить обстановку. По-моему, он… Ну, не знаю…

– Простачок, – подсказал мужчина. – Честолюбивый простачок. А королева так им увлеклась. Конечно, ей надо замуж, а никого подходящего больше нет. По-моему, если бы лично явился кто-нибудь подходящий, она сразу упала б ему в объятия. А явился один лорд Дарнли, другие дураки действуют через посланников да шлют письма – кого это соблазнит? Если б она увидела самого лорда Дадли – простите, графа Лестера, – все могло быть по-другому. Но граф – тоже амбициозный тип, – держится за свою собственную королеву. Ну и ладно. Она хорошая женщина и заслуживает того, чтоб повозиться в постели и заиметь наследника. – Мужчина вытянул ноги и спрыгнул вниз. – Я собираюсь в таверну Эйнсли, – объявил он. – Пошли со мной.

Мария и Дарнли с сильно бьющимися сердцами последовали за ним. В пятьдесят раз лучше увидеть, чем услышать.

Когда они переходили улицу, мимо проехал всадник на лошади. Люди обнажили головы и закричали:

– Благослови Господь лорда Меррея!

Всадник непринужденно поблагодарил и величественно двинулся дальше.

«Лорд Джеймс! Как легко и естественно принимает он почести от народа на улице», – подумала Мария.

– Граф Меррей, – пояснил мужчина. – Вы, скорее всего, не встречали его, так как он редко бывает при дворе с момента приезда вашего хозяина. Незаконный сын короля и достойнейший сын Шотландии.

Как просто он произнес это: достойнейший сын Шотландии.

– Что вы хотите сказать? – уточнила Мария.

Они уже стояли перед таверной, но она вцепилась в камзол мужчины, желая услышать ответ, прежде чем войти в шумный зал.

– Он тянул все на себе еще до протестантской кирки, во времена старой королевы. Он – единственный, кто оставался с нами и налаживал жизнь в тяжелые времена войны с французами, когда у нас и королевы-то не было, один Джон Нокс; и в первые годы по возвращении молодой королевы. Он держал Шотландию в руках и обращался с ней ласково и заботливо. Очень жалко – и это дурной знак, – что он ушел из королевского совета, ну и, конечно, из правительства.

– Где вы такого наслушались? – требовательно спросил Дарнли.

– Все знают, – сказал мужчина. – Это не секрет.

Он нетерпеливо оглянулся на таверну, откуда каждый раз, когда открывалась дверь, вырывался громкий шум и доносился запах пива и хлеба.

– Но что же случилось с графом? – допытывалась Мария, все еще не выпуская полу камзола.

– Либо он набрал столько силы, что перерос королеву с ее избранниками, либо лишился

Мария разжала пальцы и выпустила его.

– А вас не интересует причина? – спросила она.

– По правде сказать, нет. Моего печатного дела это пока не касается. Меррей вроде бы человек хороший, и королева хорошая женщина – нет, не интересует, пусть люди решают. – Он, пожимая плечами, кивнул на таверну: – Пошли.

– Нет. Мне не хочется пить, – отказалась Мария.

Ее отпугивал шум и жар из таверны. Кому хочется туда идти, когда можно остаться на чистом воздухе, под звездами?

– Ну, как угодно. – И мужчина вошел внутрь.

Мария быстро пошла прочь по направлению к темной громаде замка. По мере того как они удалялись от Трона и Меркат-Кросс, людей на улицах становилось все меньше.

Лорд Джеймс. У него есть поклонники, и простой народ считает его равным ей. До сих пор она этого в полной мере не понимала.

– Этот печатник – всего-навсего один человек, – заметил Дарнли. – Он высказал свое личное мнение, – настаивал он. – Не может он отвечать за всех и каждого.

Но слова его прозвучали впустую.

Лорд Джеймс действительно удалился из чувства протеста против ее приближающегося замужества и собирался с силами. На ее собственном острове все против этого: королева Елизавета, лорд Джеймс, большинство лордов Конгрегации. Она вынудила лордов подписать Конвенцию, одобряющую брак, но знала, что бумага цены никакой не имеет. Во Франции Карл IX и Екатерина Медичи поддержали ее, равно как Филипп II и папа. Какое это имеет значение? Для внешнего мира большое. Только главное – Шотландия и Англия, а на этой сцене она нисколько не преуспела. Подмостки шатаются под ногами и кажутся очень непрочными.

Надо ли, чтобы ее собственный народ дал разрешение на свадьбу? И если да, как этого добиться? И как быть с Ноксом? Он будет читать проповеди против этого, напоминать об опасности брака между двумя католиками. Можно ли заставить его изменить свое мнение?

Она оглянулась и посмотрела вниз, на Святого Эгидия, на островерхую корону его шпиля, выглядывающую из-за крыш и частично закрытую квадратным Толбутом. «Каждое воскресенье сотни людей слушают там его проповеди, – думала она. – Если б я только могла повлиять на них! Они намного сильней целых тысяч воззваний! Не может быть, чтобы Нокс был совсем слеп и глух; он, конечно, прислушивается к общему мнению и к политическим соображениям. Шотландии нужен наследник – без наследника мы пропадем. А я разрешу ему получить наставления и в протестантской церкви, и в моей собственной, чтобы он набрался мудрости и смог понять всех наших подданных… Да, я дам Ноксу такое обещание. Так что, может быть, с Ноксом все удастся уладить. Я должна еще раз вытерпеть его присутствие и поговорить с ним».

Джон Нокс выглянул в окно. Что за суета? Повсюду сновали люди, и кто-то замахивался, чтобы швырнуть камень, целясь в его – Джона Нокса – окно. Хулиганы! Сколько их развелось в последнее время! Шатаются по улицам Эдинбурга, орут, предаются пьянству, крушат все, что подворачивается на пути. Это влияние королевы и прочих гнусных папистов, которых она привела за собой или, точней говоря, вернула к жизни. Ибо затаившиеся паписты вновь пробудились, как под дождем оживает высохшая и увядшая трава.

И если она преуспеет в своем намерении выйти замуж за английского паписта, Дарнли, будет только хуже.

«Вот почему мой долг – неустанно выступать против, – думал он. – Может быть, я смогу предупредить это».

Рука хулигана опустилась, камень не был брошен. Спутник удержал его, и теперь оба уходят. Нокс вздохнул. Он получил избавление от хлопот по замене разбитых стекол. Уделяя любое время таким делам, в сущности самым обычным и необходимым, он обкрадывает истинное дело всей своей жизни.

– Джон, вы идете в постель? – Нежный голос доносился из дальней спальни, и он расслышал его сквозь хриплый ночной уличный шум, как гончая среди тысяч других слышит голос хозяина.

Маргарет, его новая жена. Он крепко ухватился за железную оконную щеколду, словно это могло укрепить его, успокоить сердце, забившееся при звуке ее голоса.

Он и Марджори тоже любил, мать его сыновей, рыдал много недель после ее смерти. Господь забрал его подругу, и бывали моменты, когда он завидовал Богу, рядом с которым она пребывала, и даже завидовал Марджори, восседающей рядом с Иисусом в высшем блаженстве. Он был одержим земными бунтарскими помыслами: «Она нужна мне больше, чем Тебе. Зачем Ты ее взял? У тебя столько других, у меня же она одна».

И последняя богопротивная мысль – Господь поступил подобно богатому человеку, который, как говорил Нафан Давиду, забрал у бедняка единственную овцу, чтобы приготовить для странника, тогда как сам имел тучные стада. В конце концов, после усердных молитв и слез, он нашел в себе силы передать ее на попечение Господа и сказать – сказать искренне – Бог дал, Бог взял, благословенно будь имя Господне.

И когда он наконец повиновался воле Божией, в его жизнь вошла Маргарет.

Маргарет Стюарт, дочь лорда Окилтри, одного из виднейших протестантских лордов. Она была королевских кровей, ведя происхождение от Якова II, и при обычном ходе вещей стояла бы гораздо выше его, сына купца из Хэддингтона. Но поскольку «нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе»[42], простой человек и дочь вельможи могут соединиться в браке с благословения новой кирки.

И Маргарет возжелала его, она даже больше стремилась к браку, чем он.

«Я склонялся к вдовству, но у Господа были иные намерения», – думал он.

– Джон! – Голос звучал настойчивей.

– Иду, – произнес он, отвернулся от окна и зашагал по сумрачным комнатам и вверх по узкой лестнице.

Ноги не слушались – почему? Неужто у него не найдется сил для того, что сейчас непременно последует? Или ему так ненавистно пробуждение иной стороны своего существа, подавить которую ничто не способно?

Он подошел тесным коридорчиком к дверям спальни с большой двуспальной кроватью. В ней лежала Маргарет, натянув покрывала до подбородка.

– Наконец-то, – упрекнула она.

Нокс стянул повседневный камзол – кожаный, темно-коричневый – и уселся на стул снимать башмаки и чулки. Он все думал о том, как устал, но тело его уже трепетало. Он нарочно стаскивал каждый башмак с большим усилием, как бы демонстрируя самому себе собственную немощь. Башмаки тяжело грохнули о голый деревянный пол.

Потом он прошел к комоду, вытащил ночную рубашку из сурового полотна, неотглаженную и грубую, натянул ее через голову, почти наслаждаясь шершавым прикосновением к коже.

Больше медлить нельзя. Он

Он неподвижно лежал на спине, наполовину боясь, наполовину стремясь к моменту, когда они сольются в единую плоть, как муж и жена. Подтянул покрывало; длинная темная борода аккуратно лежала сверху, как ровно подстриженный конский хвост.

– Джон… – шепнула жена, подвигаясь поближе и оказываясь совсем рядом с ним.

Она протянула руку, коснулась его волос, принялась осторожно поглаживать их, пропускать между пальцами, щекоча и лаская кожу. И вновь он ощутил усиливающийся трепет.

Она приподнялась на локте, приблизила лицо и поцеловала его. Сперва ее губы прижались к его губам, потом заставили их раскрыться. Маленький влажный язычок пытался протиснуться сквозь его сжатые губы и зубы. Как всегда, первым его побуждением было не поддаваться искушению, но потом нечто – не сам он, нет, ни в коем случае – расслабило мускулы, и он ответил на поцелуй.

Она легла на него сверху, и груди ее, похожие на мехи с вином, колыхались и касались его тела то тут, то там. Он почти ждал, что услышит, как в них плещется жидкость. Это было забавно, смешно. Отчего же его естество, его мужская плоть трепещет и восстает?

Способен ли он усмирить свою плоть? Он попытался, сурово приказав себе успокоиться. Потом попробовал высмеять все, что заставляет его волноваться. Женские груди – мешки, похожие на коровье вымя. Поцелуй – две пары губ приникают друг к другу, как винный пресс. Языки – два слизняка, елозят, таща за собой хвост слюны. А еще паз и клин, пробивающийся в него с таким трудом и усилием, как обезьяна с чересчур крупной ношей, которая протискивается между двумя столбами, тужась, толкаясь и издавая стоны.

Представив себе протискивающуюся обезьяну, он возбудился еще больше и сам уподобился обезьяне, пылая желанием.

Он перевернул Маргарет на спину, и она распростерлась, демонстрируя всем телом покорность и чувственное ожидание.

– Сними рубашку, – прошептал он, и она села в постели, медленно стаскивая ее; выпростала сперва одну руку, потом другую.

«Мне следовало просто сорвать эту рубашку», – подумал он. Плоть его уже двигалась самопроизвольно. «Я не могу допустить, чтобы все вот так кончилось, как у шестнадцатилетнего мальчишки», – думал он. Стыд и позор!

Плоть снова заерзала, и его охватила волна жара.

О боже!

Рубашка была наконец снята, у него уже не оставалось времени снимать свою собственную. Он вздернул подол, быстро улегся у нее между ног, пошире раздвнув их своими коленями. Потом, найдя нужное положение, стал погружаться в мягкое лоно, проникая все глубже и глубже, пока не почувствовал боль в паху. Это поразило его – он казался себе огромным, как дуб, длинным, как деревенское «майское дерево».

Тончайшее смертоносное наслаждение охватило его. Она же каким-то чудесным образом стискивала его, еще усиливая сладостное чувство, двигалась, словно ища выгоды для себя. Его плоть содрогнулась и излилась, но не утратила ни формы, ни твердости, и она продолжала ласкаться. Она что, не знает, что все кончено?

– Спасибо, милая женушка, – прошептал он ей в ушко под вспотевшими волосами.

– О-о-о… – пробормотала она, но не остановилась, вертелась и ерзала так и этак, крутилась, толкалась. Как застрявшая обезьянка.

Потом издала громкий крик и принялась судорожно подергиваться. Он ощущал, как внутри у нее набегают волны судорог, снова лаская его, мягко, подобно бархатной ткани. Волны накатывали и откатывались, становились все тише, слабее и, наконец, прекратились.

– О, Джон, – выдохнула она, как будто только что бегом пронеслась вверх по лестнице. Обнимавшие его за шею руки упали.

Что случилось? Нокс вдруг испугался. Он скатился с нее, обнял, пытался заговорить, но она была либо во сне, либо в обмороке.

«Господи, только бы с ней ничего не случилось, – подумал он. – Это не должно повториться. О, Маргарет, я не могу тебя потерять. А вдруг Бог приревнует и заберет тебя тоже…»

Джон Нокс – плоть его, теперь маленькая и покорная, покоилась в штанах и словно бы не существовала, разве что для чисто житейских нужд, – готовился к аудиенции у королевы. Маргарет Нокс, скромно одетая в темное платье достойной жены, абсолютно покорная, помогала с последними деталями наряда.

– Воротничок должен лежать ровно, – говорила она, опуская его. – Я подкрахмалила, и, надеюсь, достаточно.

– Вполне. – Он отстранился, нервничая и зная, что не должен давать волю эмоциям. Он провел много бесед, и Святой Дух подскажет, что говорить, направит его речи.

Королева пригласила его в Холируд. Не в первый раз и наверняка не в последний. Значит, проповеди его действуют, слова разносятся повсюду.

«Не стоит пинать дохлую собаку», – с удовлетворением мысленно повторял он. И тут же на ум приходило другое – «собака лает, караван идет». Это звучало не столь удовлетворительно.

– Час настал, – заключил он, в последний раз поправляя воротничок.

Снаружи его поджидает толпа последователей и доброжелателей, которая проводит до самых дворцовых ворот. Он с достоинством сошел с лестницы, и первым, кто встретил его, был отец Маргарет, лорд Окилтри.

– Идемте, брат мой, мы с вами, – кивнул он на большую группу людей. – С вами Бог, кто осмелится выступить против вас?

Они выстроились и двинулись вниз по Кэнонгейт, держась за своим вождем. Подойдя к воротам дворца Холируд, он повернулся к ним и попрощался.

– Сейчас я должен встретиться с повелительницей язычников наедине, как Даниил во рву со львами, – объявил он.

– Да! Только лев – это вы! – прокричал кто-то. – Покажите ей зубы!

Он пересек парадный двор, затем его препроводили в просторный вестибюль, а оттуда вверх по уже знакомой широкой лестнице в примыкающий к ней аудиенц-зал. Королева находилась там, восседала на троне под расшитым государственным балдахином, затканным золотом и фиолетовыми цветами.

Она была с головы до ног наряжена в красные и желтые цвета Шотландии, словно намеревалась воззвать к его любви к родине. Волосы гладко зачесаны назад, лицо сияет. «Должно быть, намазано миндальным маслом, вывезенным из Франции», – подумал он. Она улыбалась и была явно счастлива.

«Да она не красивее моей Маргарет», – с искренним удивлением решил он. И она вдруг упала в его глазах.

– Мастер Нокс, – вступил Джон Эрскин, – ее величество повелела мне присутствовать, чтобы отвечать на вопросы и быть свидетелем вашей встречи.

Эрскин – любезный и приятный человек, стойкий протестант, которому королева недавно присвоила титул графа Мара. «Отсутствие лорда Джеймса бросается в глаза и чувствуется гораздо больше, чем ощущалось бы присутствие, будь он здесь», – подумал Нокс.

Он слегка поклонился и стал ждать, когда заговорит королева.

– Я убежден, что вы пригласили меня не для этого, – отвечал он.

– Я не хочу, чтобы мы питали друг к другу недобрые чувства, – продолжала она, все еще улыбаясь, словно не слышала его реплики. – Что бы ни было в прошлом, я знаю, теперь мы другие и многому научились с момента нашей первой встречи. – А на лице все держится эта глупая улыбка.

– Я ежедневно учусь у Господа. Это не то же самое, что обычное учение, когда даже дитя, даже неразумное дитя, каждый день набирается знаний, не прилагая к тому особых усилий со своей стороны. Я не заметил никаких перемен в вас, мадам, с тех самых пор, как вы впервые высадились здесь в страшном тумане, что окружал вас четыре года назад.

– Вы не встречались со мной лично, – твердила она. – Теперь, когда нам выпала возможность побеседовать, вы заметите перемену, желание прийти к согласию.

Неужто столь неуклюжая уловка должна искусить его?

– О чем вы хотите беседовать, мадам?

– О будущем Шотландии. Я уверена, вы разделяете мои заботы насчет наследника.

– Господь позаботится об этом, – холодно бросил Нокс.

Так вот в чем дело.

– Господь не способен лично позаботиться об этом, не вызвав скандала, – сладким голосом заметила она. – Я не могу родить ребенка без мужа. Это было бы неприлично.

– С неприличным мужем еще хуже, – возразил он. – А мужчина – нет, я даже не могу назвать его мужчиной, – порочный ребенок, которого вы выбрали для себя, скандален даже для вас! Вы не должны даже думать об этом! – Он возвысил голос, чтобы его слышали за окнами во дворе. Он тренировался, чтобы речи его разносились на большие расстояния.

– Значит, это действительно так! – воскликнула она, все еще беззлобно, фальшиво, прикидываясь, что остается в хорошем расположении духа. – Вы выступаете против моего предполагаемого брака с лордом Дарнли.

– Я не отрицаю. Чего вы от меня ожидаете?

– Вы должны прекратить выступать против этого. – Она сохраняла ровный, рассудительный тон.

– Никогда. – Он взглянул на нее.

– Мастер Нокс! – вдруг вскричала она, и голос ее сорвался на визг, окончательно утратив прежнюю мягкую, любезную интонацию. – Никто никогда так не относился к монарху, как вы позволяете себе относиться ко мне! Я родилась под ваши проклятия, обращенные против меня, против моей семьи и моей веры. Даже когда я искала вашей помощи и совета, вы с презрением отвергали меня. Но проповеди против моего брака – я не могу допустить их! Вы должны их немедленно прекратить. Я приказываю! – Она залилась слезами, и к ней побежал придворный с платком.

Нокс покачивался с носка на пятку, терпеливо ожидая, когда она возьмет себя в руки. Глупая девчонка-фантазерка!

– Я ничего не могу предложить людям, кроме своих проповедей. Когда же проповедую, сам над собою не властен, а должен повиноваться Тому, Кто велит мне говорить прямо и не допускать ублажения плоти в земной жизни, – проговорил он наконец.

– Но какое вам дело до моего брака? – прокричала она. – Лорды уже дали согласие.

– Если лорды дали согласие, чтобы вы взяли в мужья язычника, значит, они, в сущности, отреклись от Христа, отвергли Его истину и продали свободу своего королевства. В конце концов, – ему казалось, слова приходят откуда-то извне, – может случиться, что выбор этот доставит вам мало радости. – Он вдруг ощутил на себе давящую тяжесть греха, страдания и уродства.

– Какое вам дело до моего брака? – повторила она. – И что вы собой представляете в обществе?

– То же самое, что любой другой человек, родившийся в нем, мадам, – сухо ответил он. – Пусть я никогда не был ни графом, ни лордом, ни бароном, Господь сотворил меня и сделал – сколь бы ничтожным ни выглядел я в ваших глазах – заметным членом этого общества. – Он вытянулся, стараясь казаться как можно выше, словно к макушке его была привязана невидимая проволока, поддерживающая его. – И подобно любому благородному дворянину, я обязан, увидев приближение опасности, заявить об этом.

Мария снова принялась всхлипывать. Эрскин поднялся по ступенькам трона и проговорил:

– Не огорчайтесь, милая королева, вы так прекрасны и так добры, вас так ценят все европейские принцы…

Но она все плакала, пока не раздался едкий голос Нокса:

– Мадам, я никогда не получал удовольствия, видя какое-то Божье создание плачущим; в самом деле, я едва выношу слезы собственных сыновей, утирая их своею рукою; еще менее утешительны для меня ваши слезы. Но, зная, что, в сущности, не нанес вам ни малейшего оскорбления, а только высказал правду, как того требует мой долг, я скорей соглашусь терпеть слезы вашего величества, чем пойду против собственной совести или умолчанием изменю своей стране.

Безнадежно. Осознав эту печальную истину, она перестала плакать.

– Мастер Нокс, покиньте этот зал!

Поклонившись, он подчинился приказу и вышел. Высокие двери зала открылись перед ним, и он оказался на лестнице, служившей вестибюлем. На подоконниках сидела стайка хорошеньких молоденьких придворных девушек, все в ярких разноцветных платьях. Они прямо сияли в летнем солнышке, а лица их, пышущие здоровьем, раскраснелись.

– О, прекрасные леди! – счел он своею обязанностью привлечь их внимание, окликнув легко и весело, словно собравшись пошутить и поболтать.

– Как приятно было бы вам вот так провести целую жизнь, а потом столь же весело перейти на небеса! – Он погрозил им пальцем. Они напомнили ему цветы в садовом бордюре – прекрасные, простые и недолговечные.

– Позор смерти-плутовке, что придет, пожелаете вы того или нет! А когда она заберет вас, над этой плотью, которая сейчас так чиста и нежна, начнут трудиться грязные черви! – Он коснулся пальцем девичьего подбородка, ощутив мягкую, податливую кожу на нетленных костях. – И боюсь, нетвердые души слишком слабы, чтобы унести с собой золото, украшения, ленточки, жемчуга и драгоценности.

Он резко отвернулся, предоставив их судьбе, в которую никто реально не верит.

«Только не я, втайне думает каждый. Не я. И беспечно сидят на своих ветках, пока смерть подкапывается под древо», – размышлял он, довольный, что заставил их призадуматься.

«Задумаются хотя бы на три минуты», – угрюмо прикидывал он, спускаясь вниз по ступеням.

Люди бренны. Что может поделать один человек со всем этим – с их самоуспокоительной ложью, со слепым стремлением к наслаждениям, с могучими вожделениями?

Глава 22

Через две недели, двадцать девятого июля, Нокс ехал верхом по главной улице Сент-Эндрюса, держа путь в старое аббатство, коммендатором которого был лорд Джеймс.

Как давно это было – почти двадцать лет назад! Море поблескивало под ярким летним солнцем, поверхность его сверкала, как миллион крошечных рыбьих чешуек. За мысом громоздилась разрушенная церковь Святого Андрея, словно развалины песочного замка. О, те дни, те далекие дни, первые плоды бунта против кардинала и продажной сатанинской церкви! Вот когда мы впервые вселили в их сердца страх, доказав, что являем собой победоносное воинство Господне!

Он вспомнил людей, штурмовавших замок и заставших врасплох кардинала в постели с согревавшей его блудницей. А после того, как его казнили в воздаяние за жестокое сожжение Уишарта, тело повесили на том самом крепостном валу, где он стоял и улыбался, когда горел Уишарт.

Кардинал со своей блудницей… почему все принадлежащие к римской церкви либо держат блудниц при себе, если это мужчины, либо сами становятся ими, если это женщины?

Но мы очистили Сент-Эндрюс, и нынче это передовой оплот реформатской кирки – наша гордость.

Приятный городок на скалистых утесах на берегу Северного моря, с широкими улицами, изящными городскими домами и колледжами, полный профессоров и студентов из колледжей Святой Марии, Святого Сальватора и Святого Леонарда. По иронии судьбы колледж Святого Леонарда, основанный в 1512 году для подготовки служителей римской церкви, стал колыбелью реформатов.

«Наша маленькая Женева, – с гордостью думал Нокс. – И сам я здесь рос и впервые пустился в тот долгий путь, которым бреду до сих пор».

Он пришпорил коня, перейдя на рысь. И без того хорошо оставить Эдинбург с его скандалами и суетой. В прошлое воскресенье было объявлено о браке королевы с Дарнли, и дворцовые шпионы донесли, что она собирается совершить его поскорей. Объявлений не станут читать три недели подряд, как того требует ее собственная, якобы милосердная римская церковь.

«Может быть, она ждет ребенка, – подумал Нокс, – и тем объясняется спешка».

Он подъехал к аббатству с высокими серыми каменными стенами и воротами. Стражи не было, ибо в аббатстве отныне не стерегли втайне ценности, недоступные людям. Он свободно въехал за ограждение, оглядываясь в поисках дома лорда Джеймса. Прежде это было жилье приора, хорошо оборудованный каменный дом, несколько в стороне от группы других церковных построек.

Лорд Джеймс прислал срочное послание в необычно просительном тоне, умоляя приехать по поводу скандальной угрозы замужества королевы. Нокс был рад выполнить просьбу и рад узнать, что лорд Джеймс совсем не так высокомерен, как утверждают его недоброжелатели. Он все еще нуждается в нем, в Ноксе.

Едва завидев приближающегося к жилищу приора Нокса, выбежал слуга, чтобы принять у него коня.

– Лорд Джеймс? – спросил Нокс.

– В доме, дорогой мастер Нокс, – отвечал юноша, указывая на парадную дверь.

Нокс прошел под древними резными изображениями святых и переплетенных фруктовых веток, обрамляющих вход, попал в сумрачную прихожую, доложил о себе стражнику – почти подростку – и стал ждать.

Тяжелая дубовая дверь в дальнем конце вестибюля заскрипела и дрогнула; она была перекошена, и верхняя часть не входила в дверную раму. Наконец створка открылась, и появился лорд Джеймс.

– Мой дорогой брат во Христе, – произнес он, подходя и обнимая Нокса, – благодарю, что приехали.

Он повел его за собой через перекосившуюся дверь, через анфиладу комнат, пока они не очутились в обширном зале с окнами, выходящими в буйно цветущий сад. Под легким морским бризом колыхались штокрозы, стебли их были толщиной в девичью руку.

Лорд Джеймс казался взволнованным, брови хмурились, глаза глядели словно бы не на то, что находится перед ними, а на нечто невидимое. Он пофыркивал, как бы прочищая нос, но ни насморка, ни простуды у него не было. «Может быть, нос поцарапал», – подумал Нокс.

– Что происходит в Эдинбурге? – спросил наконец лорд Джеймс и почти беззвучно шмыгнул носом.

Нокс пытался припомнить, как давно лорд Джеймс уехал из города.

– Королева выходит замуж за лорда Дарнли. В прошлое воскресенье сделали объявление. Все идет своим чередом. Скоро она провозгласит его герцогом Олбани и наверняка королем.

– Она не может сделать это своей собственной властью! – вскричал лорд Джеймс. – Парламент должен одобрить и утвердить королевский брак, как было сделано с этим несчастным Франциском!

– Действительно. Но она все равно может называть его королем, что бы это ни означало.

– Это ничего не означает. Титул, который дается из милости и испаряется после ее смерти. Если она умрет, он не останется королем, а вновь превратится в простого лорда Дарнли.

Нокса не интересовали предположения. Почему это так занимает лорда Джеймса? Он стал внимательно следить за его лицом, когда тот продолжал разговор.

– Вызвало ли мое отсутствие какой-нибудь шум или комментарии? – спрашивал он. – Я вышел из ее Совета и отказался санкционировать брак. Потом покинул Эдинбург.

– Отсутствие ваше, конечно, замечено, но мне неизвестно, что об этом толкуют. Все зависит от того, какое значение в него вкладывать. Что это значит на самом деле? Что вы вольны ехать куда угодно?

Джеймс выдвинул тяжелое резное деревянное кресло – наследство, конфискованное реформатами у последнего приора, – и уселся в него, словно приготовившись принести присягу.

– Я собираюсь бороться.

– Каким образом? И с какой целью?

Джеймс удивился.

– Этот брак приведет к рождению ребенка-католика; рождение ребенка-католика приведет к тому, что у нас будет католик-король. Мы не можем этого допустить. Реформация окончательно погибнет. Я изумлен, нет, поражен тем, что вы еще спрашиваете.

– А кто будет бороться вместе с вами? – Ноксу требовались подробности, а не общие заявления.

– Гамильтоны. Они ненавидят Дарнли с тех пор, как он оскорбил их вождя, Керколди Грейнджского. Лорд Окилтри, отец вашей жены, со своими родичами.

– Этого мало, – заметил Нокс.

– Возможно, примкнут и другие; найдется немало таких, кто колеблется и выжидает, они могут прийти прямо к нам.

– Те, кто колеблется и выжидает, по определению способны выбрать любую дорогу. Так что у вас остаются лишь Гамильтоны.

– Дугласы – родня матери Дарнли и не ввяжутся в это дело. Предположительно Аргайл, хоть его жена и приходится сводной сестрой королеве. Он многих привел бы с собой.

– А Эрскины?

– Трудно сказать. Они лично привязаны к королеве, но преданы реформатской кирке. Лорд Рутвен, Линдсеи… по-моему, на них можно рассчитывать. Может быть, Гленкерн.

– А с другой стороны?

Джеймс открыл серебряный реликварий, где когда-то хранился зуб святого Медарда, покровителя страдающих зубной болью, и вытащил бумажку.

– Сын Джорджа Гордона, покойного графа Хантли, тоже Джордж, по-прежнему изолирован и ничего не в силах сделать ни для той ни для другой стороны. Сетоны,

– Добавьте сюда целиком семейства Дугласов и Стюартов, и сторонники королевы приобретут вес. А потом есть еще граф Босуэлл, традиционно верный короне. Он пробрался обратно в Шотландию и, вполне вероятно, будет искать случая добиться расположения королевы. – Нокс заворочался в своем кресле. Массивное резное сиденье, будучи произведением искусства, оказалось решительно неудобным. – Господь простит меня, но я должен спросить: есть одно имя, способное гарантировать нам успех, а вы не упомянули его. Какую позицию займет королева Англии?

– Благоразумно промолчит.

– Как всегда.

– Но я уверен, что посочувствует нашей цели и поддержит нас, если не войском, то определенно деньгами.

– На чем основана ваша уверенность?

– Она в ярости из-за брака с Дарнли. Она не желает иметь в Шотландии католического короля.

– Возможно. Но… – теперь самое главное, вопрос, на который в первую очередь надо получить ответ, – что еще вы ей можете предложить? У вас есть на примете государь, который ей больше придется по вкусу?

Джеймс вздохнул, открыл рот, собираясь заговорить, потом снова закрыл.

«Стало быть, он видит королем себя самого, – подумал Нокс. – Но хотя бы имеет достаточно здравого смысла, чтобы не высказывать этого. А может, и себе самому не признается».

– Господь позаботится об этом, – вымолвил наконец Джеймс.

– Господь способен сделать лишь тот выбор, который сделаем мы. Я не вижу замены королеве. Она последний оставшийся представитель королевского рода Стюартов. Ну, если совсем отбросить идею королевской крови, тогда открывается множество интересных возможностей. Ведомые Духом Святым, мы можем избрать государя. Ватикан ведь утверждает, что пап выбирают. – Он сухо рассмеялся.

– Да. Может быть, – нерешительно улыбнулся Джеймс.

«На то он и рассчитывает», – подумал Нокс и продолжал:

– Но английская королева никогда этого не допустит. Ибо самой ей приходится волей-неволей чтить представление о королевской крови, которая отличается чем-то от любой другой. Иначе сама она не будет вправе претендовать на трон. Ее титул не опирается ни на неоспоримое право наследования, ни на решение парламента, только лишь на волшебные свойства королевской крови. Она не поддержит вашу борьбу.

– У меня тоже королевская кровь! Точно такая же, как у Елизаветы! – вскричал Джеймс. – У нас у обоих отцы короли, а матери простолюдинки!

– С одной только разницей: отец Елизаветы женился на ее матери и короновал ее.

– А потом развелся и казнил!

– Все равно церемония состоялась. Папа не счел брак законным, но это его и прославило. – Ноксу вдруг пришла в голову мысль. – У вас достаточно королевской крови, чтобы со временем это признать, если попытка низложить королеву удастся. Только… – он обратил на Джеймса горящие карие глаза, – сперва вы должны победить.

Несколькими часами раньше, когда Нокс в Сент-Эндрюсе, прежде чем отправиться служить службу, покоился в постели в доме купца, предложившего ему свое гостеприимство, Мария встала и облачилась в знак глубокой скорби в черные одежды с широким траурным капюшоном, в те, что надевала на заупокойную мессу на сороковой день оплакивания Франсуа. С тех пор она надевала их много раз, и всегда ей казалось, что так она вновь возвращается к Франсуа и говорит ему: «Я тебя не покинула и никогда не покину». И теперь, утром в день своей свадьбы, она сочла необходимым надеть их в последний раз, чтобы Франсуа присутствовал при бракосочетании, благословил и освободил ее. Только Франсуа может ее освободить.

В шесть часов утра граф Леннокс и граф Атолл пришли, чтобы сопровождать ее, встав с обеих сторон, на пути в Холирудскую церковь. Она медленно двигалась по длинному нефу, где ждал священник, потом вперед вышел Дарнли и занял свое место рядом.

Быстро огласили последние объявления, они быстро повторили друг перед другом брачные обеты. Дарнли взял тройное кольцо с бриллиантом посередине и боковыми кольцами из червленого золота с эмалью и со словами «Этим кольцом обручаюсь тебе» надел его ей на палец.

– Сим я объявляю Генриха, герцога Олбани, графа Росса, и Марию, милостью Божией государыню Шотландии и Островов, мужем и женой, – провозгласил священник. Слова эти эхом прокатились по церкви.

– Te Deum laudamus![43]– воскликнул Риччо. – Дело сделано, и его не переделаешь!

Мария с Дарнли повернулись к нему и обняли единственного свидетеля их тайного брака.

Мария позволила препроводить себя обратно в покои, чтобы сбросить траурные одежды, которые никогда больше не понадобятся. Ее Марии принялись вытаскивать булавки и с торжественным почтением помогли раздеться. Траурное платье положили на кровать, заботливо свернули, пересыпав душистыми травами. Мария наклонилась и поцеловала его, прежде чем спрятать в расшитый атласный мешок.

Мария Сетон заметила слезы у нее на глазах, отвела в сторонку, подальше от веселой болтовни, и обняла.

– Вы чтили Франсуа слезами верности и памяти. Но, миледи, он умер во цвете юных лет, оставив вас взрослеть в одиночестве. Юная девушка, которой вы были, останется его женой навсегда. Теперь вы другая женщина, и та часть вашего существа, что повзрослела за это время, не совершила измены, полюбив лорда Дарнли.

– Ты так думаешь? – прошептала Мария.

– Государыня, я это знаю. – Она протянула руку и стерла крошечную слезинку на щеке Марии. – Теперь исполнитесь радости и отправляйтесь к своему новому мужу и господину.

Мария сжала ее руки и выпустила.

– Я сейчас и счастливее, и несчастнее, чем когда-либо в жизни. Возможно ли это? – пробормотала она.

– Да. Я вижу, что это правда. Только прошу вас, чтобы лорд Дарнли не видел слез. – Сетон смахнула еще парочку. – Свадебный наряд ждет!

Флеминг и Битон подносили алое платье, расшитое жемчугом и золотыми нитями, жесткое и негнущееся от драгоценностей.

Мария разрешила одеть себя и украсить лучшими драгоценностями – черными жемчугами и «Большим Гарри», огромными серьгами с жемчужинами из Индийского океана. Марии причесали ее, надели на голову атласную, украшенную жемчугом шапочку. Из-под нее заструились роскошные волосы.

Были танцы и официальный обед под звуки труб и раздача милостыни во дворе, потом ужин. Мария с Дарнли кружились в церемонном танце под музыку духовых инструментов, флейт и скрипок. Дарнли весь этот долгий день не сводил с нее глаз, глядя, как на богиню или на призрачное видение.

Наконец, после торжественного обеда, трех туров танцев, ужина, труб и раздачи милостыни, Мария с Дарнли оставили компанию и направились в ее апартаменты, а оттуда в спальню.

По приказанию королевы никто их не сопровождал. Закрыв за собой дверь, они остались совсем одни.

Свечи пылали во всех нишах, на рабочем столе стоял огромный канделябр французской работы с десятью белыми

Одну за другой они задували свечи, одну за другой снимали увешанные драгоценностями одежды и улеглись вместе в огромную королевскую постель, и их юная плоть жадно искала друг друга.

– Ты сделала меня королем, – пробормотал он наконец первую фразу, прозвучавшую в спальне.

– Ты в самом деле король, король всего, – прошептала она.

– Эта постель – мое королевство, тело твое – моя страна, – говорил он. – Пусть Христофор Колумб и Франсиско де Коронадо отправляются в Америку, ты – моя вновь открытая земля, и я хочу узнать ее всю.

Снаружи на улицах Эдинбурга народ шумел по поводу брака и собирался на Меркат-Кросс. К кресту вышел королевский герольд, поднялся на пьедестал, развернул свиток. Два трубача протрубили в фанфары, и он прочел королевское воззвание, в котором говорилось, что возлюбленный ее супруг Генри, лорд Дарнли, герцог Олбани, отныне должен именоваться и титуловаться как Генрих, король Шотландии, по ее собственному изволению.

Никто не ликовал.

Через неделю на том же месте, на этот раз при полной луне, читали другое воззвание. Под три сигнала королевского горна было официально объявлено, что лорд Джеймс Стюарт, граф Меррей, считается преступившим закон мятежником, взбунтовавшимся против королевы.

Глава 23

– Готовы ли для меня доспехи, любовь моя?

Дарнли нетерпеливо ждал в своей спальне в Холируде, пока Мария разыскивала его за пределами его покоев. У нее состоялась неприятная беседа с лордом Сетоном – не то чтобы сам лорд был неприятен, но предмет разговора: мятеж ее брата, лорда Джеймса и отказ его явиться со своими сторонниками по ее требованию.

– У меня ведь нет выбора, правда? – допытывалась она у своего верного мажордома. – Я должна созвать на помощь народ и войско. Теперь мне придется сражаться с ним.

Лорд Сетон покачал головой:

– Это трагедия.

– Второй мятеж против меня моего подданного! – Мария едва верила собственным словам. – Сперва Хантли, потом лорд Джеймс. И это после того, как я для него столько сделала!

– Это из-за того, что вы для него столько сделали, – прозвучал голос Риччо.

Лорд Сетон удивленно оглянулся.

– Я думал, мы одни, – многозначительно заметил он.

Риччо возник из маленькой боковой комнатки. Так вот где он прячется!

– Простите меня, я не мог не услышать, – объяснил Риччо. – Я запечатывал письма в башенной комнате. Но, дорогая моя королева, я сказал, это именно потому, что вы для него столько сделали. Даровали огромные земли, и в итоге незаконнорожденный достиг величайших в стране высот. Разве нельзя было угадать дальнейшее?

– Нет, – отрезала она. – Я презираю неблагодарных! Этот проступок я стерпеть не могу!

– У него не осталось побуждений служить вам дальше. Если бы вы придержали свои милости, верней обеспечили бы его преданность.

– Я – его королева по божественному праву королевской крови!

Риччо с сожалением покачал головой:

– По-моему, своя доля королевской крови говорит в нем гораздо громче.

– Я ему отомщу! – вскричала она, выбежала из комнаты и кинулась к покоям Дарнли. А Дарнли был там, в ожидании своих доспехов. – Я… я не знаю.

Она позабыла о доспехах, которые были подарком и спешно изготавливались для него местными кузнецами, собиравшими детали воедино и покрывавшими их золотом.

– О! – Он расстроился, потом просветлел и спросил: – А ты что наденешь?

– Просто накину мужскую кольчугу. И надену ее под одежду, так что не важно, будет ли она украшена и даже сгодится ли по размеру.

Она позволила себе полюбоваться Дарнли в его покоях. Он следил за обстановкой своих комнат, уделял особое внимание постели, отбирая лишь тончайшие бархатные покрывала, на которых вышивали его собственный фамильный крест и родословную.

– Знаешь, что было у моей матери на постельном белье? – проговорил он как-то утром, сонно обнимая Марию в перерыве между любовными ласками, и засмеялся. – Она накалывала на них изображения святых! Просто прикалывала булавками, чтобы менять по календарю… – Он так расхохотался, что не мог продолжать. – Мать… я всегда вспоминаю ее такой…

– Я бы хотела встретиться с твоей матерью, – сказала Мария.

Дарнли много рассказывал о ней.

– Нет, не надо. Она старая карга.

Сейчас Дарнли стоял, глядя на покрывала собственной постели.

– Я устал от пурпура, – признался он. – Может, сменить их на золотые?

Пурпурные пролежали всего только месяц!

– Боюсь, эти расходы придется отложить, – сказала она. – Чтобы заплатить войскам, которые пойдут на лорда Джеймса, мне придется закладывать драгоценности. Бросить в бой пять тысяч человек дорого стоит.

Дарнли опустил полог над кроватью.

– Благодарю за доспехи! – сказал он. – Я и не знал, что это такая жертва.

Она улыбнулась ему и невесело предложила:

– Считай это свадебным подарком.

Мария издала приказ вооружить боеспособных мужчин, предложив им явиться в Эдинбург с запасом провизии на пятнадцать дней. Пять тысяч встали под ее знамена, граф Мортон возглавил передовой отряд, граф Леннокс взял на себя командование арьергардом. Посреди войска рядом с Марией ехали Дарнли, ее Марии, сохранившие верность лорды и Риччо. Перед самым отъездом она освободила лорда Джорджа Гордона из тюрьмы, где он томился после отцовского бунта, и вернула ему наследственный титул графа Хантли.

«Это лорд Джеймс извлек пользу из восстания Хантли, – думала она. – Это лорд Джеймс выгадал от его падения. По крайней мере, теперь сын всегда будет врагом врага своего отца. А враг моего врага – мой союзник».

Мятежники лорда Джеймса собрались в Эйре, на восточном побережье Шотландии. Он был не один, к нему присоединились герцог Шательро, потомственный враг Ленноксов, и Керколди Грейнджский. Последнее удивило и уязвило Марию; она всегда считала Керколди верным и здравомыслящим человеком. Граф Аргайл тоже встал на их сторону. Доносили, что у них всего около двенадцати сот человек, но ожидалось, что вскоре придут войска графа Аргайла с севера.

– Надо втянуть их в битву, прежде чем подойдет подкрепление! – крикнула Мария. – Вперед, на Эйр!

Она со своим войском выступила из Эдинбурга под развевающимися знаменами в конце августа. Стояла туманная золотая осень, и было нетрудно представить, что они просто путешествуют по сельской местности, наслаждаясь мягким теплом и наблюдая за крестьянами, собирающими урожай. Но на Марии под ало-золотым расшитым костюмом для верховой езды была легкая кольчуга, которую она сочла необходимым надеть, а под капюшоном с вуалью – стальной шлем. За поясом были заткнуты пистолеты, чтобы легко вытащить их в нужный момент.

В Эдинбурге она оставила Эрскина распоряжаться в

Они двигались на запад через Линлитгоу и Стерлинг, оттуда на Глазго. Погода держалась, по-прежнему придавая их предприятию оттенок развлечения.

К удивлению Марии, мятежники не вступили в сражение, а, напротив, попытались проскользнуть мимо и воспользоваться ее отсутствием в Эдинбурге. Развернувшись, войска Марии направились по своим же следам назад в Стерлинг. Вдруг налетела страшная буря; вода лилась с неба, как при Ноевом потопе, с бешеной силой проливаясь потоками. Дождь хлестал так, что заливал людям рты, и они едва не задыхались, глотая воздух. На берегах небольшой прежде речки под названием Карон нескольких человек унесла и поглотила пучина, некогда являвшая собою спокойное мелководье.

– Остановимся! Остановимся и переждем здесь! – кричал Дарнли.

Дождь лился с его шлема, образуя как бы вуаль, из-под которой свисали пряди волос.

– Нет! – ответила Мария. – Нельзя! Надо спешить! – Она взглянула на взбаламученные грязные воды безумного потока и перекрестилась. – Помилуй, Господи, души пропавших! – потом направила коня вперед, молясь, чтобы ее не унесло.

Конь, сильный пловец, безопасно перебрался на другой берег. За ней следовал Дарнли, доспехи его звякали о шею лошади.

Мятежники вошли в Эдинбург перед бурей, но город не взяли. Там не сочувствовали их целям, горожане не поддержали их, Эрскин, верный короне, обстрелял их из замка, так что им пришлось отступить. Теперь они возвращались к Стерлингу, напрасно ожидая английской помощи.

Армия Марии наконец остановилась и разбила в поле палатки. Сама она была чрезвычайно взволнована: ей только что донесли, что бунтовщики бегут; стояла, поддерживая полог шатра, и глядела на закат, который окрашивал воды притихшего, вернувшегося в берега Карона.

– Я этого хотела, – прошептала она. – Хотела узнать, каково быть мужчиной, и носить латы, и лежать всю ночь в поле. Недаром предупреждают, что надо быть осторожней в своих желаниях, ибо они обязательно осуществятся.

– И тебе нравится быть мужчиной? – полюбопытствовал Дарнли, растянувшийся на походной кровати.

– В некотором роде.

– Сражаться так весело! – воскликнул Дарнли. – Я получаю от этого необычайное наслаждение.

– Да ведь мы еще не сражались, – напомнила Мария. – Мы только гнались за мятежниками и охотились на них.

– В самом деле, вполне уместно назвать это охотничьим набегом. Лорд Джеймс со своими людьми бегут от нас, – заметил Дарнли. – К завтрашнему дню он пересечет границу. Если его не остановит Босуэлл.

– Да. На границах командует Босуэлл. Но я не поручала ему задерживать мятежников.

– Почему?

– Я его проверяю. Он вернулся в Шотландию без разрешения и формально еще под арестом. Сперва ему надо просить аудиенции. Поэтому мне интересно, окажет ли он нам решительную помощь или будет искать другие пути. Может быть, он до сих пор обижен на то, как я с ним обошлась. Но все это опять направлял лорд Джеймс!

С болезненной ясностью она понимала, что многие ее поступки были обоснованы, подсказаны и поддержаны лордом Джеймсом, и эти поступки отталкивали от нее людей так, чтобы она оставалась в одиночестве – и в его руках.

– Ну, все это не важно, – сказал Дарнли. – Иди сюда!

Озадаченная его тоном, она не ответила.

– Взгляни на реку, – проговорила она. – Карон… для утонувших бедняг все равно, что сам Харон.

– Я тебе говорю, иди сюда. – Дарнли шлепнул по походной кровати. – И закрой полог!

Мария подошла к нему, вытянувшемуся во весь рост, отметила его странный взгляд, приблизилась и наклонилась, а он схватил ее и притянул к себе, вцепившись пальцами в шею.

– Ты, значит, хотела узнать, каково быть мужчиной? – хрипло прошептал он. – Хорошо. Будешь мужчиной. Возьми меня. Возьми против моей воли.

Мария ощутила незнакомое чувство страха. Он вдруг стал совсем другим – взгляд неподвижный, холодный.

– Нет, что за глупости! – Она попыталась высвободиться, но он быстро схватил ее. Хватка была на удивление сильной. – Пожалуйста, отпусти меня.

– Нет. – Он притянул ее голову близко к своему лицу. – Если не желаешь играть по моим правилам, я тебя накажу! – С поразительной быстротой он перевернул ее на спину и начал срывать одежду.

– Нет, Генри!

Что с ним? Он впился губами в ее рот так, что она прикусила ему губу и ощутила странный, уже знакомый запах. Что это? Когда-то она этот запах слышала.

Он рвал белье, обнажая ее, шипя в ухо:

– Не двигайся! Не шевелись! Я приказываю!

Отказываясь повиноваться, она попыталась столкнуть его. Он зажал ей ладонью рот и выдохнул:

– Ты не должна сопротивляться и не подчиняться своему мужу! Тебе известно, что ты в моей власти!

– М-м-м… м-м-м… – пыталась она что-то сказать.

Что с ним случилось? И вдруг узнала запах. Это виски. Он пьян. Она чуть не расхохоталась от облегчения. Так вот в чем дело.

– Тихо! – прикрикнул он и куснул ее в плечо, свободной рукой продолжая разрывать одежды. Словно безумец, он удерживал свою жертву, пока не удовлетворил желание.

Она слышала снаружи звук солдатского горна, протрубившего сигнал к обеду. Казалось, что все это происходит где-то очень далеко.

Джон Нокс, оставшийся в Эдинбурге, излагая историю провалившегося мятежа, писал: «Королева, хоть и весьма изнуренная от усталости, проявляла отвагу, достойную мужчины, неизменно оказываясь в первых рядах».

Да, он должен признать: королева обладает несравненной храбростью. И мятеж кончился ничем. Лорду Джеймсу с его сторонниками пришлось бежать в Англию, просить там убежища.

«Я его предупреждал, – думал Нокс. – Я предупреждал, что на его стороне мало верных людей. Выжидающие и колеблющиеся оказались по другую сторону».

Вернувшись в Эдинбург, Мария с радостью снова вступила во владение Холирудом. При входе во дворец ее поразила мысль, что совсем недавно сюда врывались мятежники, надеясь с удобством расположиться здесь. Никогда еще Холируд не казался ей столь прекрасным.

Позже той ночью она преклонила колени перед распятием слоновой кости из собора Святого Петра и тихонько заговорила, обращаясь к нему.

– Возлюбленный Боже, – шептала она, – благодарю Тебя за то, что Ты сохранил мое королевство. – Но глубоко в душе оставалась горечь. Она не могла забыть о своих лучших надеждах, о трепетном предвкушении, когда впервые пред этим самым крестом поняла, что должна вернуться в свою страну. – Я всячески пыталась стать мудрой правительницей. Я следовала Твоим наставлениям. И вот недовольные мною дворяне отплатили предательством за все старания. – Это правда, горькая правда, пусть даже они потерпели поражение. – Пожалуйста, помоги мне! – громко взмолилась она.

С Дарнли возникали все более неприятные эпизоды, когда за насилием следовали елейные ласки,

Он не проявил ни малейшего желания помочь разобраться с последствиями мятежа, когда надо было привести в исполнение наказания и раздать награды. Он словно бы не играл никакой роли в стране или ничуть о ней не заботился, хотя продолжал просить коронации. В те моменты, когда он бывал груб и резок, то говорил: «Нечего удивляться, что я не подписываю бумаг и не присутствую на заседаниях Совета, раз ты не даешь принадлежащего мне по праву титула!

Сделай это, тогда и я все сделаю!» А она отвечала всегда одно и то же: «Сперва докажи, что достоин этого».

Шум! Кто-то вошел! Мария застыла, испугавшись, что это Дарнли. Но на плечо ее легла мягкая рука, и послышался нежный голос Марии Сетон:

– Я помолюсь вместе с вами.

Она опустилась на колени рядом со своей госпожой и замерла в полной неподвижности. Только когда Мария поднялась, Сетон тоже встала со свойственной ей грацией, придававшей очарование каждому ее движению.

– Меня очень печалит, что у вас так тяжело на сердце, – сказала Сетон.

– Нет ничего такого, чего Он, – Мария кивнула на распятие, – не мог бы исцелить.

Сетон взяла ее за руку, повела к креслу, села напротив и взяла обе руки Марии в свои.

– Я думала, этот брак принесет вам счастье, – проговорила она.

– И я тоже, – призналась Мария. – Но не могу сказать, что я несчастна. У меня радостная новость. Мне кажется, я беременна.

– Вот это действительно радость! А что говорит лорд Дарнли?

– Я пока не имела… случая рассказать ему.

– Понятно. – Сетон ждала, не скажет ли Мария еще чего-нибудь, потом заговорила сама: – Мне очень жаль, что все так вышло с лордом Джеймсом. Я знаю, вас это огорчает по многим причинам. Хуже всего, когда предают те, у кого есть все основания нас любить.

Да. Дело именно в этом. Он не простой мятежник.

– Он обманул сам себя, надеясь на помощь королевы Елизаветы, – вымолвила наконец Мария. – Но когда прибыл в Англию, получил от нее только публичный выговор. Его унизили перед иностранными посланниками. Я с удовольствием убедилась, что во время этих событий можно было рассчитывать на поддержку Елизаветы. Моя сестра-государыня доказала, что на деле способна быть доброй сестрою!

– Как вам понравилось то, что произошло с мятежниками, получившими аудиенцию у королевы Елизаветы? – полюбопытствовал Риччо, поднимая глаза от писем, которые он переписывал.

Мария продиктовала официальный ответ своему дяде кардиналу, тщательно взвешивая и выбирая слова. Риччо почувствовал холодность и сдержанность по отношению к кардиналу. Наверно, с момента замужества весь мир представляется ей враждебным, населенным людьми, не одобряющими ее выбор. Риччо подозревал – хотя и не имел доказательств, – что кардинал оказался в их числе.

– Ах… брат мой! – Лицо ее помрачнело. – Лишиться его преданности… нет, я не могу лишиться того, чего никогда не имела. Но как я в нем обманулась!

– Стало быть, вы лишились только своей наивности, а вовсе не брата.

– Да. Но мне будет его недоставать. Недоставать того, чем он был для меня, да и его самого.

– Теперь у вас есть муж. Он заменит любого брата.

– Это совсем не одно и то же. – Она снова замкнулась в себе, заслышав слово «муж». – Муж – новая ветвь, а брат – старая.

– Считается, что в конце концов с мужем складываются гораздо более прочные узы.

– На это нужно время. – Она вновь обратилась к письмам и поспешно сказала: – Продолжим?

Риччо отложил письменные принадлежности. Он устал. Утомительное занятие – доводить каждое письмо до совершенства, правильно располагать слова на листе, чтобы письмо выглядело красиво и было по достоинству оценено адресатом. Чернила пачкаются; чем глаже бумага, тем трудней аккуратно писать.

– Послушай, – заговорила Мария, – у тебя есть желание присутствовать на предстоящей встрече с лордом Босуэллом или ты хочешь уйти? В сущности, мне не понадобятся твои услуги.

