Крепкой рукой

Глава 1

I

Перепись пришла в деревню в конце лета, через год после Алезии, вместе с мелким дождём.

Цезарь наложил на Галлию дань, а дань требует списков. Поэтому у брода, под старым дубом, поставили стол, за стол посадили писаря, а над писарем легионер держал кожаный полог, чтобы не размокали таблички.

Писаря звали Авл Веттий Пудент. Ему было двадцать два года, он происходил из Арреция и вполне оправдывал своё прозвище: краснел легко. Рядом, опираясь на палку из виноградной лозы, стоял центурион Публий Карвилий — человек со шрамом через бровь, которого за долгие годы службы уже ничем нельзя было удивить. Третьим был переводчик Ловернак, местный, по-галльски «лисёнок». Латынь он выучил у италийских виноторговцев и говорил на ней бойко, хотя и не всегда прилично.

Деревня стояла в очереди. Хозяева дворов подходили к столу по одному, называли себя, и Пудент писал, прикусив кончик языка: Андекамул, сын Сеговеза. Литуген. Эсунерт. Кассивеллаун — не тот, другой. Вокруг бродили свиньи, ещё не знавшие, что теперь они тоже облагаются. Дети разглядывали гвозди на подошвах легионерских сандалий. Старуха у колодца рассказывала на всю деревню, что видела римлян ещё девочкой и тогда они были выше.

Здесь каждое второе имя кончалось на «-рикс», и рука у Пудента поначалу сама выводила привычное «rex». К полудню он приноровился. Галльские имена звенели, как монеты, брошенные на каменные плиты.

Последним к столу подошёл Мастурбаторикс.

Последним — не потому, что опоздал, а потому, что так было принято. Это был крупный, седеющий мужчина с усами, спускавшимися до ключиц и напоминавшими два беличьих хвоста. На шее поблёскивала золотая гривна, а сам он был со спокойным лицом человека, которого никто не осмеливался перебивать.

Он разводил лучших в округе лошадей, судил соседей в спорах о межах и был при Герговии, где, по общему мнению, вёл себя храбро, а потом при Алезии, где вёл себя разумно.

Он положил на стол тяжёлую, как подкова, ладонь, и назвал себя.

Ловернак повторил имя по-латыни — внятно, по слогам и, как показалось центуриону, несколько громче, чем требовала служба.

Стилос Пудента остановился. Легионер с пологом качнулся, и вода, скопившаяся в коже, вылилась писарю за шиворот. Пудент этого не заметил.

— Как? — переспросил центурион.

Мастурбаторикс повторил. Он давно заметил, что римляне туговаты на ухо, и говорил с ними громко и раздельно, как с пожилыми родственниками.

С легионерами оцепления в эту минуту что-то случилось. Один отвернулся к дубу и стоял, вздрагивая плечами, будто прочёл на коре что-то очень печальное. Другой сел на землю.

— Это имя? — шёпотом спросил Пудент.

— Самое уважаемое в деревне, — ответил Ловернак.

— А что оно… значит?

Ловернак перевёл, и Мастурбаторикс ответил охотно и подробно — было видно, что историю эту он рассказывал не раз. Когда он родился, дед его, жрец, протянул новорождённому палец, и младенец ухватился так, что разжать его не могли до вечера. Дед посмотрел и сказал: «Быть ему владыкой крепкой руки». Так и назвали.

Ловернак перевёл всё слово в слово, не изменившись в лице.

На «крепкой руке» сел и центурион.

II

Пудент записал имя. Посмотрел на него. Стёр плоским концом стилоса. Записал снова, чуть иначе, через «о», — центурион глянул через плечо и сказал, что так хуже. Пудент стёр и это.

Дело было не только в стыдливости. Списки уходили в Агединк, в зимний лагерь, и там их зачитывали вслух в канцелярии квестора — двор за двором, с числом голов скота и суммой. Пудент очень ясно представил, как стоит перед квестором и читает: «Лошадей девять, свиней тридцать две, хозяин…» — и дальше воображение отказывалось ему служить.

