Игры памяти

Глава 1

Мечты и воспоминания

В детстве, когда мир обрёл для меня чёткие очертания и стал понятным и предсказуемым, я любил мечтать. В тиши, обычно в кровати перед сном, но зачастую и днём, когда ничто не отвлекало. Эти мечты были про самое близкое будущее: про то, что случится завтра или через пару дней. Я продумывал всё до мельчайших деталей — и свои действия, и поступки тех, кто появлялся в моих фантазиях. Картины складывались в голове, словно короткие, раз за разом повторяющиеся фильмы. Я прекрасно понимал, что в реальности всё пойдёт совсем не так, а может, и вовсе ничего из придуманного не сбудется. Но от этого мечтания не теряли притягательности: я будто сочинял рассказ о жизни, которой ещё не было. Порой я так увлекался, что застывал в одной позе, устремив взгляд в пустоту, и не замечал ничего вокруг. «Хватит мечтать!» — возвращала меня мама в реальный мир. «Спать пора, а то школу проспишь», — говорила она и выключала свет в моей комнате.

Не помню, в какой именно миг эти грёзы о будущем сменились чем-то иным — но перемены были разительными. После тридцати я уже не строил планов в воображении, а возвращался в прошлое. Мысленно перекраивал случившееся: представлял, как поступил бы иначе, как развернул бы события по-новому. В этих внутренних историях всё неизменно складывалось в мою пользу, оборачивалось выгодой и для меня, и для близких. Но жизнь, конечно, шла своим путём — совсем не таким, как в моих переделках. Так что приходилось мириться с реальностью и привыкать к ней.

Теперь же, если я вспоминаю минувшие годы, то это сухие факты — просто эпизоды, обрывки сюжета: они будто висят в сознании отдельными, не связанными друг с другом картинками. Да и мечты перестали быть яркими, обрели некий прагматизм и если возникают в моём воображении, то больше походят на программу реализации мероприятий перспективного развития, с чёткими сроками и этапами выполнения.

Зато прошлое — особенно детство и юность — порой вспыхивает в памяти неожиданно, словно маленькие видеоролики. Они мелькают, несколько раз прокручиваются в голове и снова исчезают. Вот и сейчас вдруг всплыл образ деда. Он уже был совсем пожилым, похоронил бабушку, долго носил в себе эту утрату, тяжело переживал одиночество. Постепенно, правда, научился жить с этой пустотой и продолжал свой путь. Я навещал его — не слишком часто, но регулярно, задерживаясь в его доме на несколько дней. В мои двадцать два года мне там было скучновато: дед оказался человеком замкнутым, молчаливым, погружённым в свои думы. Мне тогда казалось, что моё присутствие его стесняет.

Однажды вечером я зашёл к нему и увидел такую картину: дед сидел у печи и курил, глядя в открытую дверцу топки. Это поразило меня — я никогда прежде не видел его с сигаретой. Дома у него не бывало табака, от него никогда не пахло дымом, и я был уверен, что он не курит. В тот миг я удивился, но ничего не сказал и не стал ни о чём его спрашивать. Теперь-то я понимаю, к чему была эта сцена. Дед тосковал по бабушке, одиночество давило на него тяжким грузом. Он просто сидел, курил и смотрел на огонь, на тлеющие угли. О чём он размышлял в этот момент? Что видел в огне печи? Какие картинки всплывали в его памяти? Дед взглянул на меня, молча выбросил недокуренную сигарету в топку и закрыл дверцу. Мне особенно запомнился его взгляд — тяжёлый, полный тихой печали. В нём не было ни гнева, ни упрёка, лишь глубокая, какая-то безысходная грусть и ощущение неизбежности.