Поймать ли ее на слове? Разговор может оказаться весьма скучным.

И тут появился Дарнли. Он выглядел раздраженным. Это решило дело.

– Я, пожалуй, уйду, дражайшая королева, – заявил он, встал, поцеловал ее руку, а потом по внезапному побуждению чмокнул в щеку. Отвернулся от письменного стола и вышел из комнаты.

Дарнли проводил его взглядом, потом обернулся к Марии.

– Твое расположение к нему выходит за рамки приличий, – недовольно упрекнул он. – Слуги не целуют королев.

– Нет, конечно, – согласилась она, пытаясь его успокоить. – Но он больше брат, чем слуга.

Дарнли все равно хмурился.

– Мне казалось, с тебя хватит братьев, – проговорил он.

Слова его причинили ей настоящую физическую боль, пронизывающую насквозь. Хватит братьев… не хватает брата…

– Когда-то он был хорошим братом, – сказала она наконец. – Я должна помнить об этом.

– Ты воплощенное милосердие, – хмыкнул Дарнли. – Собираешься так же вести себя с графом Босуэллом?

– Разумеется. Надо признаться, я восхищаюсь его смелостью. Суд мой был несправедлив, я поверила слову графа Аррана против него, а вышло, что слово это звучало из уст душевнобольного. Что ж, ему надо было ждать, терпеливо сидя в тюрьме? Нет, он сбежал.

– И вернулся в Шотландию без разрешения. Этим ты восхищаешься? Чем его непослушание лучше мятежа лорда Джеймса? Тем, что он не счел нужным поднять против меня войско, а скорее помог мне?

– Да.

Дарнли снова насупился.

– И теперь ты намерена опять поставить его командующим на границах, отдав ему предпочтение перед моим отцом.

– Но почему же нет? Босуэлл родился в тех местах. Он их прекрасно знает, знает там каждого человека. Он разбирается во всех сложных переплетениях истории вассальной верности, которая запутана так, что нам никогда в ней не разобраться. Твой отец, – она так и не смогла полюбить его, – уроженец иных краев, не сможет сравниться с ним в этом. Вассальные отношения имеют чисто местные особенности.

– Покуда Босуэлл еще почти ничего не сделал, – настаивал Дарнли.

– Ему и не надо было ничего делать. Мятежники бежали.

– М-м-м…

Мария подошла к нему и обняла.

– Не завидуй признанию его достоинств. Он нам нужен. Мы стольких потеряли! Лорд Джеймс бежал, и Керколди тоже – такой храбрый воин! Те, что бились за меня с Хантли, обернулись против меня. Лучшие в королевстве солдаты!

– Граф Босуэлл! – провозгласил стражник.

– Пригласите его войти.

Мария бросила предупреждающий взгляд на Дарнли. Он отошел в дальний угол, уселся с обиженным видом, скрестив на груди руки, и спрятался в тень так, что его невозможно было заметить.

Вошел Джеймс Хепберн, зажав шляпу под мышкой. Решительно прошагал прямо вперед, упал на колени; Мария видела только рыжую макушку. Потом

– Милостивейшая королева, – сказал он, – я вас не видел четыре года. За это время произошло многое, что изменило нас. Но я клянусь – а я не льстец, – красота ваша возросла непомерно, равно как сила и авторитет. Вы – наша истинная государыня. Шотландии выпало счастье.

– Прошу вас, встаньте, – сказала она.

– Повинуюсь. – Он встал, и она поманила его к себе.

Крепкий, мускулистый мужчина двинулся энергичным, решительным шагом. Ему было сейчас тридцать лет, и, каких бы лишений он ни натерпелся, все их потом загладило пребывание во Франции. Он излучал силу и уверенность в себе.

– Лорд Босуэлл, вы возвратились в Шотландию без королевского дозволения, – начала она.

Он улыбнулся:

– Прошу прощения, ваше величество. Я жаждал вернуться, а вы были заняты другими делами. – Он поднял бровь. – Я думал избавить вас от лишней канцелярской работы – подписывать мои бумаги.

Она невольно рассмеялась:

– Нет, вы неисправимы! Но ведь это не истинная причина.

Он вновь слегка улыбнулся.

– Впрочем, какою бы ни была истинная причина, приехав сюда, вы доказали свою преданность нам во время недавнего мятежа. Мы благодарны за это и возвращаем вам прежнюю должность командующего пограничными войсками, воздавая честь за надежную охрану границ, подвергшихся опасности.

– Через мой участок никто не прошел, – заявил он. – Мятежники просочились через границу у Карлайла, в самой дальней западной точке, которая не в моей юрисдикции. Теперь перебираются на восточную сторону. Я слышал, они затаились в Ньюкасле и кормятся на редкость ничтожными подачками королевы Елизаветы.

Мария насторожилась. Так, значит, Елизавета поддерживает их, несмотря на высокопарные заверения в противном?

– Ньюкасл, – продолжал он, – скучный городишко с мощной крепостью. А рядом руины стены, которые так превозносят поэты и ученые. Может, и лорд Джеймс начнет любоваться ими. Будет посиживать на поросших мохом развалинах, размышляя о прошедших временах да о королевах. – Он помолчал, вздернув голову. – Елизавета публично приказала ему убраться из своего королевства, как изменнику. А он остается и даже получает от нее помощь.

Это что, вопрос?

– Значит, действительное положение дел совсем не то, каким кажется, – вымолвила наконец Мария.

– Не могу не согласиться, – ответил Босуэлл.

– Кому же тогда можно верить? – донесся из угла тихий голос Дарнли.

– Я не отвечу, пока я не узнаю, кто спрашивает, – с улыбкой сказал Босуэлл. – Это очень рискованно.

– Король спрашивает, – проговорил тот же слабый голос.

– А! – Никогда еще голос Босуэлла не раскатывался так богато и звучно. – Тогда отвечу, что верить можно лишь тем, кто любит вашу государыню и королеву столь же преданно, как вы сами. Пусть она прекрасна, добра, умна и заслуживает доверия, есть люди, которые не любят ее именно за эти достоинства и будут пытаться причинить ей вред. Ошибочно полагать, что хорошего государя должны любить. Сами его добродетели способны вызвать зависть и ненависть нижестоящих.

– Мятежники очутятся теперь в самом низу, – заметила Мария, – ибо лишатся всех земель и титутов, как только соберется парламент. Графа Меррея отныне не существует. Он просчитался.

– Серьезная угроза, ваше величество. – Похоже, Босуэлла это позабавило. – Хороший урок для всех нас.

– Тогда не желайте для себя большего, чем командование, которое она вам даровала! – выкрикнул Дарнли, неожиданно срываясь с места.

– Я поразмыслю об этом, – серьезно ответил Босуэлл. – И удовлетворюсь тем, чем ее величество соизволит меня наградить.

После ухода Босуэлла, заверившего ее в своей преданности, Мария повернулась к Дарнли.

– Тебе не стоило так грубить, – сказала она, усаживаясь в кресло.

– Я не верю ему, – холодно отвечал Дарнли.

– В отличие от других он ничем не заслужил недоверия. Посланника Рэндольфа мне пришлось выслать за поддержку бунтовщиков. Мортон остался, но я знаю, что он поддерживает сношения с моим братом и постоянно переписывается с ним, хоть возглавлял мое войско и является канцлером королевства. Аргайл, правда, открыто не поддержал мятежников, не прислал обещанной армии и не бежал вместе с ними, но утратил мое доверие, ибо предал обе стороны.

– Значит, ты высоко ценишь верность?

– Превыше всего. Если кто-то мне изменил или даже, видя измену, промолчал и не поднял меча, чтобы остановить предателя, он для меня навсегда потерян.

– Печально, чрезвычайно печально оказаться потерянным для тебя, – проговорил Дарнли, целуя ее руку и прикрывая свои прекрасные глаза с длинными ресницами.

Надо сказать ему сейчас. Сейчас, когда он так мил.

– Генри, нас с тобой ожидает радостное событие. У нас будет наследник… видишь, он уже утомляет меня. Но я могу отдохнуть. И следующие семь месяцев проведу в покое и счастье – что может быть лучше для ребенка.

Дицо Дарнли просияло от радости.

– Ребенок! О, Мария, любимая! Ребенок, наше дитя!

Она почувствовала облегчение, хотя даже не сознавала, что настолько не уверена в его чувствах. В последнее время он вел себя совершенно непредсказуемо.

Дарнли схватил ее в объятия.

– Я с нетерпением буду ждать и горжусь, что стану отцом твоего ребенка. Отцом короля – вот кем! Бесспорного короля. Ему-то не придется ждать решения парламента на ношение титула или рассчитывать, что жена похлопочет об этом.

– Ах, оставь. Ты рвешься к этому, как собака к кости.

– Приказываешь оставить тебя? Прекрасно! – Он повернулся и кинулся к двери.

– Я не приказывала оставлять меня, я попросила оставить эту тему…

Шпалера отлетела, когда он хлопнул дверью. Знакомый звук, знакомая картина.

Мария вышла из аудиенц-зала и направилась к себе в спальню. Она устала и шла медленно. Беременность пока давала о себе знать главным образом постоянной сонливостью и слабостью. Ни тошнота, ни головокружения, о которых предупреждал Бургуэн, не мучили ее. Она до сих пор выполняла все свои обязанности, которые после мятежа сводились к политическим решениям вместо военных действий. Это было скучно и утомительно.

В последнее время из-за физической усталости она пристрастилась к вышиванию, особенно полюбив рисунок эмблематических панно. Сперва занялась этим, просто чтобы занять руки и не поддаваться лени, но рукоделие постепенно превратилось в сложную умственную работу и стало прекрасной возможностью убежать, погрузиться в мир, где все упорядочено и подчинено строгому рисунку канвы. Сейчас она работала над панно, символически изображавшим ее с Дарнли историю, – сухопутная черепаха взбиралась на ствол увенчанного короной пальмового дерева. Он – черепаха, она – дерево. Когда ее Марии полюбопытствовали, что это означает, они отказалась ответить. Чем хороши эмблематические панно – она могут означать все, что угодно.

Она опустилась в кресло перед окном, подбитое ватой, взяла рабочую шкатулку. Рисунок отражал ее усиливающееся беспокойство по поводу Дарнли – неужто действительно он всего-навсего черепаха и только стремится занять, благодаря браку, высокое положение? Он все

Тем временем не уделяет никакого внимания королевским обязанностям; никогда не подписывает документов, так что приходится штамповать факсимиле с его именем. Все охотится с соколами, или скачет, или…

Она вытащила толстый моток темно-желтого шелка, принялась отделять нити, продела в иголку, держа ее поближе к свету.

…Уходит на всю ночь. Куда он ходит? Она обычно спускается после ужина по винтовой лестнице в его комнату, надеясь застать одного, и не застает, какою бы ни была на дворе погода. Попробовала расспросить, он не ответил. Иногда по ночам, очень поздно, она слышит шум во дворе, когда он просит пропустить его в ворота. Голос громкий, невнятный. И даже днем вокруг него витает запах вина.

Она принялась вышивать желтые пятна на панцире черепахи. Продеть нитку, вытащить, продеть, вытащить… что за успокоительное занятие.

Она была одинока, больше, чем когда бы то ни было, ибо не могла поговорить с тем единственным, с кем должна была разговаривать.

«Я вышла замуж, чтобы избавиться от одиночества, – думала она, – а оно вместо этого стало еще страшней».

И королевство не умиротворилось по окончании бунта. Недовольство осталось; она это чувствовала по окружавшему ее молчанию, по воцарившемуся в Эдинбурге мрачному унынию. Дарнли искренне не любили, и вот пришло время, когда она тоже его разлюбила. Все началось со сцены насилия в палатке во время похода, удачно прозванного «охотничьим набегом».

«Год назад в это самое время его даже не было в Шотландии, – подумала она. – Потом он приехал, и я полюбила его. Неужели действительно прошло так мало времени? Неужели любовь так быстротечна?»

После рождения ребенка все пойдет по-другому. Обязательно пойдет, должно пойти.

А пока… «Мне недостает лорда Джеймса, – с удивлением осознала она. – Недостает его присутствия, его самого, такого, каким я его считала.

Хватит об этом! – сурово приказала она себе. – Что это за королева – совсем не иметь гордости, чтоб тосковать об изменнике!»

Глава 24

Дарнли в одиночку, почти полностью закрывая лицо плащом, пригибаясь, чтобы не выдать слишком высокого роста, пробирался по задворкам, по переулкам, бегущим параллельно Кэнонгейт. Снова он вырвался, улизнул из душного Холируда туда, где можно свободно дышать. Исчезнуть в темном после захода солнца Эдинбурге – дело нехитрое. Добропорядочные прихожане кирки сидят по домам – скорее всего, погрузившись в чтение Библии! – но Эдинбург предлагает гораздо больше дозволенного киркой! В переулочках и тупичках есть и таверны, где можно выпить, и дома, где можно получить иные удовольствия.

Он только недавно начал опробовать эти дома, осторожно, с оглядкой, и, по правде сказать, чувствует себя виноватым. Он ведь женат, в конце концов. Зачем это делать? Но то, чего хочется, противно ему самому и, разумеется, будет противно его жене. Не лучше ли прямо заплатить деньги за нужный товар, купить у тех, кто не увидит в его фантазиях ничего необычного, у тех, кто привык ко всему.

Что же касается выпивки – какое отдохновение отправиться в заведение, где занимаются этим открыто, вместо того чтобы вечно выискивать, как бы раздобыть еще капельку! Слуги за обедом ужасно нерасторопны! Хотя вина подаются отборные. А в покоях его постоянно толкутся камердинеры, Тэйлор и Энтони Стэнден, и поглядывают, не переберет ли он глоток-другой. Он знает – они все подсчитывают в уме.

Дарнли толкнул дверь таверны «Монашья задница» – той самой, где на вывеске изображен монах, задравший рясу и выставивший на обозрение голые ягодицы. Маленькое, темное заведеньице приютилось прямо за Блэкфрайерс-Винд, и Дарнли счел его идеальным для своих целей: оно пользовалось достаточной популярностью, чтобы он не торчал на виду, но в столь поздние ночные часы не бывало набитым битком. Он поискал место на скамейке и, еще не успев усесться, сделал служанке знак.

– Вот так так! Добрый вечер, ваше величество!

Дарнли подскочил на месте. Кто это его узнал? Он обшарил глазами зал и увидел мускулистую тушу Арчибальда Дугласа, развалившегося на скамье. Арчибальд взмахнул кружкой в знак приветствия.

Черт! Теперь придется подойти и подсесть к своему дальнему родственнику. Он слека поежился; по слухам, угрюмый, склонный к издевкам Арчибальд был убийцей или наемником убийц.

– Рад встрече, кузен, – слабо промямлил Дарнли, усаживаясь рядом.

Объемистый зад Арчибальда оставил ему на скамейке всего несколько дюймов, и Арчибальд не подвинулся, как того требовала вежливость.

– Я и не знал, что муж королевы питает пристрастие к подобным местечкам, – заметил Арчибальд. – Какой приятный сюрприз. – Он сделал длинный глоток из кружки, и когда оторвался, Дарнли заметил крошечные капельки эля, сверкающие на бороде вокруг рта.

– Кому не хочется сменить обстановку, – проговорил Дарнли. – А их эль мне пришелся по вкусу.

И в самом деле. В последнее время пришлось отказаться от виски. Не только из-за того, что виски стало трудней получать после несчастий, постигших графа Аргайла и его северные поместья, но и потому, что зелье расстраивало желудок и вызывало жестокую головную боль. Дарнли вынужден был перейти на эль и вино.

– А еще что пришлось тебе по вкусу? – спросил Арчибальд, и Дарнли похолодел. Неужто ему известно о визитах в дома?

– Мне нравился букет виски графа Аргайла, но его нынче достать нелегко.

– Это точно, – буркнул Арчибальд и выпил следующую порцию.

Дарнли принесли выпивку, и он отхлебнул добрый глоток. Он ждал этого не один час.

Они вместе осушили несколько кружек. И после первых трех Дарнли начал испытывать то самое облегчение, которого жаждал. Понадобились три большие кружки эля, чтобы добиться того результата, который давала небольшая бутылочка виски, но, когда он был получен, ощущения возникали те же самые. Теперь он уже не имел ничего против присутствия Арчибальда и, в сущности, даже питал дружеские чувства к родичу. Казалось, будто свечи в зале сияют мягким янтарным светом прекраснее роговых фонарей, а деревянная обшивка стен по богатству и редкости превосходит черное дерево. И вдруг перед мысленным взором мелькнула Мария, с распущенными волосами, в ночной сорочке, в его постели… с виднеющимися из-под покрывал белыми, словно у мраморной статуи, ступнями… Ах, эти ступни… иногда они сходятся вместе над его поясницей, когда она обнимает его длинными ногами…

– Что ж королева, занята нынче ночью? – поинтересовался Арчибальд.

– Нет.

Он не знал, занята она или нет; знал только, что его потянуло к элю и к женщинам на верхнем этаже в крошечном домике ниже по улице, через несколько дверей, где можно погрузиться в свои фантазии,

– Разве она не с секретарем? – удивился Арчибальд.

– Не знаю.

– А!

Восклицание это зависло в воздухе, как колибри.

– Что ты хочешь сказать? – пришлось спросить Дарнли.

– Я хочу сказать, странно, если она не с ним – с этим странным недомерком, у которого такие странные маленькие прихоти.

Дарнли расхохотался.

– Я давно подружился с Риччо, и в его прихотях нет ничего странного.

В самом деле, у итальянца хороший вкус во всем, что касается одежды, еды, вин, книг… почти во всем, что кирка считает греховным.

– Тогда почему ж королева так наслаждается его обществом? – допытывался Арчибальд, словно это неподдельно интересовало его.

– Не понимаю, о чем ты.

– Ну, конечно, иного ответа я и не ждал. В таком случае прошу прощения. Если это с твоего дозволения… – Арчибальд пожал плечами.

Уж не намекает ли он… уж не осмеливается ли он намекнуть, что Дарнли – слепой и глухой муж? Что он безучастно наблюдает, как секретарь-итальянец ублажает его жену?

– Я не потерплю таких оскорблений! – выкрикнул Дарнли, вскакивая и хватаясь за меч.

Арчибальд тоже стал подниматься; его массивная фигура словно росла на глазах, заполняя собою таверну.

– Я не хотел оскорбить тебя, – сказал он. – Я только пытался, как родственник, предостеречь и сообщить об опасности. Долг преданности заставляет меня говорить.

Похоже, он вполне искренен.

Дарнли, изрядно пьяный, не сумев даже вытащить меч, шлепнулся на место. Голова его шла кругом.

– Ты врешь. Это неправда… – пробормотал он.

Куда подевался Арчибальд? Ушел…

Дарнли велел принести еще элю, привалился спиною к стене и закрыл глаза. Не пойдет он сегодня к женщинам. Нет, он отправится к своей жене. К королеве. В чем дело, почему она не может дать ему то, чего он желает? К черту женщин. И к черту Риччо!

Дарнли позволил себе нарисовать в воображении сцену, которая всегда возбуждала его. Ему хочется, чтобы Мария поцеловала и облизала ему ноги, снизу, по всей длине, к бедрам, не спеша, дюйм за дюймом продвигаясь к паху и окутывая его своими волосами. Она коснется лбом ступней, потом разделит пряди надвое, накроет его ноги, спрячется за волосяной завесой и поведет языком, добираясь до сокровенного… Мягкие, гладкие волосы, горячий язычок…

Он вдруг невыносимо разволновался, порылся в кошельке, нащупывая монеты, чтобы расплатиться за эль, и, пошатываясь, вышел в ночь, с трудом передвигая ноги в результате болезненного возбуждения плоти.

Мария только что попросила Марию Сетон принести воду, настоянную на цветах бузины, и растереть ей плечи и шею. Было поздно, она собиралась улечься в постель. В последние дни ей вроде бы больше хотелось спать, и она удовлетворяла это желание, потакая себе. Тонкий аромат бузины навеет сон, она с удовольствием закроет глаза, представит себя покоящейся на цветущем летнем лугу.

– Спасибо тебе, милая Сетон, – проговорила она, принимая тонкий стеклянный флакон. Жидкость в нем была окрашена в слабый розовый цвет. Плеснула чуть-чуть на ладонь, не спеша растерла воду на шее, с облегчением ощущая, как расслабляются мускулы.

– Мне вернуться попозже, чтобы помолиться? – спросила Сетон.

Они часто вместе читали молитвы по четкам перед тем, как отправляться в постель, но после замужества Марии прервали это занятие. А потом, когда Дарнли стал исчезать по вечерам, обычай возобновился.

– Да, – ответила Мария.

Оставшись одна в спальне, она растерлась лосьоном, потом почитала стихи дю Белле:

Когда наш день всего лишь миг

Пред ликом Вечности, когда

Года в своем круговращенье

Крадут у нашей жизни дни и не дают

Надежд на возвращенье.

Дверь распахнулась, на пороге стоял Дарнли, ухватившись за косяк.

– Ты, значит, одна! – произнес он громким обвиняющим тоном, шагнул вперед и захлопнул за собой дверь.

– Да, ненадолго. Вскоре я ожидаю… – Она закрыла книгу и поднялась ему навстречу.

– Ах, ожидаешь гостя? Ну, так отделайся от него!

– От него?

– Тебе известно, о ком я говорю! – Дарнли шаткой походкой двинулся к ней.

Неужели опять? Опять пьян? Мария почувствовала, как сердце ее сжалось и в то же время исполнилось гнева. Ритуал омовения бузинной водою, миг покоя, маленький мирок красоты и изящества, созданный ей для себя, – все пропало.

– Нет, не известно, – отшатнулась она.

– Поди сюда! Не убегай от меня!

Он сгреб ее и прижал к себе. Она видела, как он возбужден, и это грозило не меньшим насилием, чем бунт лорда Джеймса. Он принялся срывать с нее одежды, но был так пьян, что только лапал ее.

– Ложись! Становись на колени и послужи мне! – Он схватил ее за голову и попытался притиснуть к своим ногам.

Она вырвалась, с силой хлестнула его по лицу.

– Протрезвись, пьяный болван! – прокричала она. – Как ты смеешь входить в таком виде в мои покои!

– В твои покои, в твои покои! – нетвердо пробубнил он, передразнивая ее. – Что такое «твои» и «мои»? Разве мы не плоть едина? Разве муж с женой не одно целое? Иди и сливайся со мной воедино!

Он рванулся, намереваясь поймать ее, но она с легкостью уклонилась, едва удержавшись, чтобы не пнуть его, рухнувшего на пол. Ее била дрожь; она отступила и, подойдя к дверям, кликнула стражу.

– Унесите короля, – ровным тоном приказала она. – Доставьте в его собственные покои. Кликните камердинеров, пусть присмотрят за ним.

Когда Дарнли уволокли, ее начал трясти жестокий озноб.

Напившись, муж ее превращается в чудовище. И раз от разу хуже; теперь подобные случаи следуют один за другим. Отныне придется держать дверь на замке. Все еще дрожа, она подошла и повернула в скважине огромный железный ключ.

Глава 25

Дарнли толкнулся в дверь спальни Марии, и она оказалась запертой. До той минуты он даже не задумывался над предположением Арчибальда Дугласа о том, якобы тут что-то неладно. В сущности, именно с целью опровергнуть коварный намек Дугласа он и поднялся по винтовой лесенке меж их покоями, тихонько пересек площадку и нажал – еще тише – дверную ручку. Тщательно придерживая створку, чтобы приглушить звуки, повернул ручку, толкнул. Нет. Закрыто изнутри на засов. Засов никогда прежде не задвигался.

Он прильнул ухом к толстому дереву; замочной скважины, чтоб заглянуть, не было. Голоса слышались ясно и четко – ее и его. Мария и Риччо.

Ему стало плохо, он привалился к двери. Его обманывают.

Неужели? Разве нельзя найти невинного объяснения?

Зачем тогда запирать дверь?

Иного объяснения, кроме того, на что намекал Дуглас, не найти.

Риччо. Риччо

Дарнли расхохотался бы, если б полученный удар не был так силен. Итальянец стар – ему пятьдесят, самое меньшее! – и на целую голову ниже Марии. Он безобразен и низкого происхождения.

Однако от этого личное оскорбление становилось еще унизительней.

«Пусть бы она выбрала Мейтленда, обходительного, ученого, человека большого ума… тогда еще… или Босуэлла, опытного в постельных забавах, знающего, как угодить в этом женщине… или даже де Фуа, французского посланника, обладающего европейским обхождением, владеющего искусством интриги… любого, о ком я мог бы сказать: „У него есть то, чего нет у меня“. Но Риччо!»

Он повернулся и пошел по ступенькам вниз, потрясенный до такой степени, что сам удивлялся, как удается переставлять ноги. Вернулся к себе в спальню, бросился лицом вниз на огромную кровать. На кровать, которую так часто навещала Мария. Но больше не навестит…

Слезы лились у него из глаз, в памяти настойчиво возникали картины их прежних свиданий, живые, словно написанные кистью какого-нибудь голландского художника. Как она желала его… что говорила…

Неужели все было ложью? Неужели она в этот самый миг там, наверху, прямо над ним, говорит то же самое Риччо?

Он хватил кулаками по пуховой перине. Мысль о Марии в объятиях другого мужчины была для него истинной пыткой.

«Надо смотреть фактам в лицо, – сурово сказал он себе. – Правда есть правда. Она забавлялась с тобой, воспользовалась тобой, чтобы заполучить ребенка, обеспечить трону наследника королевской крови, а теперь ей от тебя нет никакой пользы. Она обещала короновать тебя; теперь заявляет, что это невозможно, что ты должен подписывать бумаги и присутствовать на заседаниях Совета, чтобы заслужить это. Пустые отговорки. А правда, правда… правда в том, что ты выполнил свое предназначение. Тебя употребили. Правда в том, что она больше не любит тебя».

Эта мысль причинила ему боль, сравнимую с раной, нанесенной мечом. Впрочем, она оказалась пустячной по сравнению с другой мыслью-близнецом: возможно, она и не любила тебя никогда, и все твои воспоминания, все драгоценные слова – ложь. Ты думал, у тебя что-то есть, а ничего нет и никогда не было.

Может быть, и ребенок от Риччо…

Он зарыдал, тиская подушку, и плакал, пока не ослаб до полусмерти.

Потом, должно быть, заснул, ибо, открыв глаза, обнаружил, что веки слиплись от высохших слез. Он застонал. Почему он полностью одет? Произошло что-то страшное, какая-то неприятность… она затаилась где-то за пределами сознания… что это? Нечто громадное и немое, как огромный стог сена, бросающий тень на свежескошенное поле. И вдруг с торжествующим воплем это обрушилось на него.

Тебя бросила жена. Больше того, твоя жена никогда не любила тебя.

Он поднял голову. Во дворце было тихо. Риччо наверняка давно покинул верхние покои.

Но есть в Эдинбурге места, где не спят никогда. Укромные местечки на задворках задворок, с простыми дверьми без вывесок.

Внезапно он ощутил необычайный прилив сил и жажду женщины. Он слышал, что говорят, будто в темноте все женщины одинаковы. И правда! Да, правда, воистину!

Он спустил ноги с кровати. Новенькие шерстяные рейтузы приятно обтягивали колени.

«Прекрасно! Мне даже и одеваться не надо, – подумал он. – Я уже готов».

Ноги коснулись пола, и он тихонько прошел к зажженной свече, мерцавшей на письменном столе.

«Пожалуй, приглашу Риччо присоединиться ко мне, – подумал он. – Может, он что-нибудь скажет и успокоит меня. Может, найдется объяснение. Может, это неправда…»

Может, это неправда… При этой мысли сердце его подскочило.

Он взял свечу, направился по галерее к комнатам Риччо, мягко постучал.

Изнутри слышались возня и сопение. Но ведь Мария, конечно, не может быть там, у него?

«Я – король, – напомнил он себе. – Могу войти, куда захочу». Повернул ручку – эта дверь не была заперта, – шагнул через порог.

Риччо сидел в постели, ловя ртом воздух.

«Боится воров, – понял Дарнли. – Он принял меня за вора. Что за насмешка – это он вор!»

– Дорогой лорд Дар… Ваше величество… в чем дело? – прохрипел Риччо.

Дарнли ткнул подсвечник прямо ему в лицо. Оно было морщинистое и дряблое. Волосы обвисшие, сальные. Тем хуже.

– Да ни в чем, – весело произнес он. – Я намерился опробовать кое-какие необычные предложения известных заведений Эдинбурга и подумал, как замечательно было б иметь компаньона.

– Ох! – Риччо откинулся на подушки. Выглядел он совершенно измотанным. Пожилой человек не должен впутываться в то, во что он явно впутался. – Я должен просить вас меня извинить… – начал было он.

– Нет, этого ты не должен, – отрезал Дарнли, рванув ворот его ночной рубашки. – А должен сопровождать меня. Один я идти отказываюсь! В конце концов, я твой король!

Риччо поднялся и вылез из постели. Вид его, даже в расшитой ночной рубашке, в обычных обстоятельствах был бы комическим, в данном же случае – попросту омерзительным.

– Извините, я на минуту, – бросил он, скрывшись в алькове за ширмами, чтобы одеться.

Интересно, покраснел и распух его член от недавнего употребления? Он, должно быть, поглаживает его, пряча в штаны, и оживает с каждой минутой.

– Я готов, – объявил наконец появившийся Риччо.

– Хорошо, – отвечал Дарнли.

Они молча отправились. Дарнли, подталкивая, протащил полусонного Риччо по коридорам дворца, вывел на свежий воздух. Он поскользнулся на булыжниках, и Дарнли его поддержал.

– Проснись! – прошипел он. – Приготовься к тому, что последует.

Стало быть, Риччо в изнеможении после любовных игр? Какие еще требуются доказательства?

Дарнли знал боковую калитку, через которую они вышли, миновав стражников с факелами; обогнули дворец с южной стороны, двинулись темными переулками, узкими тупиками, куда никогда не проникает лунный свет. Стояла полная тьма; ни оставленных горящими фонарей, ни еще мерцающих в каких-нибудь комнатах ламп не встретилось им на пути. Стояло самое глухое, самое тихое время ночи, без единого звука, кроме шороха потревоженных их шагами крыс.

Каменные дома словно испускали холод, и Дарнли скоро затрясся даже в своем шерстяном плаще.

– Поворачивай туда, – велел он Риччо, когда из-за угла послышались слабые голоса.

Мягко стукнул в дверь, ее отворила женщина, уже, очевидно, бодрствовавшая. Комната позади нее была слишком слабо освещена для честных занятий.

– Я ищу Летицию, – сказал Дарнли слабым от волнения голосом.

Женщина посмотрела на Дарнли и вдруг поняла, кто он такой – король! Она протянула руку и погладила его по щеке.

– Какая чудесная кожа! – хрипло проговорила она. – Не дам тебе никого, кроме себя.

Она повела его в небольшую спаленку, приказав кому-то другому заняться Риччо. В спальне была одна только гигантская кровать.

– Пойдем. – Она потянула Дарнли за собой, опрокинула на постель, которая словно

Казалось, она жаждет касаться его, целовать. Если страсть ее и была притворной, ничто этого не выдавало. Все выглядело подлиннее любых ласк, которые оказывала ему мать в детстве или Мария в супружестве.

И правда… в темноте все женщины одинаковы… Эта точно такая же, как его жена…

А после она не отодвинулась, не завела разговор о политике или о долге, вместо этого продолжая ласкать его. Зачем? Он не мог понять.

Тогда она прошептала:

– По-моему, удовольствие вырастет в девять раз, если увеличить число наше до трех.

– Что ты хочешь сказать?..

– Обожди, увидишь, – пообещала женщина.

Она ловко поднялась с кровати, прошла по комнате и позвонила в звонок. В дверях появился слуга. Она что-то шепнула ему, тот кивнул, вышел, и дверь за ним затворилась.

– Вот, – сказала женщина, протягивая Дарнли огромный бокал вина, – освежись.

Скоро дверь приоткрылась со скрипом. В нее заглянул Риччо.

– Ну, как тебе такая компания? – нашептывала женщина Дарнли. – Делай все, что только пожелаешь.

– Ах, Риччо, друг мой, – промурлыкал Дарнли, – прошу, присоединяйся к нам. – Язык его от вина заплетался.

Риччо нерешительно приблизился к кровати.

– Мы тебя ждем с нетерпением, – вымолвил Дарнли.

Риччо было явно не по себе, но он покорно взобрался на кровать.

Женщина принялась умело раздевать его и, дойдя до штанов, взялась тщательно расстегивать их спереди, выдергивая каждый шнурок из петли длинными, медленными движениями. Клинообразная прореха расширялась. Внизу было шелковое белье. Наконец штаны были сняты. Остались лишь шелковые подштанники.

«А под ними… под ними скрывается то, что предпочла мне моя королева», – подумал Дарнли, наблюдая за происходящим, и остолбенел: члена совсем не было видно под кустиком курчавых волос, напоминавших метлы крестьянских женщин. Ничто не шевельнулось.

– Я только что кончил дело, – извиняющимся тоном проговорил Риччо, поймав его взгляд.

– Не важно, – сказала мадам. – Нам понадобится та часть тела, что еще сохранила девственность. По крайней мере, до нынешней ночи. – Она велела ему перевернуться.

Он, кажется, испугался.

– Нечего бояться, – успокоила она его и, когда он покорно лег на живот, принялась поглаживать ягодицы.

– Ну, дружок, не напрягайся, – рассмеялась женщина, заговорщически подмигнув Дарнли.

Она окинула Дарнли опытным взглядом и обнаружила, что плоть его вновь оживает, как оглушенный ударом по голове человек, который, ворочаясь, начинает подниматься на ноги.

Да, он испытывал возбуждение, но совсем не по тем причинам, о которых она думала. Его кровь будоражила мысль о насилии над мужчиной, укравшим у него жену, о принуждении его к тому, что ему мерзко, что унижает его…

– Да, в самом деле, – пробормотал он.

– Но не ты один должен получить удовольствие, – продолжала она. – У меня тоже есть желания, и я пристроюсь к вам так, чтобы они исполнились. Всем хочется чего-нибудь новенького, а одно мы с тобой уже пробовали. Я, пожалуй, потребую, чтобы мастер Дэви – так ведь тебя зовут, правда? – сыграл самую трудную роль. А от тебя, милый принц, мне понадобится лишь мягкий ласковый язычок. Но сперва погляжу, как вы устроитесь.

Дарнли чувствовал, как от Риччо исходит ненависть и страх, но это лишь усиливало наслаждение. Он хотел раздавить его, разорвать ему внутренности, опозорить его. Услышав болезненный стон Риччо, он ощутил себя победителем. Маленький итальянец окаменел.

– Говорю тебе, расслабься, – велела женщина.

– А-а-а!.. – взвизгнул от боли Риччо.

Дарнли видел, что Риччо приказывает себе расслабиться, но никак не может с собой совладать. Таким образом он побуждал лишь еще жарче разгореться жажду мести его противника.

«Тем лучше, – злорадно подумал Дарнли. – Сейчас этот негодяй получит по полной. За все заплатит».

Он жестоко терзал маленького человечка со всей злобой и грубостью, на какую был способен. Он сам чувствовал причиняемую им боль, хоть в то же время механически целовал женщину. Она вскрикивала, постанывала от наслаждения, но Риччо молчал.

Дарнли истязал Риччо еще долго после того, как удовлетворенная женщина откатилась прочь. Должно быть, Риччо удалось исполнить свой долг по отношению к ней, ибо она лежала в изнеможении с полуулыбкой на губах. Но кривые маленькие пальцы Риччо впились в подушку, зубы постукивали, когда Дарнли пробивался все глубже и глубже в его тело.

– Ради бога, остановитесь, – взмолился наконец Риччо.

– Нет, не спеши, время еще не пришло, – возразил Дарнли и налег посильней.

Риччо закричал.

И тогда Дарнли ощутил спазм, но совсем иной, чем все, что он испытывал когда-либо раньше. Эмоции захлестывали: рвущая душу ненависть и пьянящее рассудок ощущение удовлетворенной мести. Он испустил триумфальный пронзительный, дрожащий вопль. И рухнул всем телом на Риччо.

Лишь оторвавшись от него, он заметил на себе яркую кровь.

«Так вот что это было, такое скользкое, – подумал он, – вовсе не влага страсти… конечно, откуда бы ей взяться».

Риччо плакал.

– Тебе не понравилось? – с ухмылкой спросила женщина. – Ты уж нас извини… А знаешь, у меня есть прекрасная целебная мазь, она поможет облегчить боль…

Риччо скатился с кровати, схватил одежду в охапку.

– Ты дьявол, – бросил он Дарнли. – Еще пожалеешь, вспомнив этот день.

– Разве сейчас день? – хмыкнул Дарнли. – Я думал, ночь.

Женщина подняла оконную занавеску и взглянула на улицу.

– Светает. Ночь сменяется днем.

Риччо исчез.

Глава 26

Мария собралась было попросить Битон принести ей подбитый мехом плащ, но остановилась. Звуки песни, которую наигрывал Риччо, были так сладки, что ей захотелось дослушать до конца. И она не испытывала желания торопиться в купеческий дом, где ей предстояло обедать.

Она встала у окна маленькой столовой в своих холирудских покоях, глядя на огни, горящие на Кэнонгейт. Огни отражались в обледеневших камнях, как в зеркалах.

«Ходить надо поосторожней», – подумала она.

Теперь, на пятом месяце беременности, становилось трудней сохранять равновесие.

Песня допета. Пора.

– Благодарю, милый Риччо, – проговорила она, поворачиваясь к нему.

Он улыбнулся и пообещал:

– Есть еще две, я сыграю их в следующий раз.

– Битон, мой плащ, – устало приказала она.

Девушка вынула из гардероба одежду и поднесла своей госпоже.

– Тебе придется посылать во Францию за свадебными нарядами, – упрекнула ее Мария. – Ты уже не оставила портным времени. Помни – выбирай все, что пожелаешь; это мой подарок.

Мария Битон улыбнулась, но улыбка вышла скупой и натянутой. Неужели она все страдает из-за неудачного романа с этим всюду совавшим свой нос английским посланником Рэндольфом? Роман резко оборвался, когда Марии пришлось выслать его из страны за поддержку мятежа лорда Джеймса. С тех пор за Битон ухаживает ее земляк.

– Александр Огилви – счастливчик, – заверила королева Битон.

«Действительно, – думала Мария, – он прямодушен и честен и никогда

Риччо выбрался со своего места и пошел провожать Марию через апартаменты и дальше, вниз по широкой лестнице. Когда они отошли на расстояние, где Битон не могла слышать, он шепнул:

– Огилви не считает себя счастливчиком. – Сделал паузу, но не смог дожидаться, пока она спросит почему. – Он любит другую, леди Джин Гордон. А ее просватал более могущественный лорд. Быть молодым, влюбленным и бессильным весьма печально.

– Кто просватал ее? – поинтересовалась Мария, шествуя вниз; полы бархатного плаща покорно волочились за ней по ступеням.

– Лорд Босуэлл. Через месяц свадьба. – Риччо округлил глаза, довольный, что сумел удивить королеву. – Никакой любви там нет, одни деньги. Очень прискорбно.

– Босуэлл! Он что… женится на ней против ее воли?

– Ну конечно. Семья продает ее.

Она странным образом на минутку задумалась, как это – отдаться, выйти замуж против своей воли. Что она стала бы делать – сопротивлялась или покорилась?

«Босуэлл! Представить только, что тебя ему продают! Должно быть, он груб и требователен. Раздавит тебя. Будет обращаться, как с лошадью.

Но от него никогда не исходили бы незнакомые, неприятные запахи, он не приставал бы к тебе с омерзительными предложениями, порожденными больным воображением».

Воспоминание о поведении Дарнли причиняло ей боль. В последнее время он превращает супружеские отношения в непристойное безумство. Он…

– Моя дорогая…

Дарнли стоял у подножия лестницы, наряженный в великолепнейшие бархатные штаны и украшенную драгоценностями шапочку. Лицо его было прекрасным, как всегда, улыбка словно вырезана из слоновой кости. Но она содрогнулась, когда он взял ее за руку. Он бросил взгляд на Риччо, приказывая ему удалиться, однако итальянец уже повернулся и уходил.

– Что же писала сегодня моя красавица-королева? – небрежно поинтересовался Дарнли.

– Надо было прочесть множество писем, – отвечала она. Прежде она вложила бы в эти слова намек или приказ, но теперь больше не испытывала желания привлекать его к делам.

– И что?

«У него что-то дурное на уме», – подумала она и принялась осторожно пояснять:

– Между Эдинбургом и Лондоном идет большая переписка. Похоже, затевается какое-то важное и срочное дело. Сесил почти ежедневно пишет шотландским мятежникам в Ньюкасл, а заодно и Ноксу. И я… – Она замолчала. Ей не хотелось сообщать Дарнли о своих подозрениях.

Он наклонился и поцеловал ее.

От него пахло вином. Значит, он уже выпил. Но на его поведении это пока не отразилось.

– Зачем ты так много пьешь? – с досадой спросила она.

– Не понимаю, о чем ты, – бросил он, отворачиваясь.

Они молча прошли вверх по Кэнонгейт и вошли в Эдинбург через ворота Незербоу. Купец, Дональд Муир, ввозил вина из Бордо и Ла-Рошели в обмен на шерсть, козлиные, овечьи и кроличьи шкуры. Он был не богат, но состоятелен и входил в число влиятельных членов городского Совета. Марии нравились купцы, она любила бывать у них, с радостью вырываясь из застывшего дворцового окружения, и всегда принимала приглашения.

– Добро пожаловать, добро пожаловать! – Муир энергично махал из дверей, завидев факелы, сопровождающие королевскую чету.

В доме царил порядок, все говорило о том, что хозяин ведет его твердой рукой. На столе стояла оловянная и стеклянная посуда, набор приправ – имбирь, перец, гвоздика, – чтобы обедающие могли сдобрить каждое блюдо по своему вкусу. Общество было подобрано тщательно: еще один купец, торгующий с балтийскими странами, в частности, пенькой и железом; студент-богослов из Сент-Эндрюса; врач из Абердинского университета, занимавшийся исследованием чумы; юрист, который специализировался на завещаниях и делах о наследстве; английский книготорговец, имевший в Эдинбурге лавку; тихий юноша, который представился как ученый-математик. Все эти мужчины со своими женами умели вести живую беседу, и Мария любила их слушать. А занятия их казались ей столь же экзотическими, как путешествие по рекам Южной Америки.

Математик… Часами пишет цифры, но без всякой практической цели, даже сумму не складывает!

Врач… Составил трактат, где называет причиной таинственной чумы мусор, мух и крыс, установив это после тщательных исследований во время одной из жестоких эпидемий.

«Я бы скорей заглянула в жерло извергающегося вулкана, – думала она. – Должно быть, этот серьезный мужчина с размеренным негромким голосом необычайный храбрец».

– При чем тут мусор? – неожиданно прозвучал голос Дарнли. – Мусор повсюду, кругом кучи и кучи навоза, дерьма, лужи мочи… – Он выговаривал каждое слово громко, чтобы было слышно и на другом конце стола. Собравшиеся смолкли, заслышав его набирающий силу голос. – Но чума же везде не свирепствует! – Он кивнул слуге, чтобы тот вновь наполнил его бокал, сразу выпил и подставил для следующей порции. – Старая добрая грязь никогда еще не заразила ни единого человека!

– Ваше величество, – осторожно заговорил врач, – как я утверждаю в своей диссертации «Краткое описание чумного мора», чуму следует убивать в зародыше. А все это обостряет ее. Она не родится из грязи, но в ней хранится.

– Ба! Как все ученые, вы поднимаете больше вопросов, чем отвечаете. А в соколиной охоте вы мастер? – Он громко захохотал. – Вот что отличает настоящего мужчину, а не копанье в дерьме!

Хозяин попытался направить беседу в иное русло.

– Как я понял, в Нидерландах усиливаются волнения под испанским владычеством. Они не в силах переварить инквизицию.

– А кто в силах? – вмешался вдруг студент-богослов. – Это мерзость, преступление перед Богом! И я надеюсь, наши добрые братья-кальвинисты убедят Вильгельма Молчаливого прервать молчание и…

– Я спросил, умеешь ли ты охотиться! – прокричал Дарнли. – Отвечай мне, приятель! – Он вскочил и уставился на врача. – Смотрите, он меня оскорбляет! – взвизгнул он. – Отказывается отвечать!

– Перестань, Генри! – воскликнула Мария, неуклюже вставая. Она протянула руку, чтобы коснуться его плеча, он стряхнул ее.

– Тогда будем драться! – Дарнли шлепнул себя по бедру, где обычно висел меч, но пошатнулся. Он был совершенно пьян, наткнулся на стол, отлетел к буфету.

– Прекрати! – приказала Мария. Ей было невыносимо стыдно. Его словно бес обуял.

– Значит, ты меня предаешь? Значит, они говорят правду? – Он качнулся раз, другой, пытаясь обрести равновесие. – Прощайте!

Кинулся к двери, распахнул ее, загрохотал по ступеням. Они слышали, как он поскользнулся, упал и изверг град проклятий.

– Наш король, – едко заметил студент-теолог.

Мария чувствовала глубокий стыд. Хозяин попытался успокоить гостей, вновь усадить их за стол, но Мария собралась уходить, взяла плащ и отказалась от вызвавшихся проводить ее.

– Нет, я пойду одна.

– Ваше величество, это небезопасно…

– Оставьте меня! Это вполне безопасно. Благодарю вас, дорогой сэр Муир. Я не забуду вашей доброты.

Она быстро сбежала по лестнице и пошла по Хай-стрит назад, к Холируду.

«Зачем я туда тороплюсь? – спрашивала она себя. – Чтобы побыть с Дарнли? Его нет, он пошел по тем грязным местам, куда

Ночь была холодной и тихой. Она вспотела и вся дрожала, но теперь ледяной воздух приносил облегчение. Проходя мимо дома Джона Нокса, она увидела зажженные в кабинете свечи и вдруг позавидовала ему и его образу жизни.

У него есть дети, любящая жена, преданные друзья, твердое призвание. Наверняка он встает по утрам, готовый к работе, и ложится вечером, удовлетворенный сделанным. И все потому, что у него есть твердое призвание, которому он следует.

Подходя к Холируду, она замедлила шаг. Нечего спешить. Ее там не ждет ничего из того, что есть в маленьком доме Нокса.

Глава 27

Босуэлл стоял, прихорашиваясь перед зеркалом. Маленькая шапочка, которую предстояло надеть на свадьбу, ему не нравилась, а вот золотой камзол из рубчатого шелка с пышными рукавами и короткий плащ из темно-желтого бархата сшиты превосходно и, несомненно, должны произвести впечатление на невесту. Узкий кружевной гофрированный воротник, плотно застегнутый вокруг загорелой шеи на крошечные золотые запонки, был тесен и неудобен, но переделывать поздно. После женитьбы…

Женитьба. Он собрался жениться. И заключил превосходную сделку ко всеобщему удовольствию. Королева написала в брачном контракте, что брак «совершается с ее согласия и по настоятельному совету». С точки зрения королевы, он объединяет два преданных ей семейства из разных районов страны – горское и приграничное; с его собственной точки зрения – пополняет его оскудевшие финансы; с точки зрения леди Джин Гордон – снимает с ее семьи тень, брошенную четыре года назад бунтом ее отца. В конце концов, благодаря верности Босуэлла во время «охотничьего набега», ее брат Джордж был восстановлен в графстве Хантли, а она стала достойной невестой.

Нельзя сказать, чтобы она полностью отвечала его вкусу. Возраст подходящий – ровно двадцать. Внешность приемлемая, даже привлекательная, если кому нравятся песочные волосы и широкие лица. Но манеры! Сплошная серьезность, неимоверная чувствительность, невероятная скука! И что хуже всего – она очень умна. Пускай бы обладала тремя первыми качествами, без четвертого, у него оказалась бы carte blanche[44]на все, что душе угодно. А так она вполне способна превратиться в неусыпного сторожевого пса. Придется позаботиться, чтобы она выбросила из головы мысль о том, будто его можно держать в узде.

В комнату вошли шаферы, готовые сопровождать его в протестантскую кирку на Кэнонгейт. Королева хотела, чтоб их обвенчали в Королевской часовне по католическому обряду. Но он отказался, хоть невеста из католического семейства. Ему решать, где проводить церемонию, он не собирается жениться у королевы в гостях.

Тогда она настояла, что они с Дарнли – он даже мысленно не в силах назвать его «королем» – устроят банкет в Холируде. Он опять отказался, выбрав вместо этого Кинлох-Хаус, дом богатого горожанина. Тогда она послала леди Джин в дополнение к свадебному наряду покрывало из серебряной и белой тафты из собственного гардероба, и невеста, к его неудовольствию, приняла.

– Ей хочется нас поженить, накормить и одеть, – бурчал он. – Как будто мы нищие или дети.

– Разве королева не должна быть кормилицей и матерью своим подданным? – сказала Джин. – Без всяких сомнений, это доставляет ей удовольствие. И может быть, она чувствует необходимость как-то искупить казнь моего брата Джона.

– Ха! Если он погиб из-за любви к ней, разве ее в том вина? Мужчины влюбляются, совершают глупости. Почему она должна чувствовать необходимость вознаграждать нас?

– А почему мы должны чувствовать необходимость отказываться? Ткани, что она прислала, стоят много золота. Надо принимать все, что предлагает нам судьба, обстоятельства и ощущение вины. Они еще не раз обманут нас в будущем.

Ему пришлось отступиться. Ее практичность попахивает бунтарством.

Ох, ну и невеста!

Шаферы окружили его, принося поздравления. Собравшись веселой толпой, они проводили его в кирку, где должна была ждать она.

Мария спокойно восседала в кирке на отведенном для королей месте, на королевском месте, где до сего дня никто никогда не видел ни одного Стюарта.

«Что подумал бы папа? – гадала она. – Если б видел сейчас меня, благословляющей протестантскую свадьбу…»

Она покосилась на сидящего рядом Дарнли. Он был трезв и, как обычно в таком состоянии, заискивал и демонстрировал полнейшую невинность.

Церковь была переполнена; едва ли нашлось бы свободное место. Поскольку реформатская кирка не дозволяла музыки, храм заполняло жужжание голосов. Но вот в нефе появился епископ Галлоуэй, дядя леди Джин, в скромном одеянии реформатов, и занял место перед алтарем.

По сигналу гости принялись распевать псалом, тогда справа вышел Босуэлл в сопровождении служки и встал перед епископом.

Псалом сменился радостным гимном, и через длинный неф к лорду Босуэллу направилась леди Джин, плотно окутанная тонкими тканями, в мерцающем, как опал, серебряном покрывале.

Мария не слышала их голосов, произносящих обеты. Она видела, как Босуэлл взял леди Джин за руку, надел кольцо. Она видела, как он поцеловал ее, откинув вуаль и открыв лицо. Она слышала, как епископ звенящим голосом объявил: «Отныне они муж и жена». Потом они повернулись, представ перед Конгрегацией, и пошли к выходу. Босуэлл ухмылялся. Леди Джин, кажется, была довольна.

В большом зале Кинлох-Хаус общество ожидало появления королевы и короля, прежде чем начинать торжество. Музыканты тихонько наигрывали какие-то отрывки мелодий, банкетные столы были устланы лучшими полотняными скатертями, сверкали золотом и хрусталем. Фигурные резные кресла во главе стола предназначались для новобрачных и королевской четы.

Когда Мария с Дарнли вошли в дверь, Босуэлл поклонился, а новая графиня сделала реверанс.

– Поздравляю, – сказал Дарнли, пожимая им руки. – Поздравляю, и пусть Гименей благословит вас и ваш домашний очаг.

– М-м-м… – Растерявшийся Босуэлл коротко кивнул.

Мария возглавила шествие к поджидающему их столу, грациозно двигаясь в толпе своих подданных.

Самое большое, пышно украшенное резьбой кресло было приготовлено для нее, и она не предложила его Дарнли. Он сделал вид, что ничего не заметил. По правую руку от Марии сел Босуэлл, по левую – леди Босуэлл. Следом за нею сидел ее брат, новый граф Хантли, симпатичный блондин. Остальная компания быстро расселась, и слуги начали разносить бесконечную череду блюд – деликатесы из Стратсбоги, из владений Гордонов, и из Лиддсдейла, из владений Босуэлла. Мария, у которой во время беременности пропал аппетит, взяла немножко копченого лосося и жаркого. Последнее выглядело в высшей степени неаппетитно – овечья голова с бараньим боком! – но было на удивление вкусно.

– Я вырос на этом, – объявил Босуэлл, делая знак слуге положить ему еще. – По правде сказать, это детское блюдо, то, что матери в приграничных районах суют своим отпрыскам на ужин. Я

– А мы во Франции ели похлебку с корицей и с печеными нормандскими яблоками, – подхватила Мария, вспоминая со сладкой тоской счастливые времена в королевской детской с Франсуа, Елизаветой и Клодом. – Я тоскую по тем яблокам.

– Так пошлите за ними. Они прекрасно перенесут путешествие по морю. – Он отхлебнул большой глоток вина и утвердительным тоном заметил: – Все рветесь во Францию.

– Нет, не рвусь.

– Действительно, к чему вам туда рваться, когда вы окружили себя французами, говорите по-французски, поете по-французски, пишете по-французски, вышиваете французскими нитками, читаете французские книги и имеете французского повара, который готовит чисто французские блюда. Да, и еще ваш духовник, доминиканец – как его зовут? – и врач Бургуэн. Разве я не предупреждал вас давным-давно?

– Вы говорите так, словно я совершаю преступление! – Она покосилась на него, восседающего вольготно, как у себя дома. – Что я могу поделать, если… – «Если шотландские блюда, врачи и книги никуда не годятся», – едва не обмолвилась она, но спохватилась: – Если… если меня туда увезли и я тоже обрела детские пристрастия? Я пытаюсь понять и привыкнуть к шотландским…

– А как насчет этого итальянца, Риччо? – Он еще выпил вина, вонзил нож в огромный кусок оленины, лежащий в тарелке, препроводил его в рот, потом ловко провел языком по острому лезвию, очищая его. Она наблюдала, ожидая увидеть на широком языке тонкую красную царапину. Но он продолжал разговор как ни в чем не бывало. – Его все ненавидят.