— Спроси, нет ли у него другого имени, — попросил он Ловернака. — Детского. Прозвища. Чего угодно.

Мастурбаторикс выслушал и ответил, что у мужчины одно имя. Детские имена носят дети, прозвища — рабы и собаки. А имя, данное дедом-жрецом при свидетелях и знамении, не меняют оттого, что приехал человек со столом.

Сказано это было вежливо, но стол как будто стал меньше.

Тогда Пудент сделал то, что на его месте сделал бы любой образованный юноша. Он записал: «Нумерий Негидий». Так в римских судебных формулах называли ответчика, когда имя не имело значения.

Центурион прочёл, вздохнул и забрал у него стилос.

— Сынок, — сказал он. — С Нумерия Негидия никто дани не соберёт. Пиши как есть.

Подумал и добавил:

— Разборчиво.

Таблички ушли в Агединк в конце сентября. Чтец в канцелярии квестора споткнулся на сорок первом дворе. Квестор, серьёзный молодой человек из хорошей семьи, поднял голову и попросил повторить. Потом попросил табличку. Потом посмотрев на неё наконец послал за легатом.

Через месяц сорок первый двор знал весь зимний лагерь. Писари переписывали его чаще, чем требовало дело; табличку брали посмотреть и возвращали не всегда в тот же день. Однажды дежурный трибун, человек молодой и весёлый, назначил это имя ночным паролем. К утру выяснилось, что часовые, услышав пароль, на какое-то время теряли боеспособность, и за ночь в лагерь беспрепятственно вошли два германца, хотевшие продать сыр.

В ту зиму Цезарь работал над своими «Записками» и затребовал списки галльской знати, бывшей при Герговии и Алезии, — с именами, для точности. Сорок первый двор попал и туда.

Говорят, Цезарь смотрел на это имя долго. Потом зачеркнул его одной чертой.

Поэтому в «Записках о Галльской войне» есть Верцингеторикс, Думнорикс, Оргеторикс и Амбиорикс, а его нет. Цезарь, который вскоре перейдёт Рубикон, перейти это имя не решился. Восьмую книгу «Записок» за него дописывал Авл Гирций; он нашёл в бумагах тот самый список, увидел зачёркнутое и, как человек верный, зачеркнул ещё раз.

III

Мастурбаторикс ничего этого не знал.

Он рассудил, что Рим пришёл надолго и жить с ним надо, как с соседом, у которого большая собака: не дразнить, платить вовремя, а лучше всего — подружиться. Дань он отдал первым, полновесным серебром. У Ловернака он брал уроки латыни — по свинье в месяц — и к весне знал «rex», «equus», «manus», «via» и ещё много полезных слов.

Весной римляне начали вести дорогу на Агединк. Землемеры с шестами и отвесом прошли через деревню, вбили колышки и провели линию прямо через его луг — лучший, заливной, где паслись жеребята.

Мастурбаторикс поехал жаловаться на пост у моста, где стояла полусотня легионеров и сидел префект.

Часовой спросил его имя. Он назвал. Часовой попросил повторить и позвал товарища: «Скажи ещё раз, для Тита». Потом позвали ещё кого-то. Через четверть часа вокруг собралась небольшая толпа, и Мастурбаторикс, к своему удивлению, обнаружил, что на мосту его любят. Ему вынесли табурет и кружку лагерного вина. Его попросили рассказать про деда и палец — он рассказал. Попросили ещё раз — он рассказал ещё раз, подробнее. Таких внимательных слушателей у него не было никогда.

Жалобу, которую Ловернак составил на табличке по всей форме, обещали передать префекту немедленно. И передали.

Префект начал её читать и на первом же слове положил табличку лицом вниз.

Мастурбаторикс ездил на мост одиннадцать раз. Его всегда принимали и всегда просили рассказать про деда. Префект трижды брался за жалобу и трижды откладывал: читать полагалось вслух, при секретаре, а секретарь был человек слабый.

Римские дороги не огибают ни холмов, ни болот. Эта обогнула бы луг, если бы кто-нибудь решился о нём доложить. Но никто не доложил.