Почему эта картина всплыла в памяти сейчас, спустя сорок лет? Не знаю. Меня даже слегка раздражает сама мысль о том, что мы не властны над воспоминаниями: в голове намертво застревают какие-то пустяки, а важное, казалось бы, нужное — бесследно уходит. Бывает, хочется вызвать в памяти что-то светлое, радостное, чтобы оно вспыхнуло перед внутренним взором таким же живым роликом, как те детские картинки, — но не выходит. А порой без всякого повода в сознании вдруг вспыхивает что-то, и воспоминания накрывают с головой, принося с собой целую бурю чувств — то ли радости, то ли печали. И ты вдруг переживаешь то, что случилось много лет назад, гораздо острее, чем в тот самый момент: эмоции накатывают с такой силой, что можно разрыдаться, заново проживая давнюю потерю или забытое счастье. Наверное, так и приходит старость — вместе с этой странной, неподвластной нам игрой памяти.

***

Мне было семь

Мне было семь лет, когда я нашёл ту коробку. Она лежала в комоде, в самой глубине, и была очень красивая — размером с небольшую книгу, сделанная из жести и окрашенная цветными красками. На её крышке был нарисован Кремль, башня с часами, а на заднем плане — салют. Мне было скучно, и я без спроса залез в комод в поисках каких-нибудь игрушек. Я тогда гостил у бабушки. Летний отпуск у родителей кончился, и они отправили меня к ней в небольшой шахтёрский посёлок — отдохнуть перед школой.

В коробке лежали старые пожелтевшие листочки с напечатанным текстом, фотографии и какие-то медальки. «Какие классные значки», — подумал я тогда. Значки были действительно очень красивые: две тёмнокрасные звезды с изображением солдата, красная звезда с перекрещенными саблей и винтовкой и три круглые медальки. Затаив дыхание, я тихонько перебирал свою находку и восхищался. «Откуда они здесь, — думал я, — и почему мне их не показывали?» Я был так увлечён, что совсем не услышал, как в комнату вошла бабушка. «Осторожно! Не сломай дедовы награды, они очень дорогие», — сказала она, строго посмотрев на меня. «А сколько они стоят?» — спросил я. В этот момент дед тоже вошёл в комнату. «Дедушка, где ты их купил? Я тоже такие хочу». Дед усмехнулся, погладил меня по голове, закрыл коробку и положил её в глубину комода. «Когда-нибудь узнаешь», — сказал он и запер комод на ключ.

В тот же день я забыл о своей находке и больше никогда о ней не вспоминал. А по прошествии двадцати пяти лет, когда дед и бабушка давно ушли в мир иной, я всё узнал. И знания эти отложились не только в моей памяти, но и в душе.

Разбирая с родителями старые вещи, оставшиеся в дедовом доме, я снова наткнулся на эту коробку. Отложив ордена и медали в сторону, рассмотрев старые фотографии, я стал читать наградные листы и буквально провалился во времени. Я читал их раз, другой, третий, перечитывал заново — и каждый раз слёзы стояли у меня в глазах, а комок в горле мешал дышать. Я вспоминал себя семилетнего, наивную фразу «Сколько они стоят? Я тоже такие хочу» — и чувство стыда, какой-то вины переполняли мою душу.

Вот и сейчас, спустя более полу века я снова читаю эти наградные листы и вновь проваливаюсь в тот далёкий 1943 год.

***

Курская дуга

Я будто реально ощущаю жар августовского солнца, пыль Курской земли, изрезанной длинными полосами окопов. Тёплая родная земля вздрагивает от разрывов вражеских снарядов и мин. Вокруг — грохот, скрежет и лязг гусениц немецких танков. И одно желание объединяет бойцов в окопах: «Пусть враги сдохнут!»

Передо мной образ деда. Деда?! Красноармейцу Фёдору тридцать четыре года. Он молод, красив и полон сил. И вместе с тем — никакого геройства, никакой бравады. Просто мужчина со спокойным лицом, сосредоточенным взглядом и жилистыми руками, который умеет работать. Он с детства учился работать. Вырос в большой крестьянской семье, где трудились все от мала до велика. Так случилось, что колесо коллективизации выбросило его на обочину, вместе с молодой женой и малолетним сыном. Но не сломило, научило выживать. Фёдор нашел в себе силы влиться в трудовой коллектив таких же, как он мужиков на одной из многочисленных шахт Донбасса.