– Я озадачена этой ненавистью, – призналась она. – Он ничего не сделал.

– Он заменил ваших шотландских советников. Люди считают его папским агентом. Некоторые даже шипят, будто вы его любовница. – Он снова повторил фокус с олениной, ножом и языком.

– Что за чушь!

Она вспомнила, как Мелвилл предостерегал ее несколько месяцев назад. Поискала глазами Риччо, сидевшего за нижним столом. Он улыбался, жестикулировал, и она вдруг согласилась – в самом деле, издали смахивает на лягушку.

– Для меня оскорбительно его присутствие здесь в такой день, – заявил Босуэлл. – Зачем вы его привели? – И голос его был грубым.

– Он мой приближенный, мой друг.

– Однако не вы задаете праздник, а добрый горожанин Кинлох. – Он кивком указал на согбенного голубоглазого купца, ведущего торговлю с балтийскими странами. – Неужто, по-вашему, эдинбургскому торговцу хочется кормить чужеземца? – Он бросил на нее взгляд. – Вы недооцениваете их ненависти к нему. Вы недооцениваете их неприязни к вашему консорту и к вашему браку. Вы недооцениваете уязвимость своего положения. Вы недооцениваете…

– Вы переоцениваете мою доброту и терпение! – перебила она. – Чтобы подданный позволял себе подобные вольности в разговоре со мной – нет, это невыносимо! Вы наглец, сэр, и, несмотря на свое положение, несмотря на день вашей свадьбы, рассуждаете, как распоясавшийся слуга! – Она обернулась к леди Джин, беседовавшей с Дарнли. – Надеюсь, вы будете очень счастливы с этим опрометчивым и дерзким болтуном!

– Могу пожелать вам того же самого, – проговорил Босуэлл прямо ей в ухо, – ибо вы только что описали собственного супруга.

Она собралась было встать и выйти из-за стола, когда сообразила, что его никто не слышал и что леди Джин в самом деле пытается ответить на ее не обдуманную в спешке фразу.

– Ваше величество, он солдат и разговаривает со всеми, как со своим войском, – спокойно сказала она. – Если бы мне пришлось выбирать из двух, я предпочла бы грубую речь воина гладким речениям придворного. – Она многозначительно оглянулась на безмятежно улыбавшегося Дарнли. Намек был ясен.

– Хочется верить, что ухаживает он деликатнее, чем ведет себя нынче, – кольнула Мария, глядя на спокойную, полную самообладания юную новобрачную.

Молниеносные и мимолетные романы Босуэлла всем хорошо известны. Она даже слышала – от Риччо, – будто жадная страсть Босуэлла доходит до того, что он выставляет кого-то на стражу, тащит девку за угол и появляется через пять минут, застегивая штаны. Бедная леди Босуэлл!

– Мы проведем медовый месяц в Сетоне, – сообщила она, прерывая фантазии Марии, живо рисующей в воображении, как Босуэлл второпях удовлетворяет за углом похоть.

– Желаю счастья, – удалось выдавить из себя Марии.

– Надеюсь, – сказала она. – Благодарю вас.

– Мы ждем не дождемся, – тихонько добавил Босуэлл.

Банкет продолжался до вечера, за ним последовал бал. «…Хоть Босуэлл и зарекомендовал себя приверженцем Нокса», – думала Мария. И действительно, протестанты, похоже, смаковали происходящее гораздо больше, чем им продобало, а музыканты играли так долго и вдохновенно, что она подивилась, где они достают ноты. В запретной Франции?

Занимая Дарнли танцами и разговорами, Мария умудрялась держать его подальше от виночерпиев, и в самом деле, большую часть вечера он был тих и любезен, изредка переговаривался на расстоянии с графом Мортоном и несколькими членами клана Дугласов, потом с улыбкою прерывал разговор и переходил к следующему танцу.

Чинно, неспешно направляясь потом к Холируду по Хай-стрит, они миновали темную громаду Толбута.

– Ты все еще намереваешься провести «билль об опале» против лорда Джеймса и всех его сторонников, когда в следующем месяце соберется парламент? – вдруг спросил он.

– Ты когда-то заметил, что у него слишком много земли, – напомнила Мария. – Теперь ничего не останется. Да, лорд Джеймс со всеми своими сторонниками скрывается сейчас в Англии, и надо лишить их земель за измену. Меня удивил твой вопрос. Почему ты интересуешься? – Она внезапно преисполнилась подозрений.

– Просто так. Только… может быть, это неразумно, может быть, есть какой-то иной способ…

– Иного способа нет, Дарнли.

Той ночью, улегшись в постель, она думала, какой способ выберет – в этот миг наверняка уже выбрал – Босуэлл, ища подход к своей новой жене в брачной постели. Ей было противно думать об этом. Бедная леди Босуэлл!

Глава 28

Зима казалась воющим псом, который вонзает в человека зубы, прокусывая до костей, рвет, не выпускает, рычит и терзает жертву. В иные дни небо прояснялось и дуновение тепла, похоже, откуда-то из Италии проносилось над землею. Придворные получали возможность сыграть в теннис, пострелять из лука. Потом над головой вновь наглухо смыкались свинцовые тучи, легкий звенящий южный ветерок исчезал, начисто растворялся в жестоких объятиях арктического холода.

Из-за перепадов температуры, недостатка движения и сидения взаперти Мария ослабла и впала в апатию. Шел Великий пост, но она получила специальное разрешение есть мясо, чтобы восстановить силы.

В субботу на второй неделе марта – когда в Шенонсо уже зацветают цветы – во дворе Холируда лежали огромные глыбы льда с шероховатой от чередующихся оттепелей и заморозков поверхностью. Крошечные льдинки посверкивали, как бриллианты, на серой корке.

Мария стояла и глядела в окно. «Эта бездеятельность сведет меня с ума, – думала

– Ты играл вчера в одной рубашке, Давид? – спросила она Риччо, одетого нынче в плотный бархат.

– Верно. Было вполне тепло, – отвечал он. – А лорд Дарнли снял и рубашку.

Ей показалось или он действительно слегка передернулся?

– Но вскоре замерз, – добавил он, отвернувшись, и она не увидела выражения его лица.

– А сегодня опять вернулась зима, – вздохнула она. – Мы слегка поужинаем здесь, в моих апартаментах. Еду подадут всем гостям, я угощаю. Энтони Стэнден споет с тобой. Может быть, для забавы будет даже предсказатель судьбы.

– Ко мне вчера приходил Дамио, предсказатель судьбы, – вдруг сообщил он. – Велел «остерегаться незаконнорожденного». Но незаконнорожденный в Англии.

– Ты имеешь в виду Елизавету? – смеясь, уточнила она.

– Нет. Лорда Джеймса.

– В Англии полным-полно незаконнорожденных. Смотри, вот и мы с тобой подумали о разных людях. И в Шотландии куча незаконнорожденных. Двое из них будут нынче ужинать с нами – моя сестра Джин и брат Роберт. Надо ли тебе их остерегаться?

– Осторожность никому не повредит.

– Тогда я велю им сложить оружие, прежде чем входить в комнату! – рассмеялась она.

Маленькие птички Дарнли защебетали в клетке.

Сгустились сумерки, и в апартаментах Марии три оставшиеся Марии зажигали свечи и помогали Риччо, врачу Бургуэну и Джону Битону, родственнику Марии Битон, занимавшемуся хозяйством, накрывать столик в крошечной столовой. Здесь было теплей, чем в главной спальне, шторы и занавеси надежно защищали от сквозняка. Мария Флеминг пела, Риччо играл на лютне, а Марии показалось, что во дворе стоит необычный шум – глухой ропот и приглушенные голоса. Она выглянула в окно, и глаза ее ничего не могли разглядеть в сумерках, когда хуже всего видно. Внизу двигались какие-то тени, но их было не очень много.

Явились ее сестра и брат, Джин и Роберт, с полными руками апельсинов и фиг.

– Особое угощение! – сообщили они. – Прямо с юга Франции. Торговец с Мюррейс-Клоуз только что их получил! – Они поставили корзинку, принялись отбирать фрукты и раскладывать на блюдах. – К посту очень кстати!

– Тут кстати мясо, – подмигивая, заявил Бургуэн. – Я его ей прописываю как врач.

– А как насчет остальных? – поддразнила Джин. – Разве не все мы ослабли настолько, что организм требует мяса?

– Могу подтвердить, мадам, – официально заключил он.

– Ах, рассаживаемся – вот идет Артур Эрскин, капитан моей стражи, – сказала Мария. – Это вся наша компания на сегодня. Да еще Стэнден, паж моего мужа.

– Восемь человек в этой кроличьей норке, – заметила Джин, покачивая головой. – Вам необходима большая личная столовая, милая королева.

– Поместимся здесь, – настаивала Мария.

Они потеснились, протиснулись и, наконец, расселись, хоть во время еды постоянно сталкивались локтями и натыкались друг на друга. Вино подняло настроение, и все превратилось в веселую игру, вроде пикника в четырех стенах.

– За окончание поста! – провозгласил Артур, поднимая бокал. – Пускай поскорее проходит!

Все засмеялись и выпили.

– Мне кажется или этот пост вправду тянется гораздо дольше сорока дней? – спросил Джон Битон. – На мой взгляд, ни один прежний не был так долог. А март такой дли-и-инный месяц!

– Терпеть не могу март, – признался лорд Роберт. – Самый отвратительный для меня…

За дверью послышался шорох, и Мария увидела через головы, что на пороге стоит Дарнли. Он ничего не сказал, просто стоял и смотрел.

– Милорд, – проговорила она, стараясь не выдавать удивления, – вы уже отужинали? Прошу, присоединяйтесь к нам.

Дарнли больше не заходил в ее комнаты и не обедал с нею. Потайной винтовой лестницей, соединяющей их покои, никто не пользовался.

– Я ел, – сказал он. – Но к вам присоединюсь. – Он проскользнул в комнатку, обнял ее за талию, наклонился, поцеловал.

– Риччо, подвинься, дай место милорду, – попросила Мария, но, заметив ошеломление на лице Риччо, обернулась, чтобы посмотреть, что он видит.

В дверях стоял лорд Рутвен с серовато-белым, как старая простыня, лицом и красными, словно адский огонь, глазами.

Призрак! Она охнула, зажала рукой рот, чтобы сдержать крик. Несколько дней назад сообщили, что Рутвен на смертном одре, умирает от неизвестной болезни; и вот он явился сюда после смерти. Мерцающее пламя играло на бескровных щеках, подчеркивало костлявые глазницы, переливалось, отражаясь металлическим блеском под белой ночной рубашкой. У него там кольчуга. Разве призраки носят кольчугу? Он чуть шевельнулся, и металл звякнул.

– О, дорогой лорд Рутвен, как вы здесь оказались? Вы вполне оправились? – заговорила она, стараясь сдержать дрожь в голосе. Он слыл вампиром – должно быть, явился прямиком из преисподней.

– Я действительно был очень болен, но нашел в себе силы прийти сюда ради вашего блага. – Глаза его сверкали, янтарная радужка почти сливалась с пожелтевшими белками.

– Какое благо вы можете мне принести? – спросила она дрожащим помимо ее воли голосом. – Не похоже, чтоб вы пришли с добрыми намерениями.

– Я пришел за этим трусом Риччо, – проговорил он, медленно отчеканивая слова, неспешно и тяжело поднял руку и указал прямо на него. – Выйди из личных покоев королевы, где ты чересчур задержался! – Голос его становился все громче.

– Постойте, что он такого сделал? – Мария увидела, что Рутвен тянется за кинжалом. – Если он совершил какой-то проступок, пусть ответит перед парламентом! – Она встала, чтобы заслонить его, но Рутвен внезапно кивнул Дарнли.

– Забери свою жену! Держи ее! – рявкнул он, и Дарнли, все еще стоявший позади, схватив ее за плечи, усадил в кресло.

– Что вы задумали? – прокричала она.

Риччо вскочил, озираясь в поисках выхода. Рутвен загораживал дорогу. Риччо в отчаянии вжался в нишу окна, самого дальнего от Рутвена, но все же был всего в десяти шагах от него. Рутвен метнулся вперед; Энтони Стэнден с Артуром Эрскином остановили его.

– Не прикасайтесь ко мне, вам со мной не справиться! – завопил Рутвен, размахивая кинжалом.

Он пнул стол, тот опрокинулся, ударив Марию в живот; блюда попадали, один из канделябров рухнул на пол и разбился, Джин схватила другой и высоко подняла его, освещая сцену погрома.

В дверях возникли другие мужчины, союзники Рутвена, ворвавшиеся с потайной лестницы – стало быть, из апартаментов Дарнли, – вопя и требуя крови. Потом из наружных покоев, с главной лестницы, донесся крик: «Дугласы! Дугласы!» – и нагрянули восемьдесят человек графа Мортона, смяв королевскую стражу и прорвавшись через аудиенц-зал в спальню.

Один из них, размахивая веревкой, визжал:

– Вешай его! Вешай маленького шпиона!

– Изменники и негодяи! – выкрикнула Мария, узнав предательские ярко-оранжевые волосы графа Мортона, а рядом с ним лорда Линдсея Байрского.

Риччо ползал по полу, прячась за юбками Марии, хватаясь за нее, рыдая:

– Защитите! Защитите! Спасите мне жизнь, мадам! Ради бога,

Тут перед Марией выросла огромная бочкообразная фигура Джорджа Дугласа, прозванного Постулатом; он быстро и грубо просунул через ее плечо руку с оружием и дотянулся до Риччо. Кинжал издал глухое чавканье, вонзаясь по рукоятку, кровь брызнула сзади на платье Марии. Риччо осел, она почувствовала, как тянут его вцепившиеся в юбку руки, завязки на поясе готовы вот-вот оборваться. Он не издавал ни единого звука, только глухой клокочущий стон. Она чуть обернулась, увидела, что кинжал пропорол ему бок; Дарнли снова схватил ее, удержал, один из людей Рутвена ткнул ей в ребра заряженный пистолет, а другой приставил дуло к груди.

– Стреляйте, – сказала она, – ежели не питаете уважения к королевскому ребенку в моем чреве. – Она говорила, словно во сне, ощущая через одежду прикосновение холодного железа, странным образом ничуть не боясь, тоже словно во сне.

Дарнли отвел пистолет, по-прежнему крепко держа ее, словно пленницу.

Рядом ползал и корчился Риччо, и мужчины набросились на него. Мария вдруг почувствовала укол рапиры под грудью, его успел парировать Энтони, действуя факелом вместо оружия.

«Они и меня тоже хотят убить», – подумала она, и в этот момент Дарнли отцепил пальцы Риччо от шлейфа, и убийцы уволокли его из маленькой комнатки. Клетка с птицами была перевернута, зяблики вырвались и носились по комнате, словно летучие мыши. Мария увидела, как Риччо хватается в спальне за ножку кровати и ему обрубают пальцы стволом аркебузы. Потом на него навалилась толпа, он исчез, будто кролик в своре жаждущих крови гончих. Вокруг поднялась безумная суета, мужчины замахивались, рубили, их руки взлетали вверх, падали, нанося смертельные удары, раздались стоны, ибо в экстазе убийства они ранили друг друга.

Джордж Дуглас схватил кинжал Дарнли и кинулся догонять толпу, занеся руку с оружием и вопя:

– Вот еще удар от короля!

Донеслись стуки и вопли, потом радостный крик; наконец эхом откликнулись голоса с главной лестницы, откуда послышался сильный удар.

Прошло несколько минут, прежде чем из наружных покоев в столовую явился один из камердинеров Дарнли.

– Где Риччо? – спросила она. Голос ее был хриплым, а горло так пересохло, что она едва могла говорить.

– Мадам, не стоит спрашивать о Риччо, он мертв, – насмешливо ответил он и резко захохотал.

Вошла дрожащая Мария Битон. Все это время она просидела в спальне, спрятавшись под кроватью.

– Я его видела, я его видела! Его изрубили, дорогая леди, изрезали на куски! И… они все говорили, что это приказ короля! – Она указала на Дарнли.

– Ах, изменник и сын изменника! – тихо проговорила Мария, глядя на обхватывавшую ее руку Дарнли. – Теперь я тебя узнала.

– Нет, не изменник! – закричал он. – Это ты изменила мне с Риччо, нанеся тяжелейшее оскорбление, какое способна жена нанести мужу! Ты не приходишь в мои покои, не отдаешься мне, как подобает жене, с тех пор, как он впал в твою милость. Ты виделась со мной только в его присутствии, ты запирала от меня спальню…

– Потому что ты омерзителен, пьян и… ненавистен мне! – отвечала она.

Он вскрикнул, как раненый зверь.

– Никогда я не буду твоей женой, не лягу с тобой, не узнаю покоя, покуда не раню тебя в самое сердце так же, как ты меня ранил сейчас! – Она повернулась к Джин. – Пожалуйста, пойди посмотри, что происходит, куда они его утащили.

Джин вышла и через несколько минут вернулась.

– Все как они говорят, мадам. Риччо действительно мертв, весь искромсан, в теле торчит его кинжал. – Она кивнула на Дарнли. – Они сбросили тело с большой лестницы, оно упало на его собственный сундук, на тот самый, что он привез с собой из Италии. Потом его вытащил ночной привратник. Он лежит там, голый, искалеченный, весь в крови. Привратник насчитал на теле пятьдесят шесть ран.

Мария чувствовала, как по щекам катятся горячие слезы, а в горле стоит комок и не дает дышать.

– Хватит слез, – прошептала она. – Надо подумать о мщении.

В дверях неожиданно возник Рутвен, согнувшийся, задыхающийся, свалился в кресло, протянул скрюченные пальцы, отыскивая средь битой посуды бокал и графин с вином. Рукава его были окровавлены, руки испачканы кровью.

– Так вот к чему вы питаете особое пристрастие, – холодно проговорила Мария.

Во дворе поднялся страшный шум, и вбежал, тяжело дыша, граф Мортон.

– Там стычка между моими людьми и дворцовыми во главе с Босуэллом и Хантли. – Он казался слегка раздосадованным, как человек, которому выпали лишние хлопоты.

– Я пойду! – с готовностью вызвался Дарнли.

– Нет, пойду я. Вы останетесь здесь, – сказал Рутвен, поднимаясь на ноги.

– Нас почти две сотни, – заметил Мортон. – И ворота закрыты. Вот только если горожане…

– Мы их утихомирим, – заверили вооруженные пистолетами приспешники Рутвена, снова столпившиеся в дверях, словно кошки, вернувшиеся с охоты и намывающие усы. Один из них, Эндрю Керр из Фаудонсайда, обмахивался пистолетом, как букетом цветов.

Мортон – лорд-канцлер Шотландии – обыкновенный убийца. Мария взглянула на него, на его чопорную физиономию, на аккуратный черный костюм. Один из первых лордов Конгрегации. Человек Нокса.

– Зачем вы это сделали? – спросила она. – Вы и меня тоже собирались убить? Для чего? Кто правил бы вместо меня? Елизавета? Милорд Дарнли? Ради того, чтобы трон пустовал, не убивают.

– Молчите, мадам! – приказал Мортон.

Почему эта женщина его допрашивает? У нее должен быть шок, выкидыш, она должна трястись от страха да помалкивать. Он сжал рукоять меча и понесся командовать своими подручными.

Мария пошла к окну и увидела, как люди Дугласа, опытные бойцы, теснят небольшую кучку слуг Босуэлла и нового графа Хантли, поддержанных ее собственными слугами и работниками кухни, которые вооружились вертелами, большими мясницкими ножами, деревянными молотками. Им пришлось отступать, когда к Дугласам присоединился граф Мортон, воодушевив их. Благодаря ярко-рыжим волосам, торчащим из-под шлема, за ним легко было следить.

– Итак, – сказала она наконец, обращаясь к Дарнли, – ты выиграл. Чего ты хочешь? Должно быть, ты хочешь этого очень сильно, раз не остановился перед убийством и поднял такую драку.

– Коронации, – без колебаний ответил он.

– Разве ты не понимаешь, что подобный скандал подрывает королевскую власть? Внушает дворянам мысль, что они могут пригрозить королям и королевам смертью и заставить их сделать все, чего они пожелают?

– Иначе ты не дала б мне корону.

– И ты поднял против своей жены ее подданных? Да еще удивляешься, что я тебя не люблю.

«Я его ненавижу, – подумала она. – Он меня предал и даже желал, чтобы меня убили. Он хочет коронации. Может быть, все, чего он хотел когда-либо; может быть, в этом единственная причина его ухаживания за мной

Боль была такой сильной, словно при родах.

«Довольно, больше никаких сожалений о том, чего никогда не было, – сказала она себе. – Они намерены так или иначе устранить меня, править вместо меня. Дарнли – их козырная карта. Он слаб, они могут его использовать. А когда мой ребенок родится, они объявят королем его и, в свою очередь, устранят Дарнли. Мне надо от них вырваться. Надо бежать.

Дарнли все еще любит меня. Они собираются воспользоваться его слабостью, но у меня это лучше получится».

– Ах, если б мы снова могли быть счастливы, – проговорила она как бы про себя.

Он услышал и потянулся к ней, нерешительно кладя руки ей на плечи. Она не дрогнула, не отшатнулась, а вроде бы тоже потянулась к нему. Или ему это кажется?

– Я отдал бы все, – вымолвил он, – если бы…

И в этот миг толпа граждан Эдинбурга под предводительством провоста[45]ударила в дворцовые ворота, вопя и угрожая ворваться во дворец. По пылающим факелам можно было судить о размерах толпы – там было как минимум пятьсот человек. Они кричали, что прослышали о бесчинствах, о нападении на королеву. Пусть покажется им и скажет правду.

В городе громко били в набат.

Спасение! Мария кинулась, распахнула окно, но Керр с силой оттолкнул ее и, поглаживая кинжал, произнес:

– Одно слово, и я изрублю вас на мелкие кусочки и скормлю воронам-падальщикам.

Дарнли бросил беспомощный взгляд, Керр кивнул ему и подтолкнул к открытому окну.

– Разгони их!

Жалкий трус! Что он, из киселя сделан, что ли? Недаром такой бледный и нежный, как сливки! Она ненавидела это лицо, которым так восхищалась когда-то.

– Добрые горожане! – прокричал он. – Благодарю вас за верность и заботу! Но вам нечего беспокоиться! Королева в полном здравии, в безопасности, почивает. Секретарь-итальянец мертв, казнен, уличенный в шпионстве в пользу папы и в сговоре с испанским королем. Так сгинут все враги королевы и Шотландии! – Голос его звенел от радости.

Люди, поверив, повернулись, направились назад к Кэнонгейт, опустив палки, вилы и пики.

– Хорошо сказано, – одобрил Керр. – Конечно, они должны верить своему королю. Они научатся верить и повиноваться вам, ваше величество.

«Пока Керр здесь, я ничего не могу сделать», – подумала Мария и обратила умоляющий и покорный взгляд на Дарнли.

«Я ничего не могу сделать, пока мы не будем одни, – подумала она. – Я должна остаться с ним наедине!»

Она повалилась в кресло и позволила себе расслабиться. Керр оглянулся.

«Следит даже за мельчайшим моим движением», – подумала она.

Во дворе воцарилось молчание. Тишина стояла в ее покоях. Куда все подевались?

– Мария! Мария Битон! – кликнула она.

– Все ушли. – В дверях стоял Джордж Дуглас, упершись могучими руками в косяки, словно собирался обрушить их, как Самсон в храме. Руки его были черными от крови. – Они – как бы это сказать? – отпущены, ваше величество. – Он постарался произнести титул так, чтобы он прозвучал оскорбительно. – И мы, – он кивнул на Дарнли и Керра, – считаем, что вам тоже лучше уйти. В конце концов, уже поздно.

– Не так уж и поздно, хотя сделано было немало, – возразила Мария. – Когда мы садились за стол ужинать, было семь. А сейчас…

– Половина десятого, – подсказал Дарнли.

– Всего два с половиной часа. Половина десятого – это еще рано.

– Для тебя – да! – вмешался Дарнли. – Ты ведь привыкла просиживать до двух с синьором Дэви!

– Риччо уже улегся и сразу заснул, – ухмыльнулся Дуглас. – Его не разбудишь. А теперь, по нашему мнению, и вам следует лечь.

– Где мои дамы? Мне понадобятся камеристки.

– Они… под стражей.

– Неужели никто не останется со мной этой безумной ночью? – вскрикнула она. – Мой муж…

– Нет, только не муж, – твердо сказал Дуглас. – Он нужен нам. Надо многое обсудить.

– Прошу вас, не оставляйте меня одну здесь, в этой комнате… – Она вскочила, указывая на пол, покрытый темными засохшими струпьями крови. – Сжальтесь! – Она постаралась, чтобы голос жалобно задрожал, и это ей удалось, хотя кровь клокотала в жилах от ярости.

– Может быть, кое-кто и найдется, – придумал вдруг Дарнли. – Старая леди Хантли, вдова графа.

Дуглас поднял брови.

– Умно. Очень умно. Старушка стала вдовой благодаря королеве. Ей можно верить. Пойди отыщи ее.

Он приказывал «королю», как лакею. «И в самом деле, скоро он станет их лакеем», – подумала Мария.

Она ждала, пока Дарнли отсутствовал, и начинала чувствовать, как во чреве растет и ширится тупая боль.

«О, Пресвятая Дева, не дай мне потерять ребенка! Еще слишком рано, он не выживет!»

Боль поднялась, потом ослабла к тому времени, когда Дарнли вернулся с леди Хантли.

– Рада служить вам, ваше величество, – проговорила она, поклонилась и, встревоженно оглядев комнату, подобрала юбки. Кругом был кровавый разгром.

Двери закрылись, миновала минута-другая в молчании, а потом леди Хантли шепнула:

– Что стряслось?

– Вооруженные заговорщики-лорды убили у меня на глазах моего секретаря Риччо. Но тут нечто большее. Это связано с изгнанными лордами, с намечающимся парламентским судом над ними, с амбициями короля, даже с угрозой трону и моей собственной жизни. Я еще не вижу всех нитей заговора, но со временем все прояснится и обнаружится. Знаю только, что они угрожали моей жизни и один Господь спас меня нынче.

– О, Пресвятая Матерь Божья, – пробормотала леди Хантли и перекрестилась.

Мария вновь ощутила боль.

– Мне надо отдохнуть, – сказала она. – Пожалуй, я лучше лягу. – Она сделала попытку встать, но почувствовала головокружение.

– Сидите, ваше величество, – посоветовала леди Хантли, опустилась на колени и сняла с Марии туфли, зашла сзади и расстегнула одежды. – Поднимите руки, – велела она и стащила с Марии платье. Когда она понесла его в маленькую гардеробную, Мария разглядела на желтом атласе брызги крови.

Леди Хантли отыскала сундук, где хранились спальные принадлежности, вытащила шерстяное белье жемчужно-серого цвета. Мария поднялась, задрожав вдруг в ознобе, скрылась за ширмой, отяжелевшими руками с непослушными пальцами сменила нижнее белье, надела халат.

Леди Хантли поджидала ее у края ширмы и, мягко взяв под руку, повела к кровати, с которой уже откинула покрывала.

– Вы… жена графа, важная леди… откуда вы знаете, как выполнять эти обязанности?

– Я женщина, ваше величество, а вы – женщина, попавшая в беду, да к тому же беременная. Тут нечему специально учиться. Ну, где ваши четки?

Мария указала на комод; сверху стояла маленькая шкатулка слоновой кости. Леди Хантли принесла ее, протянула Марии и, как ребенку, помогла сжать коробочку в ладонях.

– Когда я опущу полог, начинайте молиться Пресвятой Деве. Она вам поможет. Она поймет. – Круглое лицо леди Хантли было спокойным, как июльский вечер, что

Неужто эта женщина поистине так добра? Или это хитрость? Может, она вонзит в нее ночью нож?

– Ваш муж умер из-за меня, – сказала Мария.

– Он умер от апоплексии, – сказала леди Хантли. – По-моему, Господь таким образом выразил Свое недовольство теми, кто восстает на своего государя.

– Ваш сын, Джон…

– Любовь никогда не должна доводить до предательства, ваше величество. Святой Павел сказал: «Любовь долго терпит и милосердствует…»[46]а святой Иоанн сказал: «Кто говорит: „я люблю Бога“, а брата своего ненавидит, тот лжец…»[47]Нет, сын мой погиб не из-за любви, а из-за вожделения и бунтарства.

Неужто она поистине так думает? Можно ли ей верить?

– Вы добры, королева Мария. Вы осыпали почестями моего старшего сына, Джорджа, вернули ему графство Хантли. Мы всецело преданы вам.

Значит, эта замечательная женщина сумела так подчинить свои естественные чувства воле Господней, что стала союзницей?

– Думаю, что могу послужить вам. Может быть, мне удастся передавать отсюда весточки. Они не заподозрят меня. Граф Босуэлл и мой сын, молодой граф, ждут ваших приказаний. Они вырвались из Холируда после стычки во дворе с Дугласами и рассчитывают быть наготове с всадниками и войском, если вы того пожелаете. – Она рассмеялась. – Им пришлось бежать через окно Босуэлла и пробираться мимо клеток с дикими зверями, которых держит здесь ваше величество. Львица выдрала клок из штанов Босуэлла!

Мария фыркнула.

– Теперь отдыхайте, ваше величество, и побеседуйте с Пресвятой нашей Матерью. Она вас ждет. – Леди Хантли решительно опустила полог.

Мария лежала в темноте, слышала мягкое шуршанье юбок леди Хантли, пока та ходила по комнате, слышала, как она наткнулась на маленькую раскладную кровать, раскрыла ее и улеглась. Через несколько минут послышался легкий храп.

«Убийцы не храпят, – подумала Мария. – Значит, она говорит правду. Она сохранила мне верность, несмотря на то что я лишила ее мужа и сына… Воистину, неисповедимы пути Господни. О, сколько вопросов, как тяжело…

Пресвятая Дева Мария, Матерь Божья, молись за нас ныне и в час нашей кончины…

Неужто кончина моя близка?

Только если я сама допущу это.

Богородица, Дево, радуйся. Благословенна Ты…

Что они задумали?

…Благословенна Ты в женах, и благословен…

Заключить меня в тюрьму? Кто предводитель бунта? Мортон? Это не Дарнли и не Дуглас. У них ума не хватает. Мейтленд? Нокс? Священник, конечно, не станет… Лорд Джеймс? Его здесь нет. Однако посланцы…

Я должна бежать. Очень хорошо, что Босуэлл с Хантли ждут наготове в сторонке. Но до них далеко. До них надо добраться. Эти сто ярдов до окраин дворца столь же длинны, как расстояние до Московии. Дарнли, мой муж. Я должна перетянуть его на свою сторону. Должна. Только он может мне помочь.

Он все еще любит меня. Пострадало его тщеславие, а не любовь. Я могу подчинить его своей воле».

Внезапно перед глазами ее встала картина, такая живая, точно явилась прямиком из ада: Риччо, в крови, с открытыми невидящими глазами, недвижный, холодный. Где он сейчас лежит? «Улегся и сразу заснул», – сказал этот дьявол, Дуглас.

«Пусть он хотя бы упокоится в могиле, – молилась она. – Только б они не скормили его зверям. Но если б звери наелись, не кусали бы Босуэлла…»

Голова ее закружилась, и она провалилась в сон. Четки выскользнули у нее из рук.

Ей снилось, что рубины в «Большом Гарри» превратились в капли крови, скатились и промочили корсет. Ей снилось, что она заперта в башне и видит снаружи рыцаря, жаждущего спасти ее, но забрало на шлеме опущено – как у Генриха II на роковом турнире, – и она никак не разглядит лица. Ей снился Риччо, играющий для нее на лютне из черного дерева, и голос его был так сладок, что она села в постели и проснулась.

– Надо, чтобы он снова это сыграл, – пробормотала она, приподняла полог, увидела комнату, залитую сумрачным серым светом. А потом – кровь на полу.

– Нет! – выкрикнула она.

Только что он был таким живым, таким живым, пел…

Она повалилась назад на подушки.

«Риччо мертв, а я – пленница, – подумала она. – И даже заперта в башне. Только рыцаря снаружи нет. Один Дарнли может меня спасти, но сначала мне надо его переубедить. Это не так легко, как во сне».

Рядом с ней, чуть поодаль, спала леди Хантли с улыбкою на лице.

«Твои беды позади, – подумала Мария. – Сколько должно было пройти времени, чтобы ты снова могла спать спокойно? Миновало больше трех лет с тех пор, как умер твой муж.

Где буду я через три года?

Через три года я буду там, куда сама сумею добраться. Все в моих собственных руках».

Она оделась и стала ждать, когда к ней в комнату придет Дарнли. Выбрала платье, которое, как ей было известно, ему очень нравилось – зеленовато-голубое с кружевами на шее, – и зачесала назад только несколько прядей волос. Драгоценностей не надела.

Дарнли явно не спал всю ночь.

«Хорошо», – подумала Мария.

Он улыбнулся, увидев ее, но улыбка вышла неуверенной. Прошел через комнату, взял ее за руки и воскликнул:

– Ах, моя Мария!

Заглянул в глаза.

– Дорогой милорд, – сказала она, – вы выглядите озабоченным, и вам действительно есть о чем беспокоиться. – Ей хотелось отнять руки, но это выдало бы ее отвращение. Поэтому пригласила усесться вместе на скамеечке возле окна.

Устроившись, она повернулась к нему, стараясь пошире таращить глаза, выражая во взгляде одну лишь заботу о нем.

«Иначе я погибла», – решила она.

– Дорогой муж, я схожу с ума, думая о том, какой опасности вы подвергаетесь, – начала она. – Не знаю, каковы их планы насчет меня… – она запнулась, ожидая, что он расскажет, но он промолчал, – однако тот факт, что я – королева-помазанница, остановит их или хотя бы заставит помедлить. Боюсь, с вами дела обстоят иначе.

Бледное лицо Дарнли помертвело. Его самообладание рушилось.

– Это убийцы, – продолжала она. – И не просто обыкновенные убийцы, а мучители. Иначе зачем бы им резать Давида в моем присутствии? Они могли расправиться с ним во время партии в теннис или напасть ночью, когда он был в одиночестве. Нет, подумайте, для чего они все это устроили? Это не просто убийство, а попытка террора. – Она заглянула поглубже в глаза Дарнли. – Это люди пропащие и отчаянные. Они использовали вас… вы подписали какой-нибудь бонд?[48]

– Да, – с несчастным видом признался он.

– Они оставили его у себя на хранение?

– Да.

– Ах! Тогда они получили то, чего хотели, – подпись короля на контракте об убийстве и королевский кинжал,

Как она и ожидала, он замер рядом с нею.

– Да, командовать. Не думаете же вы, что они оставят правителем вас, когда взамен получат его. – Она положила руку на живот. – Нет, вы послужили своей цели.

Она смолкла, чтобы дать ему время переварить это.

– А со мной что они собираются сделать? – спросила она, постаравшись, чтобы вопрос прозвучал равнодушно, словно ответ был ей уже известен.

– Переправить в Стерлинг сегодня или завтра.

– А потом?

– Подождать, пока там родится ребенок.

– А потом?

– Я не знаю. – Он повесил голову, из чего стало ясно, что он все прекрасно знает.

– А! – Она выжидала, и в комнате воцарилось молчание. – Стало быть, нас разлучают?

Он пожал плечами. Ему ничего не сказали.

– Ибо, если нас разлучат, мы погибли. Вместе мы можем перехитрить их и избежать смерти, которую они нам предназначили.

При упоминании о смерти он вздрогнул.

– Генри, – она называла его так только в моменты величайшей близости, – они доказали, что не питают уважения ни к нашим королевским персонам, ни к нашему священному рангу. Они пытаются разъединить нас, зная, что вместе мы можем выстоять против них. В первой части плана они преуспели: устрашили и пленили нас. Но до исполнения второй части плана – разлучить и убить нас – еще далеко. Для этого им понадобится твоя помощь, после чего они перестанут нуждаться в тебе. Но если бы мы могли бежать…

– Это невозможно, – сказал он. – Кругом стража. Все твои люди исчезли.

– Все наши люди, – поправила она, беря в свои руки его длинные костлявые пальцы и поглаживая их. – Но они тебе доверяют. Если приставят тебя ко мне для охраны…

– Они все равно не снимут стражу.

– Разве нельзя убедить их покинуть дворец? Предположим, я всем пообещаю прощение?

– Они никогда не поверят тебе.

– Но если ты их убедишь?

Он покачал головой.

«Я не убедила тебя, – подумала она. – Прирожденный трус, ты нуждаешься кое в чем посильней, чтобы сдвинуться с места».

– Ах, Генри, – сказала она, наклоняясь, чтобы поцеловать его. Впервые за несколько месяцев она целовала его в губы и ощутила, как они затрепетали. Он вздохнул и обнял ее.

«Теперь надо вести его в постель», – устало подумала она. Леди Хантли не было видно в комнате, должно быть, понесла весточку Босуэллу и своему сыну.

Он покорно последовал за ней; очутившись в постели, со рвением сбросил с себя одежды, опустил полог, как мальчик, воображающий себя в походной солдатской палатке. Он не обращал внимания на ее живот, потоком изливал слова восхищения и обожания. На глаза его навернулись слезы.

– Ах, моя Мария, – всхлипнул он.

Мария скромно стояла в аудиенц-зале под пристальным взглядом графа Мортона. Неужели он догадается?

– Лорд Джеймс, граф Меррей, вернулся в Шотландию, – сообщил он.

– Я не приглашала его, – заявила она.

– Парламент распущен приказом короля. – Мортон стрельнул глазами в Дарнли, который ответил ему бодрой улыбкой.

«Хорошо притворяется, – подумала Мария. – Впрочем, я это знала».

– Значит, никто не осудит опальных лордов, изгнанных после «охотничьего набега». Очень удачно. – Она всплеснула руками. – Хорошо, что король так великодушен. Ибо это против него они взбунтовались, это его они не смогли стерпеть. Поистине королевский жест – простить подобный проступок.

– Мадам, вы повидаетесь со своим братом? Вы примете его? – спросил Мортон, оглаживая густую рыжую бороду.

«Почему он ее не подстрижет? – некстати подумала Мария. – Она такая непокорная, растрепанная и отвратительная. Похоже, в ней клещи водятся».

– Да. Наверно, я буду вынуждена это сделать.

– Тогда он явится к вам сегодня, – объявил Мортон.

Что там, усмешка прячется в бороде? Он коротко, приказным жестом, кивнул, и Дарнли вышел следом за ним из зала.

«Не пойди на попятный! – безмолвно взмолилась Мария. – Пресвятая Матерь, не дай ему снова переметнуться на их сторону!» Ее начала бить дрожь.

– Мадам, выпейте, это успокаивающее, – сказала леди Хантли, вкладывая ей в руки стакан. – А когда выпьете, я сообщу вам радостное известие – я передала ваши послания. Оба с войском и с лошадьми ждут дальнейших распоряжений.

– Я молюсь, чтобы все это не оказалось напрасным. Следующая моя задача связана со множеством других людей, и я могу легко совершить ошибку, – вздохнула Мария, отхлебывая холодное питье. – Я боюсь, все в таком хрупком равновесии. Как часы. – Она кивнула на небольшие часы, которые с детства находились в ее комнате, те самые, что отбивали время, когда кардинал пришел сообщить, что дата ее свадьбы с Франсуа окончательно установлена. Теперь они звонят как попало, и ни один часовщик не может их исправить.

«Следующая задача – мой брат, показное примирение с ним. О, он приложил руку к тому, что происходило вчера ночью… он нанес пятьдесят седьмую рану. Предупреждали, что надо остерегаться незаконнорожденного…»

Она нервно растерла предплечья, но ей было неприятно прикасаться к себе; позволив Дарнли овладеть ею, она чувствовала себя оскверненной и изнасилованной, кожа ее словно покрылась грязью. Она быстро повернулась к окну, выглянула наружу. Капризная мартовская погода вновь переменилась, было тепло и солнечно. Над дворцом висело ярко-голубое небо, из-под снежного покрова проглядывала изумрудная травка. Окна были открыты, в створку ударилась пчела и влетела в комнату.

«Откуда она взялась? – удивилась Мария. – Еще слишком рано для пчел. Неужто всю зиму ждала, когда придет ее час?»

Как лорд Джеймс?

С какой безрассудною смелостью он вернулся! Кто его вызвал? Или он поддерживал столь тесные контакты с мятежниками, что сам наблюдал за убийством и знал, когда возвращаться?

Шмель метался от стены к стене, разыскивая цветы, жужжал, кружил у гобеленов.

«Цветов в марте нет, – думала Мария. – Ты слишком рано явилась, пчелка. И потому умрешь. Как и все те из нас, кто ошибается в своих расчетах».

Вслед за резким стуком в дверь раздался незнакомый солдатский голос, провозгласивший:

– Лорд Джеймс Стюарт, граф Меррей.

Мария поднялась, сложив руки, изображая смирение.

В зал вошел лорд Джеймс, и глаза его излучали тепло, на лице было выражение нежности, беспокойства, сожаления. Он приближался к ней робко, виновато, как маленький мальчик, вымаливающий у родителей прощение за детскую шалость.

Она ощущала, как в ней зарождается ответное чувство на то, чему ей хотелось верить, вопреки тому, что она точно знала.

– О, Джеймс! – вымолвила она. – Если бы только вы были здесь, ничего этого не случилось бы! – Она раскрыла объятия. – Как хорошо, что вы вернулись!

Никто из них не упомянул о причине его бегства из Шотландии.

– Какие огорчительные события! – пробормотал он, обнимая ее. – Увы, теперь нам придется сделать все возможное,

«Сейчас он примется мне диктовать, – подумала она. – Выставит условия заговорщиков».

– Вы должны всех простить, – начал он, как будто эта мысль только что пришла ему в голову. – И тех, кто бежал со мной, и тех, кто поднялся против Риччо. Все эти стороны должны быть удовлетворены, чтобы мы могли начать все сначала.

Она все еще прятала лицо у него на груди, и он не мог видеть выражения ее лица.

– Попозже мы соберемся в ваших апартаментах. – Она чувствовала, как сотрясается его грудная клетка, когда он произносит слова. – Мортон, Рутвен…

– Нет, только не Рутвен! – воскликнула она.

– …Мейтленд и я, – спокойно продолжал он.

– Мейтленд тоже предатель? – спросила она, отшатнувшись. – Я хорошо знала, что он не любит и не уважает Риччо, но считала его слишком цивилизованным, чтобы пойти на убийство.

Джеймс улыбнулся притворной улыбкой маленького мальчика, вымаливающего прощение.

– Цивилизованные, как и все прочие, испытывают и ненависть, и страсть, – заметил он. – Королева Елизавета со своим министром Сесилом не пренебрегают заговорами и убийствами, почему ж нельзя Мейтленду? Кроме того, разве это «предательство» – убить чужеземца?

«В самом деле, почему бы не Мейтленд? Почему бы не Джон Нокс, если на то пошло?» – подумала она.

– И когда мне вас ждать? – спросила она, лишая свой голос всякого выражения.

– Сегодня, попозже. Сначала нам надо собраться в доме Мортона.

Дом Мортона удачно располагался близ Холируда, огороженный вместе с собственными конюшнями и двором. На первом этаже хватило бы места приютить всех конспираторов, и, покуда тянулся день, они прохаживались туда-сюда, останавливались, мило беседуя, словно собрались тут по какому-то приятному случаю, скажем, на помолвку. Рутвен раскинулся в кресле, положив ноги на стульчик, однако убийство, кажется, оживило его; он даже близко не походил на того больного, каким выглядел прошедшим вечером. Лорд Джеймс, переодевшись в свежее платье, которое волшебным образом обнаружил приготовленным в доме Мортона, излучал теперь спокойное величие. Мейтленд, отсутствовавший в Эдинбурге, как будто переживал прилив новых сил благодаря своевременному возвращению в страну. Только лорд Линдсей Байрский выглядел, как всегда, нездоровым, с потрескавшимися губами и темными кругами под глазами. Рядом кружили менее значительные члены партии: лорд Семпилл, Патрик Белленден, Джеймс Макгилл, Керр Фаудонсайдский и несколько Дугласов.

– Встречаемся с королевой перед ужином, – объявил Мортон, воздев руки, чтобы привлечь внимание. – Только некоторые из нас. Она подпишет прощение нам… всем, присутствующим и отсутствующим. А потом, получив бумагу, которая нас оправдает, можно и дальше держать королеву в заключении. Вы спросите – кто будет царствовать? Что ж, у нас есть король – король Генрих!

– Мы будем держать королеву в плену до конца ее жизни? – поинтересовался Линдсей. Изо рта у него брызнули слюни, и он утер их тыльной стороной руки. – Я не знаю подобных примеров в истории. По крайней мере, в собственной стране монарха такого не случалось. Правда, Якова I много лет держали пленником в Англии, но…

– Скажем, она переедет в Стерлинг, там заболеет и не сможет оправиться, – прозвучал четкий, ровный голос лорда Джеймса.

– Это невозможно! У нее будет свой врач, свои повара, – возразил Рутвен.

– Поваров и врачей можно подкупить, – настаивал Джеймс.

– Только не французских! – Линдсей нарочно нарывался на ссору.

Лорд Джеймс закачался с носка на пятку, на лице его заиграла усмешка.

– Итак, я вижу, никто не согласен с моим предложением, но только из-за сомнений в его успехе?

– Я не уверен, что до конца понял, в чем состоит ваше предложение, – запротестовал Мейтленд.

Лорд Джеймс рассмеялся.

– Теперь, когда все вы удостоверили свою добропорядочность, могу я спросить, согласны ли вы в принципе, что царствование королевы Марии оказалось неудачным опытом? Католическая королева, неспособная править протестантской страной, доказала, что слаба и нуждается в руководстве. Но, впав в безумство и не обладая проницательностью, к несчастью, избрала на роль руководителя совершенно неподходящую личность, такую, как Риччо.

– Да. Согласен, – признал Мейтленд.

– Хорошо. В таком случае я уверен, что вы, как и все мы, приветствуете наступление лучших времен.

Мария пооткрывала все свои сундуки, разыскивая белила, которые хранила с французского маскарада. Укладывая их в свое время, она корила себя за сентиментальность, заставлявшую их беречь. Но то был последний маскарад, где танцевал Франсуа. Она не могла выбросить их, это походило бы на предательство. «Потом выброшу, – обещала она себе. – Когда буду готова».

Они обнаружились на дне самого большого дубового кофра, погребенные под учебниками, оставшимися от занятий с французскими учителями, принадлежностями для верховой езды, из которых она выросла, и белым атласным кружевным платьем, в котором ходила к первому причастию.

Мария вытащила баночку и увидела, что белая глина в ней высохла и окаменела. Пошла к кувшину с водой для умывания, сбрызнула краску, растолкла и чуть не вскрикнула от облегчения и радости, когда камень превратился в жидкость.

Она умело нанесла ее на лицо – сперва несколько капелек на нос, на щеки, на подбородок и лоб, потом размазала их по коже. Лицо сразу стало пепельно-серым. Добавила чуточку на губы и удовлетворенно улыбнулась. Она выглядела совершенно больной.

Четверо мужчин предстали перед ней, одетые в самое лучшее: в парчовые камзолы, сияющие золотыми нитями, с отороченными по краям кружевом льняными воротниками, в богатые короткие плащи, отделанные мехом. Мортон, Рутвен, Мейтленд и лорд Джеймс. Шляпы они держали в руках, но в их поведении не было даже намека на почтение. Глаза – темно-карие, желтые, как у кошки, серые и ореховые – глядели на нее дерзко. Рядом с ней смирно стоял Дарнли. «Господи, только бы он не подвел!» – взмолилась она. Она не смела ни улыбнуться ему, ни даже взглянуть на него, чтобы не выдать их сговор. С того момента, когда они утром лежали в постели, прошло уже восемь часов, и память, которую должно хранить его тело, могла подвести. «Пресвятая Дева, помоги мне!» – мысленно воскликнула она.

– Ваше величество, возлюбленная сестра моя, – начал лорд Джеймс, чуть выдвигаясь вперед и улыбаясь милой детской улыбкой, – все мы так или иначе грешны, ибо оказались не в силах полностью и без колебаний повиноваться нашей помазанной королеве. Мы признаем это. – Он оглянулся на сотоварищей, те кивками позволили ему продолжать. – Таким же образом все мы оказываемся грешниками и перед Богом, но это не означает, что мы вступаем в ряды противников Божиих или ваших. Это также не означает, что мы были не правы, когда, видя – или слыша, – что ваше величество впадает в заблуждение или совершает ошибки под влиянием сатанинских советчиков, ополчились на них. Именно так вынуждены были поступать и

Он умолк, сообразив, что сатанинский советчик, на которого он ополчился, стоит рядом с ним в нескольких шагах.

– Ваше величество, – поклонился он Дарнли, – я был не прав, выступив против вас и пытаясь не допустить вашего брака. Простите меня, я был слеп.

Дарнли нервно улыбнулся. Он заметил, что длинные, изящные пальцы Марии задвигались и коснулись приколотой к корсажу броши. Это была рубиновая черепаха. С содроганием он припомнил, что она была подарена ей Риччо. Как символ безопасности.

– Вы взбунтовались и заставили нас повести на вас армию! – сказал он, однако с теплотой вспомнил, как надевал позолоченные доспехи и скакал под ярким сентябрьским солнцем.

– Да, к стыду нашему! – признал Джеймс. – Но я расплатился за это. Я перенес изгнание в Англии и выговор тамошней королевы…

– Сестра наша Елизавета не одобряет мятежников, – вставила Мария.

– Разумеется, нет, – рассмеялся лорд Джеймс, а следом за ним и все остальные.

– Скажите мне, братец, чего вы хотите, – мягко и ласково попросила Мария.

Улыбка исчезла с лица Джеймса.

– Безоговорочного и полного прощения. Для всех мятежников, по любому поводу. – Он махнул в сторону троих мужчин. – Все мы сбиваемся с пути, все мы грешники. А что говорит Писание? «Нет праведного ни одного»[49]. Но достоинство государя – как и Бога – в том, чтобы даровать милость. «…Не хочу смерти грешника, но чтобы грешник обратился от пути своего и жив был»[50].

– И что получу я в обмен на это прощение? – спросила она. – Кроме душевного блаженства, разумеется.

– Единую Шотландию, – поспешно объявил Джеймс. – Были трудности, взаимное непонимание… мы, как на первых порах семейной жизни, учимся жить вместе, изучаем привычки и обычаи друг друга…

– Предательство, например?

– Это слово…

– Некрасивое слово. И означает оно некрасивый поступок, – твердила она.

Вся четверка рухнула на пол, тяжело грохнув коленями о гладкий пол; плотные рейтузы только чуть смягчили удар.

– Простите нас! – вскричали они. – Судите нас не по грехам нашим, а по великой милости своей! Давайте начнем все сначала, и пусть этот день воистину станет свадебным, положив начало нашему союзу!

Колени Рутвена пришлись прямо на пятно засохшей крови, оставшейся от убийства Риччо. Он ерзал по полу, и Мария слышала легкое потрескивание, как будто пол под ним крошился.

«Может быть, он поставит на свои фасонные штаны вечное пятно?» – подумала она и мягко проговорила:

– Вы правы. Нам надо оставить прошлое позади. Шотландии мало проку, если ее государи и их советники останутся в раздоре. Я подпишу прощение всем вам и представлю его парламенту.

– Мы сами набросали вариант, – заявил Рутвен, вставая.

На коленях у него в самом деле появилось пятно, а на месте, куда он упал, образовалась вмятина. Мария почувствовала дурноту. Она взяла бумагу и прикинулась, что изучает ее.

– Кажется, все в порядке, – заключила она. – Мы… мы с моим супругом, государем, сделаем копию и поставим на ней свои королевские подписи. – Она помолчала. Теперь пора. – Мне плохо… – шепнула она, прислоняясь к Дарнли.

Испуганный, он подхватил ее на руки. Она согнулась, схватилась за живот, пробормотав:

– Больно…

– Повивальную бабку! – крикнул Дарнли.

– Нет… не надо повивальной бабки, – отказалась Мария. – Боль наверняка пройдет, если только я лягу. Пожалуйста! – Она махнула в сторону своей спальни.

Четверо мужчин поднялись на ноги. Дарнли с королевой направились к спальне, вошли, дверь за ними закрылась. Через несколько минут Дарнли появился вновь.

– Она отдыхает, – сообщил он. – Переволновалась… Молю Бога, чтобы дитя не родилось раньше времени.

– Бумага… – напомнил лорд Джеймс.

– Лежит у нее на столе. Она подпишет ее через несколько часов, как оправится. Бояться нечего. К утру будет готово, даже если мне придется силой добиться подписи. – Он подмигнул им. – Теперь, милорды, можете идти.

– И оставить ее без охраны? – прорычал Рутвен. – Нет, никогда. Все это может оказаться уловкой. Не забывайте, она обучалась при французском дворе, где ложь и притворство – обычное дело.

– Так же как здесь насилие и убийство? – сказал Дарнли и, видя, что Рутвен косится на него, улыбнулся. – Ни при одном дворе специально не обучают лицемерию. Королева, моя жена, больна. Она дала слово подписать прощение и, будучи истинной государыней, сдержит его. Прошу вас, снимите стражу и разойдитесь по домам. Вы, должно быть, устали, пошла уже вторая ночь после… происшествия. – Он кивнул на закрытую дверь спальни Марии. – Сейчас ей не требуется никакая охрана. Все ее слуги разбежались, немногочисленные приверженцы вроде Босуэлла далеко… кроме того, я буду ее стеречь. Я за нее отвечаю!

– Тогда на твою голову и на головы твоих потомков падет возмездие, если что не так! – Мария даже через дверь слышала грубый голос Рутвена.