Дорогу провели через луг.

IV

Однажды вечером он спросил Ловернака прямо: почему римляне смеются, когда слышат его имя.

Ловернак, которому шла свинья в месяц, ответил, что слово это трудное и в книгах его нет. Это была чистая правда.

Тогда Мастурбаторикс в двенадцатый раз поехал на мост и спросил сам — медленно, на хорошей латыни, выученной за двенадцать свиней:

— Что значит моё имя?

Часовым в тот день стоял Секст из Пицена, человек простой и честный. Он подумал, огляделся и объяснил жестом.

Жест был короткий и исчерпывающий.

Мастурбаторикс кивнул, поблагодарил, сел на коня и поехал домой. По дороге он ни с кем не заговорил, не завернул к брату и не посмотрел на луг. Вечером он долго сидел у очага, и жена его, Камула, спросила, что случилось.

— Ничего, — сказал он. — Я теперь понимаю по-латыни.

V

Всю ночь он думал о новом имени. Перебрал с десяток хороших, крепких, ни на что не похожих. Под утро вспомнил, как мать рассказывала про деда: тот до самого вечера просидел с внуком на руках, не в силах отнять палец, и смеялся.

К рассвету он решил, что менять ничего не будет. Пусть меняются они.

Когда Цезарь пошёл войной на Помпея, Мастурбаторикс привёл в его конницу сорок всадников на лучших в округе лошадях и сам, несмотря на седину, прошёл с ним Испанию и Фарсал. Что он там делал, в точности неизвестно; известно только, что после Фарсала Цезарь пожаловал ему римское гражданство. Новые граждане брали имя покровителя, и он стал Гаем Юлием. Третье имя он оставил своё. Говорят, Цезарь подписал грамоту, глядя в сторону.

Домой он вернулся римлянином, и через несколько лет община выбрала его вергобретом, первым магистратом. Аварик к тому времени отстроили заново, уже на римский лад, и в дни приёма Мастурбаторикс сидел там в кресле, в тоге, из-под которой виднелись штаны, и разбирал дела.

Однажды к нему пришёл Публий Карвилий.

Центурион отслужил своё, женился на вдове из соседней деревни и хотел купить у общины клочок земли у реки. Он постарел, шрам через бровь побелел, но удивить его по-прежнему было нечем. Прошение полагалось зачитывать самому, вслух, по форме, начиная с того, кому оно адресовано.

Карвилий раскрыл табличку, посмотрел на первую строку, затем на магистрата. Магистрат ждал.

— «Гаю Юлию Мастурбатори…» — начал Карвилий. Голос его дрогнул совсем чуть-чуть, на последнем слоге.

— Ещё раз, — сказал Мастурбаторикс. — Я туговат на ухо.

Карвилий взглянул на него — как солдат на солдата, — выпрямился и повторил всё целиком, громко, раздельно, без единой трещины в голосе. Четверть века в легионе даром не проходит.

Протокол вёл писарь из местных. Он не поднял головы: для него это было имя как имя.

Мастурбаторикс был человек справедливый, и Карвилий землю получил. Ему отвели треугольник между рекой и римской дорогой — тот самый кусок, который дорога в своё время отрезала от заливного луга. С тех пор он числился за общиной.

Много лет спустя Гай Юлий Мастурбаторикс поставил на своей земле алтарь Меркурию — так римляне называли бога, которого галлы звали Лугом, и велел вырезать на нём:

MERCVRIO

C · IVLIVS · MASTVRBATORIX

V · S · L · M

Алтарь нашли в 1863 году, когда по приказу Наполеона III перекапывали пол-Галлии в поисках Алезии. Сейчас он стоит в запасниках музея в Бурже, лицом к стене. Примерно раз в двадцать лет новый директор решает его выставить, заказывает постамент и подсветку, садится писать табличку с пояснением и на табличке останавливается.

Надпись, впрочем, сохранилась превосходно. Буквы вырезаны глубоко, крепкой рукой.