Он — номер расчёта орудия, маленький винтик громадного механизма 1089-го стрелкового полка, 322-й дивизии 60й армии. Сорокапятка — пушка маленькая, злобная, бьёт почти в упор. Позиции немца перед ними — как на ладони: дзоты, огневые точки, ровный стук пулемёта.

Бой начинается не по команде, а по первому снаряду. Командир расчёта коротко указывает цель. Фёдор работает молча: снаряд — замок — выстрел. Отдача толкает орудие, он подкатывает его обратно. Снова снаряд. Дым стоит стеной. Земля летит в лицо, он вытирается рукавом и снова наводит. Ему некогда размышлять о жизни и смерти, некогда думать о жене с тремя маленькими мальчишками, которые остались там дома, в оккупации. Сейчас у него одна задача — крушить. Так он в лаве крушил пласты угля, временами стоя на коленях, согнувшись, упираясь головой в стометровый потолок донецкой земли. Тогда он также не задумывался ни о прошлом, ни о будущем. Он давно разделил свою жизнь на краткие промежутки времени и жил в этих мигах здесь и сейчас.

К концу боя командир насчитал восемь уничтоженных дзотов и записал в наградной лист сухим канцелярским языком: «им уничтожено 8 дзотов и до 15 чел. немецких солдат».

Первая награда — медаль «За боевые заслуги». Он не ждал её, просто в один из сентябрьских дней ему вручают маленькую медаль на колодке. Он принимает её и отдаёт честь: «Служу трудовому народу». Всё.

***

Спустя год.

Снова август. Фёдор воюет уже в другой части — на войне такое случается. 2-я гвардейская гаубичная артиллерийская Речицкая Краснознамённая бригада ведёт бои на Первом Украинском фронте. И должность у него другая: телефонист батареи управления. Не пушкарь больше — связист. Тот, кто тянет тонкий провод через поле боя, чтобы командир слышал свои батареи и мог управлять огнём.

Волынская земля, Горохов. Прорыв обороны. Немцы откатываются, но огонь такой, что земля кипит. Связь рвётся — снова и снова. Фёдор ползёт по линии, находит порыв, скручивает провода, ползёт дальше. Свист падающих снарядов и мин над головой высверливает мозг и парализует тело. Хочется глубоко зарыться в мягкую, тёплую, родную землю и спрятаться в ней навсегда. Но земля вздрагивает от каждого разрыва и, как будто выталкивает Фёдора вперёд, вперёд, вперёд! Он исправляет четырнадцать порывов за один бой. Четырнадцать раз тонкий провод соединяется его руками, и четырнадцать раз командир снова слышит в трубке: «Огонь по квадрату…»

Наблюдательный пункт. Артиллерийский обстрел такой плотности, что воздух дрожит и сливается в один сплошной гул. Все, кто может, ушли в укрытие, схоронились до поры — артобстрел не вечен. Фёдор остался. Он сидит на НП вместе с наблюдателем-корректировщиком и держит связь. В наградном листе так и записано: «не покидал своего поста, а продолжал держать связь с частями бригады». Сухо, коротко, понятно.

Ярослав. Городской бой. Пулемёты бьют по открытым участкам. Нужно проложить новую линию через простреливаемое пространство. Он идёт вместе с товарищем, красноармейцем Ирметовым. Двое мужчин с катушкой провода ползут под пулемётным огнём, разматывая кабель по щебню и битому стеклу. Гимнастёрки на локтях и коленях изодраны и покрыты грязными кровавыми подтёками. «Хрен с ним, с мундиром, главное — башка цела», — шутит Ирметов. «И задница», — смеётся Фёдор. Линия проложена. Командование управляет боем. Мужчины оперативно окапываются — с дружественных позиций начинается артобстрел.

Командир батареи, гвардии старший лейтенант Коноваленко, пишет: «исключительно храбрый и мужественный телефонист, в любой обстановке боя выходит на линию и восстанавливает повреждения в связи».