Потом шел еще какой-то разговор, потом раздались шаги, и все стихло. Дверь спальни скрипнула, Дарнли просунул в нее голову. Выглядел он бледней Марии без всяких белил.

– Он проклял меня! – дрожа, сказал он.

– А ты ожидал благословения? – спросила Мария, быстро садясь в кровати. – Он сам проклят и не может дать ничего, кроме проклятий. Они ушли?

Дарнли вздохнул.

– Да. Я пообещал, что к утру ты подпишешь прощение. Но что, если они вернутся? Нам лучше сейчас же бежать!

Мария выбралась из постели. Она чувствовала одновременно и огромную силу, и огромную слабость. Ребенок елозил и переворачивался, как бы давая ей знать, что он в безопасности.

– Нет, – возразила она. – Они на этот случай наверняка оставили стражу. Еще слишком рано, даже не совсем стемнело. Надо раздеться и для виду лечь в постель. Потом, часа в два, можно бежать. Я приду к тебе в комнату, мы выберемся через задние ворота и через погост туда, где наши спасители будут ждать с лошадьми.

– Ты все устроила… – На лице его было написано недоверие.

– Все, – подтвердила она.

Ну, уйдет ли когда-нибудь этот дурак, чтобы она могла смыть краску с лица? Белила засохли, и кожу саднило.

Она лежала в постели, переодевшись ко сну, играя свою роль до конца. Она точно знала, где лежит костюм для верховой езды и как его быстро достать. А пока надо, чтобы прошли все те часы, когда следует лежать тихо, но полностью настороже.

В ней не было страха; только ярость кипела в крови да глубокая, острая жажда мщения. Ей хотелось занести меч, раскроить надвое череп Рутвена, увидеть, как он рухнет наземь.

Момент этот придет, когда она убежит… убежит…

Мария пробиралась вниз по маленькой винтовой лестнице, соединяющей ее спальню с опочивальней Дарнли, осторожно нащупывая путь. Здесь двадцать пять ступенек, лестница поворачивает налево; она хорошо знала дорогу. Некогда

Дарнли спал. Дышал ровно, как ребенок, и разбудить его было нелегко, как ребенка.

– Пошли, – шепнула она, – пора.

Он покорно подал ей руку, она вывела его через аудиенц-зал и галерею на лестницу, по которой они спустились в подвал, холодный, сырой и пустой. Во дворце стояла тишина, у дверей Дарнли не оказалось стражи, в отличие от ее покоев.

«Они ему верят, – думала она. – Или попросту проявили беспечность».

– Уже недалеко, – прошептала она.

Длинный туннель, заставленный мешками с прошлогодними яблоками, капустой, баррелями соленой рыбы, бочонками вина, запахами навевал воспоминание о зимних обедах.

– Там дверь… за винными бочками… да. – Она протянула руку, дотронулась до грубого дерева. Боже, только б она не была заперта!

Деревянная щеколда легко поднялась. Дверь скрипнула, отворилась, ворвался холодный воздух с ароматом весенней земли.

– Пошли!

Три ступени наверх из подвала, и вот они стоят снаружи, свободные.

После полной темноты в подвале им казалось светло, как днем, и они могли видеть вокруг надгробные камни и могилы. Ветер трепал голые ветки ясеня над головой.

– Они ждут нас с другой стороны погоста аббатства, там, где кончается Холируд, – сказала Мария. – Теперь идем, только пригнись, прячься, вейся между надгробиями, чтоб никто нас не заметил. Вокруг дворца может быть стража.

Она выпустила его руку, склонила голову и, горбясь, пошла от надгробия к надгробию. Слава Пресвятой Богоматери, нынче не было яркой луны. Они станут тьмою, движущейся во тьме.

Вдруг нога Марии поскользнулась в размякшей грязи и она упала, зарывшись руками в мягкую землю.

Свежая могила.

Она чуть не вскрикнула, ощутив что-то твердое неглубоко под землей, отползла, села, тяжело дыша, с колотящимся сердцем.

– Риччо, – прошептала она.

– О, Дэви, – пробормотал Дарнли, ощупывая импровизированную могилу. – Каждый день своей жизни я буду жалеть об этом… Я был жестоко обманут!

Этот трус чуть не плакал!

– Кое-кто покрупнее его упокоится рядом, не пройдет и года, – проговорила она так тихо, как только могла.

– Что? – дрожащим голосом переспросил Дарнли.

– Я говорю, надо идти. Мы на полпути.

Мария поднялась на колени, потянула Дарнли за руку. Он наступил на могилу Риччо, пробираясь к следующему надгробию.

Надгробие, могила, надгробие, маленькая могила, памятник… словно гигантская шахматная доска, а они – пешки.

Ярдах в тридцати впереди послышался лошадиный храп. Стражник? Спаситель? Мария подождала, не повторится ли звук. В конце погоста, там, где должны ждать спасители, что-то мелькнуло.

«Должны быть они! Должны! – думала Мария. – И единственный способ узнать – подойти поближе. А ежели не они – я пропала».

Она осторожно, шаг за шагом, подбиралась поближе. Теперь были слышны голоса, шепот, сливающийся с криками сов и шорохом маленьких грызунов в ночи.

– …три миновало… – услышала она только эти два слова.

– …галопом…

Она узнала проговоривший это слово голос Босуэлла, поднялась и пустилась бегом последние двадцать ярдов. Лошади заволновались, мужчины выхватили мечи.

– Босуэлл! – позвала она громким шепотом. – Все в порядке!

И тут ее подхватили и перенесли через ограду чьи-то руки, похожие на ветви вяза, и голос Босуэлла произнес:

– Слава Богу и всем чертям!

Здесь были Артур Эрскин и лорд Стюарт Траквейрский, конюший Марии и капитан стражи, и Бастьен Паже, слуга. Лошадей не хватало.

– Поедете вместе со мной, – проговорил Эрскин, и Марию снова подняли – снова Босуэлл, – и усадили в седло позади Эрскина.

– В Сетон-Хаус, – сказал Босуэлл. – Двести человек поджидают нас там. Когда на рассвете сменится караул в Холируде, мы будем уже за много миль. – Он вроде бы был одновременно и недоволен и рад. – Вы сможете проскакать такое расстояние, ваше величество? – неожиданно спросил он Марию.

– Ну, придется, – отвечала она. – А потом все будет кончено.

Он коротко кивнул, но она видела, как сверкнули его зубы в мгновенной ухмылке.

– Пошли, вперед!

Конь рванулся, Марии пришлось вцепиться в Эрскина, чтоб усидеть. Большой живот мешал ей как следует обхватить его руками, и она боялась соскользнуть. Чувствуя, что она теряет равновесие, Эрскин пустил коня медленней.

– Быстрей, быстрей! – прокричал Дарнли, проносясь рядом с ними, и налетевший ветер коснулся их холодными длинными пальцами. – Я уверен, за нами погоня! – Он наклонился и подхлестнул их коня.

– Я не могу быстрей, не повредив ребенку, – возразила Мария, а топот лошадиных копыт подчеркивал каждое слово.

– Не важно, если погибнет, сделаем другого! – прокричал он.

– Так оставь меня, спасайся сам, – ответила Мария, и он так и сделал.

«Его даже ненавидеть не стоит, – подумала Мария. – И жалеть не стоит, и вообще питать человеческие чувства».

Босуэлл бросил на нее взгляд, но она отказывалась, чтобы ее жалели или презирали, и ненавидела его за прозорливость. Отвернувшись, она стала смотреть прямо перед собой, словно могла разглядеть всю дорогу до Сетона. Толчки и грохот лошадиных копыт отдавались у нее в животе.

«Бедное дитя, – подумала она. – Пресвятая Матерь, защити его!»

Она оглянулась назад в темноту. Кажется, их никто не преследовал.

Ночь оставалась непроницаемо темной, когда они скакали галопом к Форту и Сетон-Хаус; приходилось полагаться на инстинкт лошадей и надеяться избежать ям и ловушек на неровной почве. Непрестанно грозили низко свисавшие ветки, всадники все время пригибались, чтобы не наткнуться, и все-таки часто получали удары по бокам или в лицо.

До Сетон-Хаус было двенадцать миль, и, когда добрались до караульни, пальцы Марии, сжимавшие одежды Эрскина, оцепенели и она промерзла насквозь. Но, ворвавшись во двор, увидела горящие факелы, услышала топот и фырканье, почуяла запах множества лошадей и поняла, что большая компания верных всадников ждет ее. Она была в безопасности.

Конь Эрскина встал. Босуэлл снял ее, и вперед вышли лорд Джордж Сетон – брат Марии Сетон – и новый граф Хантли.

– Добро пожаловать, ваше величество! – воскликнул Сетон. – Слава богу, вы целы! Мы ждем ваших приказаний.

Она огляделась. Встав на ноги после долгой езды, чувствовала легкое головокружение, но ощущала и неудержимую радость.

– Здесь небезопасно, – сказала она. – Слишком близко от Эдинбурга. Надо ехать в поистине надежную крепость.

– В Данбар, – решительно заявил Босуэлл. – Он с трех сторон окружен морем и почти неприступен, как подобает настоящей цитадели. Это еще тринадцать миль к побережью. Сможете ли вы…

– Конечно, смогу! И поеду сама! Приведите мне коня.

Неужто он думает, что ее надо нести в носилках!

Он явно сомневался, но кивнул лорду Сетону.

– Приведите королеве проворную верховую, – велел он.

Лорд Сетон был несколько удивлен, что ему приказывают в его собственном доме.

– Вперед! – распорядилась Мария, сев в седло.

Две

За три часа, которые потребовались, чтобы добраться до Данбара, небо просветлело, и, когда они приближались к серой квадратной крепости, ее со стороны океана осветило встающее солнце, окутывая ореолом огня. Хор чаек приветствовал их прибытие.

– Кто идет? – прокричал стражник из стенной амбразуры.

– Королева! – крикнула Мария. – Откройте, приказываю моим именем!

Проникнув внутрь, Мария, Босуэлл и Сетон узнали, что хранитель крепости, Саймон Престон, провост Эдинбурга, отсутствует. На чьей он стороне? Несмотря на его своевременное появление во главе горожан у ворот Холируда, не знал ли он заранее о заговоре против Риччо? Почему он позволил себе так легко поддаться на ложь Дарнли? И где он сейчас?

«Не важно, – подумала Мария. – Он мало чем мне помог в трудный час и с легкостью отступил. Так что он здесь больше не комендант. Такая крепость должна быть в руках того, кому я могу верить. Босуэлл. Да, он поистине заслужил ее».

Крики чаек за окнами напоминали плач голодных детей.

– Прошу вас, – обратилась она к слуге, – принесите мне два десятка яиц, масла, сыру, элю и железную кастрюльку. И разведите огонь в очаге. – Она повернулась к предводителям и объявила: – Джентльмены, сейчас я приготовлю вам завтрак!

Усевшись за маленьким столиком и поедая то, что лорд Сетон назвал «яичницей а-ля королева Шотландии», «королевским сыром» и «элем ее величества», Мария сообщила, что Данбар отныне принадлежит Босуэллу, и, не переводя дух, попросила мужчин собрать армию верных солдат и двинуться с нею на Эдинбург.

– Как по-вашему, сколько понадобится войск, чтобы разбить мятежников? – Она взглянула на Босуэлла, как на самого опытного солдата.

– Кликнем клан Скоттов, вот и все бойцы, которые вам понадобятся, – со смехом сказал он. – Да, они хранят верность, и…

– Мы кликнем клич по всей Шотландии, – поправил Хантли. Взгляд его ясных голубых глаз был тверд и холоден.

– Как вы думаете, что у милордов Мортона, Рутвена и Линдсея на завтрак? – спросила вдруг Мария, передавая вторую порцию яичницы, и усмехнулась.

– Они едят ворон, которые все проворонили, как говорит пословица, – отвечал лорд Сетон. – И держу пари, не столь изысканно приготовленных.

– Есть здесь перо и чернила? – спросила она. – Мне надо немедленно написать Карлу IX во Францию и Елизавете в Англию. Их надо поставить в известность!

Глава 29

Солнце вставало, сияя золотом среди гряды облаков.

– Будет дождливый день, – буркнул Босуэлл, бросив всего один взгляд на небо.

Ветер был ледяной, море за окнами замка казалось загустевшим от холода.

Дарнли, дрожа, съежился у огня в зале.

– Что будем делать? – спросил он.

– Я послал за своими пограничниками, – отвечал Босуэлл. – Когда они явятся, двинемся маршем на Эдинбург со всеми силами.

– И разобьем мятежников! – воскликнула Мария. Она посмотрела на мужчин; Босуэлл явно вымотался до предела, но Дарнли выглядел еще хуже. – Погоним их назад в Англию, или куда там они пожелают бежать прятаться!

– Точно! – почти выкрикнул Босуэлл.

Злодеи, хладнокровные убийцы… и главный из них сидит тут, перед камином. Мария нежно огладила живот, словно боясь, что еще одно прикосновение погубит ребенка.

«Когда ты родишься, я начну мстить, – думала она, краешком глаза глядя на Дарнли. – Нет, я никогда больше не буду твоей женой, предатель!»

Днем до Марии дошло известие, что другие лорды, вдохновленные ее отвагой и стратегией Босуэлла, направляются в Данбар с целью предложить в ее распоряжение себя и своих людей.

Босуэлл вошел в комнату, где сидела она, читая донесения.

– Вы хоть немного спали? – спросил он, разглядывая ее. – Разве не надо вам отдохнуть ради… ради ребенка?

– Этот ребенок будет истинным Стюартом, сразу привыкнув к решительным поступкам и высоким деяниям, – отвечала она, сдерживая усталый вздох. – Смотрите, графы Атолл, Сазерленд, Кроуфорд и лорды, братья моих Марий, Флеминг, Сетон и Ливингстон, едут в Данбар. Мы взяли верх!

– Еще нет, – сказал Босуэлл. – Еще не было битвы.

Наконец Мария позволила себе отдохнуть, улегшись на кровать в старых покоях. Она бодрствовала уже много часов – сорок? Точно сказать было трудно. Все смешалось в одно, с того момента, когда замышлялся план ночного побега, до скачки по полям… На нее вдруг навалилась свинцовая усталость. И она заснула.

А когда проснулась, возникло новое чувство – ледяной откровенный страх. Только теперь она смогла свести события воедино и осознать всю рискованность своего положения. Она полностью окружена предателями и убийцами. Самый близкий кружок защитников оказался опаснейшим кругом врагов. И ведь все это могущественные дворяне, люди умные, располагающие множеством вооруженных солдат.

«Я всегда знала, что Нокс – мой враг, – думала она. – К его чести, он объявил об этом с самого начала. И что бы он там ни проповедовал, сам никогда не возьмется за нож. Я могу пригласить его к себе в комнату, не опасаясь удара.

Но Рутвен… Мортон… Дуглас… самые громкие в Шотландии имена! И потом, мой брат, лорд Джеймс, занимающий высочайшее в стране положение… как быстро он появился на сцене! Должно быть, руководил планом из Англии. Одно можно сказать точно – все шло по плану. Все было сделано не по случайному побуждению. Все произошло за день до того, как парламенту предстояло наказать мятежников за „охотничий набег“».

Она задрожала, закуталась в мех.

«Это от холода, – заверила она себя. – Это не от страха».

Снаружи завывал ветер, с неба неустанно лил дождь.

«Кому можно верить? Неужели Босуэлл – единственный верный лорд во всей стране? Он никогда не выступал против короны и поддерживал мою матушку против ее врагов…»

– Ах, если бы у меня были мои доспехи…

Мария услышала поблизости знакомый ненавистный голос – голос Дарнли. Устало повернула голову, увидела его, стоявшего с несчастным видом посреди обширного каменного зала. Это зал для решительных воинов, а не для надушенных придворных.

– Мои доспехи остались в Эдинбурге. Как мне отправляться с войсками без доспехов? – причитал он.

Все удовольствие, которое он получил от «охотничьего набега», состояло в ношении доспехов.

– Одолжи у Босуэлла, – отвечала она.

Дарнли запрокинул голову и рассмеялся резким, визгливым, противным смехом. Смех исказился, отражаясь эхом от шероховатых каменных стен.

– Не подойдут. Я выше ростом, – надменно заметил он.

– Я имею в виду, на военных складах, – столь же надменно пояснила она. – Здесь королевский арсенал с запасами снаряжения, артиллерии и пороха.

– Ах да! – Он рассеянно оглянулся. – Ну, пойду посмотрю.

Она села.

– Кто-нибудь уже прибыл?

– Атолл здесь с тысячей человек. И несколько отрядов Босуэлла…

– Да, Скотты явились. – В дверях стоял Босуэлл, почти полностью загородив проем своим могучим телом. – Я

– Сколько они привели? – спросила Мария, вставая с постели.

– Несколько сотен. И принесли весть, что Робсоны и Тэйты в пути, с лучшими своими воинами – Копьедробителем и Головокрушителем, – можете судить о них сами по заслуженным прозвищам.

Мария рассмеялась.

– Пусть крушат, сколько заблагорассудится, с моего благословения!

– Как отвратительно подобное прославление жестокости! – заметил Дарнли.

– Прозвища весьма выразительны, – возразил Босуэлл. – У нас есть Эски Проклятый, Армстронг Злонамеренный, Эллиот Содомит и Армстронг Драный Хвост. Окажись вы на границах, возможно, и вам подобрали бы подходящее имечко.

Дарнли повернулся и вышел.

– Да, – сказала Мария. – Они могли бы назвать его Трусливым Генри.

Она передернулась. Как только Дарнли покинул зал, ей показалось, что отсюда вылетел некий злой дух.

– Вы отдохнули? – спросил Босуэлл. – Вы должны полностью убедиться, что набрались сил.

– Что мы сейчас будем делать? – спросила она, готовая делать все, что он скажет.

– Ждать. А когда в Данбаре наберется достаточно настоящих мужчин, двинемся на этих выродков.

Через три дня в Данбаре собралось четыре тысячи человек, и весть об этом быстро донеслась до Эдинбурга. Босуэлл с Марией решили, что пришло время оставить Данбар и идти на запад; Босуэлл вел своих пограничников, а Мария – четыре роты профессиональных пехотинцев. В целом они заручились поддержкой семерых графов и четырех лордов, другие присоединялись к ним во время марша. Дарнли пристроился в передовых рядах войска лорда Сетона, словно командовал ими.

С приближением к Эдинбургу радостно приветствующие их толпы становились все гуще. На окраинах города их от имени своего клана встретил архиепископ Гамильтон. Жители Эдинбурга высыпали навстречу, сопровождая армию на пути в город. Босуэлл отдал приказ выстрелить из полевых пушек.

– Солдаты! – прокричал он. – Вы будете расквартированы в городе!

Не было ни сопротивления, ни битвы. Выстрелы пушек вместо артиллерийской подготовки оказались просто салютом. Изменники бежали из города и были на пути к южным границам.

Мария во главе восьмитысячного войска вошла в Эдинбург, покинутый врагами, под звонкие радостные крики. Город остался за ней; победа осталась за ней.

На следующий день она во главе своего Совета – за исключением Дарнли, не проявившего к заседанию ни малейшего интереса, – немедленно принялась за дело, чтобы наказать мятежников и наладить работу правительства. Всем, кто лично не принимал в убийстве участия, но косвенно был замешан, в том числе Аргайлу, Бойду, Мейтленду, а также Ротсу и Керколди, которые все еще оставались в Англии со времен последнего мятежа, было приказано не появляться при дворе. Мортон, Линдсей, Рутвен и Дугласы со всеми приспешниками были объявлены вне закона.

Но как поступить с Дарнли? Мария вынуждена была держать его под рукой, чтобы обеспечить законность ребенку. Нашлось решение: он должен поклясться перед Советом в своей невиновности, и заявление, обеляющее его, будет опубликовано и предано широкой огласке. И Дарнли с сияющей простодушной физиономией поклялся, что не имел ничего общего с заговорщиками, «никогда им ничего не советовал, не руководил, не соглашался с ними, не помогал и не сочувствовал».

Потом он пошел и напился в таверне прямо под Маркет-Кросс, где висело подписанное им заявление.

– Прекрасно, прекрасно, прекрасно! – все бормотал он, поднимая кружку в ознаменование этого события.

Глава 30

Даже постукивание ножа Дарнли по тарелке действовало Марии на нервы. Она ненавидела все, что с ним связано, все, что напоминало о его существовании; звуки, которые он издавал, пережевывая еду, глотая вино, вызывали в ней омерзение. Она принудила себя взглянуть на него, приказала себе улыбнуться. Он улыбнулся в ответ, дурачок. Неужто не видит, что она притворяется?

«Теперь недолго, – говорила она себе. – Надо польстить ему, ублажить его, чтобы он признал ребенка своим собственным и положил конец последней лжи клеветников Риччо. Разве я не сделала все возможное, чтобы умиротворить его: распространила заявление о его полной непричастности к убийству, держу его рядом с собою… все, кроме того, чтобы пустить к себе в постель, но и тут у меня, слава богу, есть извинение – врачи запретили!»

Дарнли все еще улыбался ей, склонив голову набок, как собака.

– Не погулять ли нам на крепостном валу, любовь моя? – предложил он.

Она заставила себя встать и кивнуть, даже приняла его руку, и они неспешно направились из покоев во двор Эдинбургского замка.

У слабого майского солнышка не было сил их согреть, и Мария послала слугу принести плащ. Накидывая его на плечи, нашла предлог выпустить руку Дарнли. Выйдя из-под защиты стен внутреннего двора, они почувствовали порывы резкого весеннего ветра с Форта. Дарнли весело посмеивался, как ребенок, бегал по стенам крепости, а Мария следовала за ним более степенным шагом.

– Смотри! Смотри! – восклицал он, указывая на рябь, которую поднимал ветер на поверхности лежащего под замковой скалой озерца Норлох. Длинное, узкое озеро, куда сваливали трупы жертв чумы, сегодня сверкало на солнце и, отражая небеса, обрело сине-серый оттенок.

– Да, да, – проговорила она, сдерживая раздражение в голосе.

«Что за дитя, – думала она. – А я приняла его за мужчину, поклялась ему в верности, возвела на трон. В прошлом году в это самое время… нет, не надо об этом думать. Слишком больно».

По двору раскатился грубый смех, сопровождающийся позвякиваньем шпор на сапогах. Босуэлл со своим шурином Хантли, погрузившись в беседу, направлялись к Большой лестнице и воротам в развевающихся плащах.

«Постойте!» – едва не выкрикнула Мария и взмахнула было рукой, подавая им знак. Но тут же опустила ее. Они скрылись за стеной.

– Что касается крестных, я полагаю, отец мой… – говорил Дарнли.

– Нет! – сказала Мария. – Нет, только не твой отец. – Она не доверяла ему, подозревая, что он тоже связан с убийцами Риччо. – Я думаю, нам следует попросить государей других стран стать восприемниками. В конце концов, это дитя будет монархом Шотландии, а возможно, и Англии тоже. Надлежит позаботиться, чтобы это было признано с самого начала.

Дарнли вздохнул.

– Тогда кто же? – спросил он.

– Я надеюсь упросить Карла IX Французского, герцога Савойского и королеву Елизавету.

– Королеву Елизавету? – взвизгнул Дарнли так громко, что на него оглянулись солдаты, стоявшие на стенах в дозоре. – Как, ведь она запрещала наш брак! Нет, нет, нет!

– Но это дает шанс покорить ее, разве не видишь? – Мария старалась говорить спокойно и рассудительно. – Королева Елизавета любит детей и, если свяжет себя с нами обетами, впоследствии может отдать предпочтение…

– Никогда! Оскорбление чересчур велико! Никогда, никогда, никогда!

– Я королева и собираюсь просить ее, – твердо заявила Мария.

Дарнли не слушал, поддавшись одной из своих внезапных смен настроения. Он отвернулся и снова

– Как ты думаешь, правда, что говорят, будто ведьмы умеют плавать? Я слышал, их испытывают таким образом.

Мария содрогнулась.

– Надеюсь никогда не увидеть подобного испытания. Бедных помешанных швыряют в воду, а потом жгут на костре.

«Ведьмы, – думала она, – и всякая прочая нечисть окружает меня. Матушка умерла в этих стенах, и я могу отправиться следом за ней».

Думы эти были так тяжелы, что ее потянуло к сверкающим водам лоха.

– Любовь моя! – Дарнли с неожиданной силой схватил и удержал ее. Лицо его побелело, он выглядел крайне встревоженным, уводя ее с высоты и провожая назад через двор.

Зачем он так заботливо поддерживает ее? Она попыталась высвободиться.

– Ты едва не упала, – проговорил он. – Наклонилась, и если бы я не поймал тебя… – Он ведь дрожал.

Пресвятая Дева! Она и сама задрожала. «Неужели у меня был обморок?»

– Тебе надо лечь, – говорил он. – Я навещу тебя в спальне.

Она лежала в королевской постели, прижавшись щекой к темно-желтым атласным покрывалам, тем самым, которые вышивала вместе со своими Мариями, когда все они были еще незамужними. Они смеялись, и пели, и поддразнивали друг друга по поводу будущих супругов, загадывали желания насчет кроватей, которые накроет этот атлас.

«Теперь я лежу на ней и чересчур хорошо знаю, кто оказался моим мужем, – думала Мария. – Единственное, чего мне хотелось бы, – никогда не лежать с ним ни в этой, ни в другой кровати. Счастливы ли Битон и Ливингстон? Битон вышла замуж всего месяц назад и, кажется, довольна судьбой. Фламина все переписывается с изгнанным Мейтлендом, хоть и знает, что он замешан в убийстве. Сетон… ее не интересуют романы».

– Моя королева, говорят, у вас случился обморок на крепостном валу, – возникла вдруг рядом с ней маленькая женщина. Знакомый запах сладкого лимонного бальзама успокоил Марию.

– Мадам Ралле! – Ее присутствие было приятней прикосновения любого атласного покрывала. – Боюсь, что так. Но это совсем мне не свойственно. И теперь мне гораздо лучше. И я не нуждаюсь ни в вашем кальвадосе, ни в вареве со взбитыми сливками!

Это были лечебные снадобья, которыми мадам Ралле пользовалась от всех болезней еще с тех времен, когда жила во Франции.

– Я уже приказала принести, и вы все выпьете! – сурово сказала француженка.

Мария хорошо знала, что спорить не следует. Но вдруг поняла, чего ей хочется – вовсе не поссета. Она схватила мадам Ралле за руку.

– Я выпью, обещаю. Только после этого, пожалуйста, пришлите ко мне духовника. Мне надо его видеть. Пора.

Мария сидела на диванчике в комнате с закрытыми ставнями, ожидая отца Роша Мамро. Ее била дрожь. Смерть кружит поблизости, и, лежа в постели, она вдруг ощутила ее присутствие, поняла, что та караулит ее, как подкараулила матушку. Роды опасны, от них вполне можно умереть. Умереть… и отправиться прямиком в ад со всеми своими прегрешениями.

– Дитя мое! – Старый доминиканец, приехавший с нею из Франции и старевший по мере того, как грехи ее переходили от нежелания делиться с другими детьми игрушками в королевской детской к непомерной жажде пустых развлечений и роскоши и совсем взрослым проступкам, ласково приветствовал Марию. Он всегда был хорошим исповедником и чаще подчеркивал милость Господню, чем Его гнев.

– Благословите, отец, ибо я грешна, грешна, грешна… – Она схватила его за руку, покрыла ее поцелуями, зажмуривая глаза, чтобы сдержать слезы.

– Ну-ну, дитя мое, исповедь должна облегчать сердца, тяжко обремененные… – Он попытался высвободить руку, но она, всхлипывая, вцепилась в нее. – Что вас так огорчает?

– Я согрешила, я впала в грех гордыни и гнева! Я не смогла быть милосердной! Я…

– Люди не плачут оттого, что «не смогли быть милосердными». – Его мягкий голос почти убаюкивал. – Столь отвлеченные понятия не ранят душу, не причиняют такой боли, какую испытываете вы, как я вижу. Что вы совершили?

– Я ненавижу его! Я ненавижу своего мужа! Я ненавижу его всем сердцем! Разве это не грех? Я хотела бы, чтобы он умер… я хочу, чтобы он был мертв… я презираю его! – Она закрыла лицо руками и яростно зарыдала. – Я не могу выносить его присутствия! Он мне отвратителен! Отец, что мне делать?

– К сожалению, вы должны преодолеть отвращение. Он ваш муж, и в глазах Господа вы – плоть едина. Вы знаете, что ваш долг…

– Я не могу! Не могу!

– Будучи человеком, не можете, но с Божьей помощью…

– Не-е-ет! – простонала она, хватаясь за бок и корчась, словно от удара.

– Вы говорите «нет» потому, что вам невыносима мысль о необходимости подчиниться, а не потому, что сомневаетесь во власти Господа прийти вам на помощь. – Казалось, он сам испытывает страдания. – И с прискорбием должен сказать, без искреннего стремления перемениться вы не сможете получить отпущение.

– Я боюсь, отец, боюсь, если умру, Дарнли со своим отцом будут править, и вдруг им придет в голову убить ребенка – эта жуткая, кошмарная мысль мучит меня! Как я могу лечь в постель с человеком, зная, что он хочет моей смерти?

– Есть ли… нет ли у вас желания или вожделения к какому-либо другому мужчине? – Он должен был спросить об этом.

– Нет. Нет, я никогда об этом не думала. Говорю вам, отец, я вступила в нынешний брак девственницей и до той поры никогда не уделяла особого внимания этой стороне жизни… хотя другие, кажется, без конца размышляли, распевали об этом песни, вели пересуды. Я была точно такой же королевой-девственницей, как моя кузина. И возблагодарила бы Бога, если бы оставалась ею! Нет, у меня нет подобных помыслов!

Он внимательно смотрел на ее заплаканное лицо.

– Я вам верю. Вам надо быть благодарной, что тут вас не искушает диавол. Это лишь отяготило бы страдания, переживаемые вами ныне. – Он вздохнул. – Я не хочу, чтобы вы встретили роды с обремененной грехами душою. Ваши чувства понятны. Но есть ли у вас силы, чтобы попытаться преодолеть их? Все, что нужно Господу, – это только желание. Кроме этого, Он не требует никаких обещаний и, разумеется, не ждет конкретных немедленных результатов.

– Да. Если вы говорите, что я должна. А вы оберегали душу мою долгие годы, – проговорила она шепотом.

– Так совершите акт покаяния, чтобы я мог отпустить грехи, – попросил он.

Мария склонила голову.

– О, Господи! Я от всего сердца каюсь в своих прегрешениях и ненавижу их прежде всего потому, что они противны Тебе с неизбывной Твоей добротой и милостью, и предаю себя на Твой суровый суд, и твердо намереваюсь с Твоей милосердной помощью

– Тогда прощаю тебя во имя Отца, Сына и Святого Духа, – проговорил отец Мамро. – А во искупление повелеваю как можно скорее все честно уладить. – Он бросил взгляд на ее живот. – И да пошлет тебе Господь безопасные роды.

Родовые схватки начались через месяц, июньским вечером. До той поры Мария беспокойно допытывалась у старших женщин:

– Как я узнаю, что в самом деле пришли роды?

И все они отвечали:

– Узнаете, узнаете.

Теперь она поняла, почему они были так уверены.

Было больно. Сразу было больно. Ей говорили, что первые схватки бывают легкими, но приступ боли пронзил ее, словно острейший нож воткнулся в живот со спины. И, начавшись, они не прекращались. Женщины уверяли, что на первых порах она сможет вышивать или заниматься музыкой, но Мария даже встать не могла. Ей казалось, она сражается с затаившимся внутри ее врагом, способным каждую минуту наброситься и одолеть ее.

Лежа в огромной постели Эдинбургского замка, вцепившись в скомканные простыни, она изо всех сил старалась не кричать. Она выполняла все наставления акушерки – лечь вот так, ухватиться за это, понюхать платок, смоченный настоем желтофиоли, – ибо та ведь должна знать секреты, которые помогают. Но ничего не помогало, боль становилась все сильней и сильней, пока она не осознала, что, будь в руках у нее кинжал, она в эту минуту покончила бы с собой.

– Возьмите меня за руку! – командовала леди Атолл. – Сожмите покрепче!

Мария повиновалась, хотя у нее недоставало сил сжать эту руку так крепко, как хотелось бы.

– Моя сестра сама рожает в этот же самый час, – шепнула женщина. – Да, здесь, в замке. Теперь, когда вы сжали мне руку, я пойду к ней и унесу вашу боль с собой. Она вытерпит! – Женщина, очень грузная, словно сама была беременной, поднялась с краешка кровати.

– Нет! – прокричала Мария. – Нет! Я не хочу этого. – Она протянула руку, чтобы остановить ее.

– Ш-ш-ш. – Акушерка мягко толкнула Марию на подушки. – Пускай ведьма уходит. Нечего ей делать у вашей постели.

Ведьма? Разве она ведьма?

– Леди Атолл… – начала было она, но фразу оборвала страшная боль. Чрево ее как будто бы разрывало раскаленное железо, и все же заключенная в нем тяжелая масса – она уже не думала о ней как о ребенке – не двигалась. Когда только все эти приступы боли добьются цели? Казалось, они налетают и клубятся вокруг неподвижного существа волнами, бьющимися о камень. – Помогите! Помогите! – кричала она, зная, что никто не поможет. Никто не способен проникнуть внутрь и вытолкнуть дитя. – О-о-о!

Боль вдруг прервалась, словно солнце выглянуло из-за разошедшихся на мгновение туч, и тут же вернулась с новой силой.

– Тужьтесь! Тужьтесь! Пора!

Теперь боль можно было выносить, она превратилась в нечто, имеющее начало, высшую точку и конец. В самом сретодочии боли, в животе, она ощутила движение.

– Готовьтесь! Готовьтесь! – кричала повивальная бабка.

Ее помощница кинулась в изножье кровати с простынями и теплой водой.

Акушерка вспотела и задыхалась, как будто трудилась у открытой печи. Она наклонилась, ее мускулистые руки напряглись.

– Вот он! Вот он! Ох! – прокричала она. – Он здесь! Это принц, принц!

– Принц! – подхватили присутствующие, перестав таращить глаза.

– Дело не кончено! – завопила акушерка.

Мария услышала крик «принц» и почувствовала бесконечное облегчение. Только… цел ли он?

Поднялась какая-то суета и беготня, и она ничего не видела, потом повивальная бабка подняла скользкого синего младенца. Головку его покрывала «сорочка», и акушерка срывала ее, тоненькую, как паутинка. С ребенка стекала слизь. Шлепок по мокрым ягодицам, потом крик, мяукающий, дрожащий.

– Благодарение Богу! – воскликнула акушерка, передавая дитя в руки помощнице. – Вымой его! – Сама же поспешила вернуться к Марии.

Мария, лежа и все еще чувствуя пронизывающую тело боль, слышала тонкий плач ребенка, восклицания столпившихся над ним женщин. Стало быть, он прекрасно сложен. Слава Пресвятой Богоматери!

Под нее подстелили чистые простыни, смыли пот теплыми надушенными полотенцами, принесли свежий халат. Вместо промокшей подушки принесли сухую, потом возложили ей на руки спеленутого младенца.

«Он кажется таким… таким старым!» – была ее первая мысль. Припухшие глазки мрачные. Кожа морщинистая.

– Все новорожденные некрасивы, ваша милость, – сказала акушерка. – Клянусь, даже Елена Троянская!

Значит, дитя чересчур некрасиво – иначе зачем бы акушерке ее уверять? Но Марии нет дела до его красоты, она испытывает невероятную радость, держа его на руках в целости и сохранности.

И… кожа у него светлая, пушистые волосики золотятся. Он щурит маленькие глазки, и они ярко-голубые.

«Нет, никто не сможет сказать, что это сын Риччо!» – подумала Мария с бесконечным облегчением. До этой самой минуты она и не сознавала, как сильно боится, что верх возьмет темная кровь Стюартов. Говорят, Яков III был таким черным, что его принимали за иностранца. Но это дитя светлое, как Дарнли.

Это дитя, Джеймс Чарльз… Яков Карл – теперь можно его так называть. Яков – в честь ее отца, Карл – в честь дальнего предка, Шарлеманя. «Пусть это дитя унаследует великое королевство!» – молилась она.

– Пригласить короля? И придворных? – спросила акушерка.

– Да.

Один из присутствующих распахнул двери и объявил о событии стражнику, который, радостно вскрикнув, послал другого солдата бегом разнести весть по замку.

Через несколько минут вся комната содрогнулась от выстрелов пушек замка, салютующих в честь новоявленного принца.

– Сохраните «рубашку», – попросила Мария, внезапно припомнив то, что видела.

– Ну, разумеется! – с негодованием отвечала акушерка. – Вы что думаете, мы своего дела не знаем? «Рубашку» надо хранить, иначе лишишься удачи, которую она сулит. У нас в Шотландии это значит, что дитя одарено вторым зрением и неподвластно чарам колдунов и фей. Пригодится здешнему королю.

«Лучше б ему найти защиту от предателей, чем от фей, – подумала Мария, – особенно у нас в Шотландии. Первых тут больше, чем последних».

Крошечный Яков Карл ворочался в своей пышной колыбельке с государственными символами, накрытой десятью ярдами бархата.

– Где же король? – спросила Мария. Через это еще предстоит пройти.

И тут Дарнли со своим камердинером Энтони Стэнденом появились в дверях.

– О, я рад всем сердцем! – воскликнул Дарнли, спеша к ней. – Моя дорогая!

Лорд Эрскин, комендант Эдинбургского замка, и другие придворные следовали за ним, заполняя комнату.

– Прошу, миледи, дайте мне принца, – проговорила Мария, кивая на колыбель.

Акушерка склонилась над кроваткой, вынула инфанта, нежно положила его на протянутые в ожидании руки Марии. Мария отвернула покрывальца и показала Дарнли личико ребенка.

– Милорд, – сказала она, – Господь даровал нам с вами сына, зачатого вами, и только вами. – Она передала дитя в руки Дарнли. Потом,

На миг все замерли. Примет ли Дарнли ребенка, подтвердив тем самым ее клятву?

Дарнли долго смотрел на детское личико, потом чмокнул его в щечку, снова положил на руки Марии и поцеловал ее.

– Вот принц, который, надеюсь, впервые объединит два королевства – Англию и Шотландию, – провозгласила она чистым, победным голосом.

Младенец захныкал и сморщил и без того сморщенную физиономию.

– Но почему же, мадам? – воскликнул Стэнден. – Разве он может наследовать вперед вашего величества и своего отца?

– Увы, – отвечала Мария, не в силах остановиться, – его отец расстроил наш союз.

– Дорогая мадам! – завопил Дарнли, словно кошка, которой хвост прищемили дверью. – А ваше обещание все забыть и простить?

– Я все простила, но никогда не забуду. Что, если бы пистолет Керра выстрелил? – Голос ее задрожал. – Что сталось бы с ним и со мной? И в каком положении оказались бы вы сами? Один Бог ведает, но мы можем догадываться.

– Мадам, – отвечал Дарнли, – все это в прошлом.

– Так пусть проходит, – пробормотала она про себя. – Пусть проходит.

Новость облетела Эдинбург. Толпы потянулись к Святому Эгидию на торжественный акт благодарения за благополучные роды королевы и появление на свет наследника, и первые праздничные костры были зажжены на Артурз-Сит и Колтон-Хилл. Оттуда пятьсот маяков просигналили по всей Шотландии, что страна обрела принца!

Принц родился в десять часов утра девятнадцатого июня 1566 года. Около полудня Джеймс Мелвилл покинул Эдинбург и пустился в путь в Лондон объявить о появлении инфанта его крестной матери, королеве Елизавете.

Глава 31

Рано на заре Мария стояла, чуть дрожа, как некогда в ожидании в доке Лейта. Здесь в этот час было зябко, даже в июле. Однако дрожала она не только от холодного бриза, задувавшего с Форта, но и от волнения. Не последовал ли он за ней? Она все поглядывала назад, на дорогу к Эдинбургу, ежеминутно ожидая увидеть группу скачущих вниз по ней всадников. Она узнала бы Дарнли на любом расстоянии.

Она наметила побег в Аллоа, не то чтобы втайне, но не сказавшись Дарнли. Со дня рождения маленького Джеймса Чарльза минуло семь недель, и, наконец, врачи и правила придворного этикета позволили ей вырваться на свободу из буквального заключения в Эдинбургском замке. Но ей теперь также позволено исполнять свой супружеский долг, вернуться в постель Дарнли или разрешить ему возвратиться к ней. А Дарнли ждал с нетерпением и ясно давал это понять.

Она передернулась. Мысль об этом сейчас, после столь долгого перерыва, стала еще ненавистнее, чем когда-либо прежде. Словно то была дурная привычка, к которой после отказа трудно вернуться без крайнего унижения и отвращения. Возможно, во время поездки она наберется сил и решимости подчиниться или придет к окончательному решению навсегда покинуть его объятия.

Джон Эрскин, граф Мар, предложил ей свой замок на северном берегу Форта, близ Стерлинга. Она будет спать, читать, бродить по полям, собирать летние цветы, сплетая венки и составляя букеты, мечтать. И молиться – молиться о наставлении и руководстве. Она чувствует себя совершенно потерянной, именно в момент величайшего своего триумфа.

Она взглянула на леди Рирс, родственницу Битон, нежно покачивающую крошку Джеймса. Она была кормилицей ребенка, и казалось, ему очень уютно и покойно на ее пышной груди. Мария собиралась доверить его Эрскинам, ибо это семейство по традиции ухаживало за королевскими детьми, и в свое время отец ее точно так же доверил ему саму Марию. Но до того дня, когда ей предстояло расстаться с ним, она держала дитя в своей собственной комнате, прислушиваясь к каждому крику и вздоху, вглядываясь в его черты, чтобы отыскать фамильное сходство.

Дарнли нигде не было видно. Однако нигде не было видно и корабля, который по обещанию Босуэлла должен ее поджидать, если она на рассвете придет в доки. Мария повернулась к мадам Ралле и принялась чуть слышно ворчать.

– Он явится, мадам. Вам не о чем беспокоиться, – заверила мадам Ралле.

– Неужто я никому не могу доверять? – взорвалась Мария.

Если на Босуэлла нельзя положиться, то на кого же? Он единственный не шел на подкуп и не отворачивался от нее. Несмотря на то что протестант. Он спас ее во время кошмара с Риччо.

К ним подошли двое крепких с виду мужчин; у одного была борода, такая пышная и растрепанная, что казалась фальшивой. Другой был худ и так бледен, что Мария полюбопытствовала, есть ли в нем хоть капля крови и не закаляется ли он, укладываясь спать на снегу; она слыхала о таких людях.

– Ваше величество? – проговорил человек с фальшивой бородой и скинул шляпу. – Корабль ждет вас в другом доке. Я – капитан. Капитан Уильям Блэкэддер, к вашим услугам.

Блэкэддер – Черная Гадюка. «Весьма подходящее прозвище, – подумала Мария. – Он смахивает на негодяя, ядовитого, как змея».

– Меня прислал лорд Босуэлл, – нехотя добавил он, как будто об этом не обязательно было докладывать.

– Да, в самом деле. – Голова Босуэлла высунулась из-за штабелей, за которыми он стоял, взобравшись на железную лестницу. Он спыгнул в док и протянул Блэкэддеру лопату. – Течь заделана? – спросил он и засмеялся, увидев выражение лица Марии. – Шучу, – пояснил он. – По правде сказать, судно Блэкэддера в полном порядке. Он вполне может стать пиратом, если захочет.

Смеясь, Босуэлл махнул Марии и сопровождающим ее дамам.

– Идемте. Корабль готов, матросы ждут, прилив начинается. – Он многозначительно огляделся. – Я вижу, мне и не стоило хлопопать о таком большом судне.

– Другие, возможно, приедут попозже. По суше, – сказала Мария.

– Будем ждать короля? – невинным тоном поинтересовался Босуэлл.

– Нет.

– Тогда отправляемся.

Он пошел вперед, указывая путь к двум причалам, у которых стоял полностью оснащенный корабль. Назывался он «Вызывающий», паруса на нем были коричневые. И вдруг Мария вспомнила, что слышала это название… это действительно был пиратский корабль!

Босуэлл взбежал по сходням, следом за ним капитан. Матросы, одетые в грубые темные одежды, приветствовали Босуэлла с восторгом и почтением. А на Блэкэддера просто бросали сердитые взгляды.

Под командованием Босуэлла, чей голос отчетливо разносился далеко над водою, под скрип канатов, с помощью которых матросы маневрировали парусами, корабль легко снялся с места. Берега удалялись,

«Тогда он погонится за мной по суше, – горестно подумала она. – Неужели от него нет спасения, нет отдыха, хотя бы на несколько дней? Он не исправляется, а становится все хуже и хуже…»

Босуэлл, передав судно Блэкэддеру, подошел и встал рядом с нею у поручней.

– Скоро я перейду к другим обязанностям, – проговорил он. – Я хочу сказать, к сухопутным.

– Трудно вам управляться в двух столь разных сферах, – заметила она. – Все равно как если бы мы потребовали от морской змеи ползать в лесных зарослях так же проворно, как в море.

Он рассмеялся.

– Меня сравнивали кое с чем и похуже змеи, да я помалкиваю. На границах требуется дисциплина и тяжелая рука, особенно нынче. С тех пор как лорд Джеймс нарушил границу после первого мятежа, никакого порядка. Проще сказать, они совсем отбились от рук. Я мог бы сам вершить суд, но там поистине необходимо королевское присутствие. Вам надо бы поехать туда и учредить трибуналы для самых отъявленных преступников, а потом перевешать их прямо на месте. Они иначе не понимают. Уж несколько лет никого не вешали. Сплошные кровавые феодальные стычки да убийства.

– Вы в самом деле считаете, что мне надо поехать?

Солнце вставало, бросая на воду сверкающую дорожку. Она скинула капюшон и позволила ветру растрепать волосы. Воздух быстро прогревался.

– Конечно. Они должны знать, что у них есть королева. Сейчас им кажется, что они ни перед кем не обязаны отвечать, кроме вождей своих кланов. Кое в чем отвечают передо мной, вернее, перед мечом в моей руке. Но им надо почувствовать ваше присутствие, а сейчас они его не ощущают. Я их переловлю, если вы пожелаете устроить суд.

– И вешать? Вы хотите, чтоб я это сделала?

– Это единственный способ привлечь их внимание, – опять рассмеялся он.

– Это вызовет ненависть, а не уважение, – возразила она.

– На границах это одно и то же. Кроме того, раз взглянув на вас, они могут стать преданными вассалами. Они очень сентиментальны. Тонко чувствуют, на свой странный лад. Вы способны завоевать их.

– Улыбками и красивыми речами? Или вешаньем и битьем?

– Можно попробовать и то и другое и поглядеть, что лучше.

Она не понимала, серьезно он говорит или нет.

– Я приеду после того, как вы соберете всех бандитов, убийц и грабителей.

– Прекрасное условие. Стало быть, этим я и займусь, пока вы будете наслаждаться прохладным летним морским ветерком и лесными тропинками в Аллоа.

– Может быть, вы и сами задержитесь в Аллоа на несколько дней? Мы сможем поговорить… я хотела бы, чтобы вы рассказали мне о пограничных районах! – загорелась она. – Вы знаете больше, чем кто-либо другой, и я должна узнать и понять!

– Вам никогда не понять жизни на границах, – заявил он. – Ни один чужак не сможет ее понять.

– Нет, это просто невыносимо! – вскричала она. – Все считают меня чужой, чтобы на этом основании ни к чему не подпускать! «Вы не способны понять Шотландию – ведь вы француженка!» – Она великолепно изображала тех, кто так говорил. – «Вы не способны понять Писание – ведь вы католичка!», «Вы не способны понять военное дело – ведь вы женщина!», «Вам нельзя было доверять управление королевством – ведь вы дочь короля, а не сын!». Ладно, я вам докажу, что чужое можно изучить и понять гораздо лучше любого родного!

Ее слова словно заставили его отстраниться от нее на дюйм-другой.

– Хорошо сказано. Стало быть, вы все понимаете. Я ведь тоже чужак в некотором смысле. Вы правы. Мы еще поговорим. В другой раз. Когда вы приедете на границы для суда над моими злодеями!

Прошла неделя, прежде чем в Аллоа прибыл Дарнли. До той поры Мария блаженствовала на свободе, которую обрела, убравшись от него подальше, и которую прежде, когда еще не знала его, считала чем-то само собой разумеющимся. Теперь же все было совсем иначе.

Она сидела во дворе замка и просто глядела, как птицы летают над головой, как соколы кружат в испещренном облачками синем небе, и к ней подошел лорд Эрскин.

– Гонец сообщил мне, что король выехал из Эдинбурга нынче утром. Я полагаю, нам следует ожидать его здесь к вечеру. – Следуя условиям той игры, которую все разыгрывали, он произнес слово «король», не поморщившись и без особого выражения. Его длинное лицо, казавшееся скорбным даже в обычных обстоятельствах, и сейчас выглядело нисколько не менее унылым.

– О! Понятно. Благодарю, что сказали.

Мария попыталась прочесть что-нибудь еще на лице Эрскина. Она так давно его знает – его отец был одним из ее попечителей в детстве, и сам он с самого начала служил при ее дворе. Но Эрскин в то же время дядя лорда Джеймса и один из первых лордов Конгрегации. В каком-то смысле этот непостижимый мужчина один олицетворял все противоречия и тайны Шотландии. «Если бы я могла его понять, – думала Мария, – я поняла бы все, что здесь происходит».

– Должен ли я приготовить для него покои, смежные с вашими, ваше величество?

– Нет. Я предпочитаю, чтобы его поместили отдельно.

– Как пожелаете. – Эрскин отвесил легкий покорный поклон. – Я так счастлив, что вы сюда приехали! – воскликнул вдруг он, не сдержавшись.

– И я тоже счастлива, – отвечала она.

Она действительно была счастлива. Свежий воздух, тишина, отдых и сон оказывали целительное воздействие. И Эрскин, который должен стать попечителем и хранителем ее драгоценнейшего сокровища, принца, имеет возможность брать его на руки, играть с ним, наблюдать за ним, как за самым обыкновенным ребенком.

– Я очень признателен, что вы привезли ко мне принца вот так, неофициально, чтобы я мог с ним как следует познакомиться. Будьте уверены, я сберегу его и заботливо выращу, – сказал Эрскин.

– Пообещайте, что вы защитите его, – попросила вдруг Мария. – Пообещайте, что при любых обстоятельствах, при любых волнениях, сражениях и катастрофах не отдадите в другие руки – ни в английские, ни во французские, ни… никому, кто может заявить о своих претензиях на трон.

– Мой наследственный долг и честь – обещать это, – заверил он. – Но вы обеспокоены…

– Да! – Она схватила его за руку. Она знала, что не надо говорить с Эрскином, что не надо никому поверять свои мысли, но слова словно лились сами. – Воцарился такой мрак после убийства Риччо. Даже во время «охотничьего набега» все было иначе – тогда лорд Джеймс и другие открыто объявили себя врагами и шла честная битва. То была чисто мужская измена, если так можно выразиться.

«Не

– Но это убийство, тайные сговоры, подкуп деньгами… – Она содрогнулась. – Боюсь, что еще не конец, что еще нечто чудовищное не завершено. – Она впервые говорила о самых тайных своих опасениях. – Надо мной что-то нависло, как туча, не дает дышать, душит меня!

На лице Эрскина отразилась глубокая озабоченность.

– Дражайшая моя королева, будьте уверены, все кончено, и теперь, когда здесь с нами принц, мы можем надеяться на прекрасное, славное будущее Шотландии. – Он взглянул на младенца, спящего в тени в маленькой колыбельке.

«А когда ты завладеешь им, что тогда? План еще не готов, но скоро… Мария, гони эти мысли, они злы и идут прямо из преисподней, чтоб мучить тебя».

Она встретила внимательный ласковый взгляд Эрскина.

«За ласковым взглядом могут прятаться дьявольские намерения. Посмотри на Дарнли! У кого еще такие ясные, невинные глаза?

Из-за этого я потеряла доверие ко всем, кроме себя самой. Даже к Богу! Почему Он оказался не в силах остановить это?»

– У вас обеспокоенный вид, – сказал Эрскин. – Умоляю, оставьте заботы и тревоги.

Наутро приехал Дарнли, прискакав на белом коне, великолепный, как Ланселот. Мария изобразила радость при его появлении, но, как только он застал ее одну, тут же схватил за руку и закричал:

– Почему ты убежала? И с Босуэллом!

– Я не убегала, – твердо заявила она. – Просто поехала сюда отдохнуть и набраться сил. Босуэлл лишь предоставил корабль – это его обязанность! А потом отбыл прямо на границу.

– Ну да, где он, как я слышал, занят ловлей грабителей, – саркастически заметил Дарнли.

– Что ты хочешь сказать?

– Ничего. – Дарнли скрестил руки и встал, точно солдат на посту.

– Я все думаю о крещении, – сказала Мария. – Пойдем и поговорим об этом. – Она взяла его за руку, отметив, что ладонь мягкая и потная, и повела на солнечную полянку. – Генри, было бы замечательно превратить крещение в событие величайшей торжественности и важности. Восприемники принца – особы высочайшего ранга. Знаешь, королева Елизавета прислала золотую купель в два стоуна[51]весом!

– Она ненавидит нашего сына! Тебе известно, что она, по слухам, сказала, впервые услышав о его рождении? Застонала и молвила: «У королевы Шотландской родился сын, а я – иссохший мертвый сук!» И теперь, чтобы скрыть свои подлинные чувства, шлет дорогой подарок. Ха! – фыркнул Дарнли.

– Забудь о слухах. Думай только о том, что это возможность показать Шотландию всему миру после недавних… неприятностей. Мы можем продемонстрировать каждому, как прекрасна и цивилизованна наша страна. Это поможет торговле, повысит наше политическое влияние.

– Что именно ты задумала? – подозрительно спросил он.

– Грандиозную церемонию, как устраивают во Франции. С фейерверками, с торжествами на целую неделю… с турнирами, может быть, даже с боем быков!

Он насупился и наконец заметил:

– Это станет недешево. Как мы будем расплачиваться?

Она терпеть не могла, когда он говорил «мы», но заставила себя пропустить это мимо ушей.

– Я загляну в казначейство, проверю финансы и, если понадобится, получу больше денег с налогов.

– Разве лорды согласятся на это? Только в том случае, если обряд будет протестантским.

– Не знаю. Посмотрим.

Тут Дарнли подошел, обнял ее, поцеловал, и ее чуть не стошнило от отвращения. Он крепче стиснул ее и попытался увлечь в ближайшие покои, к постели.

– Нет, не сейчас – теперь полдень, скоро явятся леди.

– Плевать на леди! Ты королева. Поверни ключ и запрись от них! – Он подталкивал ее к дверям.

– Нет, Генри. Мне не хочется оскорблять…

– Черт тебя побери! – Он оттолкнул ее. – Я уезжаю! Я вижу, доступ в твои апартаменты закрыт для меня!

В ту ночь ей впервые приснился Босуэлл. Привиделось только, что он скачет рядом, как той ночью по пути в Данбар. Было темно и дождливо; она чувствовала на щеках влагу, просыпаясь, утерла лицо и изумилась, не обнаружив дождевых капель. Она была смущена, словно он мог узнать, что являлся ей во сне.

Из-за этого она неотступно думала о нем целый день. Интересно, как он справляется там, на границах. Мария решила, что замечание Дарнли натолкнуло ее на такие раздумья. Босуэлл особо не распространялся об опасностях своего дела, но оно, безусловно, рискованное. Может быть, риск и вдохновляет его.

В сущности, что она о нем знает? Она арестовала его после скандала и обвинений, брошенных против него его врагом, Гамильтоном, который оказался помешанным. Основываясь на этих ложных свидетельствах, заключила Босуэлла в тюрьму, откуда он не замедлил сбежать, так что почти все время ее царствования провел за пределами страны. И потому остается для нее тайной, в отличие от других дворян, которых она успела узнать чересчур хорошо.

«Он высокородный дворянин, – думала она, – но не такой, как все прочие. Я знаю, что его отец с матерью развелись, когда Босуэллу было девять лет, и что Босуэлла отослали к дяде в Спайни. „Епископ“ имел кучу незаконнорожденных отпрысков и специализировался на интрижках с замужними женщинами. И Босуэлл наблюдал за всем этим, пока рос… должно быть, там и познал женщин. А где он познал военное искусство? И мореплавание? Ибо к двадцати одному году – времени совершеннолетия – уже слыл в приграничных районах героем и командовал на море. Я знаю, что он воевал на стороне моей матери…

На самом деле мне очень мало известно о нем! И все-таки, кажется, он поистине становится моей правой рукой».

В ту ночь, проспав несколько часов, в которые снились мгновенно забывшиеся сны, она снова его увидела. Ей приснилось, что он держит ее в объятиях, целует ее. В этом сне они не разговаривали. Просто он потянулся к ней, положил сильную руку на затылок, сжал, запустил пальцы в волосы, лаская кожу. Широкое лицо его ничего не выражало, оно было пустым, а глаза, зеленовато-коричневые, как октябрьский день, не моргали.

Во сне на нем была грубая домотканая рубаха, какие носят крестьяне, цвета ячменного хлеба, с узловатыми нитками, с открытым воротом, обнажавшим ключицы.

Другой рукою он крепко прижал ее к себе, поцеловал, с такой силой впившись ртом, что она ничего не почувствовала на губах, кроме этой силы. Она ощущала, как льнет к ней его тело, словно он был ножом, а она – точильным камнем. Пальцы настойчиво и ощутимо давили на затылок и спину. Она переживала это с такой остротой, словно все происходило на

Потом, как бывает во сне, Босуэлл сразу растаял, будто привидение, растворился в утреннем свете и уплыл вдаль. Проснувшись, Мария увидела, что ночная рубашка, сбившись, задралась выше пояса, а волосы обвились вокруг шеи. Вся в испарине, она выбралась из-под тяжелых одеял и откинула их. Потом улеглась на матрас и подставила тело прохладному бризу, веющему из окна, покуда не продрогла.

Глава 32

Мария пребывала в Траквейре, симпатичном старом поместье в долине Твида, на границах, где некогда располагался королевский охотничий домик. Теперь это было наследственное имение еще одного кузена, Джона Стюарта, четвертого лэрда Траквейрского, служившего капитаном гвардии Марии и помогавшего ей бежать из Холируда. Он пригласил королевскую компанию приехать и провести неделю за охотой в лесах, окружавших дом и изобиловавших добычей, крупной и мелкой. Время от времени там попадались дикие кошки, волки, медведи, кабаны, олени и лоси.

Она привезла с собой Дарнли, зная, как он любит охоту, особенно соколиную. Принуждая себя терпеть его общество, она надеялась, что пребывание здесь окажется безопасным в этом смысле. Почти все время он будет проводить вне дома, в компании остальных, приехавших с нею, – Босуэлла, Марии Сетон и французского секретаря Клода Но, – а потом слишком усталым, чтобы домогаться ее. А если попробует – что ж, посмотрим.

С целью еще вернее отвлечь его Мария настояла на том, чтобы взять с собой крошку Джеймса вместе с толстой кормилицей, леди Рирс. Это тоже должно занять Дарнли, рассчитывала она.

Снова увидев Босуэлла, она несколько разволновалась после тех снов. Ей было стыдно за них, словно он мог знать об их содержании. Он счел бы их унизительными для себя. Но наяву он выглядел совсем иначе, и она с радостью обнаружила, что Босуэлл из снов – всего-навсего плод ее воображения. Настоящий любезнее, ниже ростом, кожа его шелушится от загара, приобретенного за долгие поездки верхом.

– В прошлом месяце я весьма преуспел на границах, – рассказывал он ей. – Конечно, и великолепная полная луна, что светит у нас в июле, помогла.

– Каким образом? – полюбопытствовала она.

– Ну, луна ведь – богиня всех этих гнусных грабителей, – пояснил он. – У Скоттов даже присловье есть: «Погодите, луна взойдет». В самом деле, пока она в полную силу светила три счастливые ночи, я накрыл целую банду, которая только что вышла в рейд, так сказать. Они ждут вашего суда осенью. Вы приедете или нет?

– Да. Я обещала. – Она улыбнулась ему. – Я рада, что вы смогли перебраться чуть дальше на север, чтобы вместе с нами заняться теперь другою охотой. Расскажите мне, где вы путешествовали?

– О, мы гонялись за Керрами по всей округе. Прогнали их через пустоши возле Лиддсдейла и Эскдейла, через все речки, что текут на границах. Но теперь мои люди смогут справиться сами какое-то время. Мне надо заняться другими делами, так что я взял несколько дней отпуска. – Он улыбался, и она вдруг вспомнила, что леди Рирс – сестра старой любовницы Босуэлла – как ее имя? – Дженет Битон, той самой, что до сих пор, даже в пятьдесят, выглядит молоденькой девушкой. Колдовство. Говорят, она ведьма. Неужто он все еще занят делами с этим семейством?

– Прекрасная свора гончих, – заметил Босуэлл.

Егерь сэра Джона вывел собак – коричнево-желтых гончих и гончих на оленей, рвущихся с поводков.

– А, вот и вы, детки мои, вот и вы, – нежно проговорил сэр Джон, подходя и позволяя им окружить и облизать себя. – Привет, Джетро, как твоя лапа? Лучше?

Мария взглянула на небо, по которому мчались темные тучи, бросая на землю скользящие тени.

– Дождя не будет, – заверил ее Босуэлл. – Просто такие уж здесь тучи. Бегают на свободе, будто преступники.

– Я очень признательна вам за то, что после вашего назначения командующим на границах преступников стало меньше, – проговорила она.

– О, их осталось еще немало, и половина ждет вашего суда. Эллиоты по-прежнему доставляют серьезные неприятности.

Сэр Джон, сидя на гнедом коне, тронулся за ворота к охотничьему лесу. Мария ехала рядом с Босуэллом, в бархатном чепце с перьями, скрывавшем груду роскошных волос, держа спину как можно прямей. Пока они двигались по тропинке, она наклонилась к нему, продолжая беседу.

– Вы должны как-нибудь рассказать мне побольше о разных семействах, что живут на границах. Мне надо знать; я, например, слышала, что Керры – левши и у них винтовые лестницы закручены направо, а не налево, чтобы левой рукой можно было выхватить за меч. Это правда?

– Правда, – подтвердил Босуэлл. – Не все из них левши, но очень многие, это точно.

– А правда, что на границах, когда крестят младенцев мужского пола, не окунают в купель ручки, чтобы они оставались неосвященными и могли убивать?

Босуэлл запрокинул голову и захохотал так громко, что остальные четверо всадников оглянулись.

– Нет. Это сказки, – вымолвил он наконец. – Добрый христианин может убивать точно так же, как любой другой, никто ему не запрещает. Да вот лорд Рутвен, который только что перебрался через границу в Ньюкасл, слышал ангельский хор на смертном одре, разве нет?

– Говорят, – отвечала Мария. – Но я бы не стала ручаться за его нынешнее местопребывание.

Сэр Джон протрубил в охотничий рог, и гончих спустили со сворки.

– Отсюда и дальше лес становится гуще. Давайте не разъезжаться. Вчера вечером примерно в миле отсюда видели пару оленей. – Он взмахнул рукой и поскакал впереди остальных, выстроившихся в ряд.

Деревья смыкались тесней и тесней в смешанном лесу из дубов, берез и сосен, ветви над головой переплетались, образуя плотный навес. Стояла тишина. Далеко впереди слышался шорох – собаки пробирались в чаще.

Прошел час, а добыча не попадалась, не встретилось даже зайца. Внезапно они наткнулись на тушу огромного оленя-самца, лежащую на небольшой полянке. Рядом были следы бивачного костра.

– Браконьеры, – сказал сэр Джон, качая головой. – Как же они обнаглели, суются совсем близко к поместью!

Они проехали мимо туши, уже обклеванной дочиста воронами-падальщиками, и продолжали путь. Через милю нашли еще двух оленей, тоже убитых. Сэр Джон остановил коня и в изумлении раскрыл глаза.

– Похоже, ваши егеря слепы и ничего не смыслят либо подкуплены, – высокомерно заявил Дарнли. – А ваши предупреждения, командующий, явно сюда не доходят. – Он бросил взгляд на Босуэлла.

– Давайте попробуем проехать чуть дальше, – предложил сэр Джон, стараясь говорить спокойно.

Но через пять миль обнаружили еще четырех мертвых оленей и ни одного живого.

– Я уезжаю, – объявил Дарнли, разворачивая коня. – Понятно, что лучше нам поохотиться с соколами в торфяниках.

Прежде чем Мария успела остановить его, он поскакал

– Он заблудится, – сказала она сэру Джону, чувствуя беспокойство, как мать, которая заботится, чтобы ее своевольный пятилетний малыш не попал в беду.

– Я за ним присмотрю, – пообещал сэр Джон с понимающей улыбкой, поворачивая назад.

Сетон и Но последовали за ним.

– Лорд Босуэлл знает дорогу.

И они мгновенно исчезли из виду на тенистой узкой лесной тропе.

– В одном я согласен с лордом Дарнли, – проговорил Босуэлл. – Сегодня нет смысла охотиться. Тут похозяйничали браконьеры и нам ничего не оставили.

Он свистнул в маленький свисток, который был при нем. Егерь сэра Джона просвистел в ответ, и Босуэлл подал сигнал вести свору обратно на псарню.

Когда егерь с собаками появился из леса, Босуэлл сказал:

– Я не собираюсь возвращаться в Траквейр и не настроен на соколиную охоту. Сообщите им, что я поехал к Эттрикбриджу по делам, которые займут целый день. – Он приподнялся в седле, поворачивая коня, и приветственно махнул Марии. – Дорогу вы знаете; отсюда дом виден.

– Позвольте мне ехать с вами! – неожиданно попросила она. – Я бы лучше проехалась, чем охотиться.

– У меня дела. Личные.

– Я вам не помешаю.

– Прекрасно. – Он пришпорил коня и направился на юг в сторону от реки Твид к Ярроу через торфяники Минч-Мур.

Холмы были невысокими, но широкими; они круглились и вздымались, словно груди кормящей матери, вставали один за другим, сплошь поросшие невыскими кустами вереска и дрока, покрытые мхом и лишайником, усеянные серыми камнями. Купол неба над головой пестрел белым, серым и голубым.

По ровным тропинкам Босуэлл мчался на полной скорости, вверх или под уклон замедлял шаг. Видя его здесь, в этих местах, которым он был так же сродни, как обросшие мохом камни и парящие в воздухе соколы, Марии с трудом верилось, что он жил за границей и имел в своем распоряжении роскошный модный гардероб.

Он скакал впереди нее, не оглядываясь, уверенный, что она не нуждается в присмотре. Местность, которую они пересекали, была зеленовато-серо-коричневой, с торчащими скалами, покатыми голыми вершинами холмов вокруг них; мягко посвистывал ветер, продираясь сквозь заросли колючего высохшего дрока. Маленькие чистые ручьи поблескивали в солнечном свете, клокотали в замшелых берегах на пути к черным водоемам, лежащим внизу.

Когда они спускались с очередного холма, приближаясь к купе деревьев по берегам ручья, Мария почувствовала, что проголодалась. Они проскакали, наверно, несколько часов, но она не следила за временем. Взглянув на небо и увидев яркое пятно солнца за облаками, сообразила, что уже, должно быть, середина дня. Долгое время ее занимал лишь необъятный ландшафт вокруг. Все прочее, включая мысль о Дарнли, отступило перед величием неба, холмов, перед овевающим их свежим ветром.

Босуэлл резко остановился и спешился.

– Вы не голодны? – спросил он, словно прочел ее мысли.

– Да, – призналась она, тоже спускаясь с седла.

– У вас солдатская выдержка, – с восхищением признал он. – Я, разумеется, слышал о вашей выносливости во время «охотничьего набега». И сам был свидетелем после убийства Риччо. Но тогда вас, возможно, подхлестывал гнев. Сегодня вам нечего гневаться. Вот истинное испытание.

– Так вы меня испытывали?

– Настолько, насколько испытываю все, чтоб поглядеть, из чего оно сделано. Ничего не могу с собой поделать. – Он улыбнулся, словно признался в тайном грехе. Потом повел своего коня к ручью, дав напиться чистой коричневатой воды.

– Почему она коричневая? – поинтересовалась Мария.

– Из-за почвы и торфа, по которым течет, – пояснил он, зачерпывая горсть. – Но смотрите. Она совсем чистая и прозрачная. Коричневатый оттенок – это не грязь и не тина. Выпейте.

Она наклонила голову и стала пить, пока губы ее не коснулись ладони Босуэлла. У холодной воды был легкий аромат, привкус свежести.

– Лучше вина, – сказала она наконец.

– Верно. – Он вытер ладонь о штаны.

Они сели на камень у ручья и разделили запасы Босуэлла – твердый сыр, копченое мясо, грубый ячменный хлеб. Холмы взирали на них, голые и безмолвные.

– Как тут можно найти дорогу? – спросила Мария. – Все кажется одинаковым – пустынное бездорожье.

– Вот потому лишь уроженец здешних мест способен поддерживать тут законный порядок, – заметил он, жуя хлеб. – А брат ваш, лорд Джеймс, будучи чужаком, не смог. Равно как, прошу прощения, и ваш царственный батюшка, король Яков V.

При упоминании этих имен она вдруг перенеслась назад ко двору и своим старым тревогам.

– Давайте не будем говорить об этом, – сказал Босуэлл, снова читая ее мысли. – Вы хотите побольше узнать о границах, так поговорим о здешнем кодексе чести. Вот он: никогда никого не выдавай законным властям, всем оказывай гостеприимство и никогда не нарушай обещаний. Всё. Только три вещи. А клянутся они так: «Клянусь небесами надо мною, преисподней подо мною, своим местом в раю, всем, что сотворил Господь за шесть дней и семь ночей, и самим Господом Богом». – Он подпер голову рукой. – Просто, правда?

– Вам посчастливилось принадлежать миру, который вы понимаете, – сказала она, слегка отодвигаясь от него, так, чтобы он не заметил.

– Я его понимаю, но мое истинное положение в Шотландии и в собственном доме рухнуло, когда я еще был мальчишкой. Отец развелся с матерью, и меня отослали; а незадолго до того я был свидетелем, как мой отец предал Джорджа Уишарта, которого из-за того сожгли на костре. Отец лгал ему прямо в моем присутствии, уверяя, что он будет в полной безопасности. Потом они арестовали его и выдали противникам. Видите, почему я не выношу лжецов, почему я их так ненавижу. – Он наклонился и аккуратно свернул салфетку, в которую была завернута еда.

– Ах! – вздохнула она, растирая пальцами губчатый кусочек моха. – Счастлив тот, кто знает свой собственный мир и кому позволено жить в нем.

– Нередко оказывается, что мы сами должны выбирать для себя мир, самостоятельно решать, где будет наш дом, и расчищать себе место. Поедем. – Он подхватил поводья. – Я должен продолжить патруль, а потом отдать визит.

Патруль? Значит, он все это время вел наблюдение? Он не проявлял особого беспокойства или наблюдательности.

– Район выглядит пустым и спокойным, – сказал он, опять угадав, о чем она думает. – Мы находимся не на той территории, где ведутся активные действия. Но мне надо удостовериться.

Они снова ехали по пологим холмам, а солнце спускалось все ниже. Казалось, тут нет места, где мог бы спрятаться человек, разве что за редкими каменными пограничными стенами, бегущими по холмам. Но когда из низин стал подниматься мягкий туман, она уже не была так уверена в этом. Дымка, поначалу тонкая, быстро густела, когда солнце закатывалось за холмы.

Наконец, подъехали к каменному коттеджу с соломенной крышей, приютившемуся в

Мария вошла в дом, состоящий из одной комнаты с низким потолком. Посреди пола тлел торфяной костер, над ним висел жестяной котелок, в котором кипел суп или какое-то варево. Несколько собачонок с длинной шелковистой шерстью подняли лай.

Супружеская пара в потертых шерстяных одеждах жестами приглашала Босуэлла, предлагая ему единственное имевшееся сиденье – трехногий стул. Он собрался уступить его Марии, но та взглядом запретила ему раскрывать ее имя и звание.

– Благослови вас Господь, граф, благослови вас Господь, – приговаривала женщина, открыв кожаный мешочек с монетами, который вручил ей Босуэлл.

– Жизнь человеческая дороже стоит, – сказал он. – Но смертному не дано за нее расплатиться. Это все, что я могу сделать.

– Он был простой мальчишка, не такой уж и нужный для вашего войска, – сказал отец. – И прошел уже почти год.

– Что значит год? – сказал Босуэлл. – Разве вы стали меньше о нем тосковать?

– Нет, – призналась мать.

– Разве я не обещал? – продолжал Босуэлл. – Я дал слово, что не забуду вашей жертвы. Только вашего Роба нелегко было отыскать. Мне пришлось немало расспрашивать; простите, что добрался до вас так поздно.

– Но вы привезли деньги сами… теперь мы тоже хотим отблагодарить вас, чем можем, – проговорила женщина.

– Вы уже сделали это.

– Я хочу сказать, на память о нас… на память о нем. Ему хотелось бы этого…

В маленькой голой комнате ничего не было. Потом взгляд Босуэлла упал на собак.

– Что это за собаки? Одна шерсть!

– Скай-терьеры, очень преданные и отчаянно храбрые; они знают лишь одного-единственного хозяина. И хорошие охотники, на удивление; с виду не скажешь. У нас скоро будут щенки.

– Вот чего мне хотелось бы, – решительно заявил Босуэлл. – Двоих – одного для меня, другого для моей матери. Кобелька и сучку, чтоб можно было их разводить! – Голос его звучал воодушевленно, и Мария поняла, что ему в самом деле этого хочется и что он в самом деле знает и любит собак. Еще одна неожиданная черта. – Так я заеду за ними попозже.

– Это ваша жена, леди Босуэлл? – спросил вдруг мужчина, разглядывая Марию и приготовившись оказать знаки почтения.

– Нет. – Босуэлл мельком улыбнулся, еле заметно в сумеречном свете. – Она просто ездит сегодня со мной.

– Графиня ждет ребенка? Молю Бога, чтобы у вас появился наследник.

– Нет. Не ждет. Но благодарю вас за ваши молитвы.

Женщина протянула Марии глиняную чашку с похлебкой, и она сделала глоток. Это была почти чистая вода с редкими волокнами капусты и зернами ячменя. Как они умудряются существовать? Она кивнула в знак благодарности и выпила все. Похлебка согрела желудок, но не насытила.

Выхлебав свой суп, Босуэлл собрался уходить.

– Долг еще за мной, – бросил он, когда хозяева дома снова принялись благодарить его за золото.

Луна только взошла, застав их на пути через торфяники и холмы к Траквейру. Позади оставались слабые отблески заката, а луна уже лила смутный, таинственный свет. Туман поднимался выше к холмам.

Мария внезапно ощутила страшную усталость и подумала, сможет ли вынести обратную дорогу, которая обязательно займет больше времени в темноте и клубах тумана. Но в то же время, забывая об утомившемся теле, готова была скакать и скакать без конца. Она хотела бы вечно мчаться за Босуэллом по опасным местам, останавливаться время от времени, вновь и вновь поражаться желанию быть с ним, слушать его речи, глядеть на него.

Но он ехал впереди, не замедляя шага, не оборачиваясь.

«Он не хочет продолжать это, – думала она. – Не хочет связываться со мной, как я хотела бы с ним связаться».

Ее охватило столь яростное и пугающее желание, что она сперва почувствовала ошеломление, а потом стыд. Она никогда не испытывала и даже не подозревала, что может испытывать нечто подобное: незнакомое сочетание стремления к обладанию, благоговейного страдания и реальной физической боли, которое не описывается словами «жажда» или «страсть». Одновременно ей захотелось сберечь его, словно она им уже обладает, словно всегда обладала, еще до того, как узнала. Как будто его берегли для нее, держа про запас в сторонке.

«Если бы только он оглянулся и посмотрел на меня!» – думала она, мысленно приказывая ему сделать это. Но он не оглядывался.

К тому времени, как они достигли Траквейра, было уже так поздно, что окутанная облаками луна стояла почти прямо над головой. Дом утонул в тумане, и только факелы да окна, в которых горели свечи, указали им путь во двор.

– Ох, устал я, – вздохнул Босуэлл, слез с коня, передал поводья конюшему и быстро направился к передним дверям, не дожидаясь ее.

«Что за бесцеремонный, вызывающий тон, – подумала Мария. – И все-таки, если я прикажу остановиться, он будет вынужден повиноваться».

– Подождите, – сказала она наконец, догоняя его. – Не убегайте. – Удалось ли ей выговорить это так, чтобы в голосе не прозвучало ни приказания, ни просьбы?

Она шла к нему, и смотрела на него, и старалась не выдать себя. Что выражает его лицо? Невозможно понять в темноте.

– Эта поездка для меня много значила, – проговорила она, поднимаясь вместе с ним по ступеням. Он издал короткий протестующий смешок. – Мне хочется побольше узнать о границах, – настаивала она. – Вы еще возьмете меня с собой?

– Если пожелаете, я это устрою. В следующий раз можем взять с собой кое-кого из моих людей, и вы познакомитесь с моими союзниками. Вам понравится Язва Джон и Арчи Стрелок с холмов…

«Нет! Не надо! – вскричала она про себя. – Меня тошнит от других, от того, что я все время среди других. Я хочу быть одна, только с тобою…»

– Нет, думаю, будет неловко задавать интересующие меня вопросы в присутствии других.

– Как прикажете. – Он вошел в дверь и зашагал к своим комнатам.

– Вы не поужинаете с нами? – спросила она.

– Я поем у себя, – бросил он через плечо и исчез в коридоре.

– И тебе придется поступить точно так же, – произнес Дарнли, неожиданно вывернув из-за угла. – Мы давным-давно отужинали. – Он оглядел ее с головы до ног и передернул плечами. – Я беспокоился. Думал, с тобой что-то случилось.

– При Босуэлле? – быстро сказала она. – Он так хорошо знает местность и людей, что нет никакой опасности.

– Вот как? – Глаза Дарнли на миг вспыхнули, но вопросительное выражение в них исчезло. – Я рад, что ты

Рука ее скользила по каменной балюстраде, она прижималась к ней, чтобы держаться как можно дальше от Дарнли. Она содрогалась от его прикосновений. Они не возобновляли супружеских отношений с того самого раза после смерти Риччо, когда она воспользовалась этим, чтобы перетянуть его на свою сторону. Она была тогда в смертельном шоке и ничего не ощущала. Но с тех пор ей казалось, что каждый нерв с невероятной чувствительностью реагирует и не выносит его. Она всячески отделывалась от него, умудряясь до сей поры избегать близости. А сейчас загнана в угол и не в силах ускользнуть.

После исповеди отцу Мамро она приучала себя к мысли об этом, знала, что это может случиться, и в конце концов стала считать испытанием своей готовности к жертвам. Она даже преподнесла Дарнли в подарок роскошную кровать с балдахином, с фиолетовым камчатным пологом, фиолетово-коричневыми бархатными покрывалами, украшенными шитыми золотом и шелком шифрами и цветами, с простынями из голландского полотна, словно надеялась, что эта кровать в ней самой вновь пробудит желание.

И вот… вот он рядом, страстный и требовательный. После Босуэлла… когда ей хочется лишь побыть в одиночестве и думать о Босуэлле…

При воспоминании о Босуэлле ее охватило странное волнение и она вздрогнула.

– Ты озябла, любовь моя? – спросил Дарнли, учуяв дрожь. – Как глупо с твоей стороны скакать ночью по торфяникам! Опасно и глупо!

Он пинком распахнул дверь комнаты, косяки загудели, и створка ударилась о стенную панель.

– Я так устала, – начала было она, приступая к возможному осуществлению надежды на волшебное освобождение еще на одну ночь.

– Знаю и хочу успокоить тебя, – нежно вымолвил он, закрывая дверь и обнимая ее.

Освобождения не будет.

– Боюсь, мне надо лечь, у меня даже голова кружится, – продолжала она.

– Так ложись. Позволь мне побыть рядом, – попросил он, ведя ее к постели.

Она взобралась на кровать и улеглась, вытянувшись во весь рост. Вышитые на пологе медведи в латах – гербы Траквейра – наблюдали за ней с безжалостным любопытством.

Дарнли принялся растирать ей ступни, поглаживая, словно это были ноги святой. Потом почтительно поцеловал, и она изо всех сил старалась не дергаться и не отталкивать его.

«Ох, не могу, не могу… – думала она. – Я не вынесу этого! Может быть, надо принять это как наказание за мысли о Босуэлле. Выдержав нынешнюю ночь, ты расплатишься. Желать супруга своей подданной! Ведь он женат, ты сама подарила невесте свадебное покрывало».

– Ах, наконец-то я вижу, как ты улыбаешься! – воскликнул Дарнли. – Ты простишь мне, любовь моя, если я отлучусь на минуту?

Он отошел от кровати и отправился в гардеробную раздеваться. Мария быстро сбросила собственные одежды – она не хотела, чтобы он это сделал, – надела плотную шерстяную ночную рубашку, наглухо застегивающуюся на шее, вытащила из волос заколки, распустила их, наклонила голову, встряхнула, со странным волнением ощущая пышное великолепие собственных волос. Что было бы, если б они упали на лицо лежащего Босуэлла? Что делает со своими волосами леди Босуэлл, ложась в постель?

– Если бы ты могла видеть свое лицо, – пробормотал Дарнли.

Она открыла глаза и увидела его, стоящего в соседней комнате, охваченного благоговением. Стройное юношеское тело вырисовывалось в лунном свете, руки были спокойно опущены по бокам.

Она трезво разглядывала его, вспоминая, как привлекало ее это тело цвета слоновой кости. То было чисто эстетическое влечение, точно такое, какое испытывает человек при взгляде на изысканную резьбу, и она вдруг отчетливо поняла это. Это не имеет ничего общего с… совсем не похоже на…

Он привлекал ее, как красивый предмет. Только как предмет, прекрасный в своем совершенстве.

«Я должна это сделать, это мой долг и наказание за все совершенные мною ошибки… сейчас надо искупить вину, – думала она. – Мне даже не дозволено самой выбирать способ искупления. Я бы лучше на месяц ушла в паломничество в Рим, босиком. Но взамен я обречена на это».

Дарнли со вздохом приник к ней.

– Я думал, что уже никогда не почувствую твоих объятий, – вскричал он. – О боже, я обожаю тебя! – и улегся в постель рядом с ней. – Когда ты преподнесла мне в Холируде кровать с изумительным балдахином и пологом в моих излюбленных фиолетовых и коричневых тонах… я надеялся… только не смел поверить… что прощен и ты снова захочешь стать моей женой. Ты тогда не пришла…

– Ш-ш-ш, Генри, – проговорила она, поглаживая его волосы.

Он расплакался. Только не это. Только не долгие разговоры перед тем, как заняться любовью. Нет, она этого не вынесет. Если сегодня этого не произойдет, она не ручается, что заставит себя еще раз принести жертву. Надо подтолкнуть его к делу и покончить с хныканьем.

Она притянула к себе его голову и принялась целовать. Слезы прекратились. И он стал целовать ее, жадно, прикусывал нижнюю губу, забрав в рот.

Она ощущала прижимавшееся к ней худое, почти костлявое тело. В нем не было силы, одно желание. Из жалости и милости она расстегнула халат и позволила ему прикоснуться к обнаженной плоти. Он содрогнулся и снова заплакал. Она поспешно провела руками по его спине, поцеловала в худые плечи. Долго он собирается хныкать?

– Мария… жена… ты, может быть, слышала, что я в Эдинбурге ходил искать других женщин… я был не прав… я больше не буду грешить…

– Тише, – повторила она.

Какое ей дело, грешит он с шлюхами или нет!

«Но это должно быть моим делом, – подумала она. – Меня должны заботить грехи моего мужа…»

Однако ее внутренний голос почти тонул в настойчивом страстном сопении Дарнли. Он лежал на ней, трепетал и никак не мог решить, что делать – боготворить ее или насиловать. Она поцеловала его, изо всех сил изображая страсть, чтобы подтолкнуть к физическому акту. Теперь она сможет выдержать.

Он откликнулся так, как и следовало мужчине двадцати одного года с кипучей кровью. Она лежала, позволив ему заниматься с нею любовью, приказав себе думать о чем-нибудь другом… о соколах, паривших нынче над головой, о черных водоемах под валунами, там, где они с Босуэллом останавливались сегодня…

При мысли о Босуэлле все ее мускулы напряглись, и Дарнли подскочил, вскрикнул, прервавшись, но она успокоила его, и он притих.

«Думай о небесах, таких синих между стремительно бегущими облаками… думай о домике, верней, о хижине… о тех людях… они выглядят намного старше, чем следует… отдадут ли они Босуэллу собак?

Дарнли испустил крик и обрушился на нее. Стало быть, все кончено? Она поцеловала его в лоб. Он был весь в испарине. Да, кончено.

«Слава Богу и всем святым, особенно девственникам! Я прошла через это!» – Она сама чуть не плакала.

– Мария, Мария… – бормотал он, – ах, моя Мария!

– Теперь спи, – сказала она. – Спи здесь, рядом со мной.

Удовлетворенный, он свернулся в клубочек и мгновенно заснул у нее на плече.

Через несколько минут она выбралась из-под него и нащупала свой халат, лежавший на полу. Набросила на плечи, подошла к окну, посмотрела вдаль. Тучи разошлись, разорвались, лежа на небе светящимися облачками.

Невдалеке поблескивала река Твид, пробегая мимо при полной луне. Будь она поближе, можно было б услышать, как ее мелкие воды бурлят и плещут о камни. Как там в стихах, что читал ей Босуэлл, говорится о Твиде?

Твид у речки Тилл спросил:

«У тебя так мало сил?»

Тилл ответил Твиду:

«Пусть я робок с виду,

Ты ж силен и очень скор,

Между нами выйдет спор —

Ты утопишь одного,

Я же двух взамен того».

Все равно Твид опасен, хоть и кажется здесь, возле дома, покорным и тихим. Они часто по вечерам ужинают лососем и форелью, добытыми в его холодных водах; он считается щедрой и доброй рекою.

Луна заливала двор, высвечивая каждый булыжник. Деревья гнулись и раскачивались под ветром, разворачивающим, словно веер, густую августовскую листву.

Весь дом был погружен во мрак. Даже комнаты Босуэлла, отметила она просто так, не вкладывая никакого смысла.

На следующее утро все собрались в вымощенном камнем дворе, где сэр Джон приказал расставить столы и стулья. Солнце уже играло в листьях, обещая на весь день отличную погоду; бледная, увядшая луна заходила на западе.

– Прошу, угощайтесь, – весело пригласил сэр Джон, и слуги принялись разносить подогретый эль в глиняных кружках, блюда с яичницей в горчичном соусе и холодной бараниной.

Босуэлл принял тарелку, с готовностью сел, закинул руку на спинку кресла и выпил элю; гортань его вздымалась и опадала при каждом глотке; потом облизнул языком губы и поставил пустую кружку.

– Вы проделали вчера большой путь, – заметил сэр Джон, не окрашивая фразу вопросительной интонацией.

– Именно так, – отвечал Босуэлл, сперва прожевав и проглотив кусок баранины, и улыбнулся, демонстрируя белые ровные зубы. – Путь небольшой, но времени занял много, ибо пролегал по крутым, вьющимся тропам. Впрочем, я видел все, что хотел. – Он снова взялся за кружку.

«И я тоже», – подумала Мария.

Ее чувство к нему не исчезло; по правде сказать, за те часы, что она его не видела, оно усилилось каким-то колдовским образом. Эпизод с Дарнли не отразился на нем.

Во Франции наставник учил ее, как запечатлеть в памяти образ, схватить его целиком, чтобы он навсегда запомнился и оставался живым. Для этого требовалось тщательно перечислить каждую деталь так, словно ты описываешь его слепому.

– Ибо, моя малышка, память людская столь ненадежна, что скоро забывает увиденное; если же вы хотите сохранить воспоминание, надо описывать его словами.

Она попробовала и убедилась, что это помогает запоминать цветы, комнаты, лица, обряды.

И сейчас, когда ей хотелось навсегда сохранить в памяти Босуэлла таким, каким он был в эту минуту, на тридцать первом году жизни, сидя близ входа в старый охотничий домик в чудесный августовский день, она начала про себя перечислять детали и приметы.

«Позади него мягкие кремовые стены, поросшие поверху, над прямоугольными окнами, плющом. В стены бьет солнце, но Босуэлл пока остается в тени, отброшенной высокими, окружающими дом деревьями.

Голова круглая и довольно большая для его тела. Волосы почти рыжие, но не совсем; рыжину смягчает коричневатый оттенок; они коротко, по-солдатски подстрижены, уши открыты. Уши красивой формы, плотно прилегают к голове. Широкие мочки.

Кожа упругая, загорелая, он чисто выбрит; скулы заметно торчат. Губы крупные, изогнутые, чуть розоватые.

Шея могучая, потемневшая от солнца, как и лицо; мощные плечи. На нем кожаная охотничья куртка цвета ржавчины, и, несмотря на длинные рукава, я вижу мускулы, придающие такой объем рукам. Ладони большие, пальцы тупые, колец на них нет».

Она перевела взгляд ниже, на мускулистые ноги, обтянутые штанами для верховой езды, на сильные широкие ступни в сапогах на низком каблуке.

Потом заглянула в глаза.

Над левым глазом шрам, полученный в стычке с Кокберном Ормистонским. Больше никаких изъянов, даже ресницы длинные. Глаза зеленовато-карие, цветом похожие на зимний мох.

– В чем дело? – обратился к ней Босуэлл. – Вы так на меня смотрите, словно по мне ползает какое-то насекомое.

– Так и есть, – страшно смутившись, вымолвила Мария, – но оно улетело. А ползало по… по…

Все расхохотались, а Мария вспыхнула.

– Так взор твой поэтому прикован к его… к чему? – задал подлый вопрос Дарнли.

– Ни к чему, – отрезала Мария.

– Что ж, – поспешно вмешался сэр Джон, – чем вы сегодня желаете развлечься? Попробуем поохотиться в Эттрикском лесу в надежде, что браконьеры нас не опередили? Я просто убит вчерашним происшествием.

– Боюсь, мне надо ехать, – объявил Босуэлл. – Приятно было отдохнуть, но долг – в лице Эллиотов – зовет.

Они, безусловно, уже измотаны, и близится решающий момент. – Он встал и сделал последний глоток эля. – Я намерен представить их на ваш суд к октябрю.

– Тогда поохотимся вместе? – спросил Дарнли, обращаясь к Марии. – То есть, конечно, если ты сможешь сидеть в седле после вчерашней ночи.

– Она великолепная наездница, вчерашняя скачка нисколько не исчерпала ее возможностей, – заметил Босуэлл.

– Нет, я имею в виду нашу скачку в постели, – пояснил Дарнли, только что не кудахтая от гордости.

Мария задохнулась от невыносимого стыда. Не из-за омерзительной похвальбы мужа, а оттого, что Босуэлл узнал, как она отдалась Дарнли в этом самом доме, почти в соседней комнате, и, осознав подлинную причину, расстроилась еще сильней. Ей была ненавистна мысль, что он узнал об этом.

– Слушай, может быть, ты зачала ребенка? – взвизгнул Дарнли. – Что ж, добрые люди, – он похотливо подмигнул сэру Джону и Босуэллу, – разве мы не работаем на жеребой кобыле? Седлаем да скачем и скачем! – Он захохотал и завертелся, расплескивая содержимое кружки.

– Ты пьян! – вскричала Мария, пораженная этим открытием. – Значит, правда, когда говорят, что ты пьешь все сильней, постоянно напиваешься до потери рассудка? Сейчас только девять утра, сколько ты уже успел выпить? – Она вышибла у него кружку, и та покатилась по камням

Слуги, сгрудившиеся возле лестницы, застыли на месте.

И вдруг она ощутила на плечах сильные широкие ладони и услышала повелительный голос, прозвучавший прямо в ухе. Босуэлл наклонился так близко, что губы его почти касались ее щеки.

– Успокойтесь. Оставьте его, пусть лежит. Не унижайтесь.

Он отпустил ее и отступил назад.

– Сэр Джон, я должен ехать. – Он с отвращением посмотрел на валявшегося на земле Дарнли. – Могу я доставить вам свежего сидра или молока к завтраку, ваше величество? Всего хорошего. – Он повернулся и пошел через двор в дом собирать вещи, чтобы поскорее уехать.

Как только он ушел, Мария уронила голову на колени и принялась всхлипывать, чувствуя себя невероятно несчастной. Потом утерла слезы и приказала себе прекратить плач.

Она оставила Дарнли, трясущегося и хнычущего, лежать грудою на земле.

«Я тоже уеду отсюда, – подумала она. – Возьму маленького принца и повезу его в Стерлинг и передам на попечение Эрскинам».

В своей комнате она вынула спящего инфанта из колыбельки темного дерева, обитой бархатом, украшенной изысканной резьбой – то был подарок хозяина дома. Двухмесячный младенец, чьи личико уже разгладилось и пухлые щечки расцвели, заворочался и открыл темно-голубые глаза.

Глядя на него, она ощутила прилив страстной любви и гордости. Стало быть, все не напрасно, раз родилось это дитя? Слыша его дыхание, чувствуя тепло его тельца, она могла ответить на этот вопрос утвердительно.

– Оденьте его в дорогу, – велела она леди Рирс. – И сложите все его вещи. – Она обернулась к сэру Джону, последовавшему за ней. – Надо перевезти его в безопасное место, в замок Стерлинг, куда отвозили меня в детстве. Таков обычай для наследников трона. Да уже и почти пора… что значит неделя-другая в ту или в другую сторону? Соберите своих людей, чтобы через час были готовы сопровождать меня.

– Ваше величество, не принимайте решения в спешке или в гневе…

Они услышали, как Дарнли вваливается в холл и взбирается по лестнице.

– И заприте его! – прокричала она.

Сэр Джон искренне переживал.

– Ваше величество, мне не дозволено поднимать на него руку. Он король… вы не забыли?

– Да, жена, ты что, забыла? – донесся из дверей прерывистый голос Дарнли.

Мария крепче прижала к себе ребенка.

– Я не забыла, что обещала тебе королевский титул. Но ты не получил ни помазания, ни короны, ни признания парламента. И никогда не получишь! А теперь… – она возвысила голос и кликнула стражу, – приказываю, как единственная помазанная государыня королевства, держать графа Росса, герцога Олбани здесь. Заприте его у него в комнате, покуда не придет в себя. Будет буянить – свяжите.

Стражники посмотрели на сэра Джона, на Дарнли и снова на Марию, потом нерешительно шагнули вперед и схватили Дарнли под руки. Он попытался высвободиться, но не сумел.

– Я отправляюсь, чтобы препроводить принца к его попечителям в Стерлинг, где он будет расти в безопасности. Когда очнешься, можешь приехать, – сказала она Дарнли и велела стражникам: – Уведите его.

– Ты заплатишь за это! – прорычал Дарнли. – Отправишься к своему возлюбленному Риччо, и хоронить будет нечего! Ты больше никому не нужна, раз родила принца! Не нужна… не нужна… жизнь твоя и гроша не стоит… – Голос его замер вдали, когда его волокли через холл.

– Пустые и глупые угрозы труса, – сказала Мария, прикидываясь равнодушной.

– Умоляю вас, будьте начеку. Трусы нередко оказываются смертельнейшими врагами, – встревоженно предупредил сэр Джон.

Мария еще раз обняла младенца, прежде чем передать его няне.

– Трус опасен только тогда, когда у него есть сообщники, – заметила она. – После того как он всех предал, не осталось никого, кто согласился бы плести вместе с ним интриги. – Она вздохнула и нервно огладила юбки. – К тому же если он устранит меня прежде, чем добьется коронации, то будет уже не королевским супругом, а просто… вдовцом. – Она рассмеялась отрывистым, коротким смешком. – Будет расхаживать в белой вуали!

Тут Мария услышала топот копыт во дворе, выглянула в окно и увидела Босуэлла верхом на его ореховом коне. Рыжеватые волосы горели на солнце, он крутился на лошади, глядя на ее окно.

– Прощайте! – крикнул Босуэлл. – Увидимся в Джедбурге. – Он смотрел на нее так, словно был свидетелем происшедшего.

– Храни вас Бог, – проговорила она, осознавая, что силы покидают ее вместе с ним. Медленно помахала ему, он отсалютовал в ответ и уехал.

«Я чувствую это, – вдруг поняла она. – Я не чувствовала этого ни к кому, кроме своей матушки, своего ребенка и своего бывшего мужа.

Он же заставил меня это почувствовать».

– Оставляю вам свое сердце, – сказала Мария лорду и леди Эрскин, передавая им спеленутого ребенка, гарантирующего независимость Шотландии. Когда его взяли у нее из рук, она ощутила почти столь же сильную боль, какую испытывала при его рождении.

«Бедным женщинам не приходится оставлять младенцев, – думала она. – И Джон Нокс не был вынужден отдавать сыновей на попечение другой семьи».

– Мы будем беречь его, как свое собственное дитя, – сказал Эрскин.

Он кивнул одетым в форму слугам, пышная матрона вышла вперед и приняла ребенка. Джеймс залепетал и потянулся ручонкой к ее лицу.

– Через несколько недель она заменит леди Рирс, – продолжал Эрскин.

«Нет, нет, я не вынесу этого! – прокричала про себя Мария и подумала: – Теперь ты знаешь, что переживала твоя собственная мать».

– Ну-ну, вы должны помнить, что он всегда будет ваш, – утешил ее Эрскин. – Вы можете приезжать сюда и проводить с ним столько времени, сколько пожелаете. Вы будете выбирать ему наставников и воспитателей и советовать им, что ему читать и чему учить.

«Но я не буду следить, как он справляется с уроками и обучается играм. Мне будут предъявлять только выученное и доведенное до совершенства. Я не смогу утешить его, когда кто-то впервые скажет ему что-то обидное, не смогу отвечать на смешные и неожиданные вопросы…»

– Тюремщик Сократа советовал: «Старайся переносить все, чему не миновать, с легкостью», – сказал Эрскин.

Глава 33

Мария вернулась в Эдинбург, проведя несколько дней с Эрскинами в Стерлинге, наблюдая, как устраивают принца Джеймса. Потом пустилась в неспешный обратный путь в столицу. Она пыталась сосредоточиться мысленно на крещении, составить план. Оно должно быть великолепным и открыть Шотландию всему миру. На несколько коротких дней приедут французы и поглядят, что стало с их бывшей королевой после того, как она оставила их королевство. Ей будет чем гордиться,

Но организация празднества, каким бы торжественным оно ни было, не могла успокоить ее встревоженного сердца. Происшествие в Траквейре поколебало опору, на которой зиждилось все: нерасторжимость брака с Дарнли, ее обязанность чтить его, прощать и терпеть, считая себя погибшей для всего прочего. Внезапное увлечение Босуэллом так глубоко взволновало ее, что она постоянно размышляла об этом, как о трудной задаче, которую необходимо решить, анализировала, искала объяснений. Логически это объяснялось тем, что, испытывая отвращение к мужу, она приписала Босуэллу воображаемые достоинства, чтобы забыть и не вспоминать об ужасной истине – о страхе перед Дарнли. Или тем, что он просто напоминает ей дядю Франсуа, герцога Гиза, великого воина Балафре – Меченого, – особенно из-за шрама на лице. Ребенком она считала дядю Франсуа идеалом мужчины, и теперь видит в Босуэлле его тень. Или в том, что он спас ее из Холируда после убийства Риччо и она по ошибке приняла чувство благодарности за страсть. Это были простые соображения, способные, как она верила, объяснив увлечение, погасить его и устранить опасность.

Как только она вернулась в Холируд, Дарнли ускользнул из Траквейра и отправился в окрестности на соколиную охоту. Ей было легче оттого, что она его не видит, но понятно, что он в свое время вернется. Ох, неужто этому не будет конца? Как ответить на такой вопрос?

Пришла пора звать назад лордов, в наказание изгнанных от двора, особенно Мейтленда. Все надо уладить перед великими публичными торжествами; нельзя, чтобы съехавшиеся благородные заграничные гости обнаружили, что половина придворных в ссылке. Мейтленд вернулся, вместе с Аргайлом. И они, и лорд Джеймс целиком и полностью примирились с Марией.

«Все снова становится на свои места, – думала она. – По крайней мере с виду».

Джон Нокс удалился в Эйршир, на запад Шотландии, и не осыпал ее ни проклятиями по поводу торжеств, ни угрозами по поводу крещения, которое она надеялась совершить по католическому обряду. Ей следовало обсудить это с лордами Конгрегации.

И вот на малом заседании Тайного совета Мария выложила все лорду Джеймсу, когда тот поинтересовался, кто будет официально проводить церемонию.

– Я думала… архиепископ Гамильтон, – спокойно сказала она.

На миг воцарилась полнейшая тишина. Потом лорд Джеймс вымолвил:

– Католик?

– Да.

– Народ не допустит… – начал было Мейтленд.

– Разве народ ожидает чего-то иного? Мать принца – католичка, и отец его, – «жалкая личность!» – добавила она про себя, – происходит из католической семьи!

– Но он наследует трон в протестантской стране, – возразил лорд Джеймс.

– Вы рассчитываете, что я позволю крестить его Джону Ноксу? – воскликнула она. – Я понимаю, что страна его будет протестантской. Как по-вашему, почему я согласилась передать его на воспитание лорду Эрскину – лорду Эрскину, верному протестанту? Но что касается крещения – нет, это не причинит ему никакого вреда, а моя совесть будет спокойна. Крещенному по католическому обряду ничто не запрещает впоследствии стать протестантом, как не помешало никому из вас, даже Джону Ноксу!

– Не хотите ли вы сказать, что, достигнув разумного возраста, он сможет сделать свободный выбор и стать протестантом? – осторожно уточнил лорд Джеймс.

– Да, разумеется. Никто из нас не выбирает веру по велению родителей; если вера что-нибудь значит, мы должны выбирать ее сами. Но нельзя выбирать вслепую. Сперва надо знать, чтобы свободно предпочесть или отказаться.

Мейтленд улыбнулся.

– Она рассуждает весьма разумно и основательно. Я бы сказал, пусть обряд будет католическим, если королеве так хочется.

– Очень хорошо, – недовольно буркнул лорд Джеймс. – Но что касается расходов – на что вы рассчитываете? Я не знаком с подобными церемониями, у нас в Шотландии теперь никогда таких не проводится.

– Поскольку принц получает крестных родителей из трех разных стран, каждый пришлет посольство, самое меньшее, по пятьдесят персон; потом будут банкеты, фейерверки – я сейчас не могу сосчитать, во что это обойдется. Но я просмотрю казначейские книги и выясню, сколько оно может выделить. Сделаю это незамедлительно, ибо, если понадобится новый налог…

– Ох, народ не потерпит новых налогов, – поспешно возразил лорд Джеймс.

– Если понадобится новый налог, – решительно продолжала она, – я пойду на такие уступки, что народ стерпит. Или даже обрадуется.

На неделю она переселилась в Казначейство, расположенное на Каугейт – улице, параллельной Хай-стрит, – под предлогом инспекции бухгалтерских книг за все времена, а в действительности, кроме этого, еще и затем, чтобы побыть в одиночестве. Она обнаружила, что в маленьких комнатках, вне протокольной придворной жизни, не говоря уж о подглядывающих взорах придворных, лучше думается.

Она взяла с собой секретаря, Клода Но, превосходно разбирающегося в цифрах и знающего на практике, каких затрат требуют подобные церемонии, и мадам Ралле; а через несколько дней к ним присоединилась леди Рирс, которой нашлась замена в Стерлинге. Она привезла новости о принце Джеймсе и о полном устройстве его детской.

Вскоре Мария открыла, что ей нравится рыться в книгах, имеющих отношение и к правительственным делам, и к ее собственному хозяйству. Она наткнулась на старые документы, восходившие ко временам регентства ее матушки, и обрадовалась, увидев первое упоминание о себе – «белая тафта для крещения принцессы». Иногда она вызывала лорда Джеймса или Мейтленда, чтобы они разъяснили ту или иную запись, примечание, аббревиатуру, но чаще предпочитала разгадывать собственными силами, оставляя книгу раскрытой на загадочной странице. Так она получала возможность возвращаться к работе, когда пожелает, не беспокоясь, что потеряет нужную строчку.

Однако первые ее догадки оказались верными: денег у короны было очень мало, совсем недостаточно для финансирования торжеств такого размаха, о котором она мечтала. Хорошо, тогда надо вводить налог.

– У нас бедное королевство, сестрица, – сказал лорд Джеймс. – Вам следует просто сравнить свою коронацию с коронацией Елизаветы, чтобы уяснить это. Единственный выход – налог.

Он явно считал крещение сумасбродством, причем весьма глупым.

– Нам будет мало пользы, если весь мир сочтет наше королевство бедным, – заявила она. – Но если мы скроем это и устроим впечатляющее представление, оно сослужит нам добрую службу в дальнейшем.

– А что… что с королем? – спросил лорд Джеймс. – Пришел ли он в себя и будет ли присутствовать? Какой смысл тратить деньги и устраивать представление лишь для того, чтобы продемонстрировать всему миру, каков наш король? Я знаю, он протестовал против приглашения в крестные королевы Елизаветы.

– Он приедет, приедет, – заверила Мария с уверенностью, которой совсем не испытывала.

Погода испортилась – холод, дождь, тьма. Мария не пожелала покинуть Казначейство, ставшее для нее убежищем от мира, и теперь была заперта там, как в ловушке. Она вернулась в свои личные комнаты, читала в

Она выглянула в окно и увидела женщин, поспешно заносивших в дом постельные принадлежности, которые проветривали на смежном дворе. Когда слуга принес еще дров для камина, она указала на строение, примыкавшее к тому двору, и поинтересовалась:

– Чей это дом?

– Дэвида Чалмерса, мадам, – отвечал он, – камердинера лорда Босуэлла.

– Роскошное жилище для камердинера, – удивленно заметила она.

– О, он больше чем просто слуга, это компаньон, товарищ, который ему служит. Да, Чалмерс живет здесь почти круглый год.

Мария встала, глядя вниз на дом. Неужели Босуэлл купил для него это жилье? Как же он щедр к своим друзьям в таком случае! Здание четырехэтажное. Она видела зажженные огни и могла разглядеть, что творится в комнатах, кажется прекрасно обставленных.

Босуэлл. Она больше не получала известий о нем, кроме того, что он очень занят на границах, как она ему и приказывала.

Вздохнув, она вернулась к книге. Свеча мигнула под сильным порывом ветра, из-за которого в комнате возник сквозняк. Скоро она ляжет в постель. Одно из счастливых достоинств ее пребывания здесь в том, что она может лично распоряжаться собственным временем и не обязана считаться ни с кем, кроме себя.

Она зевнула. Похоже, пора лечь. Да, надо кликнуть мадам Ралле, переодеться в ночные одежды…

Раздался короткий стук в дверь.

– Войдите, – сказала она.

И вошел Босуэлл.

Она была чересчур удивлена, чтобы изображать удивление. Просто невероятно видеть его здесь. Но он здесь. Она не могла оторвать от него глаз.

– Это не Джедбург, – выдавила она совершенно прозаическое замечание.

– Верно.

Только тут она огляделась. С ним никого не было. Никто не сопровождал его в ее покоях.

– Как вы…

– Опасаюсь признаться, но я прибыл в Эдинбург тайно. Никто не знает, что я здесь. Я остановился рядом, у Чалмерса. Леди Рирс любезно впустила меня через черный ход. Дворы смежные.