Орден Красной Звезды вручают Фёдору в перерыве между боями. Он принимает его, как принимал медаль: отдаёт честь — «Служу трудовому народу». Короткая фраза в три слова с бесконечно большим смыслом.

***

Апрель 1945 года. Река Нейсе

Бригада форсирует реку Нейсе, на границе Германии. Идёт последний месяц войны. Но никто в тот миг об этом не знает. Ночь. Вода холодная, чёрная. Слышно, как на том берегу возятся немцы — лязг, голоса, потом всё тонет в первом залпе артиллерии. Приказ: переправиться и дать связь командиру бригады на тот берег, в деревню Гросс-Бадемейзель.

Фёдор один из первых заходит в воду. Она мгновенно проникает сквозь одежду, сковывает движения, заставляет до боли стиснуть зубы. Кажется, что желудок, вместе с легкими поднялся к самому горлу, а сердце стучит где-то в районе головы и пытается разорвать её на мелкие части. Федор делает шаг, второй, третий и медленно, но упорно продвигается на противоположный берег. Катушка на спине, провод тянется за ним, как нить. Артиллерийско-миномётный обстрел: вокруг всплески, вой, столбы воды. Он не останавливается. Выходит на берег, мокрый, тяжёлый, и тут же соединяет линию. Связь есть. Командир бригады слышит свой штаб на той стороне и начинает управлять огнём.

Дальше — бои за Коппай, Кольквиц, Коттбус. Каждый день одно и то же: провод рвётся — он идёт и чинит. Под миномётным огнём, ночью, под шквальным огнём — девять порывов за один бой под Коттбусом, пять часов бесперебойной связи. Он устал, но не ропщет. Он просто делает свою работу — служит трудовому народу. И благодаря ей батареи бьют точно. А на старой гимнастёрке Фёдора появляется орден Отечественной войны II степени.

***

29 апреля 1945 года. Окружение

203-й гвардейский гаубичный артиллерийский полк попадает в полное окружение. Противник превосходит во много раз, контратаки идут одна за другой. Боеприпасы кончаются. Нужен прорыв.

Формируют группу — сорок пять человек. Задача проста: прорвать кольцо и доставить боеприпасы.

Фёдор — в группе. Приказы не обсуждаются. Телефонист, который тянул провода и чинил связь, берёт автомат и идёт в атаку.

Сильный пулемётный огонь. Немцы бьют в упор. Он бросается в атаку с криком «Ура!» — не от безумия, а потому что иначе нельзя. Потому что у него есть только один миг между прошлой жизнью и грядущей внезапной смертью. И в этот миг он живёт — служит трудовому народу. Он не обязан быть первым. Но он — первый стреляет на ходу, продвигаясь вперёд, и за ним поднимаются остальные.

Кольцо прорвано. Боеприпасы доставлены.

В этом бою он лично убил восьмерых немцев и взял в плен четверых. Четверых — живыми. Доставил в штаб.

Второй орден Красной Звезды находит своего героя.

***

Эпилог

Сорок лет спустя, в 1985 году, приходит юбилейная награда — орден Отечественной войны I степени. Он уже давно дома. На стене в комнате висит его портрет - старое послевоенное фото. Тот же спокойный сосредоточенный взгляд, те же — жилистые, сильные руки. На груди — медали, два ордена Красной Звезды, орден Отечественной войны. Он не рассказывает об этом. Награды лежат в коробке. Он работает. Всегда работал. Всегда служил трудовому народу. Потому как он и есть трудовой народ.

А подвиг — миг, когда ему повезло. Подвиг — это четырнадцать порывов провода под бомбёжкой. Девять порывов под Коттбусом. Пять часов под непрерывным огнём, чтобы линия не молчала. Это — нить, которую он тянул через всю войну, от Курска до Берлина, не обрывая.

С тех пор минуло много лет. Деда Фёдора давно уже нет на свете. Пройдёт ещё некоторое время, и мои дети, внуки вряд ли смогут найти его могилу. И останется в памяти вселенной несколько наградных листов, в которых скупым языком описан краткий миг — как беспартийный красноармеец Фёдор служил трудовому народу.