– Леди Рирс? – переспросила она. – Как… ах, да, конечно, ведь вы старые друзья. – Наверно, она точно так же много раз впускала Босуэлла к своей сестре Дженет. И Мария почувствовала вдруг, что не рада ему, что хочет, чтоб он ушел, уехал назад, туда, где он на своем месте, на границы, и являлся ей только во сне. – Что вам угодно?

– Поговорить с вами, – ответил он. – Можно мне сесть?

Тогда она заметила, что он промок под дождем.

– Конечно. Зачем вы хотели меня видеть? У вас какие-нибудь неприятности с пленниками или необходимо пересмотреть дату, которую мы назначили для суда?

– Нет. Нет, с этим все в порядке. Но…

– Прошу, сядьте поближе к огню. Что «но»? – Она начинала осваиваться с его присутствием, осознавать, что это не привидение.

– Боюсь, неприятности грядут здесь. Где Дарнли?

– Охотится где-то. Не знаю.

– Вы должны постоянно следить за ним. До меня дошли слухи, что он строит заговор, тайком посылает и получает письма из Европы, да, даже от самого папы! И собирается бежать из королевства. У него судно стоит наготове…

– Боже! – воскликнула она. – Пусть он бежит из королевства! Пусть плывет в Мексику и живет на верхушке какой-нибудь тамошней пирамиды! Мне нет до него никакого дела!

– Возможно, вам нет никакого дела до его персоны, – согласился Босуэлл, тщательно выбирая слова, – но он не просто персона. Он – символ, которым способны воспользоваться другие. Он может олицетворять «католика», «последнего представителя Тюдоров по мужской линии», «неоспоримого наследника»… все, что угодно. В конце концов, по какой-то из этих причин вы и вышли за него замуж. За то, что он олицетворяет собой. Разве не так? – мягко допытывался он.

Она кивнула с несчастным видом.

– Отчасти в этом сыграло роль мое глупое стремление угодить Елизавете и стать наследницей английского трона. Елизавета заявила о своем желании видеть меня замужем за английским подданным, а не за иностранным принцем. И появился Дарнли со своей долей английской королевской крови. Он был так мил, так старался понравиться… и мне показалось, что я полюбила его; он тогда был другим или казался другим… – Она чувствовала, что вот-вот расплачется, но рассказывала без колебаний – Босуэлл знал все из первых рук.

– Бедная королева, – проговорил Босуэлл. – Вы всего-навсего стремились угодить.

– Да! – воскликнула Мария. – Мне внушали, что если я постараюсь думать о других, буду стремиться угодить, то получу вознаграждение! Приехав сюда, в Шотландию, я всеми силами пыталась понравиться! Но чем больше пыталась, тем больше всех раздражала. Ах! – Она всплеснула руками и издала сдавленный смешок. – Вспомните наш разговор на торфяниках о том, как важно иметь свое место, мир, которому ты принадлежишь. С тех пор я поняла, что никогда не имела его, никогда. Вам повезло. Ваш мир на границах, ваше место на кораблях. Корабли манят меня.

– Да, я знаю, вы любите плавания. Я слышал, что на пути во Францию вы одна не страдали морской болезнью и не боялись штормов. Море часто становится домом для многих бездомных. Вам надо бы быть моряком.

– Куда вы ходили по морю? – спросила она. – Бывали на дальнем севере? А на маленьких островах на западе, на Гебридах?

– Точно, туда я ходил. Море вокруг них бурное, и, когда добираешься, кажется, что совершил настоящее долгое странствие. Там поистине другой мир – мир, которого мы не понимаем, не можем понять. Полная изоляция… что забросило туда обезьян, что удерживает их там, в крошечных каменных пещерах?

– Ах! Как бы мне хотелось там побывать! Если бы только вы могли взять меня с собой!

Он откинулся на спинку кресла и улыбнулся.

– Нет никаких причин, по которым я не мог бы этого сделать. Когда-нибудь. – Он помолчал, потом взглянул ей в глаза. – Если вы переживете заговоры и предательство своего мужа.

– Я уже пережила… – Ей не хотелось произносить это слово – предательство.

– Он еще не довел дело до конца. Умоляю вас, следите за ним. Приставьте к нему шпионов. Не стоит недооценивать его.

Босуэлл не слышал угроз, брошенных Дарнли в Траквейре. Если бы слышал, еще больше встревожился бы.

– Очень хорошо, – заключила она. – Я должна верить вам и следовать вашим советам.

– Никогда не стоит недооценивать подобных людей, – настаивал Босуэлл.

– И вы проделали весь этот путь, чтобы предупредить меня?

– Да. Вам это не кажется важным? По-моему, вы слишком беспечно относитесь к собственной безопасности. Позвольте напомнить солдатскую мудрость: будь всегда начеку, помни – змея всегда может ужалить.

Мало-помалу он вновь обретал притягательность. В первый момент, изумленная его появлением, она не ощутила ее и обрадовалась ее исчезновению, как человек, нашедший сокровище, но

Но оно возвращалось, столь же реальное и сильное, как сам этот мужчина. Она была уверена, что он видит его, что оно ощутимо. И в то же время молилась, чтобы он ушел, пока ничего не случилось.

Она встала. Он тоже поднялся, следуя ее примеру. Она слышала свой голос, говоривший что-то о том, как любезно с его стороны приехать сюда, как она это ценит. Не желает ли он подкрепиться? «Боже, как поздно, доброй ночи, я буду ждать встречи в Джедбурге…» Она направилась к двери, провожая его, и гадая, идет ли он за ней, и боясь оглянуться.

Рука его коснулась ее плеча, и она мгновенно обернулась, и вышло так, что эта рука обняла ее. Она оказалась всего в шести дюймах от него, стоя к нему лицом. Он не отвел руки, а протянул и другую и нежно привлек ее к себе. В этом прикосновении не было ничего, кроме мольбы и почтения.

«Он жалеет меня, как жалел тех людей в домике… Это объятие похоже на братское, только мой брат холоден… Босуэлл должен быть счастлив в браке и видит во мне только – как он сказал? – бедную королеву. Братский взгляд, братские руки… Я знаю, как смотрят и обнимают, когда чувствуют страсть… Я достаточно насмотрелась и натерпелась этого против своей воли… Шателяр, Гордон, Арран, теперь Дарнли…»

Ей никогда ничего не хотелось так сильно; и она никогда ничему так не сопротивлялась.

Мария подняла голову, чтобы взглянуть на него, и он поцеловал ее.

Она ошибалась. Это была страсть, великая страсть. Поцелуй был совсем не таким, как во сне. Он был жадным и чувственным. Она слышала рядом легкое, быстрое дыхание. Как естественно находиться в его объятиях, ощущать поцелуй, не испытывая ни малейших сомнений или колебаний. Ей понравилось прикосновение его губ, они были мягкими и сулили тайные наслаждения, из которых это было только началом.

Она чувствовала только его губы и то, что они сулили…

Босуэлл отшатнулся.

– Нет! – воскликнул он. – Нет, простите меня!

Ей хотелось притянуть его к себе, но она не могла позволить себе этого. Он выглядел виноватым и сконфуженным.

– Этого никогда не повторится, – проговорил он, отступая назад, отходя от нее как можно дальше. – Обещаю вам, если вы только простите мне этот единственный проступок, эту дерзость.

– Мне нечего вам прощать! – заверила она. – Пожалуйста, не убегайте! Дождь усиливается…

Они слышали дробь капель по крыше.

– Я должен уйти! – бросил он, рванувшись к дверям. – Помните, что я сказал вам о лорде Дарнли! – Он выскочил за дверь и мгновенно исчез.

Дарнли! Его последние слова были о Дарнли!

С бурными рыданиями она бросилась на постель. Шум дождя заглушал плач, и никто не зашел спросить, что с ней случилось.

Глава 34

Вернувшись на границы, Босуэлл занялся преследованием своих наследственных врагов, Керров. Кроме того, он захватил целую банду Армстронгов Лиддсдейлских; теперь они находились в заключении в огромной крепости замка Эрмитидж, ожидая суда, а может, и казни, по прибытии королевы в Джедбург.

Проведя три недели в успешных рейдах, он возвратился в замок Кричтон, где его поджидала леди Босуэлл. Ему было на удивление легко рассказывать ей о своих делах, может быть, из-за желания убедить, что его край Шотландии опасен и полон приключений нисколько не меньше ее любимого Северного нагорья и что тут ее мужа боятся больше, чем любого из Гордонов.

Он нашел ее сидящей на огромном диване перед разожженным камином в комнате наверху; она попивала вино из бокала и была занята вышиванием, едва взглянула, когда он вошел, и его это задело. Вечно она так спокойна, полна самообладания. Ей все едино, приехал он или нет, ранен или цел. Он хотел что-то сказать, просто чтоб посмотреть, обратит ли она на него внимание, но сдержался. Повернулся кругом и вышел как раз в тот момент, когда она подняла на него большие светлые глаза. Увидев, что он покидает комнату, леди Босуэлл улыбнулась и вернулась к рукоделию.

Босуэлл постоял на верхней площадке лестницы, глядя на два пролета вниз. Потом сердито сбежал по ступенькам, собираясь вернуться в конюшни, и тут поймал на себе взгляд Бесси Кроуфорд, одной из юных прислужниц леди Босуэлл, поднимавшейся наверх с подносом. Она покачивала головой вверх и вниз и вроде бы разговаривала сама с собой. Внезапно оказавшись почти прямо перед Босуэллом, заметила его, смутилась и прекратила бормотать.

– Пожалуйста, продолжай беседу, – разрешил он. – Я обожаю подслушивать.

– О, сир! Я… я не знала, что вы вернулись! Почему об этом не… не объявили? – запинаясь, проговорила она.

– Я провел последние три недели, прячась от людей. Нелегко расставаться с привычками.

Он приподнял салфетку, прикрывавшую блюда. Жареный заяц. Лепешки. Сыр. Бросил в рот кусочек сыру, потом лепешку, ожидая протестов девушки в защиту своей госпожи.

– От воровства можно получить удовольствие, – заметил он. – Особенно если на самом деле сильно проголодался.

– Боюсь, графиня рассердится, – вымолвила Бесси. – Теперь я должна вернуться на кухню, чтобы возместить убыток.

– Правильно.

Босуэлл повернул и пошел вместе с ней по лестнице. Она все оглядывалась через плечо, следя за ним, и с лица ее не сходила улыбка.

Они прошли коридором на кухню, где был лишь один повар, лениво помешивавший в котле, да Френч Пэрис, слуга Босуэлла, раскладывавший по мышеловкам кусочки приманки.

Бесси поставила поднос и попросила повара пополнить блюда, а Босуэлл тем временем шепотом отдавал Пэрису какие-то приказания. Потом схватил Бесси за руку и решительно потащил к дверям примыкающей к кухне башни. В тот же миг они очутились в маленькой комнатке, служившей чуланом. Босуэлл захлопнул за собой дверь, привалился спиной к створке и скрестил на груди руки.

– Пэрис проследит, чтобы нас не тревожили.

Бесси уставилась на него, а ее маленькое личико побледнело. Но она не уклонилась, когда он потянулся к ней. Господи Иисусе! Ему требуется женщина! Он умирает от желания!

Он прижал к себе крепкое маленькое тело. Она оказалась костлявой, хотя имела большую грудь. Он наклонился, чтобы поцеловать ее, ожидая, что она отвернется или взвизгнет, но она издавала лишь тихие звуки протеста, которые вскоре замерли. Он знал, что она не девственница; Пэрис имел с нею дело, и повар тоже.

На секунду она все-таки повернула голову, позволив поцеловать

– Теперь можете делать все, что пожелаете.

Бесси выставила перед ним круглые груди, словно лежащие на тарелке дыни, но он не испытывал особого желания целовать ее или ласкать грудь; ему требовалось лишь получить удовлетворение. Она легла на пол на спину, задрала юбки, чтобы ему было удобно. Теперь ему стало ясно, что все рассказы Пэриса и повара – правда. Он быстро спустил штаны и опустился на нее, стыдясь своей торопливости и небрежности происходящего, но испытывая необходимость сделать это и покончить со всем. Чем скорее он овладеет ею, тем скорее избавится от жгучего, требовательного зова плоти, который терзает его – и вовсе не из-за жены!

– Ах! – тихонько шепнула она, почувствовав на себе его тело, и, как и следовало, взвизгнула, когда он вошел в нее. – Ох, милорд Босуэлл, милорд, милорд…

Голос ее становился все громче, и ему пришлось рукою зажать ей рот. Но он был так занят удовлетворением собственного желания, что перестал ее сдерживать; ему казалось, что он взорвется, если не положит конец непомерным желаниям и мукам собственной плоти. Ворочаясь и трудясь изо всех сил, словно пытаясь вспахать изнутри ее чрево, он почувствовал, как его захлестывает долгожданное облегчение, и издал радостный стон.

Все произошло так быстро, что он даже не запыхался. Как только волны наслаждения отступили, Босуэлл встал. Все было кончено.

– Неплохо, – небрежно сказал он, потянувшись за штанами.

Бесси все лежала, с несчастным видом глядя на него. Он протянул руку и одернул юбки, прикрывая ее.

– Еще когда-нибудь пожелаете, сир? – умильно спросила она, застав его врасплох.

– Что ж, может быть.

– Почту за честь, – заверила она.

– Почему? – заинтересовался он.

– Очень уж хорошо вы это делаете, – деловито признала она, – даже когда торопитесь. Хотелось бы посмотреть, как это у вас получается на досуге.

Он запрокинул голову и расхохотался.

– Постараюсь удовлетворить твое любопытство.

Глава 35

Босуэлл поднялся рано. Из подземной темницы Эрмитиджа доносились стуки и шум – она была битком набита Армстронгами, которых он захватил вчера. Сложил походную кровать, растер мышцы спины, поработал правой рукой, проверяя, тверда она или ослабла. Должна быть твердой, сегодня у него много работы.

Нет, вроде бы не ослабла. Он согнул руку и сжал кулак. Что за чудесный день был вчера, когда они взяли лэрдов Манджертона и Уайтхо, ублюдков-грабителей. И дозорные башни их не спасли. Черт возьми, они превосходно сгниют здесь, ожидая суда по прибытии королевы.

Королева приедет. О да, у него для нее полным-полно преступников. Сегодня должен быть еще один удачный день. Он в этом уверен.

Он прошел по сырому каменному полу, ступая босыми ногами, сдернул рубашку, опустил ладони в каменную чашу с водой в углу, сполоснул лицо, плеснул на плечи, дрожа от омывшей тело ледяной влаги.

«Закаляет характер», – усмехнулся он про себя.

Капли тихонько шуршали, скатываясь со стен. Здесь, в Эрмитидже, даже внутренние стены покрыты мохом.

Босуэлл потянулся за одеждой для верховой езды – полотняной рубашкой, стеганой верхней кожаной курткой, кожаными сапогами и штанами; одевался медленно, словно не было холодно. Потом взял большой седельный пистолет, меч, кинжал, и вот он готов сойтись лицом к лицу с врагами королевы. Королевы…

Люди его, войско, насчитывающее около сотни отрядов, собрались прямо за колоссальной арочной передней стеной крепости, вздымающейся, словно портал собора, но столь зловещей и мрачной, что при взгляде на нее вспоминались врата ада. Лай гончих по кровавому следу, поджарых черных тварей, навевал ужас, как лай Цербера.

– Эй, ребята! – прокричал Босуэлл. – Сегодня нам снова выдался превосходный денек для охоты! – По правде сказать, денек выдался пасмурный и туманный, но это к делу не относилось. – Эллиоты! Эллиоты! Мы атакуем дозорную башню Джока-Заповедника!

Все молчали, точно пораженные громом. Джок-Заповедник был одним из известнейших и жесточайших преступников. Его никто никогда еще не захватывал и не бил.

Босуэлл захохотал громко, насколько хватило сил, но ледяные бесчувственные камни цитадели заглушили смех, и он прозвучал слабовато.

– Забыли стишок?

Не оставят они ни иглы, ни ножа,

Коль уж станут на путь грабежа;

Ни перин, ни рубашек, ни простыней,

Ни овец, ни гусей, ни коней;

Джок-Заповедник потрошит сундуки,

Такое занятье ему с руки.

– Так вперед, это будет славная добыча! – Босуэлл поднял меч и помахал им над головой.

– Верно! Верно!

Воины обнажили оружие и ринулись по грубым доскам, перекинутым через ров с водой, промчались вдоль него, поднимая брызги и выбираясь на сушу. Ров привел их к речке Лиддлуотер, туда, где оба водных потока смыкались, ограничивая Заповедник – территорию Эллиотов.

Вокруг все пестрело осенним великолепием – пурпурные стрелы вереска на крутых холмах, красновато-коричневые и оранжевые оттенки папоротника-орляка и камышей среди речных струй. Пятна бархатисто-зеленой травы тянулись до засохших пустошей на холмах, поросших коричневым дроком, неожиданно ярко вспыхивали под опавшими листьями и старыми желтыми колючками. Небо было жемчужно-серым.

Они миновали мощные прямоугольные дозорные башни, в ряд вздымающиеся ввысь вдоль усеянных вереском берегов рва, упиваясь быстрой скачкой могучих коней и туманным днем.

Мощная башня Джока-Заповедника выдавалась из общего ряда, надменно возвышалась над пастбищем, окруженная водой, на месте, известном воинам Скоттов и англичанам как самое сердце приграничных областей, куда не долетал ни один приказ ни с той ни с другой стороны.

Босуэлл пришпорил коня и вырвался вперед остальных, чтобы застать Джока врасплох и не дать ему ускользнуть. Но там хватало народу, чтобы заметить приближение одинокого вооруженного всадника и предупредить хозяина, так что Босуэлл еще не успел приподняться на стременах и крикнуть в сторону башни: «Арестую тебя именем королевы», как Джок уже мчался верхом через ров к холмам.

Босуэлл углядел его и задумался, надо ли ждать, когда остальные подъедут, и тогда уж пускаться вдогонку. Нет, к тому времени Джок скроется с глаз. Он быстро повернул коня и понесся галопом по свежескошенному полю между стогами, потом через густой ракитник, направляясь следом за Джоком к пустынному подножию холмов. Джок рвался вверх, оставляя речную долину позади; стало быть, запасся убежищем в горах.

«Мне нельзя упускать его из виду», – думал Босуэлл, погоняя коня.

Расстояние сокращалось – триста ярдов, двести, сто, пятьдесят, – и Босуэлл увидел, как Джок оглядывается через плечо, разглядел даже цвет шотландки, служившей попоной.

– Стой! – крикнул Босуэлл, дотягиваясь до пояса и вытаскивая пистолет. Он сделал один выстрел в воздух, гулко прокатившийся эхом в горах.

Джок выпрямился в седле, сохраняя всю ту же злобную, самодовольную ухмылку.

– Лучше держись от меня подальше, командующий, верный слуга королевы, – проговорил он, выражая презрение каждым словом.

– Я сам себе слуга, – отвечал Босуэлл. – И хозяин Лиддсдейла. Если ты отказываешься подчиняться моим приказам, давай выясним, кто из нас сильней. Я приказываю тебе не только властью командующего, ибо что такое моя должность – всего лишь награда да звание, а они зачастую совсем не к лицу человеку, который их носит, – но и как мужчина мужчине. Бой один на один.

Говоря это, он настигал Джока, пока не оказался в двадцати – тридцати футах от него, на небольшой зеленой лужайке, где и остановился, одним движением спешился и выхватил большой двуручный меч.

Джок мгновение с любопытством глядел на него, потом тоже спрыгнул с коня, осторожно вынул свой меч и приблизился к Босуэллу.

– Ты словно из другого века явился, – спокойно проговорил он. – Считаешь себя рыцарем короля Артура? Бой один на один! – Он грубо захохотал. – Или у тебя есть грешок, который надобно искупить? Не важно – я помогу тебе получить искупление.

Он кинулся на Босуэлла, взмахнув огромным мечом. Босуэлл едва успел пригнуться и вновь обрести равновесие, выбросил вперед руку с оружием, меч лязгнул о клинок Джока, плашмя ударившись о него. Джок отшатнулся, снова нацелился, парируя ударом в плечо Босуэлла. Кончик лезвия задел простеганную кожу и разрезал ее, но Босуэлл не дрогнул, а рванулся вперед, ошеломив Джока, и ударил его острием клинка в грудь. Джок пошатнулся, упал на спину, выронив меч. Босуэлл бросился на него и прижал к земле, не давая пошевелиться. С чрезвычайной осторожностью он положил свой меч поперек горла Джока, в том месте, где вверх и вниз ходило адамово яблоко.

– Ну, – шепнул Босуэлл, как будто рядом кто-то был и подслушивал, – теперь сдаешься?

Джок, который все еще казался не столько испуганным, сколько изумленным, сказал:

– Да.

Но понимал ли он, что говорит? Или это всего лишь уловка?

– Я буду жить? – спросил Джок. – Ты гарантируешь мне безопасность?

– Ты предстанешь перед судом, когда королева приедет и учредит трибунал, – отвечал Босуэлл. – Но если на слушаниях тебя оправдают, я соглашусь и удовлетворюсь этим. Ты будешь освобожден.

– Королева! – проговорил Джок. – Что она понимает?

– Она понимает, что такое милосердие. Может быть, чересчур хорошо понимает, во вред своим интересам, благу королевства и соображениям собственной безопасности. Но в ее милосердии твое спасение.

– Тогда согласен.

– Очень хорошо. – Босуэлл медленно отвел меч и выпустил Джока из жесткой хватки, которой скрутил его.

Преступник поднялся, демонстрируя оскорбленное достоинство, и стал отряхиваться.

– Ты должен вернуться со мной, – сказал Босуэлл. – Не стану унижать тебя и завязывать глаза, ибо мне достаточно твоего слова.

Он вложил меч в ножны и пошел к своей хорошо обученной лошади, которая спокойно ждала в течение всей стычки. Садясь в седло, он оглянулся и увидел, что Джок, вскочив на коня, несется прочь.

Лжец! Мужчина, который не держит слова!

Босуэлл спокойно вытащил пистолет и выстрелил в Джока, выбив его из седла. Преступник подскочил от удара, отчаянно вцепился в лошадиную гриву, потом рухнул под копыта. Конь помчался дальше, а Джок остался лежать в канаве; ноги его торчали из вереска и папоротника. Одна ступня подергивалась и дрожала.

– Мужчина, нарушивший слово, хуже любой скотины, – сказал Босуэлл, объезжая распростертое тело.

Не раздалось ни единого звука, подергивания прекратились. Должно быть, он умер или при смерти.

Босуэлл осторожно спешился и обошел канаву, следя за малейшим движением, но не заметил ничего, кроме неестественной тишины вечного упокоения.

Теперь, подойдя ближе, он видел пятна крови на пледе в зеленую и красную клетку; их было нелегко отличить от окраски ткани.

«Глупец. Почему он не вернулся со мной? Королева, скорей всего, простила бы его. Она уже приказала…»

С визгливым воплем Джок вскочил, взмахнул мечом, ранил Босуэлла в предплечье, сшиб его в тинистую скользкую грязь, и он распластался ничком, подставив живот, как готовое к закланию животное. Еще удар в бок, прорвавший куртку, проникший в тело, пронзивший внутренности…

Кровавая волна ярости, злобы, жажды мести нахлынула на Босуэлла раньше, чем боль, и он выхватил правой рукой из-за пояса короткий острый кинжал.

Лицо Джока склонилось прямо над ним, ухмылялось мертвецким оскалом, дышало в ноздри вонючим дыханием. И тогда, собрав все свои силы, за миг до того, как лишиться собственной головы, Босуэлл воткнул кинжал в грудь Джока, глубоко, через одежду; вытащил и умудрился воткнуть снова. Ухмылка исчезла с лица Джока, испарилась, словно вода из прорванного бурдюка; изо рта у него хлынула кровь на лицо Босуэлла, ослепив его. Он ощутил, что Джок валится на него, попытался столкнуть, но, ничего не видя, хватал руками воздух, а потом вдруг почувствовал оглушительный, сокрушительно сильный удар по голове. В глазах вспыхнул огонь, рассыпались искры разных цветов и разной формы, каскад искр, как из-под молота кузнеца на наковальне.

Звуки растаяли, ощущения притупились, остался лишь вкус – ржавый, горячий вкус крови, захлестывающей горло, затопляющей, душащей; она накатывалась волной, чтобы унести его, увлечь за собой в темную клубящуюся бездну.

Воздуха не хватало. Легкие Босуэлла наполнились кровью, и у него не было сил перевернуться, чтобы откашлять ее. Кровь пузырилась и лилась у него изо рта, точно один из тысяч бурлящих ручьев источал алую жидкость, которая заливала его лицо.

Глава 36

– Главнокомандующий, лорд Босуэлл, мертв, – сказал солдат, представший перед Марией. Он был уставшим и грязным после двадцатипятимильной скачки от Эрмитиджа близ английской границы до Мелроза, где Мария сделала первую остановку на пути в Джедбург.

Королева молчала, и он продолжал:

– Его убил Джок-Заповедник, из Эллиотов. Он поскакал вперед нас, чтобы задержать Джока, и вместе с ним скрылся из виду. Когда мы туда добрались, он лежал в луже собственной крови мертвый.

Мертвый? Босуэлл – мертвый? Нет, это невозможно, немыслимо. Он не мог умереть. Она как бы со стороны слышала собственный голос, говоривший солдату:

– Вы, должно быть, устали. Подкрепитесь, пожалуйста. – Мария кивнула единственному присутствовавшему в комнате служителю.

«Надо позвать лорда Джеймса и Мейтленда, – подумала она. – Нет, не сейчас. Еще не сейчас».

Она грациозно села и принялась ждать, сложив руки, пока посланец – один из людей Босуэлла, может быть, тот, о ком он рассказывал когда-нибудь раньше, – выпьет два бокала свежеотжатого сидра.

«Увидимся в Джедбурге».

– Тело его повезли в Эрмитидж. А я направился прямо сюда, – пояснил посланец.

Тело.

– Он… Его уже похоронили?

Неужели его закопали, устроив простые солдатские похороны? Или состоится официальное погребение в каком-нибудь фамильном склепе? Она почему-то была уверена, что Босуэлл предпочел бы первое.

– Я не возвращался с ними в Эрмитидж и не знаю, что сделали с телом. О, прошу простить меня. Я не хотел вас обидеть. Если у вас есть пожелания…

– Я полагаю… надо следовать пожеланиям леди Босуэлл. – Она почти позабыла про леди Босуэлл. – Да, вам необходимо отправиться прямо к его… вдове и немедленно оповестить ее. Она могла не получить известия через других.

Мертв. Совсем, совсем мертв?

– Куда он… каким образом он был смертельно ранен?

– Он получил сильный удар в лицо и в живот, левая рука вспорота и сломана, похоже, тяжелым двуручным мечом. Но мы никогда ничего не узнаем от Джока. Мы нашли его мертвым в полумиле оттуда, раненного пулей в бедро и дважды кинжалом в грудь. Босуэлл до него добрался, – с гордостью произнес солдат. – Он просто отполз в сторону и умер. Валялся в тине, и кровь еще была теплой. У Босуэлла, конечно, тоже, – добавил он.

Услышав подробности, она вдруг поняла, что это правда. Сломанная рука, теплая кровь…

– О боже! – Она разразилась слезами и неожиданно обняла молодого солдата. Он видел его, явился прямо от него. На рукаве у него кровь… Босуэлла! Она вцепилась в пятно, оно было черным и запеклось твердой коркой.

Мария тяжело сглотнула и отстранилась.

– Пожалуйста, позовите моих советников, – велела она слуге.

– Что случилось, дорогая сестрица? – спросил лорд Джеймс, входя через несколько минут в комнату. Он был крайне обеспокоен и насторожен.

– Да, в чем дело? – вторил шедший следом за ним Мейтленд.

«Босуэлла нет, и я снова в ваших руках, и мне больше некуда деться», – подумала она.

Теперь эта утрата, даже если бы он оставался просто военным и политическим союзником, каким был с самого начала, тяжким грузом упала в гнездо отчаяния, где уже покоилась ее погибшая любовь к нему как к мужчине.

Она высоко вздернула голову и кивнула на посланца:

– Он вам расскажет. – Она не доверяла рассказа об этом себе самой и, кроме того, хотела послушать еще раз. Как ни странно, ей хотелось выслушивать снова и снова.

Паренек – он был еще совсем молод – прокашлялся.

– Лорд Босуэлл убит в стычке с Джоком-Заповедником. Его называют «малыш Джок». Потому что он очень большой. – Солдат нервно рассмеялся.

Лорд Джеймс с Мейтлендом посмотрели друг на друга.

– Упокой, Господи, его душу, – машинально пробормотал лорд Джеймс.

– И что теперь? – спросил практичный Мейтленд.

– Мы должны следовать в Джедбург, как обещали, – услышала Мария свой собственный спокойный голос. – Преступники и грабители, арестованные нашим верным командующим, не должны выйти на свободу из-за его смерти. Это было бы оскорблением его памяти.

– Стало быть, завтра тронемся?

– Да.

Мария повернулась к посланцу. «Иные ненавидят принесших дурные вести, – подумала она, – но я не хочу отпускать его. Это последняя моя ниточка к живому Босуэллу». Она вновь взглянула на окровавленный рукав.

– Прошу вас остаться при нас до утра.

Она не могла спать в ту ночь. Боялась, что он снова приснится ей; нет, не боялась, а точно знала. И боль от его появления вживе во сне лишь усилила бы страстное нежелание просыпаться. Лучше бодрствовать зажатой в тисках боли, чем избавиться от нее ненадолго и потом почувствовать с новой силой.

Но лежать без сна тоже было невыносимо. Она ощущала его присутствие в комнате, страшилась открыть глаза, чтобы не увидеть призрак, искалеченный и окровавленный.

– Я боюсь вас, лорд Босуэлл, – шепнула она, – и, боясь, понимаю, что ошибаюсь, ибо вы никогда не желали мне зла. Но теперь вы другой, иной… простите меня, я боюсь смерти и перемен, которые она совершает с людьми, даже с теми, кого я люблю…

С рассветом ощущение его присутствия мало-помалу ослабевало.

Путешествие в Джедбург сулило утешение, ибо все кругом было окрашено чудным золотым октябрьским солнечным светом и купалось в желанном тепле уходящего лета. Путь лежал мимо разрушенного аббатства Мелроз со скелетообразными остовами арок, торчащими в небо, словно обглоданные ребра.

«Все гибнет и разрушается под грубым насилием», – думала Мария. Монахи пришли сюда, когда Шотландия была еще варварской, на заре цивилизации, и построили церковь, трудолюбиво укладывая камень за камнем. Англичане силой разрушили ее за один день, а если б оставили в целости, эту работу за них силой сделал бы Нокс. Босуэлл пытался установить на границах порядок, а преступник убил его.

В тот золотой день казалось, что тьма, хаос и беспорядок всегда будут брать верх, что солнце всегда будет заходить слишком рано. Голые ребра поверженного аббатства подтверждали это.

В Джедбурге они расположились в укрепленном каменном доме-крепости, снятом у семейства Керров. Сам Джедбург был городком довольно приятным для своего местоположения. Англичане атаковали его бесчисленное множество раз, и он каждый раз поднимался из праха, как деревенский борец, который встряхивается, приводит себя в чувство и начинает все заново.

Им отвели три большие комнаты на первом этаже трехэтажного дома и две на втором. Их соединяла закрученная в противоположном направлении винтовая лестница между этажами. Ночью, лежа в холодной простой кровати, Мария заснула и не увидела снов. У нее больше не оставалось желаний, диктующих сны. Она проснулась с чувством благодарности за то, что ночь оказалась пустой, будто она переночевала в запертом черном ящике.

Днем начался суд. Преступников должны были приводить одного за другим, связанных веревками или закованных в цепи, а ей предстояло вынести приговор.

«Перевешайте их», – говорил Босуэлл.

Мейтленд ссылался на нехватку виселиц и палачей и советовал утопить всех зараз в целях экономии.

– Вода ничуть не хуже веревки, – утверждал он.

– Вы чересчур милосердны, – заявил лорд Джеймс, приподнимая бровь. – Сначала должна быть уверенность, что казнь состоится.

Она восседала в кресле с высокой спинкой со знаками государственной власти над головой – на импровизированном троне. Первым, кого привели, оказался пресловутый Уилли Керр, убийца своего тестя.

– Уильям Керр, лэрд Сессфордский, вы обвиняетесь в убийстве отца своей жены самым жестоким образом – отрубив ему топором руки и голову. Кроме нарушения брачных обетов и четвертой заповеди – «Чти отца своего и матерь свою», – вы нарушили и духовный долг, ибо человек этот был аббатом и даже крестил ваших сыновей, – бесстрастно читал обвинительный акт секретарь. – Теперь суд и приговор остается на усмотрении вашей государыни королевы.

Этот мужчина выглядел совершенно обыкновенно.

– Смилуйтесь, ваше величество! – прокричал он, падая на колени. – Я грешен, я совершил убийство, но я раскаиваюсь! Моя жена… она ненавидела своего отца, он ее бил, плохо с ней обращался, пока она не стала бояться его так, что тряслась при звуке его голоса и даже при упоминании его имени. И потом, что это за аббат, который производит на свет детей? – Он поднялся, и спина его начала распрямляться. – Он был грешник, и я его покарал! Он позорил церковь! Вы удивляетесь, почему Джон Нокс со своими приспешниками взял верх? Да потому, что церковь опорочена такими аббатами!

Он говорил правду. Шотландская церковь пала не из-за жадности королей, как в Англии, а из-за жадности и глупости ее собственных служителей. Кардинал Битон, вот этот аббат Келсо…

– Я нанес смертельный удар ради честности и справедливости, ваше величество! – кричал Керр. – Ради честности вместо продажности, злоупотреблений и жестокости! Я готов умереть за это! Смерть моя будет не напрасной.

– Вы не умрете, – сказала Мария. – Ибо вы говорите правду.

До нее донеслось недовольное фырканье Мейтленда и лорда Джеймса.

За полдень Мария вернулась, чтобы поесть. Перед нею предстали десятеро заключенных, и она выслушала их мольбы. Ни один не был приговорен к смерти.

Лорд Джеймс с Мейтлендом настолько не одобряли этого, что разошлись по своим комнатам и не обедали с ней, хотя, если б она приказала, они послушались бы.

«Как я могу приговорить к смерти того, кто действовал по приказу совести? – спрашивала себя Мария. – Керр прав во всем, что рассказывал про аббата. Но был не прав, взяв на себя дело возмездия. Нелегко удержаться от этого. Господь так медлителен, что мы нарушаем повеление предоставить это дело Ему».

Она поклевывала с тарелки кусочки жареной куропатки с капустой. У нее не было аппетита, он пропал после вестей с границ.

В дверь постучали.

– Войдите, – сказала она.

Явился огромный мужчина, такой толстый, что плоть согревала его и он не нуждался в плащах и накидках.

– Я – соратник лорда Босуэлла, – объявил он. – Великолепные новости! Граф жив!

– Что? – Мария поднялась, вся дрожа.

– Граф жив! Мы повезли его обратно в тележке, окровавленного и окоченевшего… окоченевшего так, что кровь в ранах свернулась и он вроде бы не дышал. Но не успели добраться от Эрмитиджа, как он шевельнулся. Раны его не смертельны. – Он всплеснул руками. – А сегодня он открыл глаза и спросил, сообщили ли ее величеству о его смерти. Когда мы ответили «да», он приказал мне немедленно ехать к вам и доложить, что он жив. Похоже, его ничего больше не волновало. По крайней мере, это было его первой заботой.

– Он жив?

Может быть, этот человек фантазирует?

– Точно. Жив и с каждым часом идет на поправку.

– И он… такой же, как был?

Мужчина рассмеялся:

– Вот именно. Потешается над Джоком и радуется, что тот не сбежал. Да, еще что-то сказал про обыкновенный, простой кинжал, – вспомнил он. – «Когда пистолеты и меч подведут тебя, хорошо иметь за поясом обыкновенный кинжал».

– Так пусть выздоравливает. Мы прибудем, как только закончится суд.

Девять дней она оставалась в Джедбурге, верша правосудие. Ежедневно приходили отчеты о здоровье Босуэлла. Рука его в перевязи. Он съел три полных обеда. Он вышел во двор Эрмитиджа и поговорил со своими людьми. Он отправил их в рейд.

Наконец все злодеи прошли перед нею для вынесения приговора, и она никого не обрекла на смерть. Лорд Джеймс с Мейтлендом были явно обеспокоены ее решениями и настойчиво твердили, что насилие можно победить только насилием.

– Огнем пользуются, чтобы подавить огонь, – говорил Мейтленд. – Эти люди ничего больше не понимают. Ваше милосердие неуместно.

– Вы сами без колебаний принимали помилование, – многозначительно отвечала она. – Разве при дворе действуют другие законы?

– Есть разница между политическими разногласиями и откровенным грабежом и убийством, – заметил лорд Джеймс.

– При убийстве Риччо пролилось гораздо больше крови, чем при кончине аббата Келсо. Не вижу никакой разницы, разве что рукоять королевского кинжала была украшена драгоценностями. – Она не желала продолжать этот разговор. – Разрешаю вам завтра ехать. Что касается меня, я отправляюсь в Эрмитидж. Мне нужно многое обсудить с лордом Босуэллом, если он сможет вести беседу.

– Это в добрых тридцати милях отсюда, – напомнил лорд Джеймс. – Вам придется пуститься в дорогу пораньше. – Он вновь вопросительно поднял бровь. – Стало быть, вы собираетесь в один день проделать шестьдесят миль?

– Почему бы и нет?

– Даже во время побега в Данбар, великолепно удавшегося, вы проскакали всего двадцать пять. А теперь шестьдесят, для того только, чтобы обрадовать больного?

– Я еду не нянчиться с ним, а получить и отдать отчет.

– Разумеется, – согласился лорд Джеймс. – Тогда мы будем сопровождать вас. То есть если вы нам позволите.

Рассвет был ясным, но в нем чувствовалось ледяное дыхание. Они уже были в седлах, когда солнце проглянуло за тонкими стволами деревьев, быстро сбрасывавших листву.

Мария не могла дождаться минуты отъезда. Она повернула коня под холодным ветром и проговорила:

– Давайте трогаться. Проводник поведет нас кратчайшим путем.

По главной улице города, мимо другого разрушенного аббатства проехали шагом и, только выбравшись в чистое поле, пустились в галоп. Груды зерна поблескивали от инея, словно призрачные стражи в посеребренных полях. Вдоль полей тянулись фруктовые сады, уже наполовину убранные. К деревьям были приставлены лестницы, на земле стояли корзины.

Дальше на смену аккуратным полям и фруктовым садам пришли сперва редкие, потом обширные гряды серовато-коричневых холмов с извилистыми ручейками, бегущими в крутых, поросших мохом берегах. Несколько белых бабочек плясали в пурпурно-коричневом вереске и папоротнике, соколы реяли над головой в огромном небе, но вся местность была заброшенной и забытой богом.

– Трясина! – прокричал проводник, указывая на место с густым камышом и травой, обманчиво казавшееся таким же, как все вокруг. Они обогнули его.

Теперь солнце проделало почти половину пути по небосводу, воздух прогрелся и стал приятным. Они скакали почти шесть часов.

– Вот! – снова прокричал он, указывая на серый массив на возвышении в двух-трех милях от них.

Даже на расстоянии он казался огромным, а с приближением все рос и рос, пока не стал походить на портал въездных ворот древнего города. Серая крепость увеличивалась на глазах, заполонила небо и закрыла солнце.

Они подъехали к дощатой переправе, служившей подъемным мостом через ров, но стражи подняли тревогу при их приближении, как только заметили

– Пожалуйте, он лежит там, – говорил солдат, провожая их через сырые помещения, где Мария явственно слышала стук падающих капель.

Они вошли в сводчатую комнату с потрескивающим в топке камина огнем, который пытался побороть тьму и сырость. В комнате было дымно, но пахло приятно.

Лежа под наваленными горой меховыми и шерстяными одеялами, Босуэлл спал. Рядом с постелью на стуле сидел юноша. Подходя, Мария чувствовала такой трепет, что у нее заледенели руки и ноги. Но почему? Она знает, что он жив. Видит рыжеватую макушку, потом, приблизившись, круглое лицо с плотно закрытыми глазами. Обычно загорелое лицо его было бледным, как мякоть груши. Ее бил озноб все время, пока она разглядывала его. Он казался мертвым.

Потом он пошевелился. Открыл один глаз, за ним другой. Увидев ее, не проявил ни радости, ни удивления, ни облегчения. Когда Босуэлл принялся одной рукой подгребать одеяла, пытаясь приподняться, слуга принес короткую доску, чтобы помочь ему сесть прямо.

– Прошу вас не делать усилий, – предупредил юноша, подкладывая доску ему под спину и подтыкая под нее простыни.

Босуэлл замычал и склонил голову, пока молодой человек не справился. Тогда поднял глаза и произнес:

– Добро пожаловать, ваше величество. Милорд Джеймс, граф Меррей… Мейтленд. – Он провел здоровой рукой по волосам.

Это движение, столь свойственное Босуэллу, тронуло Марию так, как не взволновали бы никакие слова. Ее охватила безумная радость при этом незначительном жесте, ибо она знала, что в нем заключается все связанное с Босуэллом, все, что она любит.

Да, любит. И одновременно это как бы самостоятельно прозвучавшее в ее сознании слово принесло с собой болезненное предчувствие гибели.

«Да, я люблю его, но это не даст ничего, кроме стыда и скорби, ничего хорошего, – осознала она. – В самом моем счастье кроется мое горе, и они нераздельны.

Если бы я не узнала этого чувства, может быть, так и жила бы женой Дарнли, борясь с безобразными следствиями его измен и глубокою неприязнью ко мне лордов Конгрегации, – думала Мария. – Жизнь моя состояла бы из скучной череды привычных монотонных обязанностей, мелочей и дурного настроения в наказание за мое прежнее непонимание Шотландии и даже за бездумные удовольствия, испытанные во Франции, когда я существовала в юности и праздности, словно в вечном лете. Но теперь… я не могу так жить… не могу оставаться прежней. И мне страшно подумать, чем я вместо этого стану».

– Мы получили известие о вашей кончине, – спокойно проговорила она.

– Тогда, надеюсь, столкнулись сейчас с приятным сюрпризом, – сказал он. Слабый поначалу голос набирал силу.

– Нет никакого сюрприза, – возразила Мария. – На следующий же день мы с облегчением услышали, что вы только ранены, и не смертельно.

– Он очнулся в телеге, – вмешался дежуривший у постели юноша. – Мы везли его, окровавленного, в повозке, которая тряслась, подпрыгивала и спотыкалась каждые десять ярдов, а он вдруг простонал и зашевелился. И тогда, – продолжал он с радостным смехом, – мы разбежались! Вы возили когда-нибудь труп, который ожил? Только услышав от него ругань, мы поверили, что это не привидение.

– Разве привидение не может выругаться? – спросил Босуэлл. – Я так думаю, что это их первое дело. Кому, в конце концов, приятно быть мертвецом?

Мария увидела, что его левая рука плотно перевязана, а бинты на голове промокли насквозь от крови.

– Хуже всего живот, – пояснил он, отбрасывая одеяла здоровой и сильной правой рукой. Вся нижняя часть его тела была перевязана так, что напоминала стеганую фуфайку, прошитую кожаную куртку, которую он носил. – Рана длиною почти в шесть дюймов. Он ударил, когда я лежал спиной на бревне, приготовившись, чтобы меня выпотрошили, как фазана. Ну да ладно. В конечном счете, он мертв. Да сгинут точно так же все враги королевы, – радостно провозгласил он. – Надеюсь, он-то не встал из повозки!

Мейтленд улыбнулся:

– Нет. А вы скоро поправитесь и снова приметесь побеждать врагов.

– Очень жаль, что у королевы их слишком много, – осторожно проговорил Босуэлл. – А как суд в Джедбурге? Слушания закончились?

– Вот именно, – сказал лорд Джеймс. – Нам, безусловно, не следовало так скоро уезжать оттуда.

– Безусловно. И что же?..

– Приговоры вынесены, – сказал Мейтленд. – Казней не будет.

– А Керр? – Недоверчивый голос Босуэлла зазвучал громче.

– Королева лишь оштрафовала его, – сообщил лорд Джеймс. – Кажется, ее тронула рассказанная им сказка о личных прегрешениях аббата. Наш царственный батюшка Яков V иначе обходился с преступниками. Боюсь, эта женская милость еще отплатит за раны, полученные вами на верной службе. Если Джок-Заповедник окажется жив, он обязательно припасет жалостную историю и тоже избежит наказания. Может, у него сын страдает меланхолией или свинья подавилась желудем. Как трогательно!

Босуэлл посмотрел на Марию. Она бросила взгляд на лорда Джеймса, приказывая ему замолчать.

– Если составлены донесения о ваших рейдах и прочей деятельности на границах, мы возьмем их с собою в Джедбург и там изучим, – проговорила она самым что ни на есть величественным тоном. – Я привезла вам почитать судебные протоколы. Мы пробудем в Джедбурге весь октябрь. Когда вы сможете путешествовать, мы попросим, чтобы вас на носилках доставили туда к нам.

– На носилках! – воскликнул он. – Только беременные женщины да инвалиды путешествуют на носилках!

– Я пришлю за вами носилки дней через десять, – настойчиво повторила она. – И вы будете путешествовать в них – по моему приказанию.

Было уже далеко за полдень, давно настала пора возвращаться. Марии не хотелось уезжать, но, получив донесения, она поняла, что время трогаться в путь. Тьма застигнет их в дороге.

Солнце проглядывало время от времени, освещая ландшафт, превращало охряные тона на холмах в ярко-желтые, темно-пурпурные – в переливчатые фиолетовые, окрашивало осоку в ярко-коричневые цвета. Но светило недолго и, прежде чем они миновали три холма, зашло, краски погасли, из низин начал выползать туман, протягивая длинные пальцы к вершинам.

Мария устала – нет, вымоталась до предела. Перспектива тридцатимильной скачки в седле представилась вдруг столь же устрашающей и невозможной, как паломничество в Иерусалим. Октябрьским вечером быстро сгущалась тьма, и проводник с трудом узнавал местность. Тем не менее они не решались ехать быстрее, ибо дорога была слишком неровной и опасной.

Ночь настигла их милях в пятнадцати от Джедбурга, среди обширной пустоши вокруг торфяных болот, изобилующей валунами и кустарником.

– Дьявольская дорога, – бормотал лорд Джеймс.

– Глядите под ноги! – кричал проводник. – Держитесь в ряд. Я спешусь и буду указывать путь. – Он светил факелом перед собой и шагал осторожно.

Поднявшийся ветер продувал насквозь. Начался дождь, барабанящий, ледяной.

«Это, должно быть, на всю ночь, –

Ее вдруг качнуло влево, лошадь оступилась, попав обеими правыми ногами в трясину, издала отчаянное ржание, и все остальные остановились.

– Что случилось? – прокричал Мейтленд.

Лошадь, пытаясь выбраться, билась в болоте. Мария свалилась в ледяную липкую грязь, в заросли ежевики. Нога ее сразу ушла в топь, она не ощутила дна, инстинктивно вцепилась в седло и повисла на нем. Лошадь почти плавала в тине.

– Королева! – завопил проводник. – Стойте! Помогите!

Он бросился к ней, в смятении размахивая факелом. Лошадь заржала и принялась яростно молотить копытами, взбивая вязкую, слизистую воду.

– Взбирайтесь в седло, ложитесь на круп! – крикнул лорд Джеймс. – Держитесь левей, там безопасно. Давайте!

Мария подтягивалась, но тяжелые намокшие юбки тянули вниз. Держась одной рукой за седло, она протянула другую брату. Он дернул с такой силой, что ей показалось, будто рука сейчас оторвется, и она всем телом рухнула на него.

– Ну-ну… – успокаивал проводник лошадь Марии, ловя поводья, – тише, тише.

Животное мало-помалу перестало биться, и он осторожно повел его к сухому месту, где копыта наконец обрели опору, и лошадь, с громким чавкающим звуком разорвав гниющую ряску и застоявшуюся воду, выбралась из трясины.

Мария, трясясь от холода, настаивала, что снова поедет на ней, вместо того чтобы обменяться лошадьми с кем-нибудь из мужчин. И в течение следующих четырех часов она ковыляла вперед, настолько усталая и обессилевшая, что позже ничего не могла вспомнить, кроме холода, тишины, нестихающего дождя и отблесков единственного факела, указывающего путь.

Они вернулись в дом в Джедбурге после полуночи, но Мария не сознавала этого. Она стучала зубами, и ее пришлось внести в дом. Мадам Ралле, стаскивая с нее промокшие одежды, обнаружила, что тело холодней платья.

Тепло – в постель положили горячие, завернутые в ткань кирпичи, в комнате разожгли огонь, на кровать навалили меха – не смогло вернуть ее к жизни. Она не открывала глаза, впала в бред, не могла ни говорить, ни слышать. Отказали сперва ноги, потом руки.

– Она умирает! – в панике закричал Бургуэн.

– От падения в болото? – недоверчиво уточнил лорд Джеймс.

– Здоровые двадцатитрехлетние женщины беспричинно не теряют сознания и не умирают! – твердил Мейтленд.

– Именно это произошло с ее отцом, королем, после Солуэй-Мосс, а ему едва стукнуло тридцать, – напомнил врач. – У королей другая кровь. После душевного потрясения организм может погибнуть.

– Ба! Что за душевное потрясение! – хмыкнул лорд Джеймс. – Со мной никогда не бывало ничего подобного.

– Ваша кровь только наполовину королевская, – многозначительно заметил врач.

– Она умирает! – тревожно воскликнула мадам Ралле. – Пожалуйста, пошлите за исповедником!

Откуда-то издалека Мария услышала мягкий голос отца Мамро, просившего ее облегчить совесть от прегрешений, чтобы войти в рай. Но она не могла говорить.

«И как я могу признаться в грехе, которого еще не совершила, но который реальнее всех прочих?»

– Покайтесь! – упрашивал он ее.

Но она не могла.

– Ноги холодеют! – прокричал Бургуэн, и Мария была тронута прозвучавшей в его голосе болью.

«Он любит меня», – с благодарностью подумала она.

Однако все это не имело значения; Мария чувствовала, как ее уносит все дальше от них, но испытывала лишь одно – глубокую грусть от расставания с Босуэллом, а потом и она растаяла, как нечто мелкое и незначительное. Бездна, в которую погружалась Мария, была столь глубокой и притягательной, что могла поглотить все вокруг.

И вдруг она увидела со стороны себя, лежащую в постели, Бургуэна, быстро сдергивающего с нее покрывала и обматывающего ее руки и ноги чем-то белым, пока она не стала похожа на привидение. Помощник врача смазывал ее горячим маслом, и она видела, как оно блестит в чашке. Это казалось забавным. Теперь Бургуэн проворно похлопывал и растирал ей ноги, но она ничего не чувствовала. Ее не было там, в том причудливо замотанном слабом теле.

Она видела, как мадам Ралле с искаженным от горя лицом открывает окна, чтобы душа ее могла отлететь. А ее неумолимо затягивало куда-то.

Мейтленд в непритворном ужасе заламывал руки. А лорд Джеймс? Он сидел в дальнем конце комнаты, склонив голову над столом, и что-то писал. Видно было плохо. Она приблизилась, паря прямо над ним. Маленький секретер был открыт.

Он что, перебирает ее драгоценнности?

Она умерла и он вот так отозвался на это?

Ее охватил гнев, и губы вдруг шевельнулись. Бургуэн влил в рот вино, оно омочило пересохшие губы. Она захлебнулась, ей вдруг стало ужасно плохо, и ее вырвало на одеяла и на пол.

Рвота заполнила рот, она ощутила ее вкус, и ее снова стошнило. Она кашляла, задыхалась, ее раздирала боль, такая же, что когда-то уже терзала тело.

– Она жива! – закричал Бургуэн, и Мария услышала, как из-за столика с драгоценностями вышел лорд Джеймс и наклонился над ней.

– Да, – холодно произнес он. – Я думаю, королева будет жить. Возблагодарим Господа!

Глава 37

Четыре дня Мария пролежала в постели в верхней комнате дома-крепости Керров, всеми силами стремясь к выздоровлению. Она послушно глотала жидкие кашицы, которыми кормил ее с ложечки Бургуэн, потом на смену пришли каши погуще, потом хлебные пудинги на яйцах и, наконец, тушеное мясо цыпленка. Она была в силах подниматься с кровати и есть, сидя за маленьким столиком, но потом приходилось ложиться опять.

А когда Мария ложилась, ее начинали терзать ужасные мысли. Она старается выздороветь, но для чего? Для Дарнли? Он даже не пожелал председательствовать на суде, хоть так жаждал титула короля. И теперь он неизвестно где, охотится с соколами на западе Шотландии. Может быть, ему даже не сообщили о ее болезни? Какое ему дело до этого?

Размышляя о нем и о своей чудовищной глупости, что толкнула ее с ним связаться, она переживала яростные приступы злости и боли.

«Все же теперь есть ребенок, – напоминала она себе. – Мой долг был произвести наследника, вернейшего наследника нашего трона, а потом, может быть, и английского, и я это сделала.

Если бы трудность была лишь в неудачном браке, в браке, который уже перестал быть браком, я бы стерпела. Это королевский долг. Но тут нечто большее… эта мука с Босуэллом.

Я заболела, когда осознала, что исполнение величайшего моего желания сулит мне погибель. Что, если я выпью любовный напиток, который, несомненно, вернет меня к жизни, это будет изменой самой себе, той, какой я была прежде.

О, несчастная, жалкая королева!» – молча восклицала она.

Листья, кружась, падали, лениво вертелись желтенькими колесиками, и в этот день в Джедбург

Его устраивали на нижнем этаже, прямо под ее покоями. Она слышала стук и скрип вносимой и переставляемой мебели. Прислушиваясь, вроде бы различала его голос. Но дома-крепости по природе своей отличаются мощными каменными стенами и толстыми крепкими полами, заглушающими звуки.

Она воображала его лежащим там, внизу, и шагала с опаской, представляя, как он прислушивается из своей комнаты.

На пятый день после приезда Босуэлла она пригласила его пообедать на ее этаже. Ему не составило труда подняться по лестнице – ноги были в целости и сохранности, – и он появился, вполне бодрый, учитывая недавнее происшествие.

– Я очень рада видеть, что вы так быстро оправились, – сказала она.

– Солдат не может уделять этому слишком много времени, – отвечал он. – Когда первая неделя минует, раны быстро затягиваются. А вы… вы внезапно и тяжело заболели!

Она забыла, что не разговаривала с ним с тех пор; он, несомненно, слышал это от других.

– Да. Я в темноте попала в болото, а потом… таинственным образом потеряла сознание.

«Но ведь ты знаешь, каким образом», – подумала она. Ей казалось, что он с легкостью читает ее мысли, что он был рядом с ней каждую секунду в тот день, после отъезда из Эрмитиджа. Но все это глупые фантазии.

– Я очень огорчился, узнав об том. – Он разглядывал ее, непривычно худую и хрупкую.

– Теперь все прошло. – Она заметила его взгляд и подумала, что, наверно, еще выглядит нездоровой. – Я прочла ваши отчеты… Правда ли, что…

Остаток отведенного на обед времени она пыталась обсуждать с ним положение дел на границах и его тамошние обязанности.

– Здесь, в патенте, сказано, что должность дает вам право проводить рейды против мятежников, уничтожать их огнем и мечом, осаждать и разрушать дома поднявшихся против вас. Тут говорится даже, что вы имеете право требовать помощи от соседей преступников под страхом смерти и издавать приказы от моего имени.

– Да, мадам.

– И что?

– Что?

– Вы издавали приказы от моего имени?

– Нет, никогда. Я не прячусь за вашими юбками, если можно так выразиться.

Приехал Дарнли, почти через три недели после ее болезни. Она увидела издали его белого коня, синюю шляпу с перьями и успела приготовиться. Надела халат, бархатные шлепанцы, попыталась причесаться.

Дверь, скрипнув, отворилась, и Дарнли просунул в нее голову. Шляпа так лихо сидела на ней набекрень, что сперва из-за двери показалось торчащее перо, а потом уже голова.

– О, любовь моя, – проговорил он, бросаясь к ней, наклонился, чтобы поцеловать, она отвернулась, и поцелуй пришелся в щеку.

Он что, забыл, что во время последней встречи грозился лишить ее жизни? Как он мог забыть или надеяться, что она позабудет?

– Я слышал, ты была смертельно больна! – сказал он.

– И продолжал охотиться, – сухо заметила она.

– Нет! Нет! Я узнал всего два дня назад! Кто-то пытался утаить от меня! Кто-то – а таких очень много – желающий нам зла!

– Ты сам первый среди них. Игрушка в их руках, со своими вспышками дурного настроения, выпадами против меня, исчезновениями.

«Смогу ли я перенести все это, когда он тут, внизу, все время следит за мной?» – спрашивала она себя.

– Если бы ты только выслушала меня… – начал он, принимаясь расхаживать по комнате. – Но я вижу, здесь даже не приготовлено места, где я мог бы остановиться! Мои покои занимает лорд Босуэлл! Он расположился…

– Он поправляется от ран. Он едва не лишился жизни, защищая королевство. Пока ты охотился.

– Он не имеет права на королевские апартаменты!

– Это не «королевские апартаменты». А я что, обязана держать для тебя пустые комнаты? Они ждали вас, сир, когда я одна вершила суд. Они стояли пустыми, как и ваш трон, который поскрипывал: «Короля нет! Короля нет!» Лучше уж в них кого-нибудь поместить. Это привлечет меньше внимания к вашему отсутствию!

Он взглянул на нее.

– Я вижу, мне здесь не рады!

– Тебе всегда рады, когда ты не пьян и не одержим злобой, – устало сказала она. – Но ты несколько запоздал с приездом.

Он вновь посмотрел на нее, пытаясь заглянуть в глаза. «Он хочет найти подтверждение, что нужен мне, – поняла она. – То же самое, чего я хочу от Босуэлла. Но я не могу его дать».

– Тогда прощай! – крикнул он, открывая дверь и скатываясь по лестнице.

Она увидела из окна, как он мчится прочь, прильнув к округлому, идеально сложенному крупу коня.

«Он всегда знал толк в лошадях», – подумала она, почувствовала испарину и слабость и легла в постель.

Она выздоровела, и Босуэлл выздоровел, и наступил ноябрь. Пора оставить это чужое место, где получают раны и страдают от болезней.

Всей компанией они направились на восток. До болезни Мария намеревалась показаться людям, живущим в восточной приграничной полосе. Это была самая мирная из трех полос, или районов вдоль границы, каждая из которых имела свое продолжение на английской стороне. Это был коридор, по которому в Шотландию обычно проникали нарушители, ибо местность здесь ровная и почти без болот.

В Келсо к ним присоединилась тысяча всадников под командованием коменданта восточной полосы лорда Хоума, чтобы торжественно сопровождать их. Они ехали к морю, но, прежде чем повернуть на север, Мария остановилась и посмотрела на юг. За сверкающей рекой Твид лежала Англия, словно мягкое зеленое покрывало, и она прошептала:

– Англия…

Позади нее ехал Мейтленд, и, когда он приблизился, она заметила его присутствие.

– Я никогда не видела Англию, – сказала она. – Я думала, что границу можно разглядеть, что это нечто осязаемое. А вместо этого одна страна просто переходит в другую. Не так уж они отличаются друг от друга, в конце концов.

– Не ошибитесь, ваше величество, – возразил он. – Они весьма отличаются. Что же касается границы, которую можно было бы разглядеть, такая была здесь когда-то – старая римская стена. Но она дальше к югу. Так что Англия может поздравить себя с успешным расширением своих границ и вторжением на нашу территорию.

– Она кажется такой мирной, такой безобидной, – продолжала она, глядя вдаль и зная, что когда-нибудь там будет царствовать принц Джеймс.

– Как змея под зеленой листвой, – проговорил вдруг у нее за спиной сильный и уверенный,

Мария бросила за границу последний взгляд.

– Когда-нибудь королевства станут едиными и граница превратится в одно воспоминание.

– Вам, безусловно, до этого не дожить, – сказал Босуэлл.

Она содрогнулась, услышав, что он так спокойно рассуждает о ее смерти.

Потом повернули на север и кавалькада торжественно следовала к Эдинбургу через Аймаус, Колдингем, Данбар и Тантоллонский замок. Мария одевалась в наряды, которые специально захватила для этой цели, – шляпы из расшитой тафты с разноцветными перьями, горские мантии, подбитые атласом, костюмы для верховой езды с золотой тесьмой, украшенные жемчугом и топазами. Она помахивала рукой и улыбалась приветственным толпам, собиравшимся вдоль главного тракта.

Но она все еще чувствовала слабость и, получив приглашение лэрда Крэгмиллерского замка и прислушавшись к настояниям Бургуэна, согласилась остановиться в двух милях от Эдинбурга и провести какое-то время для поправки в замке, в каменном бастионе, расположенном на высоком холме, откуда вдали виднелось море.

Глава 38

Босуэлл изо всех сил ткнул кулаком в туго набитую шкуру теленка и ощутил, как боль пронзила живот, распространяясь от краев раны и отзываясь в здоровой руке. Стиснув зубы, он вновь размахнулся и ударил еще раз. Он готов проделывать это сколько угодно, лишь бы восстановить силы. Сегодня боль меньше, чем вчера. Даже временное бессилие оказалось ужасным испытанием, и он надеялся поправить дело в кратчайший срок.

Он сам выдумал эту штуку с телячьей шкурой, тогда как врач королевы – любезный француз – советовал горячие компрессы и вытяжку. Но надо признать, лекарь вроде неплохо разбирается в медицине.

– Добрый день. – Дверь открылась, вошел Бургуэн и кивнул на набитую шкуру, подвешенную между двумя комодами в сухой, но холодной пустой комнате замка Крэгмиллер. – Я уже послал за горячим маслом и водой, – объявил он. – Пора менять повязки. – Из-под мышки у него торчала толстая связка чистого белого полотна.

Босуэлл опустил раздираемую болью руку. Он был рад поводу передохнуть. Покорно стащил рубашку и поежился, ожидая помощи Бургуэна.

Французский врач осторожно снял запачканные бинты и мягко ощупал покрывшийся струпьями рубец огромной раны на животе.

– М-м-м… м-м-м… – бурчал он, втирая мазь в покрасневшую кожу. – Рана поистине невиданная. У вас будет огромнейший шрам.

– Я только и жду, когда вместо струпьев появится шрам. Ничего не имею против шрамов.

Бургуэн ткнул пальцем в мускул на груди и удивился, обнаружив, что он практически не поддался нажиму. У этого субъекта положительно железные мускулы, насколько плоть может быть железной.

– Скоро вы вновь сможете сражаться, – с восхищением признал врач.

– Хорошо. Это мой долг и образ жизни. – Босуэлл снова надел рубашку.

– Сегодня вам надо поставить теплые компрессы, – объявил Бургуэн.

– Это работа для Френча Пэриса, – сказал Босуэлл. – Вам ни к чему тратить время, выполняя обязанности слуги. – Он усмехнулся, прочитав мысли врача, и заверил: – Я обещаю следовать вашим указаниям.

Когда Бургуэн оставил серую, мрачную комнату, Босуэлл снова вернулся к своей тренировочной шкуре. Нанес удар кулаком, воображая, что перед ним враг. Воображая, что перед ним вернейшая его погибель, его страсть к королеве.

«Ни один умный мужчина не допустит, чтобы его обуяла страсть», – сказал он себе.

«Бум!» – бухнул в шкуру кулак.

Это для школьников, подмастерьев и старых дурней. Умный мужчина умеряет страсть, держит ее под контролем, как непокорную лошадь. Или даже обращает на службу себе, добывает с ее помощью счастье… если ответная страсть сулит смерть.

«Бум!»

Эта история с королевой…

Он содрогнулся, припомнив постыдную слабость со своей стороны, когда поцеловал ее в Казначействе. Она была одна, он всегда находил ее привлекательной… но это был весьма глупый поступок. Удачно ли он загладил его? Почему ему все кажется, что еще ничего не улажено, что их тяготит что-то? Но если вновь завести речь об этом, попробовать извиниться еще раз, он только опять привлечет к этому внимание, оживит воспоминание.

«Бум!»

Насколько же лучше разборки в чистом поле – никаких двусмысленностей, просто борьба, чем проще, тем лучше. Самый верный способ уладить дело – бой один на один. Но на это никто больше не желает соглашаться. Предпочитают заговоры да убийства…

Боль начинала терзать его. Левая рука горела огнем.

– Да сгинут вот так все враги королевы, – произнес позади него ровный голос.

В дверях стоял лорд Джеймс, уважительно склонив голову, держа в руке перчатки.

Босуэлл что-то буркнул и тяжело повалился на стул.

– Мне очень горько знать, что у нее их так много, – сказал он, указал на другой стул, и Джеймс тоже сел.

Босуэлл взял графин с вином и налил два бокала, не спрашивая Джеймса, желает ли он выпить.

Джеймс принял бокал.

– Да, действительно. И во многих местах. – Он глотнул вина.

Тишина словно повисла между ними, только ветер шумел, пробиваясь снаружи в огромные каменные окна.

– Сестра моя, королева, – продолжил наконец Джеймс, – в последнее время испытывает сожаления по поводу брака со своим кузеном, лордом Дарнли. Она признается в этом открыто. Она только сегодня получила письмо, которое заставило ее плакать, и спросила: «Как избавиться от него?» И прибавила: «Я не вижу выхода». И еще: «Лучше бы я умерла в Джедбурге!»

– «Неужели никто не избавит меня от этого надоедливого святоши?» – процитировал Босуэлл слова, сказанные когда-то Марией по поводу Нокса, откинулся в кресле и закинул руку на спинку. Рука болела.

– Королева все отдала бы за избавление от юного глупца и горделивого тирана.

– Кроме прямого приказа обеспечить ей это избавление. Такова привилегия королей – высказывать пожелания и заставлять других брать на себя вину за их исполнение.

Он бросил взгляд на лорда Джеймса, искуснейшего человека в Шотландии. Лорд Джеймс лишь однажды выступил открыто, во время «охотничьего набега», и был жестоко наказан. Он не повторит подобной ошибки. Он постарался замести все следы своего участия в деле Риччо. Если он рассчитывает устроить таким же образом избавление от Дарнли, используя Босуэлла как орудие, ничего не выйдет.

– Чего вы от меня хотите? – прямо спросил Босуэлл.

– Только чтоб вы поработали головой и нашли для нее какой-нибудь способ расстаться с ним. Аннуляция, развод, решение парламента, суд за измену – он держал ее в плену и распустил парламент, узурпировав власть, – несчастный случай по дороге в тюрьму… Ваши собственные родители развелись. Может быть, вы сумеете убедить ее…

– Нет. Тут совсем другое дело.

– Мы собираемся пойти к ней и все обсудить. Мейтленд, Аргайл, брат вашей жены Хантли и я. Нам нужно, чтобы вы были с нами.

Босуэлл вновь что-то буркнул и выпил еще.

– Это не предательство! Мы хотим подписать бонд и поклясться повиноваться одной королеве. Дарнли лишится всех прав…

– На жизнь? – Бонд всегда означает смерть, раньше или позже.

– Права быть ее мужем и носить титул короля, даже из простого приличия.

Пятеро мужчин предстали перед Марией с пылающими от возбуждения и искренней обеспокоенности лицами. Сама она, еще худее, чем после недуга, была очень бледна и недвижна, переводя взгляд с одного на другого.

– Ваше величество, мы собрались из любви и заботы о вас, как ваши верные подданные, – начал лорд Джеймс.

«Мария ужасно выглядит», – подумал Босуэлл. На лице ее отразилась вся сложность ее положения и последствия недавней болезни. Кожа утратила цвет, обретя глухую меловую белизну. Голос был тих и казался совсем равнодушным.

– Может быть, сядем? – предложила она, и Босуэлл понял, что у нее больше нет сил стоять.

Все уселись в кружок в кресла перед камином, в котором пылал сильный огонь. Тепло было приятным. По Крэгмиллеру гуляли сквозняки, а его толстые каменные стены, казалось, надежно хранят в помещениях холод.

Лорд Джеймс приподнял полы плаща и осторожно уселся. Потом столь же осторожно открыл рот и заговорил.

– Мы собрались, – он указал жестом на остальных, – из желания помочь разрешить ваши проблемы. Лорд Дарнли оказался недостойным обретенного им высокого положения, и ради спасения Шотландии надо отыскать некий способ поправить дело.

– Развод, – сказал Мейтленд, – представляется вполне возможным решением. Разумеется, для этого есть все основания. Его…

– Моя вера не дозволяет развода, – чуть слышно молвила Мария. – К тому же нельзя предпринимать ничего, что нанесло бы ущерб королевским правам моего сына, принца.

– Мои собственные отец с матерью развелись, – сказал Босуэлл. – Но это нисколько не отразилось на моем праве наследования отцовского титула после его смерти. – Он проговорил это, чувствуя себя связанным долгом.

– Это совсем другое. Тут речь о троне. А может быть, и о троне в другом королевстве, – веско напомнила Мария.

– Аннуляция также возможна, – продолжал Мейтленд. – Близкое родство – кузены – позволяет поставить брак под сомнение. И…

– Нет! Аннуляция еще хуже развода! Аннуляция означает, что брака никогда не было и потомство остается в неопределенном положении! – воскликнула Мария неожиданно звонким и чистым голосом.

Мейтленд пришел в замешательство.

– Не должно быть никакой неопределенности, никаких сомнений по поводу титула наследника! Иначе все жертвы станут напрасными! И не замышляйте насчет Дарнли никакого злодейства, как с Риччо! Нет, хотя подобные вещи постоянно творятся в Шотландии, я не желаю запятнать свою совесть, погубить свою честь таким преступлением! Ибо я должна предстать перед Богом и иметь возможность взглянуть Ему прямо в глаза!

– Хорошо, хорошо, – примирительно проговорил Аргайл. – Тогда, может быть, арестовать его и предать парламентскому суду за измену? Другие участники убийства вашего слуги были осуждены и изгнаны, тогда как глава заговорщиков и злодеев не понес наказания.

– Все будет сделано честно, открыто, законно, с одобрения парламента, – вступил Мейтленд. – И хотя лорд Джеймс столь же ревностный протестант, как вы – католичка, он посмотрит на это сквозь пальцы и отвернется в сторону. Это мы вам обещаем.

– Я не могу запятнать свою совесть! – истерически повторяла она. – Не могу, не могу…

Босуэлл не смел взглянуть на нее.

– Предоставьте все нам, – успокаивающе произнес лорд Джеймс.

Глава 39

Мадам Ралле аккуратно поставила поссет из кальвадоса со сливками перед своей госпожой, сидевшей за маленьким столиком, не работая, просто глядя в пространство.

– С днем рождения, дорогая моя королева, – прошептала она.

Мария с отсутствующей улыбкой подняла глаза.

– Спасибо. – Тут только заметила, что стоит перед нею, и улыбка на губах стала искренней. – Вы не забыли, – растроганно проговорила она.

– Ну конечно, мадам! Как я могу забыть?

– Сегодня мне двадцать четыре. Вчера был день рождения лорда Дарнли, ему исполнилось двадцать один. Но мы не празднуем вместе, и хотя – а может быть, потому что, – он еще так молод, порок крепко держит его в своих объятиях. Боюсь, он от этого никогда не избавится.

– Пора вам оставить грустные мысли, – сказала мадам Ралле. – Если вы хотите когда-нибудь вновь обрести душевные силы, вам надо прекратить думы о неприятностях. Ну, поговорим о крещении – когда прибывают крестные?

Мария усмехнулась.

– Королева Елизавета опять отказывается встречаться со мной. Ей явно не интересно на меня поглядеть. Она присылает графа Бедфорда, губернатора Бервика, с подарком, большой золотой купелью. Ну и, конечно, кругом политика – граф, верный протестант, не может присутствовать лично, так что тоже избрал своего заместителя – заместителя заместителя! – Она не удержалась от смеха.

– А французы? – Мадам Ралле одобрительно поглядывала, как Мария пьет напиток.

– Граф де Бриенн будет представлять Карла IX; он уже отправился в путь из Франции. И дорогой месье дю Крок, постоянный французский посол, будет присутствовать вместо личного посланника герцога Савойского, Моретты, который, похоже, навсегда поселился в Париже. – Она не могла не переживать обиду; даже задуманная блестящая церемония и сопутствующие ей почести неспособны были заманить людей на север. Ей было невыносимо косвенно выражаемое пренебрежение к ее стране, хотя она сама везла сюда из-за границы французов и обстановку. Но это, конечно, другое дело…

– Он пожалеет, что не приехал, когда услышит рассказы.

– У меня на церемонии будут прислуживать три группы лордов, одетых в разные цвета. Лорд Джеймс со своими людьми в зеленом, Хантли в красном, а Босуэлл в голубом.

– Цвет верности.

– Он человек верный. И мне надо поговорить с ним. Прошу вас, скажите Но, пусть он его пригласит.

– Слушаюсь, мадам. А вы допили поссет? Тогда я заберу стакан.

Босуэлл явился без промедления. Она сразу отметила, что он вошел бодро, и поздравила с выздоровлением.

– Отчасти за это надо благодарить вашего замечательного врача, Бургуэна, – признал он. – Он нянчился со мной так, что я чувствовал себя французской куртизанкой, со всеми этими пахучими снадобьями, теплыми компрессами, – но мне это нравилось. Уверен, вы поправитесь точно так же.

– Мои раны не так легко исцелить, как ваши, – сказала она.

– Я полагаю, мы говорим сейчас о лорде Дарнли?

– Да, – подтвердила она, склонив голову от стыда за то, что приходится сравнивать мужа с раной. – Что вы… решили? Каков будет план действий? Я оставила все в руках лорда Джеймса. Я даже не получала писем от Дарнли, кроме одного в Крэгмиллере.

– Не знаю, что вы имеете в виду, но лорд Джеймс упоминал о полученном вами письме, которое заставило вас плакать.

– Лорд Дарнли в нем угрожает вообще не присутствовать

Сказав это, она тут же раскаялась. Ей не хотелось поставить его в неловкое положение или дать понять, что она видит в нем нечто иное, чем просто советника, беседа с которым иногда ей необходима. Ей не хотелось отталкивать его – нет, ибо просто его присутствие было для нее драгоценнейшим в мире событием. Ему нельзя дать понять это, иначе он сразу уедет. Она знала это. Она знала это после поцелуя в Казначействе. Это все, что у нее было, все, что останется, все, чем надо довольствоваться.

Босуэлл пребывал в недоумении.

– У вас нет выбора, кроме как продолжать все по-прежнему. Напишите ему и уговорите приехать. Но не просите, ибо он получит удовольствие, отвергнув ваши мольбы. Что касается нашего решения… пока не надо предпринимать никаких действий. Отложим все до окончания церемонии. Нельзя допустить ссоры, или скандала, или… несчастного случая с отцом принца, когда здесь соберется иностранная знать.

– Здесь соберется не так много иностранной знати, как я надеялась, – призналась она. – Похоже, они избегают Шотландии.

– Тогда все они дураки! – взорвался Босуэлл. – Мне надоело неуважение к Шотландии! Они не ведают, что творят! Да ведь эта страна…

Его вспышка доставила ей первую за много дней радость.

– Ваша преданность очень трогательна, – сказала она. – Поэтому я выбрала голубой цвет, в который вы с вашими людьми оденетесь на обряд крещения и будете носить после. Вам предстоит служить на банкете, подносить мне церемониальные блюда.

– Я должен прислуживать?

– Не прислуживать, а выполнять почетную…

– Подносить блюда, расхаживать с подносом?

– Вы же знаете, это просто церемониал! Лорд Джеймс будет виночерпием, а ему, собственно говоря, придется при этом преклонять колена!

– Это для него внове. Он не привык к коленопреклонению и смирению.

– А Хантли будет резчиком.

– И правда, мой шурин вполне годится в мясники. Голова у него не приспособлена к чересчур сложным делам, но кинжалом он владеет неплохо, как настоящий горец.

– Вы согласны? – тихонько спросила она.

– На что?

– Одеться в голубое и служить.

Он рассмеялся:

– Конечно. Неужели вы думали, я откажусь?

– Не знаю. Я только знаю, что вы упрямы и неподатливы.

– Но должен предупредить вас, что во время обряда обязан оставаться вне церкви.

– В компании с графом Бедфордом?

– Вот именно. В конце концов, правила приличия требуют уважать гостей, не так ли?

– По-моему, они также требуют, чтобы гости уважали хозяев.

– Если только это не противоречит их убеждениям, – торжественно заключил Босуэлл.

Наконец Дарнли приехал в Стерлинг и сразу прошел в свои апартаменты, ни с кем не разговаривая. Его отец, граф Леннокс, вообще не явился. Мария была вынуждена пойти повидаться с мужем, не желая волновать его, пригласив посетить ее, хотя в обычных обстоятельствах это не имело бы никакого значения.

Она нашла Дарнли сидящим на диване у окна, уставясь в зеленую даль позади замка, с недовольной гримасой на смазливом лице. Он поднял на нее глаза.

– А! Ты пришла. Какой сюрприз, – бросил он, отвернулся и указал вниз: – Что это там делается?

Она подошла и встала подле него.

– Готовят фейерверки. – Обрадует это его или раздражит? – Требуется почти шесть недель, чтобы все устроить, так это сложно. Стрелять будут с земли, огни будут взрываться в воздухе и превратят зимнее небо в светлое, точно летом.

– И сколько это будет стоить?

– Очень дорого. – Она улыбнулась. – Но разве не важно превратить крещение нашего сына в столь памятное событие?

– Для кого памятное? Принц его не запомнит. Французские посланники повидали во Франции другие, более пышные. А я и смотреть не стану!

– Почему? – Она начинала гневаться, хоть и боролась с собой. – Нельзя не увидеть, как осветится небо, если только ты не напьешься до смерти. Ты намерен напиться и опозорить себя?

– Да, если пожелаю! – взвизгнул он, вскочил с дивана, бросился к столу, где стояла откупоренной большая – и уже наполовину опорожненная – бутыль вина, налил себе огромный бокал и осушил его. – Я тебе говорил, не надо приглашать в крестные матери королеву Елизавету! Нет, ты меня не послушалась! Ты никогда меня не слушаешься, несмотря на все брачные обеты! – Он выпил еще бокал.

– Генри, пожалуйста, прошу тебя. – Она никогда не произносила этого имени, только в моменты величайшей нежности и близости, а сейчас понадеялась, что это подействует на него. – Давай попробуем извлечь из этого счастливый шанс.

Он скорчил гримасу. И вдруг, посмотрев на него, стоящего у окна прямо в утреннем свете, она заметила, что у него все лицо в маленьких красных прыщиках.

– Посмотрим, – важно произнес он. – Все будет зависеть от твоего со мной обращения. Окажи почет и уважение, тогда может быть. Но если предпочтешь мне всех прочих… – Он вздернул плечи и отвернулся.

Начинали прибывать посланники со свитами. Одних только английских гостей насчитывалось человек восемьдесят, и двое французских послов привезли почти столько же. Собрались все лорды, никто не уклонился: лорд Джеймс, Мейтленд, Керколди Грейнджский, графы Аргайл, Хантли, Атолл, Мар, Эглинтон, лорды Семпилл, Сетон и Флеминг, сэр Джеймс Мелвилл. Дарнли пребывал в одиночестве в своих покоях, хотя до Марии доходили слухи, что он время от времени выбирается в город Стерлинг выпить в таверне. Как бы то ни было, он отказался присутствовать на каком-либо приеме в честь прихавших вельмож.

С момента начала торжеств Мария пришла в столь нервное состояние духа, что сама впала в некоторое опьянение. Она была необычайно чуткой и настороженной; разговаривала и слушала, что говорят в ответ непосредственные собеседники, и в то же время как будто ловила каждый звук, долетающий из других залов. Кругом шла суета, одновременно совершалось множество событий, и она изо всех сил пыталась за всем уследить.

Ей не удавалось поговорить с Босуэллом наедине, а лорд Джеймс с Мейтлендом, кажется, пристально наблюдали за ней.

Крещение состоялось в ранних зимних сумерках семнадцатого декабря. Ровно в четыре часа, когда дневной свет начал меркнуть, крестные вынесли принца из королевских апартаментов и двинулись медленной процессией меж двумя рядами придворных, державших зажженные факелы, через двор к Королевской часовне. Следом шествовала католическая знать, неся необходимые для церемонии принадлежности: граф Атолл держал длинную, тонкую крещальную восковую свечу, граф Эглинтон – соль, лорд Семпилл – елей. Епископ Росский нес таз и ковш. За ними шли англичане – граф Бедфорд с большой золотой купелью, – потом французы, потом трое вельмож со

У входа в церковь процессию встретили архиепископ Гамильтон и епископы Данкельдский и Данблейнский, затем все медленно прошествовали к алтарю, где с необычайной торжественностью на подготовленном помосте была установлена большая купель и наполнена святою водою. Младенца полностью окунули в нее и окрестили именами Яков и Карл. При этом герольды под звуки труб трижды огласили его имена в церкви и снаружи, где ждали Босуэлл, Аргайл, лорд Джеймс и граф Бедфорд вместе с огромной толпой зрителей. Пропели серебристые голоса фанфар, разрезав воздух чистыми прекрасными звуками.

В завершение церемонии заиграл орган, запел хор, и только что окрещенный ребенок был препровожден обратно в свои покои.

Мария испытывала лишь одно облегчение. Все кончено. Все совершилось по католическому обряду, как она и надеялась. Ничего страшного не случилось и не смогло помешать.

Потом все собравшиеся проследовали через двор мимо зажженных факелов в большой зал, где их ждал парадный обед.

Были накрыты длинные церемониальные столы, королеве предстояло сидеть в центре за самым верхним, с французским посланником по правую руку и английским по левую. Месье дю Крок, представитель герцога Савойского, расположился на самом дальнем конце стола. Место Дарнли пустовало.

Герольды, жезлоносцы и горнисты предварили появление трех церемониймейстеров, за которыми следовали лорд Сетон и граф Аргайл; каждый из них нес белый скипетр, символизирующий церемонию. За ними двигались гости, все с белыми факелами, так что зал осветился и засиял. Как только лорды и леди расселись, вперед вышли слуги, приняли у них факелы и остались стоять на все время банкета, высоко держа их в руках.

Шум за обедом нарастал по мере того, как в зале становилось теплее и бокалы вновь и вновь наполнялись вином. Музыкантам пришлось играть громче, но их все равно было плохо слышно сквозь гул. Снизу доверху за освещенными свечами столами люди смеялись, не испытывая никакого стеснения, не испытывая недобрых чувств.

Служители Марии принялись исполнять свои обязанности: граф Хантли, резчик, острейшим ножом резал тонкие куски мяса вепря и оленины; лорд Джеймс, виночерпий, опустился рядом с ней на колени, предлагая украшенный драгоценностями кубок, наполненный сладким темным вином. А Босуэлл доставлял ей каждое блюдо, пронося его на церемониальном подносе через весь зал. Широкая грудь, обтянутая поблескивающим голубым камзолом, который она велела ему надеть, служила великолепным фоном для сверкающего серебра в его руках.

Когда она накладывала себе еду, он тихонечко, чтобы только она одна слышала, замечал: «Дьявольски пересушено», или: «Пахнет псиной», и Мария едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться вслух.

Дю Крок внизу сидел рядом с леди Босуэлл, которая была в великолепном головном уборе с венцом из жемчугов.

Леди Босуэлл, его жена. Когда банкет кончится, они уйдут вместе. Потом, позже, погасят свечи и окажутся одни, в постели, в том крыле замка, где поместили гостей. Будут вести себя тихо, чтобы соседи не слышали. Но Босуэлл умеет вести себя тихо, и…

– Мне сообщали, что эта форель из Лохливена, где ее полным-полно, – проговорил Босуэлл, стоя позади нее с изукрашенным блюдом отварной форели. – Нежнейшее белое мясо. Смахивает на вареный монашеский плат, – добавил он шепотом.

Все время, пока длился обед, она старалась не замечать демонстративно пустующего места Дарнли. Ждала, что посланники заговорят об этом и истолкуют по-своему, но никто ни на что не намекал. Может быть, самого факта его пребывания в замке достаточно, чтобы придать крещению законность. Ей было обидно, что его отсутствие никого не волнует, но и приятно тоже. Он больше ей не хозяин, ему больше нечем ее удержать и нечем пригрозить.

Последовала вторая перемена, изысканные сладкие блюда, которые ввезли на передвижном помосте в сопровождении группы музыкантов. Сперва вбежали актеры, наряженные в костюмы сатиров, и расчистили дорогу повозке, помахивая хвостами. Граф Бедфорд и его помощник, юный придворный по имени сэр Кристофер Хеттон, прикинулись перепуганными.

– Так вот что с нами произойдет после вашего банкета! – воскликнул Хеттон. – У нас хвосты вырастут!

Смеясь и отвечая сэру Кристоферу, она заметила, что лорд Джеймс с Босуэллом озабоченно переговариваются в конце зала рядом с одним из каминов. Это ее удивило; какие у них могут быть общие заботы?

После обеда и искуснейшей маски, поставленной Бастьеном Паже, ее французским церемониймейстером, было уже очень поздно. Лорды и леди всей компанией покидали зал и, зевая, отправлялись в постель.

Мария, неспешно поднявшись на крепостную стену замка, стояла, глядя вниз на реку, пока гости один за другим расходились по своим покоям. Стоять было холодно, но она чувствовала легкое головокружение от тепла, огней, вина, музыки, постоянной необходимости участвовать в беседе и высказывать уместные замечания. Молчаливое темное небо с яркими звездами навевало успокоение. С холмов задувал резкий ветер, в воздухе пахло близким снегом. Но обряд завершен. Все кончено. Пускай теперь снег идет, сколько хочет.

Она дышала медленно, позволяя ледяному воздуху проветрить легкие. Мало-помалу звуки шагов по камням вокруг нее стихли, и она осталась совсем одна.

Она оттягивала возвращение в свои апартаменты и обсуждение торжеств с Сетон и Фламиной, единственными оставшимися при ней Мариями. Они будут радоваться и захотят посудачить о каждой мелочи. Но она устала от всего этого, ей хотелось покончить с этим и не вспоминать долго-долго. Все позади. Волнение, охватывавшее и подстегивавшее ее, испарилось, и она чувствовала только огромное облегчение и усталость.

На фоне темного безлунного неба едва можно было разглядеть древнюю церковь замка. Она стояла одиноко, замкнувшись в себе, напоминая детский игрушечный домик. Мария никогда не входила внутрь.

«Я вечно чересчур занята, – думала она, – или не одна. А когда я была маленькой, матушка не пускала меня туда».

И она пошла к церкви.

«Надо попросить ключ и осмотреть ее при свете», – подумала она, коснулась тяжелой входной двери, взялась за железное кольцо и толкнула. К ее удивлению, дверь заскрипела и отворилась. Она была не заперта.

Мария заглянула внутрь. Внутри стояла полная тьма, но укромная и дружелюбная. Она все же вернулась в Большой зал, который был неподалеку, взяла со стола подсвечник и пошла назад. Осторожно войдя в церковь, высоко подняла свечу.

Внутри она была еще меньше, чем казалась снаружи, и арка перегораживала ее на две части. В дальней у маленького окошка стоял алтарь. В передней были свалены стулья, столы, канделябры, скатерти, коробки.

Они превратили древнюю часовню, священную для шотландской истории, в чулан! Реформаты… Это сделал лорд Эрскин, один из первых протестантов, хозяйничающий в Стерлинге. Или дал разрешение сделать.

На миг ее захлестнуло отчаяние.

«Вот к чему

Простите нас, благородные предки, – мысленно взмолилась она. – Простите своих неверных потомков, мы не смогли уберечь того, что должно быть нам дорого. Мы превратились в дикарей».

Она так погрузилась в мысленную беседу с давно умершими шотландцами, что не услышала, как скрипнула дверь, и заметила только, когда та наполовину открылась. Сердце замерло, отчасти от испуга, отчасти от гнева на то, что кто-то ей постоянно мешает.

Она обернулась и высоко подняла свечу. Дверь распахнулась настежь, и вошел Босуэлл.

Ей пришла в голову первая дикая, беспорядочная мысль: «Он здесь чужой! Он не имеет отношения к моей католической истории!»

Потом сердце заколотилось и заглушило рассудок.

Глава 40

Шагнув в церковь, он заколебался, идти ли дальше. Королева явно желает побыть одна. И Господь свидетель, она заслужила это после нескончаемого напряжения во время церемонии и опасений, что Дарнли может вдруг все испортить.

«День прошел на удивление удачно», – думал Босуэлл. И королева показала себя в полном самообладании, независимо от того, что она чувствовала там, в душе. За это он просто восхищается ею. Да, она заработала право пробыть в одиночестве несколько минут – редких и драгоценных для королевских особ.

Но после беседы с лордом Джеймсом ему обязательно надо было поставить ее в известность. Королевским особам непозволительно оставаться в неведении и выпускать дело из собственных рук. Ей надо было сказать.

Поэтому он пошел следом за ней, смотрел, как она долго стояла на крепостной стене, не решаясь приблизиться. Но когда она вошла в церковь, он понял, что должен идти.

И вот она обернулась и смотрит на него.

– Простите меня, – сказал он. – Я видел, как вы сюда вошли. Я искал случая поговорить с вами наедине. – Он мягко прикрыл дверь.

По выражению ее лица он не мог судить, рассердилась она или нет. Но все равно надо продолжать.

– Лорд Джеймс сообщил мне сегодня вечером, что в Стерлинге есть еще один, незваный гость, – проговорил он.

– Да. Я заметила, что вы были погружены в беседу. Кого же он видел?

– Арчибальда Дугласа.

– О боже! – огорченно вскрикнула она и всплеснула руками. Свеча погасла. – Этого головореза, кузена Мортонов! Неужто вся их банда такая? Зачем он тут?

– Наверно, думает – или надеется, – что вы вернете его благородного кузена из ссылки.

– Никогда!

– Он хочет просить за него и, похоже, уже переговорил с графом Бедфордом, а также и с лордом Джеймсом.

– И что?

– Они оба считают, что вам следует его вернуть, но по разным соображениям. – Он подошел в темноте поближе, чтобы говорить тише. – Королева Елизавета желает, чтобы мятежники воротились домой. Она уже намекала Бедфорду. Может, ей надоело кормить семь десятков нахлебников. Бедфорд получил указание до отъезда обсудить это с вами. А лорд Джеймс хочет вернуть его потому, что считает, что он может как-то… помочь уладить дело с Дарнли.

– Это еще почему?

– Дарнли боится его. Если Мортон возвратится в Шотландию, это будет вернейший намек на то, как мало тут ценят Дарнли; это его напугает и приведет в чувство. Такого человека, как… ваш супруг, можно держать в руках, только играя на его алчности или на страхе.

– И вы полагаете, что до сих пор в нем преобладала алчность? Что, может быть, все его поступки были продиктованы алчностью – включая женитьбу на королеве?

– Мадам, я этого не говорил. – Он придвинулся еще ближе; было странно стоять в полной тьме и разговаривать, слыша только голос.

– Но подумали! Да, вы уверены, что он женился на мне из одной жадности! Что ему не было до меня дела и он демонстрировал это с той самой минуты, как надел мне на палец кольцо и его титулы огласили на Маркет-Кросс, пока он лежал в брачной постели!

– Мадам, я не могу судить о подобных вещах. – Босуэлл чувствовал, что она совсем близко, и боялся пошевелиться.

– Но вы так считаете! Я знаю!

– Если это так, стало быть, он дурак! Но мы-то знаем, что он дурак. – Босуэлл протянул руки и обнял ее. – Владеть всем этим и пренебречь! О, какой дурак! – И, совершенно не думая о том, что он делает, неожиданно поцеловал ее. Губы ее были нежными, как лепесток белой лилии.

Поцелуй длился, он слышал, как трепещет она в его руках, нежно привлек к себе, прижался всем телом и мгновенно превратился в неугасимый огонь желания, пламенем охвативший все его существо. Тело его задрожало. В ней была колдовская магия, она пробуждала страсть. Он снова поцеловал ее, ощущая, как они льнут друг к другу, желая слиться в единое целое.

У нее есть муж, он сейчас в королевских апартаментах, рядом, рукой подать. А его поджидает жена.

«Нет», – сказал он про себя. Или произнес вслух? Это было бы двойной изменой, да к тому же насилием над королевой – предательством. Ей стоит лишь кликнуть стражу.

Но она не кликнет. Он это знает. Она храбрая, своевольная и не боится страсти. Тут она превосходит его, ибо при всех своих приключениях ему никогда не приходилось рисковать ради этого. Он удовлетворял страсть, только когда это было легко, и отказывался, когда было трудно или опасно.

Желание захлестывало его, заглушая все мысли. Они упали на колени на свободном местечке за алтарем.

– Запри двери, – сказала она.

Он ждал, что она поколеблется перед алтарем и святилищем.

Босуэлл встал на ноги, побрел в темноте на ощупь и припер дверь тяжелым стулом.

– Ни огонька, ни звука… – шепнул он. – Никто не подумает войти.

Она сладко тихонько рассмеялась, и этот смех еще больше воспламенил его и без того горящее тело.

– Я одна, – проговорила она. – Не могу поверить. Я никогда не бываю одна. Эта крошечная часовня… такая старая… меня просто дрожь пробирает… Когда-то Шотландия была на краю света… и теперь иногда вспоминаешь об этом. – Она задыхалась, и слова выходили прерывистыми. – Я хочу, чтоб ты взял меня, забрал в самый дальний угол земли, туда, куда ходил по морям, в те места, что знакомы тебе, в Индию…

– Ш-ш-ш! Ты сумасшедшая! – Он зажал ей рот поцелуем. Губы ее, задрожав, раскрылись.

В маленькой церкви было холодно, как в склепе. Снаружи шумел ветер, раздавался мягкий шорох бьющихся в два небольших окошка снежинок. Снег засыплет церковь и укроет их.

Ему пришлось опустить ее на пол. Камни

– Ложись сюда, – шепнул он. Алтарь был всего в нескольких дюймах; он задевал его плечом, поспешно развязывая тесемки и стаскивая нижнее белье. Раздеваясь, он не мог удержаться и все целовал ее, нащупывал губами впадинки на шее, ловил нежные ушки, поглаживал щеки. Она чуть не плакала от желания и ответного чувства.

Он просунул руки под платье. Было слишком холодно, чтобы раздеться совсем. Он ощупал ее ноги, совершенно заледеневшие, медленно провел ладонью по шерстяным чулкам. Ноги у нее были длинными и сильными. Он осторожно приподнял юбки, лаская бедра. Она слегка застонала и, казалось, вот-вот лишится чувств. Он дотянулся было до самого сокровенного уголка ее тела, но отдернул руку. Это будут единственные минуты, которые им суждено провести вместе, так что не надо спешить и приближать конец.

Он приподнялся, расстегнул на ней плащ, разрывая парчу и бархат. Поцеловал корсет на груди, ощутил под ним плоть, вздымавшуюся и опадавшую. Поцеловал ключицу, груди – пышные, он знал это, – под бархатом, запачкав его слюной. Он ощущал через ткань, даже через два слоя одежды, как соски ее затвердели и напряглись. Он весь напрягся и так возбудился, что готов был вот-вот взорваться.

– Зови стражу, казни меня, – шепнул он. – Нет, ты слишком милостива, ты никогда этого не сделаешь…

Она поцеловала его в ответ, сперва проведя по губам языком, ощупав все выпуклости и впадинки на них, потом раскрыв рот и пробуя его на вкус. Изогнулась, умудрилась стащить шелковые панталончики, они сползли по ногам, с которых были скинуты башмаки; потом вновь опрокинулась на спину, чувствуя между ногами его тело. Их нагие тела разделяли два слоя одежд – ее плащ и юбки. Она положила ладони на его голые мускулистые ягодицы и попыталась прижать покрепче, словно надеясь спалить мешающую одежду.

– Я умираю… Я не вынесу… – Голос ее прерывался и замирал. – Положи конец моим мучениям.

Медленно, почти торжественно, он поднялся, присев на пятки, и поднял тяжелые пышные юбки. Он дрожал, колени тряслись, раненая рука на перевязи онемела. В свежем чувствительном рубце на животе пульсировала горячая боль. Он умрет, если не покончит с этим.

Она обвила его ногами, притискивая к себе. Ноги, длинные, стройные, сомкнулись у него на спине. Он чувствовал, как погружается в нее, в нечто темное, открытое, манящее. Но что-то еще сдерживало его – она вела себя почти как девушка, совершая поспешные неуверенные движения. И эта девичья незрелость оказалась острее всего, что он когда-либо встречал и испытывал. Внезапно он испугался, что увлечется открытиями и при всей неожиданности происшедшего вообще не доставит ей наслаждения.

– О, мой самый любимый, – прошептала она, извиваясь под ним. Тело ее колыхалось, голова поднималась и падала, голос то таял, то приближался к самому уху, то вновь уплывал.

Все это ошибка, ошибка, ошибка… Какая-то часть его существа содрогнулась от внезапного ужаса. Все это опасно во всех отношениях… хуже засады, в которую он попал на болоте, все это визжит о безумии и опасности… И тут волна чистейшего наслаждения, какое он когда-либо переживал, накатилась и затопила его, поглотив целиком. Он сгорал в огне.

Она кричала, цепляясь за его спину, терзая камзол. Он слышал, как постукивают оторвавшиеся жемчужины, как они сыплются на камни рядом с расстеленным плащом. Спина его выгнулась, а ее ноги судорожно сжались. Она готова была завизжать, но он быстро закрыл ей рот поцелуем. Тело ее бешено билось в конвульсиях. Потом его собственное вновь начало содрогаться, и он ощутил, как прорывается долго копившаяся страсть, заливает ее и топит его. Она дрожала, подергивалась, впившись пальцами в бархат на его плечах, оторвала от его губ рот, хватая воздух.

И тут вдруг все кончилось, и оказалось, что они просто лежат на полу в холодной маленькой церкви. Мария протянула руку, коснулась подножия алтаря. Она приходила в себя, дыхание ее замедлялось. Она в смущении закашлялась и попыталась сесть, чтобы несколько взять себя в руки. Одна рука ее шарила вокруг, нащупывая сброшенную одежду, другая, дрожа, откидывала со щек мокрые от испарины пряди волос. Она по-прежнему возбужденно дышала.

Мысли Босуэлла неслись в бешеном темпе. «Что я наделал? Что произошло?» Ему было трудно сосредоточиться, когда тело еще не утихомирилось, а сердце тяжело билось. Он взял Марию за руку, зажал ее между ладонями и прижал к сердцу.

– Пожалуйста, не раскаивайтесь ни в чем, – проговорил он наконец. – Я обещаю никогда не говорить об этом, никогда ничем не напоминать. Но вы должны знать, что я сохраню это драгоценное воспоминание навеки – как память, а не как повод домогаться милости или власти.

Она не отвечала, а, склонив голову, продолжала попытки одеться. И его вдруг пронзила любовь к ней.

Он сам оделся. Ему не хотелось, чтобы этот момент проходил. Она поднялась и, подобрав его плащ, молча протянула ему. Он принял его и накинул на одно плечо.

– Мы повенчаны с другими, – шепнул он.

– Я хорошо помню об этом, – сказала она в темноте спокойным голосом. – Я люблю вас, лорд Босуэлл. Я давно мечтала о вас и об этом. По-моему, я видела это еще до того, как оно произошло, каким-то образом заглянув в будущее. Так что живу с этим уже давно.

– С чем вы живете?

– С тем, что случилось.

– Но что случилось? Что это может значить для нас, когда оба мы в браке, а вы – царствующая королева?

– Этого я не знаю. Я знаю только, что люблю вас.

Не дожидаясь ответа, она вытащила стул и открыла дверь. На него налетел порыв влажного ветра со снегом.

Дверь закрылась. Она ушла. Он даже не слышал ее шагов по камням, так они были легки.

Он встряхнул и разгладил плащ, набросил на плечи. Провел руками по волосам, надел шляпу. Потом тоже открыл дверь и пошел через верхний двор к освещенным покоям отведенных для гостей апартаментов. Храни Господь, чтобы никто не играл в кости и не пел в ближних залах, чтобы никто его не приметил.

Но было уже очень поздно. Сколько времени они пробыли в церкви? Безусловно, не слишком долго, хотя в тот миг казалось – вечность. Вроде бы все улеглись в постель.

Он вошел в собственные покои. Слуги тоже ушли. В спальне сидела леди Босуэлл и писала при свече. Она еще была одета и кивнула ему с вежливой улыбкой.

– Все было очень мило, правда? – мягко сказала она.

– Правда.

Он

На следующее утро он пробудился рано, если можно сказать, что вообще спал. То была странная ночь с неотступным присутствием Марии в мыслях и сердце, и даже, кажется, в теле – растревоженные раны болели. От шероховатого пола остались ссадины на коленях, растянутая шея ныла, хоть он и пытался обмануть себя, уверяя, что ничего не случилось.

Случилось. И внезапно его обуял страх перед тем, что должно или может последовать дальше.

Жена заворочалась рядом, вздохнула и перевернулась на другой бок. Видеть ее спящей было приятно, успокоительно – единственная физическая радость, которую она могла ему дать. Но приятно и успокоительно лишь потому, что она не знает. А если б узнала… это совсем не то, что с Бесси Кроуфорд. Это… что это? Измена? Не совсем, ибо королева сама проявила желание. А король не настоящий, так что наставить ему рога – тоже не измена, каковою английский парламент признал рога, наставленные Генриху VIII.

Генрих VIII, внучатый дядя королевы. Похотливый старый козел со своей похотливой козой-сестрицей – эта кровь течет в жилах королевы, а та ее доля, что не принадлежит Тюдорам, принадлежит Стюартам и никогда не бывает холодной. Кровь королевы была так горяча прошлой ночью, что закипела бы, если бы вылилась на церковные камни…

Это воспоминание, к огромному его стыду, волновало. То, что она свалилась и занималась любовью, как деревенская девка, сбивало с толку. Лучше думать о том, что это означает и к чему приведет: к неприятностям. К колоссальным неприятностям, по сравнению с которыми Джок-Заповедник со своим двуручным мечом – пустое место.

Стать королевским любовником – значит пойти на риск зачать с ней ребенка. Для незаконных королевских отпрысков предусмотрены соответствующие почести и привилегии, но важно то, что королеве это не принесет чести.

Стать королевским любовником – значит пойти на риск разъярить ее странного, непредсказуемого супруга.

Стать королевским любовником – значит пойти на риск превратить во врагов всех окружающих, всех советников. Они будут считать его Дианой де Пуатье в мужском обличье, угрозою для себя и для своей власти.

Стать королевским любовником – значит опозорить ее в глазах религиозных противников, прихожан Нокса, которые возмутятся скандальным событием и, может быть, попытаются сместить ее с трона. Они уже кличут ее «блудницей», как Римскую церковь «блудницею вавилонской», но это совсем другое. Чтящая Библию Конгрегация искренне и превыше всего ненавидит именно плотский грех.

Он буквально содрогнулся, услышав мысленно их визгливые крики, зная, с какой радостью добрые граждане Эдинбурга разносят ругань, сплетни и вести об изменницах, забрасывают их гнилыми фруктами, хлещут кнутами и даже клеймят. А если узнают, что королева-католичка с одним из своих женатых придворных каталась нагишом по полу в церкви…

Ему стало плохо. Он так резко сорвался с постели, что разбудил свою жену Джин, схватил ночной горшок, и его вырвало. При виде же содержимого горшка стало еще хуже, и он изверг все, что было в желудке.

Джин пробормотала что-то сочувственное, поднялась с постели, чтобы дать полотенце утереться. Смочив полотенце водой, она нежно обтерла ему лицо.

– Ты выглядишь ужасно, – сказала она, глядя на покрасневшее лицо и налитые кровью глаза. – Наверно, съел что-то несвежее.

– Наверно. – Он встал с колен и нетвердо побрел к столу, где стояла бутылка вина. Что-нибудь, чтобы смыть отвратительный привкус во рту. – Прошу тебя, ложись спать, – сказал он. – Еще слишком рано. – Он прополоскал рот вином, потом проглотил. Ему тоже хотелось спать. Теперь, может быть, удастся.

Укладываясь в постель и натягивая одеяла в рассветном холоде, он почувствовал приятное успокоение в пустом желудке благодаря небольшому глотку вина.

Оставалось еще одно.

Стать любовником королевы – стать любовником этой королевы – значит провести жизнь в раю. Это женщина, которой он давным-давно мечтал обладать, – прекрасная, страстная, всецело сливающаяся с ним во тьме. За те несколько минут она доказала, что способна удовлетворить все его желания, остававшиеся до сих пор невысказанными и неразбуженными.

Утром, после вторичного пробуждения, Босуэлла посетил визитер – лорд Джеймс.

– Можно войти? – спросил он. – Надеюсь, я вас не побеспокоил?

– Нет, нисколько, – принудил себя сердечно ответить Босуэлл. Желудок все еще беспокоил его, но он удовлетворился тем, что неплохо выглядел и сумел стерпеть непомерную боль, одеваясь и совершая туалет. – Я просто жду, когда придет время отправляться на бой быков в королевский парк.

– Да, столько всевозможных развлечений, – хмыкнул лорд Джеймс, и Босуэлл по плотно сжатым губам заметил, что он изо всех сил сдерживается. – Можно войти? – повторил он.

Босуэлл жестом пригласил его и провел в дальнюю комнату, где им никто не мог помешать.

– Должно быть, какое-то срочное дело привело вас ко мне в столь ранний час. В чем оно состоит? – Босуэлл терпеть не мог проволочки и хождение вокруг да около.

– В нашем, по общему мнению, дурачке, – сказал Джеймс. – Вы собираетесь поговорить с королевой по поводу дела Мортона и прочих убийц? Мне кажется, вам удастся ее убедить. – Он смотрел прямо в глаза Босуэллу с жуткой соколиной проницательностью.

Он что, догадывается?

– Почему я? Вы ее брат и всегда были первым министром.

– Ну, оставим лесть. С тех пор как вы были ранены в героической стычке на границе и поразительным образом избежали смерти, ваше слово для королевы – закон. Она сделает все, о чем вы попросите. – Он все глядел на него, не сводя глаз. – Раны, нанесенные мечом, обеспечили вам полное доверие.

– Но зачем мне хлопотать о возвращении убийц Риччо? И кстати, зачем это вам?

– Мортон во многих отношениях человек нужный. – Лорд Джеймс тщательно выбирал слова и подолгу думал над каждым. – Дарнли перехитрил его. Он знает Дарнли лучше, чем вы, или я, или даже сама королева. Говорят, человека по-настоящему узнаешь только после того, как он предал тебя. – Джеймс помолчал. – После нашего разговора в Крэгмиллере я с огромной тревогою и печалью раздумывал, как сдержать наше слово, данное королеве, и избавить ее от Дарнли. И пришел к выводу, что Мортону лучше знать.

«Да. Убить его. Так вот каков план, – думал Босуэлл. – Так вот что надо сделать! Мы разрешаем вернуться в Шотландию самым смертельным его врагам, родственнику, которого он предал и который уже стал убийцей… – Босуэллу опять стало плохо. – Что, если они узнают мою тайну? Как они этим воспользуются?»

– Так вы поговорите с королевой в ближайшее время? – упорно твердил лорд Джеймс. – Разумеется, прочие советники тоже будут настаивать,

– Я же сказал, что поговорю. Если вы советуете.

– О да, я советую.

– Прекрасно. Я сделаю это сразу же, как только представится возможность.

Босуэллу казалось, что перед ним разверзается страшная пропасть. Убийство, любовная связь, измена – все это сразу; трудно свыкнуться за несколько часов. Он слабо улыбнулся.

– Хорошо. – Лорд Джеймс встал. Стало быть, никаких любезностей, замечаний о погоде, о церемонии, о высоких гостях. Прямо к делу – к убийству. – Я уверен, что сейчас вы способны уговорить королеву предпринять что угодно. Даже подписать себе смертный приговор.

Он знает!

– Я пошутил, – добавил лорд Джеймс, поднимая брови. – Должен заметить, вы выглядите не совсем здоровым. Может быть, вам не стоит ходить на бой быков. Чересчур много крови. Только поговорите с нею сегодня же, если сможете.

Дорогостоящие, затянувшиеся на неделю празднества подошли к шумному завершению – превосходно поставленной битве с штурмом искусного подобия замка, возведенного рядом с Кингз-Нот. Все было выдержано в лучших французских традициях, ибо Замок Любви штурмовали обуреваемые страстью рыцари, а защищали cruelles dames sans merci[52]. Полтора месяца Джон Чизхолм, шотландец, обучавшийся своему мастерству во Франции, трудился над созданием замка, и ходили слухи, что финал будет представлять собой небывалое зрелище. Приглашение получили все, поскольку устройство представления обошлось ужасающе дорого.

Босуэлл, не только не искавший возможности поговорить с королевой, но тщательно избегавший ее, нарядился в лучшие одежды, выбрав винного цвета камзол с топазами, окаймлявшими шитый золотом рисунок, и пышные атласные панталоны с шелковыми чулками. Бархатная шапочка с пером дополняла парадный костюм могущественнейшего в стране лорда.

Он слился с людьми, которые валили валом из ворот замка, чтобы спуститься к площадке, где будет разыгран спектакль, и тут Френч Пэрис дернул его за полу плаща.

– Вам послание, – сообщил он. – Не знаю, кто его доставил, просто сунули в комнату, запечатанное и залитое воском.

Босуэлл выбрался из толкающейся, разнаряженной толпы, сломал печать и прочел:

«Прошу вас зайти сейчас в мои личные покои».

И все. Он сложил записку и сунул за пазуху. И исчез с глаз возбужденно и весело переговаривающихся людей.

Апартаменты королевы были пусты. Он открыл наружную дверь, ту, что вела прямо в приемные залы: стражи в передней не было. Он вошел в церемониальные помещения с гладко вымощенными полами, молчаливыми гобеленовыми панно, на которых изображались классические сюжеты, любовные сцены и подвиги, долженствующие подчеркнуть важность и торжественность происходящих здесь официальных событий, – никого. Трон – резной, золоченый – стоял пустой под балдахином. Он проследовал через три внешних зала и попал в личные апартаменты. Все Марии, все слуги ушли. В сгущавшихся сумерках гнутые диваны и кушетки напоминали лениво свернувшихся кошек. Горел только один канделябр, и в скудном свете мало что можно было разглядеть на фоне кроваво-красного заката, льющегося в западные окна.

Какая из этих комнат дальняя? Возле ковра с вытканными на нем картинами Геркулесовых подвигов, а именно – чисткой Авгиевых конюшен, – была маленькая, чуть-чуть приоткрытая дверца.

Он знал, что она там. Сейчас он с ней встретится. Босуэлл протянул руку и стукнул в дверь. Будь что будет. Он не испытывал страха. Он оставил его позади.

Глава 41

Мария услышала мягкий стук в дверь. Она ожидала его, в застывшей позе сидя в кресле, а теперь не хотела вставать и идти навстречу. Стук повторился настойчивей.

Ей хотелось увидеть его, и она не могла его видеть. Пока она не увидит его, память сохранит ту ночь в церкви точно такой, какою она была, – прекрасным, великолепным, абсолютно свободным – свободным от всяких расспросов и душевных излияний, и извинений, и обещаний – божественным сюрпризом и подарком.

«Я хотела бы никогда его больше не видеть; я хотела бы умереть той ночью, умереть в ту секунду, когда воротилась в свою постель», – думала она.

Той ночью она поспешно шла через двор в снегопад, промочив ноги. Ступни вот-вот должны были закоченеть или уже онемели, но она ничего не чувствовала. Ринулась в свою комнату, даже не заговорив с мадам Ралле или Марией Сетон, и закрыла за собой дверь. А потом улеглась, совершенно счастливая, и грезила ночь напролет.

Следующие несколько дней со всеми торжествами она провела словно в трансе. Она видела, как Дарнли спускается по крутой дороге в город – должно быть, выпивать, – но это не имело никакого значения. Приметила даже Арчибальда Дугласа, прошмыгнувшего через двор. Приняла сэра Кристофера Хеттона, лениво отметила, как он хорош собой, и попыталась угадать, нравится ли он Елизавете. Каждый день она проходила мимо церкви, поворачивала голову в ее сторону, отдавая ей дань уважения, считая ее самым священным местом, в каком она когда-либо бывала.

Она не встречала Босуэлла, хотя постоянно натыкалась на его жену. Леди Босуэлл стала вдруг вездесущей, как будто размножилась после той ночи. Мария не могла удержаться, чтобы не разглядывать ее очень внимательно, пытаясь точно запомнить, во что она одевается. В зеленое – не потому ли, что Босуэллу особенно нравится этот цвет? Она наряжена в это платье, чтобы угодить ему?

Сперва она чувствовала облегчение от того, что не видит его. Потом мало-помалу пришла к подозрению, что он ее избегает. Приближалось время отъезда гостей. Обеспокоенная, она решилась вызвать его. Ибо просто немыслимо, чтобы они расстались, не сказав ни слова, хотя в глубине души Мария предпочла бы именно это. Она не вынесет, если он вымолвит слово, которое похоронит даже воспоминание.

У него есть другие женщины, должны быть другие женщины. За прошедшие несколько дней она разузнавала о них, чтобы помучить и наказать себя. Выходило, что до тех пор он уже был женат дважды, если так можно сказать: был «на подхвате» у Дженет Битон и жил в гражданском браке с норвежкой. Его с ними, конечно, ничего не связывало, но ведь они что-то же значили для него?

Теперь стук был громким и требовательным. Мария встала и отворила дверь.

Даже в этот момент она оказалась не готовой к тому впечатлению, которое получила, увидев его вновь, после полного погружения в воспоминания. Он стоял перед ней, настоящий, реальный, нетерпеливо ожидающий, когда его впустят.

– Входите, – тихонько сказала она, отступая в сторону.

Он почти ворвался в дверь и захлопнул ее.

– Вы заставили меня простоять там так долго, что кто-нибудь наверняка заметил! – с досадою упрекнул он.

Все было совсем не так, как она воображала. Настоящий Босуэлл был расстроен.

– Я позаботилась, чтобы никого не

– Если он в самом деле стоит целой королевской казны, как болтают, нам тоже надо бы пойти посмотреть. Нас обоих будут потом расспрашивать, и мы должны знать, что там происходит.

Стоит королевской казны.

– Мы пойдем. Через минуту. Поодиночке, конечно. – Она помолчала. – Что вы хотели сказать этой «королевской казной»?

– Просто так говорится.

– Боюсь, справедливо.

– Мария – думаю, я могу называть вас так здесь, наедине, – пожалуйста, не начинайте этой темы.

Она отвернулась и жестом пригласила его сесть на большую кушетку у огня. Он повиновался, она села напротив, разложив юбки так, что они полностью закрыли диван, и обхватила руками колени.

– Не знаю, что вы имеете в виду, – проговорила она наконец.

Огонь рядом в камине стрельнул и взметнулся.

– Я имею в виду обсуждение вопроса о вашем муже, и о том, что сделано, и о том, что нам делать, и прочее. Мария, что было, то было. Но я не в силах продолжать этого. Смейтесь или назовите меня трусом, я не могу быть любовником замужней женщины.

– Значит, вас останавливает не корона моя, а обручальное кольцо?

– Да. – Он усмехнулся. – Стыдно признаться, я рассуждаю, как пуританин, только это единственное, чего не дозволяет мне кодекс чести. На прошлой неделе я нарушил его, но в припадке страсти. Если снова нарушу, это произойдет уже не в припадке страсти, а, так сказать, по холодном здравом размышлении.

– Ты понимаешь, что именно за это я и люблю тебя? – сказала она. – Вот за эти непоколебимые принципы? Благодаря им ты такой, какой есть, такой, кого я полюбила.

– Мария, пожалуйста, перестань! Разве нельзя оставить и позабыть все это? Я буду служить тебе так же верно, как всегда. Но я предпочел бы никогда более не встречаться наедине. Это опасно.

Он спокойно смотрел на нее. Рана на его лице превратилась в шрам и скоро превратится в одно воспоминание. «Ему хочется и ночь в церкви превратить в шрам», – подумала она.

– То есть ты хочешь, чтоб мы отныне виделись только по необходимости и на глазах у других, – мягко подытожила она. – Ты похоронишь то, что было, постараешься забыть, и со временем это тебе удастся.

– Да. – Он не отвел глаза.

– Я не хочу забывать это, – сказала она.

– Я не могу запретить тебе помнить.

– О, Босуэлл! Я люблю тебя! Я не могу тебя отпустить, отослать по той дороге в Стерлинг и дальше, опять на границы! Я не могу притворяться!

– Ты должна. Если не сможешь скрыть происшедшее, погубишь нас обоих! – тревожно воскликнул он.

– Я не нравлюсь тебе? – услышала она свой собственный голос и возненавидела себя за то, что у нее вырвались эти слова. Это была мольба; она умоляла, как нищая из толпы, которая даже сейчас собиралась у ворот внизу, на дороге к замку, выпрашивая крошки и объедки от банкета.

Он поднялся с дивана, явно чувствуя себя так неловко, что ей показалось, будто он хочет избавиться от ее присутствия. Она тоже встала, и, поразив ее до ошеломления, он взял ее за обе руки и привлек к себе.

– Да, ты мне нравишься. Ты понравилась мне с первого взгляда, как только я увидел тебя маленькой девочкой во Франции. – Он держал ее крепко, но в этом объятии была не страсть, а лишь одна нежность.

– Ты видел меня во Франции? – переспросила она слабым удивленным голосом. – Как это было?

– Я видел тебя много раз, когда ты проезжала мимо в карете. Разве я никогда не говорил, что был во Франции во времена твоего детства?

– Нет, никогда. Я не знала. Что ты там делал?

– Учился. В Шотландском колледже, в Сорбонне. Жил в комнатке прямо под стеной Филиппа-Августа. И встречал тебя, проезжающую в карете в Лувр или по улице Сент-Антуан на турниры, стоял и смотрел и думал, что это самое прелестное, самое очаровательное дитя, какое я когда-либо видел. Благодаря тебе я гордился своим шотландским происхождением! Я мог показать тебя моим друзьям и сказать: «Она из Шотландии; смотрите, какие у нас красивые девочки!» Ты была намного прекрасней принцесс Валуа! – Он почти касался губами ее уха, она кожей чувствовала его теплое дыхание.

– Значит, ты меня видел? – твердила она.

– Я следил за тобой. Я даже ходил на эти жалкие турниры, только чтобы тебя увидеть. И ты была там, в окружении Гизов или Валуа, и блистала ярче всех. Я думал, что ты… ангел. – Он рассмеялся, словно с досадою вспомнил о потерянном сокровище.

– Но тебя не было на том турнире, где… был убит король?

– Нет. Я вернулся в Шотландию, когда мне исполнилось двадцать один год, чтобы вступить в права наследства. Это было еще до твоей свадьбы. – Теперь губы его коснулись уха, и он едва не поцеловал его.

– Я люблю тебя, не оставляй меня, – попросила она, пряча лицо у него на плече, целуя в шею.

Он затрепетал, поцеловал ушко, как ей хотелось, она повернула к нему лицо, ища губы. Он не стал колебаться, поцеловал ее со всей той яростной страстью, с которой так упорно боролся.

– Люби меня и раздели мою судьбу, – прошептала она. – Я не могу расстаться с тобою.

– Мы не можем быть вместе и не можем расстаться, – сказал он. – Отменная пытка. – Он отпустил ее. – Я не знаю, что делать, куда идти и даже как жить дальше.

– Ты сказал, что кодекс чести не дозволяет тебе этого. Я понимаю… И чту это. И в то же время не вынесу.

– Но я не могу с этим жить! – Лицо его выражало страшную муку. – А что случается с человеком, который не может жить в согласии со своей честью? Разве любовь служит заменой или вознаграждением? Не знаю. В Шотландии еще никто никогда не поступался честью ради любви; у нас нет великих любовных традиций. В Шотландии не найти ни Тристанов с Изольдами, ни Ланселотов с Гиневрами, ни Парисов с Еленами, ни Антониев с Клеопатрами.

– Значит, мы станем первыми. Я буду гордиться этим.

– Уподобиться язычникам? – Он опустился на колени, глядя на турецкий ковер перед камином, и вдруг заметил: – Неверные делают очень красивые вещи. Даже кривые сабли покрывают резьбой и усеивают драгоценными камнями. Черепица в домах и мечетях разноцветная и обожженная для прочности. – Он поднял на нее глаза. – Мир велик, миледи.

Она опустилась рядом с ним на колени.

– Нет. Он очень мал. Он весь здесь, в этой комнате, где мы с тобой.

– Вся трагедия наша в том, что это не так.

– Нет, но я верю, что мы как-нибудь уклонимся от камней. Судьба бывает милостива, Босуэлл. Должна быть.

– Так думают все, кто любит. Только мы вынуждены считаться не с судьбой, а с людьми. Судьба – это только общая сумма всего, что делают люди.

В комнатке совсем стемнело. Скоро должен начаться штурм искусственного замка.

– Мария, – проговорил он, – если нам суждено жить в мире среди людей, заставляя их играть роль нашей «судьбы», мы должны холодно глядеть на всех, кроме нас самих. Ты подумала о моем предложении? О Мортоне и Линдсее и других изгнанниках? Ты вернешь их?

– Да. Если ты советуешь, – подтвердила она. – Но трем самым худшим я никогда не позволю вернуться! Ни подлому Джорджу Дугласу Постулату, который заколол Риччо, перегнувшись через мое плечо, ни Патрику Беллендену, который целился рапирой мне в грудь, ни Эндрю Керру, который намеревался прострелить мне бок. Я никогда не разрешу им въехать в Шотландию. Нет, никогда!

– Как прикажете, – сказал он. – Велико милосердие ваше.

И тут до них донеслись хлопки. Она побежала к окну и воскликнула:

– Замок! Он взорвался! О, посмотри!

Он подошел к окну и стал смотреть, как стены фальшивого замка на зеленом лугу внизу, сиявшие изнутри желтым светом, начали рушиться. Из обломков взлетали огненные шары и лопались, рассыпая тучи искр. Потом все строение вдруг вспыхнуло и послало в ночное небо карусель цветных огней.

Глава 42

Дарнли шагал по обширному этажу, где располагались отведенные ему пышные покои, нервно прохаживался из конца в конец, всякий раз бросая взгляд на потолок с резными медальонами, почти утонувшими в сгущающихся сумерках.

«Они где-то там, – думал он, – эти головы, которыми лорд Джеймс пугал ее в детстве. О, она все мне рассказывала… когда еще с удовольствием разговаривала со мной. Да, были времена – кстати, не так уж давно, – когда она могла часами рассказывать мне о себе, о своем детстве, о своих тайнах.

А теперь даже и не подходит ко мне, не то чтобы поговорить!»

Он вскипел от злости, остановился у стола в центре комнаты, чтобы налить вина в высокий бокал. Может быть, это поможет ему почувствовать себя лучше. Боже, как ему плохо – все суставы ломит, и голова болит непрерывно. Но заглянула она хоть раз, чтобы справиться о его здоровье? Нет!

«Даже когда я сообщил, что не буду присутствовать при крещении, – думал он. – Уж это-то обязательно должно было озадачить или встревожить ее. А она продолжала устраивать приемы для англичан и французов, и церковников, и еще Бог весть для кого. Здесь, в Стерлинге, где мы тайно венчались! Приказала забрать мое серебряное блюдо, чтобы попользоваться им на банкете».

Сука!

Он изо всех сил хватил ладонью по столу. Боль отдалась в голове и начала усиленно пульсировать в висках. Его прошиб пот. Он провел рукою по лбу и с ужасом нащупал тугие маленькие прыщи. Вскрикнув, отдернул ладонь и поспешно бросился искать ручное зеркало. Достав его из расшитого чехла, он с тревогой взглянул на свое лицо. Странные зернистые волдыри высыпали не только на лбу, но и на щеках.

Они выглядели ужасающе знакомыми. Он видел такие пятна на лицах нескольких женщин в борделе… но не у тех, с кем когда-либо имел дело. Он испытывал еще раздражение в интимных местах, но это прошло…

Мысли неслись в беспорядке, но в глубине его существа зарождался страх.

«Сифилис. Может быть, у меня сифилис!»

Его залило белое пламя гнева.

«Нет, я этого не заслужил. А она заслужила!»

Может, он ее заразил? На короткий миг он почувствовал облегчение.

Но нет. Они не были вместе уже много месяцев.

Он упал на стул и застыл в ошеломлении. Первая мысль, пришедшая в голову, поразила его. «Теперь мы никогда больше не будем вместе!» Эта мысль означала крушение всего мира.

«Я люблю ее! Почему она меня не любит?»

Он расплакался, закрыв лицо руками.

«Почему она обратилась против меня? Из-за Риччо? Но я умолял простить меня, я ее спас… Из-за пьянства? Но я предавался ему только потому, что мучился из-за нее! И к шлюхам ходил по той же самой причине!

Нет… это все он! Босуэлл! Как она бросилась к нему в Эрмитидже… как смотрела на него! Я видел, как она смотрит!»

Он приметил внизу красное зарево и пошел к окну. Далеко внизу, словно красный цветок на снежном ковре, стоял замок; тонкие стены из папье-маше светились изнутри, как волшебный фонарь. Сооружение окружала темная толпа зевак. Ах, да ведь это дурацкий замок для фейерверка, на который она потратила столько денег, – она больше думала об этом замке, чем о нем!

Вверх взлетели огни, рыцари взмахнули огненными копьями, раздались радостные крики. Потом рыцари вдруг высыпали из замка, размахивая стягами и вопя. Замок стал расцветать, как дьявольский желтый цветок, лопнул, огромные куски горючего материала парили в клубящемся пламени. Хлопнул взрыв, обломки извержением вулкана рванулись в небо, словно из гигантской пушки.

«Я хочу умереть, – подумал Дарнли. – Я хочу, чтобы она умерла. Если мы больше не можем быть вместе, я хочу, чтоб мы умерли на руках друг у друга, чтобы я знал, что она не будет принадлежать никому другому, и умер спокойно».

Еще один взрыв сотряс воздух.

Сделать это поможет порох. Его много понадобится, чтобы взорвать дом, но это не обязательно должен быть дворец, домик можно найти и поменьше…

И тогда она умрет, умрет, умрет, жестокая королева…

– И навсегда останется моей, – прошептал он, глядя, как огонь пожирает хрупкое строение.

Глава 43

Посланники покидали Стерлинг; мало-помалу прощались и прочие придворные. Примерно с неделю до разъезда Мария наслаждалась тайными встречами с Босуэллом, устраивала их, нашептывая ему указания под самым носом у знатных гостей.

«Встречаемся в аудиенц-зале… в пустых покоях, оставленных графом Атоллом… в башенной комнате, что выходит на Кингз-Нот…»

И он приходил туда, поджидал, изголодавшись по ней, явно забыв все свои сомнения. В холодных комнатах они могли лишь обниматься, целоваться и разговаривать. Но в теплых покоях, покуда оттуда не вынесли кроватей – слуги всегда оставляли время для проветривания постелей, – можно было сорвать с себя все, что их разделяло, и насладиться естественной наготой. Мария распускала волосы, они оставались единственным ее покровом, и Босуэлл перебирал и

– Ты – богиня, которой назвал тебя Ронсар, – бормотал он, – только, надеюсь, он видел тебя такою лишь в своем поэтическом воображении.

Она рассмеялась.

– В те времена я всегда была укутана в белое.

– Ты и сейчас укутана в белое, в свою великолепную кожу.

Он, казалось, отбросил все запреты, вместе со своими моральными принципами.

Но провести вместе долгое время, чтобы насытиться, никак не удавалось; встречи устраивать было трудно, постоянно приходилось оставаться настороже, за ними непрестанно наблюдали. И пребывание вместе в настоящей постели, в комнате с камином, оказывалось редким и долгожданным подарком.

И все время надо было ублажать леди Босуэлл, леди Босуэлл, задававшую вопросы, леди Босуэлл, начинавшую тревожиться и желавшую поскорее уехать.

На Рождество Мария собрала всех оставшихся лордов – лорда Джеймса, Мейтленда, Аргайла, Хантли и Эрскина. Она развернула свиток с прощением изгнанникам и медленно прочитала его.

– Они все вернутся, получив мое прощение, – сказала она. – Можете встречать своих братьев, и давайте помолимся, чтобы это положило конец всем разногласиям и раздорам.

В тот вечер Дарнли оседлал своего любимого белого коня, выбрался из замка Стерлинг и направился прямо в Глазго и во владения своего отца.

Глава 44

Солнце садилось вечером накануне Крещения, и Мария стояла рядом с Марией Флеминг, со своей жизнерадостной Фламиной, венчавшейся с Мейтлендом. Церемония проходила не в Королевской часовне, поскольку гостей было мало, а в личных покоях королевы. Мейтленд страстно глядел на невесту. Он терпеливо ждал почти пять лет, преодолел сомнения насчет разницы в возрасте, пережил все политические потрясения, которые то отдаляли, то приближали его к королеве, которой он клялся служить.

Мария смотрела на Фламину с нежностью, надеясь, что она будет счастлива с «хамелеоном», как называли Мейтленда политические противники.

«Может быть, он не будет менять своих чувств к ней, как меняет политических союзников, – думала Мария. – Пусть жена станет для него единственной, кому он сохранит верность».

– Теперь Дарнли уехал, мы избавились от него. Приходи сегодня ко мне в дальнюю комнату, – шепнула Мария Босуэллу, столкнувшись с ним во время последовавших за свадебным обрядом танцев. Неожиданная свобода вскружила ей голову.

Босуэлл нахмурился и чуть заметно качнул головой.

– Слишком опасно, – пробормотал он попозже, изловчившись вставить эти слова в короткую паузу между двумя совершенно невинными фразами, произнесенными на глазах у сияющего Мейтленда.

Леди Джин стояла рядом с мужем, глядя на него своими большими проницательными глазами, и вдруг покрутила на пальце обручальное кольцо.

Специально?

– Мы желаем вам полного счастья и радости, – проговорила она низким, полусонным голосом. – Брак полон неожиданностей, но со временем становится все светлее и ярче, как золотое кольцо от долгой носки. – И она с явной гордостью продемонстрировала кольцо.

– Давай потанцуем, – предложил Босуэлл. – Я выучился этому танцу во Франции.

– Ах, Франция! Ты должен когда-нибудь взять меня…

Мария не расслышала окончания фразы, так как Босуэлл увлек жену в самый центр группы танцующих, но видела, что графиня улыбается и касается плеча Босуэлла, а он улыбается в ответ.

Ее пронзила боль. Почему же так больно, если она знает, что он любит ее? И возможно ли, чтобы они не увиделись наедине нынче ночью?

Она чувствовала, что задыхается среди музыки, факелов, празднующих, и ей захотелось выбежать из зала, сесть и ждать, когда придет Босуэлл.

Но вместо этого надо было улыбаться, и танцевать, и пить сладкое вино, и поцеловать Марию Флеминг, и поддразнить ее по поводу брачной ночи.

– Тебе все подскажет кровь Стюартов. В твоих жилах течет страсть, – уверяла она.

Благословение или проклятие эта страстная кровь?

– Наконец-то я смогу дать ей волю, – сказала Фламина. – И с дозволения церкви!

Босуэлл прислал весточку, и на следующее утро, пока жена его была на охоте, состоялось краткое страстное любовное свидание в его покоях. А потом он сказал, что им тоже пора уезжать. Жена недоумевает из-за столь долгой задержки, ей не терпится вернуться в свой излюбленный замок Кричтон, где она обновляет мебель.

– Она настаивает, чтобы мы оба составили завещания, – сказал Босуэлл, – и назвали наследников.

– Но ведь ты с ней не спишь? – воскликнула Мария. – К чему же заботиться о наследниках?

– Ну, есть братья, члены семьи…

– Ты не должен с ней спать!

– Мария, будь рассудительна…

– Нет! Ты обещал! Ты не должен…

– Я никогда этого не обещал! Я обещал вечно любить тебя…

– И спать с женой? – взвизгнула она.

– Успокойся! – приказал Босуэлл. – Хочешь, чтобы тебя услышал весь замок? Как я могу не спать с ней? Думаешь, она ничего не заподозрит, если я буду отказываться?

– Значит, она потребует, чтобы ты занимался с ней любовью, и от этого нельзя отказаться! Настоящая леди Джин Гордон…

– Прекрати! Ты рассуждаешь, как обыкновенная, надоедливая, требовательная любовница, а не как королева. Я этого не потерплю! Я сыт по горло подобными женщинами – хнычущими, ревнивыми, приставучими… – Он попытался поцеловать ее.

Мысль о том, что он будет лежать голым со своей женой, была столь невыносимой, что она отвернулась.

– Не будь обыкновенной женщиной, – сказал он. – Мне нужна королева.

– Тебе надо ехать?

– Надо.

– Когда?

– Примерно через неделю, когда погода изменится. Мы знаем, что день четырнадцатого декабря, день святого Илария, обычно бывает самым холодным в году. Илария прозвали Ледяным Святым. Так что я подожду, пока этот день пройдет. А потом должен буду уехать.

Но к четырнадцатому декабря у Марии появился повод для беспокойства и кроме отъезда Босуэлла. Из Глазго пришла весть, что Дарнли, вернувшийся к отцу, тяжело болен сифилисом. И сама она чувствовала себя плохо, но по другой причине – она была беременна.

Она должна сообщить об этом Босуэллу до отъезда! Тайно выясняя, где он находится, она разузнала, что он в конюшнях, следит за подготовкой своих лошадей к отъезду. Ему предстояло проделать по холоду сорок миль, и надо было снарядиться как следует. Он и не думал отправляться в дорогу без теплых попон, инструментов, свечей и запасов еды и не полагался в этом деле на конюших.

Сославшись на надобность посмотреть, как себя чувствует ее любимая белая верховая лошадь после загадочного происшествия с поврежденным коленом, Мария проскользнула в конюшни. Любя лошадей, она часто заглядывала сюда, и ее появление не вызвало удивления и любопытства служителей.

Босуэлл, хмурясь, осматривал

– Тебе так и хочется навлечь на нас лишние подозрения! Мы уже попрощались, а теперь уходи! – Он оглянулся на занятых в стойлах конюших. Они покуда не обращали на них внимания. – Хорошо, ваше величество, я узнаю, нет ли известий от Моретты. Согласно последнему сообщению, полученному мной в Эдинбурге, он только что выехал из Парижа, – произнес он, повысив голос. – Очень жаль, что он пропустил торжественную церемонию крещения.

– Босуэлл! – Она вцепилась ему в рукав. – Я не могла писать об этом! – Наклонившись, она прошептала ему на ухо: – Боюсь, у меня будет ребенок. Так что я должна ехать к Дарнли в Глазго.

– Нет! Он болен! Ты не должна, не должна…

– Я не отдамся ему, но все увидят, что мы сошлись. Того, что происходит меж нами втайне, нельзя будет ни доказать, ни опровергнуть.

– Это опасно!

Находившийся ближе всех конюх с лукавой улыбкой повернул голову в их сторону.

– Я тебе говорю, я ему не отдамся, – шепнула она.

– В самом Глазго опасно. Там полным-полно Ленноксов Стюартов, и сам Леннокс прячется.

– Леннокс болен.

– Он утверждает, что болен. Я не могу позволить тебе ехать туда одной. Я получил… ходят слухи, что отец с сыном замышляют против тебя что-то ужасное. Леннокс выдал свои намерения, не приехав на крещение. Я слышал…

– У меня нет выбора!

Разве он не понимает?

– Избавься от ребенка! У Дженет Битон есть средства…

– У твоей старой любовницы? У этой ведьмы? Ее средства могут оказаться хуже самой беременности! – Она снова заговорила громче.

– Тихо! – прошипел он. – Я достаточно хорошо тебя слышу! Ну, ладно. Только ведь эти средства помогают.

– Я не пойду на колдовство.

– Никакое не колдовство, просто народные средства. – Он быстро оглянулся вокруг.

Она не ответила.

– Ты не должна ехать в Глазго, Мария, я умоляю…

– Должна, если только у тебя нет достоверных сведений, которые мне неизвестны и которые я приказываю немедленно мне сообщить.

Он пожал плечами и покачал головой:

– Только слухи. Но, Мария, такие же слухи витали и перед убийством Риччо. Их даже Сесил в Лондоне слышал. Дарнли нужна корона. Заговорщики по делу Риччо обещали ему трон за участие в заговоре. Сейчас он знает, что ты ищешь способ избавиться от него. Он должен что-то немедленно предпринять, пока еще формально связан с тобой.

– Я не верю ему. Но буду настороже. – Она потянулась к нему и сдержалась. Ей нельзя до него дотрагиваться. – Не думаю, что он в самом деле способен причинить мне вред.

– Молю Бога, чтобы ты оказалась права.

– Прощай. Я буду писать тебе из Глазго, сообщать о каждом его слове, и, если что-то случится, это послужит доказательством и он никогда не получит короны.

– Я буду ждать твоих писем, и… храни тебя Бог.

Глава 45

Через несколько дней Босуэлл трясся по наезженной обледеневшей дороге, пролегавшей меж замком Кричтон, где он оставил жену управляться с рабочими, вырезающими новые дубовые панели для зала, и Уиттингемом, крепостью Дугласов в пятнадцати милях отсюда. Январь был неподходящим месяцем для поездок даже на столь короткое расстояние, но этого требовало положение Марии. Немедленно после приезда и «воссоединения» с Дарнли Мария должна стать вдовой. Все очень просто.

Он сообщил ей чистую правду. Ходили слухи, что Дарнли с отцом задумали нечто вроде переворота, в результате которого они получат корону и будут править – от имени маленького принца, конечно. Но когда они собираются это проделать, что именно произойдет и кто еще участвует в заговоре, он не знал.

«Если б моим шпионам платили так же хорошо, как платит своим Сесил, – горевал он, потуже затягивая на шее плед, – тогда я знал бы все.

Но если мне удастся ударить первым, не будет иметь никакого значения, что наметил этот жалкий слезливый дурак».

Ему было тошно. Добрая честная стычка в чистом поле – вот что ему по душе. А все эти заговоры, работа чужими руками, трусливые тайные способы расправы с врагами стоят поперек горла.

«Связь с королевой привела меня к этому, – думал он. – Превратила в актера, столь же двуличного, как все придворные. Мне это ненавистно. А теперь, когда она зачала ребенка, я не могу даже с этим покончить».

Огромная каменная башня Уиттингема торчала из-за тускло-коричневых ветвей спящего леса у подножия Ламмермурских холмов. Босуэлл въехал во двор, служитель помог ему спешиться. В замке его ожидали граф Мортон, Мейтленд и Арчибальд Дуглас, помощник Мортона, мастер на все руки – головорез, фальшивомонетчик и хулиган.

– А! – Все повернулись, приветствуя его, и предложили бокал подогретого эля.

– Быстрота – истинное достоинство, – провозгласил Арчибальд Дуглас. – Можно приступать к совещанию.

В отличие от придворных церемоний не было ни приветствий, ни обмена любезностями, хотя Босуэлл, не удержавшись, заметил:

– Что ж, господин секретарь Мейтленд, я вижу, что даже медовый месяц не способен удержать вас от исполнения долга – от замысла убийства, к примеру.

– Придержите язык! – вмешался Мортон. – Мы будем разговаривать на улице.

Босуэлл постучал по замшелым серым камням.

– Даже стены имеют уши, так, что ли? – Он выпил еще горячего элю, с радостью посидел бы у огня, пока хотя бы не станут сгибаться закоченевшие пальцы и ступни.

– Вам недостает оригинальности, и это удручает меня, – заметил Мейтленд.

– Так же как новобрачную должно удручать, что вам недостает страсти. Но вас долг зовет. – Босуэлл прикончил эль, поставил бокал, плотней натянул шляпу на уши.

Снаружи мороз стлался прямо по земле.

– Пойдемте к тису, – пригласил Арчибальд, указывая на огромное дерево, стоявшее в одиночестве футах в ста от дома в окружении потрескавшихся и поросших лишайником валунов.

Они осторожно пошли через поле, оскальзываясь на камнях и набрав в сапоги снегу.

Снизу тис с раскидистыми низкими ветвями образовывал нечто вроде навеса, защитившего их от ветра.

Мортон устроился на плоском камне, подстелив плащ.

– Вы смеетесь, – сурово упрекнул он Босуэлла, – а кругом шпионы. Никак нельзя, чтоб нас подслушали.

Первым выступил новобрачный Мейтленд.

– Дело простое, джентльмены. Королева сожалеет о своем браке с Дарнли. И мы сожалеем о ее браке. Нет никого, кто не сожалел бы об этом, за исключением самого Дарнли и его горделивого отца. Этому браку пора положить конец, как положено испокон веку: «пока смерть не разлучит нас». Я только что сам произносил обеты, и это натолкнуло меня на мысль.

– Да, – подтвердил Босуэлл. – Развод, аннуляция… после всего этого остается слишком много нерешенных вопросов.

– И негодяй остается безнаказанным! – буркнул Мортон. –

– Значит, вы нанесете первый удар? – уточнил Арчибальд. – Поддержите семейные традиции и пустите в ход большой знаменитый меч предков. Недаром он передан вам на хранение.

Мортон запустил пальцы в густую рыжую бороду.

– Нет, не возьмусь, – вымолвил наконец он.

– Что? – Босуэлл не верил своим ушам. – Тогда зачем мы вас вернули?

– Вот именно, – резко ответил он. – Я только что получил прощение королевы за одно убийство. И не собираюсь сразу же совершать другое.

Поднялся ветер, ветки дерева застучали. Все глядели на Мортона, пока тот не закричал:

– Я ненавижу его и с радостью нанесу не только первый удар, но и все остальные – если мне королева прикажет!

– Она вам приказывает. Она приказывает всем нам, – утверждал Мейтленд. – Мы обсуждали дело в Крэгмиллере, и она выставила единственное условие, чтобы это не запятнало ее чести.

– Но не уточнила, что имеет в виду под «этим», – признался Босуэлл. – Она заявила, что хочет свободы, и, когда молвила «это», имела в виду избавление.

– Сделайте это, и она потом отблагодарит вас, – сказал Арчибальд.

– Без ее личного распоряжения не сделаю, – заупрямился Мортон. – В письменном виде.

– Она отдаст распоряжение, – сказал Арчибальд.

– Так доставьте его мне.

– С удовольствием, – негодующе отвечал Арчибальд. – И прямо сейчас.

– Но как мы это проделаем? – продолжал Мейтленд. – Надо немедля составить план, здесь, раз уж мы, – он насмешливо кивнул на Мортона, – так надежно избавлены от чужих ушей.

– Заколоть его в поле, – предложил Босуэлл. – Он обожает соколиную охоту, даже в плохую погоду. Его будет легко заманить в чащу. А потом…

– Потом придется убить и его слуг – Стэндена, Тэйлора…

– Вы упускаете из виду, что лорд Дарнли знает, как вы его ненавидите, и с подозрением отнесется к вашему приглашению выехать в поле, – мягко напомнил Мейтленд.

Мортон изменился в лице.

– Правда. Но убить во дворце трудно. Чересчур много народу. Помните, что было с Риччо.

– Можно подкараулить, когда он станет переезжать из одного дворца в другой, – предложил Арчибальд. – И тогда все свалить на преступников и разбойников.

– М-м-м… да, – буркнул Мейтленд. – Но это будет зависеть от того, с каким сопровождением он поедет.

– Можно устроить засаду по пути на охоту, – сказал Босуэлл. – Тут есть преимущество – у него будет небольшая свита, и все произойдет вдалеке.

– Кто-то должен сообщать нам о его передвижениях. Это значит, что надо вовлечь в заговор кого-то из близких ему людей, – сказал Мейтленд.

– Сэр Джеймс Бальфур водит с ним дружбу, – напомнил Арчибальд. – А он падок на деньги.

– Но он может нас выдать ему, – возразил Босуэлл.

– Яд? – вопросительно произнес Мейтленд. – Старое испытанное средство всегда в запасе.

– И снова нужен кто-то близкий ему, кто мог бы это устроить, – указал Мортон.

– Не обязательно, если устроить это в публичном месте, например на банкете.

– Может, чем проще, тем лучше, – сказал Мейтленд. – Арестовать его за предательство от имени королевы, а когда он окажет сопротивление, убить. Из самозащиты, конечно.

– Достань распоряжение, – велел Мортон Арчибальду. – Ибо я буду глубоко огорчен, если не смогу поквитаться за то, что он меня самого предал.

Глава 46

Мария стояла и смотрела на Арчибальда Дугласа, на гнусного убийцу, которому следовало бы принадлежать не к Рыжим Дугласам, а к Черным. Он просил личной встречи, и она обещала в канун отъезда в Глазго. Но когда прошептал ей свою просьбу, она не поверила своим ушам.

– Нет! – прокричала она. – Нет! Я не хочу даже выслушивать столь чудовищное предложение! Прочь с глаз моих!

Распоряжение об убийстве Дарнли? В тот момент, когда он больше всего необходим ей живой! У мертвецов не бывает детей.

Она даже поспешно отправила в Глазго Бургуэна, чтобы тот взялся его подлечить и Дарнли не умер от болезни, прежде чем она до него доберется и проведет с ним одну ночь за закрытыми дверями.

Босуэлл, явно взволнованный, примчался в Эдинбург и теперь настаивал, что они с Хантли будут сопровождать ее на пути в Глазго. Радуясь возможности видеть его под любым предлогом, она была тронута заботой. По дороге ночевку устроили в Коллендер-Хаус, в доме, где жила семья Марии Ливингстон. Там было надежно и безопасно и можно было вновь повидать Ласти. Хотя она регулярно появлялась при дворе, привозя с собой маленького сына, за прошедшие два года им редко удавалось побыть наедине.

День в конце января, когда они собрались в дорогу, оставляя Эдинбург, выдался сравнительно мягкий, но дорога все равно была грязной, заваленной упавшими деревьями и глыбами льда, поэтому продвигались медленно. Босуэлл возглавлял процессию, гордо уносился вперед, настороженно и зорко приглядывался к обеим обочинам дороги в поисках чего-нибудь подозрительного. Его рыжеватые волосы чуть поблескивали в слабом солнечном свете.

«Интересно, дитя будет такое же рыжеволосое?» – подумала она и тут же почувствовала отчасти вину, отчасти волнение. Ребенок. Она носит его ребенка!

Она плохо чувствовала себя в то утро, ехать верхом было невероятно тяжело, хотя это значило быть рядом с ним, но Мария лелеяла в себе ощущение слабости как доказательство существования ребенка.

Босуэлл старался дать понять, что все о ней знает, но они до сих пор не имели возможности поговорить. Пятьсот всадников в сверкающих стальных доспехах окружали их и растягивались сзади почти на милю длинным блестящим драконьим хвостом.

Они добрались до Коллендер-Хаус близ Фолкирка к концу дня; на двадцать пять миль пути ушел почти целый день. Солнце садилось за каменной башней, окрашивая шероховатые, грубые стены в розовые оттенки. Мария с радостью спешилась и вошла в распахнутую дверь, где поджидали лорд Ливингстон с женой и ее дорогая Ласти. Она бросилась к ним и обняла своих давних друзей.

Мария Ливингстон, круглолицая, пышущая здоровьем, приверженная простому образу жизни… он явно шел ей на пользу. Она выглядит лучше любой женщины при дворе.

В тот вечер звучали французские песни, которые хорошо знал прекрасно говоривший по-французски Босуэлл, воспоминания и осторожные разговоры. Никто и не намекнул, что дела могут обстоять иначе, чем в полном и скучном порядке.

На лестнице, когда расходились по комнатам, Босуэлл умудрился оказаться рядом и шепнуть:

– Будьте вдвойне осторожны. Теперь мне известно, что у Леннокса готов план и он обсуждается на континенте. От папы тайком посылают деньги, а сюда прибыл иезуит.

– Но ведь я католичка! – прошептала она в

– Нет! Согласен, с виду это нелепо, однако…

Их догнал лорд Ливингстон, многословно описывая отведенные им апартаменты и одновременно принося извинения.

– …Боюсь, они будут тесноваты, простите меня. Но постельные принадлежности новые, только что из Парижа, надеюсь, они вам понравятся…

– Ну, разумеется, я уверена, – отвечала Мария.

Она снова чувствовала тошноту и больше всего на свете желала лечь, поставив поблизости таз. И дослушать то, что хотел сказать Босуэлл.

Но его настоятельно препроводили в другое крыло дома, и возможности не представилось.

Мария вытянулась на кровати, закрыла глаза, чтобы отдохнуть и утихомирить желудок. Вошла Мария Ливингстон пожелать ей спокойной ночи, на минутку присела в ногах кровати, и при взгляде на любимое и знакомое лицо Мария почувствовала глубокое успокоение. Она давно жаждала посекретничать с Ласти, но, как ни велико было искушение, это было в высшей степени невозможным, и она поняла, сколь глубока пропасть, отделившая ее теперь от прежней жизни. Она не может секретничать ни с Ласти, ни с кем бы то ни было из тех, кого знала раньше. Теперь она никому не может довериться, кроме Босуэлла.

Без него она в полном одиночестве.

Рано поутру они расстались – Босуэлл возвращался в Эдинбург и оттуда в Кричтон, Марии предстояло преодолеть оставшиеся двадцать пять миль до Глазго. Лорд Ливингстон занял место Босуэлла, сопровождая ее.

Покуда они осторожно пробирались по зимним дорогам, все дальше и дальше углубляясь на враждебную территорию Ленноксов Стюартов, Мария ощущала растущее беспокойство. Западные районы Шотландии имели иные представления о присяге на верность и своих собственных сильных вождей.

По пути они перевалили через высокие земляные насыпи, представлявшие собою останки второй римской стены, называвшейся Антониновым валом, теперь полностью разрушенной. Мария с глубокой печалью припомнила, как Дарнли некогда интересовался следами, оставленными древними римлянами. Когда-то он многим интересовался, или, по крайней мере, ей так казалось.

Неподалеку от Глазго их встретил Томас Кроуфорд, слуга Леннокса. Он был тут, чтобы довести до сведения Марии – и не упустить возможности припугнуть, – что хозяина его нет и он не может ее приветствовать.

Трус! Заперся у себя в комнате в замке Глазго и грызет ногти? Или попросту издевается над ней?

Она не могла скрыть презрения в голосе, заметив:

– Лекарства от страха не существует.

– Милорд ничего не страшится, кроме холода и недобрых слов, брошенных вами его сыну, – парировал Кроуфорд.

Что за противный, нахальный тип этот Кроуфорд – каков хозяин, таков и слуга.

– У вас есть еще поручения? – спросила она.

– Нет, – признался он.

– Тогда попридержите язык, – приказала она и дала свите знак объехать его и продолжать путь в Глазго.

Небольшой городок, раскинувшийся на берегах реки Клайд, вблизи выглядел безобидным и дружелюбным. В центре городка стоял замок, собор и примыкающий к нему дворец архиепископа, пустующий с тех пор, как архиепископ Битон переехал на постоянное жительство в Париж семь лет назад, когда Нокс со своими приверженцами взял верх. К этой маленькой очаровательной группе строений и направилась королева в тот момент, когда заходящее солнце окрасило воды Клайда в алый цвет.

Глава 47

Дарнли вертел в руках перо. Пока он валялся в постели, размышляя о жестокосердии Марии по сравнению с его чистой и сильной страстью, внезапно пришло желание написать стихи. Он поднялся с пропотевших грязных простыней и, оставив кровать, уселся, дрожа в ознобе, за маленький столик. Энтони Стэнден, его слуга, все время находился рядом, готовый оттащить его обратно в постель, но вместо этого получил приказание принести перо и чернила. Он повиновался; Энтони научился повиноваться всегда, немедленно и беспрекословно. Это больше всего нравилось в нем Дарнли.

И вот Дарнли, завернувшись в ночную рубашку, накинув на плечи мех, согнулся над столом, глядя на написанные строчки.

– «Милей»… какая рифма? «Соловей»? Для той, что всех милей, пою, как соловей?.. Нет… «Теплей»? Ах!..

Он уставился в пространство, ожидая, пока слова сами придут в голову и выстроятся правильными рядами, словно солдаты. Как чудесно иметь поэтический талант!

– Ах!.. Вот! – Он выпрямился и принялся писать.

Я мучим мыслью страстной,

Мечусь туда-сюда,

Но муки все напрасны;

Их ведают всегда

И те, кто никогда

Не отдал жизнь свою

Для той, кто всех милей,

Чем ближе я к огню,

Тем мне теплей.

Превосходно! И следующий стих уже целиком сложился в уме.

И горлица о голубке

Не станет слез так лить,

Как изливаю я в тоске

По той, что в силах исцелить

Сердечный мой…

Боль. Боль была столь ужасной, что он не смог бы ее вынести, если б не знал, что скоро с ней будет покончено. Это давало ему огромное успокоение – знать, что у него есть возможность применить свое собственное средство и положить конец боли. И они с Марией навсегда останутся вместе. И в исторических хрониках их имена всегда будут упоминаться рядом.

«Мы станем бессмертными, – думал он. – Существует ли более драгоценный дар, который может предложить любящий?»

– Сир, здесь сэр Джеймс Бальфур, – объявил Стэнден.

Ладно, последний стих обождет. Он понадеялся, что не забудет. Последняя строчка должна быть такой: «Я лишь скажу – прощай!» Но теперь речь пойдет о средстве.

Дарнли приладил маску из тафты, закрыв лицо, надел шляпу, заломив ее набок, чтобы скрыть проплешины, где выпали волосы.

– Войдите, – сказал он, горделиво задрал голову на тонкой шее и поплотней запахнулся в халат.

Вошел Бальфур, стараясь не выдавать охватившего его отвращения. Это был мужчина средних лет с кожей, напоминавшей бумагу, которая плотно обтягивала лицо и почти лоснилась. Он стригся короче, чем было принято среди мужчин, глаза его были такими светлыми, что с первого взгляда казались одним твердым мраморным яблоком, лишенным радужки.

– Я имел честь получить приглашение, ваше величество. Чем могу служить? – проговорил он, преклоняя колени.

Дарнли прошлой осенью помог ему получить назначение секретарем Совета, несмотря на репутацию «худшего негодяя в Шотландии», заслуженную тяжкими трудами при значительной конкуренции: убийством кардинала Битона, разграблением церковной собственности, предательством и богохульством. Бальфур желал служить ему – покуда никто не предложил заплатить больше. До сих пор таких предложений не поступало.

– Если… просто представим… я захотел бы сгубить кого-нибудь, устроив взрыв, это возможно технически? Я знаю, что пушки взрываются, и искусственный замок, выстроенный для этой цели на лугу в Стерлинге,

– Тут точной науки не существует, ваше величество. Сила у пороха разная, в нашем климате он нередко сыреет и вообще не взрывается. Лучше бы вам проделать это в Италии! – Он издал сухой равнодушный смешок, столь же жесткий, как бумажные черты его лица.

– К сожалению, выбирать не приходится. – Как смеет этот человек посмеиваться над ним? – Если надо проделать это в Шотландии, как за это взяться?

Бальфур дышал ртом, чтоб не чуять зловонного дыхания Дарнли; от него несло, как от застоявшегося болота, в котором утонул гниющий труп.

– Чтобы устроить взрыв, порох должен быть плотно сбит и заложен. Для небольшого взрыва достаточно барреля. Но чтобы разрушить каменную стену комнаты… ах, тут придется подкапываться снизу. – Он увидел, что губы Дарнли скривились от злости. – Или устраивать это в доме с подвалом или склепом внизу.

– Вам известен такой дом?

– М-м-м… да, – ухмыльнулся Бальфур. – У моего брата Роберта так раз такой – дом старого соборного настоятеля в Керк-О’Филде. Однако он довольно дорого стоит, и, конечно, ущерб надо возместить. – Он скрестил на груди руки. – Дорогостоящий способ убийства. Почему бы попросту не воспользоваться кинжалом? Гораздо экономней. Спокойней. И чище.

– Я не стремлюсь ни к спокойствию, ни к чистоте. Я желаю устроить зрелище! – воскликнул он.

– Понятно. Конечно, достоинство взрыва в том, что одновременно можно убить множество людей, так что, если поглядеть с этой стороны, выйдет не так уж и дорого. И разумеется, шуму наделает много. Все увидят, что это намеренно, а не случайно.

– Вот именно, – выдохнул Дарнли.

Бальфур сморщился от вони.

– Вы можете это устроить? – спросил Дарнли.

– Конечно. Но, пусть рискуя вызвать неудовольствие вашего величества, я должен знать, кого вы намерены убить.

– Почему?

– Потому что даже у меня есть принципы, – коротко ответил Бальфур. – Я не убиваю кого попало. Есть люди, убить которых мне не позволит совесть.

– Да?

Он лжец. У него нет совести, он просто боится, что сам намечен в жертву.

– Тогда подойдите поближе. Я скажу вам только на ухо.

Задержав дыхание, Бальфур наклонился к Дарнли.

– Королеву, – шепнул Дарнли.

Бальфур вздрогнул, и Дарнли заметил.

– Теперь говорите, – потребовал он. – Сочтете вы это возможным или нет?

Бальфур отвел глаза в сторону и усмехнулся.

– Да. Я возьмусь.

«А что получит тот, кто это предотвратит? – подумал он. – Я могу стать очень богатым».

– Хорошо, – сказал Дарнли. – Вы немало порадовали меня.

Примечания

Мария иногда называла в своем письме Генриха III, брата ее первого мужа Франциска II, короля Франции, братом, а себя сестрой согласно принятому в те времена обращению в королевских семьях к братьям и сестрам супругов.

Г е ф с и м а н и я (библ.) – сад в Иерусалиме.

Л э р д – помещик, владелец наследственного имения, участка земли.

Т о н з у р а – выбритая макушка – форма стрижки католических духовных лиц.

«Н» – начальная буква мужского имени Харри или Гарри – уменьшительного от Генриха.

И е з а в е л ь – царица Израиля (ум. в 841 г. до н. э.). Имя Иезавели стало нарицательным для порочных женщин – гордых, властолюбивых и тщеславных богоотступниц.

Л е д и Д ж е й н Д а д л и (Грей) была первой – хоть и не коронованной – королевой Англии. Она же – первая протестантская мученица.

К а л ь в и н Жан (1509–1564) – швейцарский религиозный реформатор.

Г у г е н о т ы – приверженцы кальвинизма (одно из направлений протестантизма) во Франции XVI–XVIII вв. Борьба гугенотов с католиками вылилась в так называемые религиозные войны.

А х а в (Ахаб) – царь древнего Израиля (ок. 874–853 до н. э.), идолопоклонник и злодей, но впоследствии раскаялся.

Будущий король Франции – Карл IX (1550–1574).

Будущий король Франции – Генрих III (1551–1589).

Суд., 1: 19.

Л ю т е р Мартин (1483–1546) – немецкий религиозный реформатор. Начало Реформации в Германии положило его выступление в Виттенберге с 95 тезисами против индульгенций (1517).

К о н н е т а б л ь – во Франции с XII в. военный советник короля, начальник королевских рыцарей; с XIV в. – главнокомандующий армией. В 1627 г. должность коннетабля устранена.

Б л а м а н ж – желеобразная смесь, которую изготовляли из желатина, рисовой муки и молока.

К о м м е н д а т о р – духовное или светское лицо, которому на время или навечно передавался церковный приход со всеми доходами в так называемую «комменду».

К и р к а – разговорное наименование шотландской пресвитерианской церкви.

М а р и я а н – в средневековых английских народных легендах возлюбленная Робин Гуда.

Л о х (шотл.) – озеро.

М а р е ш а л ь – во Франции титул королевского конюшего.

С е с и л, Уильям, барон Берли (1520–1598) – первый министр королевы Елизаветы I.

П е л – м е л – игра в шары, предшественник крокета.

М а с к а – маленькая классическая пьеса, переделанная на животрепещущую тему дня.

Пс. 7: 2–3.

Имеется в виду царствование Марии I Тюдор (1553–1558), которой наследовала Елизавета.

Б а н ш и – по ирландским и шотландским поверьям, дух, привязанный к определенному дому и

Г н о м о н – столбик-указатель солнечных часов.

Мф. 22: 29.

Быт. 2: 18.

Притч. 16: 18.

Д и р к – старинный шотландский кинжал.

Т и б е р и й (42 до н. э. – 37 н. э.) – римский император, известный своим расточительством и роскошным образом жизни.

Ф и л и п п II (1527–1598) – испанский король, отец дона Карлоса.

Е л и с е й с к и е п о л я – в греческой мифологии обитель блаженства, куда попадают после смерти герои, любимцы богов.

Библейский богатырь Самсон перебил тысячу филистимлян ослиной челюстью.

«Вавилонской блудницей» реформаты называли Римскую католическую церковь.

А в и с а г а – юная служанка, ухаживавшая за престарелым библейским царем Давидом.

Библейский царь Давид, влюбившись, овладел замужней женщиной Вирсавией (Батшебой).

Смазливый шалопай (фр.).

Игра слов – crown означает и монету, и корону.

Гал. 3: 28.

«Тебя, Бога, хвалим» (лат.) – начало и название католической благодарственной молитвы.

Свобода действий (фр.).

П р о в о с т – военный комендант.

1 Кор. 13: 4.

1 Ин. 4: 20.

Б о н д – контракт, который подписывали шотландские заговорщики, давая клятву верности друг другу и оговаривая цели мятежа.

Рим. 3: 10.

Иез. 33: 11.

С т о у н – 6,35 кг.

Жестокие безжалостные дамы (фр.), выражение, часто встречающееся в средневековых любовных балладах.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге