Джим

Часть 1

I

Последние солнечные лучи тускнели и терялись меж листвы. Под зелёной шапкой дуба скопились люди, чьи силуэты сливались с сумерками, и уныло напевали песню. Дружно орудуя лопатами, они кидали комья земли в яму. На толстом древесном корне устроилась девочка, в исступлении наблюдая за работой теней; ее хилое тело едва прикрывало рубище, курчавые волосы разметались по смуглым плечам. Со спины к ней приблизился высокий человек и оживил ударом хлыста.

– Вставай! Или ты считаешь себя госпожой?

Девочка подскочила и, проглотив слезы, принялась закапывать яму руками. Хлыст не унимался и трещал, устрашая работающих; громоголосый надзиратель одаривал первые попавшиеся спины ударами, посмеиваясь:

– Кто ещё возомнил себя слишком белым, чтоб работать? Для вас мастер не пожалеет огонька.

Молчание, прерываемое глухим шумом земли, прозвенело в ответ.

– Песня, ребята, песня! – вновь пробасил надзиратель.

Надзиратель – весьма интересное явление. Несмотря на дерзкие слова, которые он позволял себе изливать на несчастных людей, он был одним из них. Он, на одну ступень стоящий выше, все так же являлся рабом. Он, кто так же находился на плантации, казалось, мог бы и найти в душе причины сочувствовать братьям по несчастью. Однако, когда другие гнутся, этот человек – возвышается, одни совершают проступки, он – карает. Злой рок возложил в руки остальных непосильный труд, в его руках же всегда наготове был кнут. Бил он им столь усердно, ибо сам не желал быть битым.

Тем временем возродились отзвуки песни. Содержание ее носило отпечаток веселости, исполнение же – тоски. Так веселятся сердца, очерствевшие от нескончаемого горя.

– Такая молодая, – тихо обронил кто-то, зачерпнув землю лопатой.

– Небо примет ее душу, – так же слабо ответил другой голос.

Девочка вытерла нос грязной рукой и серьезно посмотрела на говоривших:

– Таких как мы и там ненавидят.

– Эй, я сказал «песня», а не «разговоры»! – прикрикнул надзиратель. – Заканчивайте – и марш спать. Скажите спасибо, что у хозяина сейчас гость. Он бы задал вам трепку.

Хлыст снова полоснул черную спину; на сей раз гневный взгляд пронзил обидчика. Молодой человек обернулся и угрюмо обратился к надзирателю:

– Дай нам спокойно похоронить женщину.

– Джим, с каких пор ты отдаешь команды? – осклабился «начальник».

Свист кнута прорезал воздух, и капля крови медленно потекла по щеке Джима. Нахмурившись, он замахнулся лопатой, но товарищи вовремя удержали его.

Стук копыт вклинился в общий ропот, и громкий возглас заставил всех вздрогнуть.

– Это что ещё!..

Десяток глаз устремился на мужчину в широкополой шляпе и сапогах, подбитых железом; он сопровождал гостя, когда его вниманию предстала картина: две фигуры и поднятая для удара лопата.

– Мастер Фоули! – воскликнул надзиратель, уворачиваясь от оплеухи. – Это Джим! Он опять поднимает мятеж. Постоянно недоволен, проклятый негр!

Последняя фраза вызвала негодование не только на лицах его товарищей, но и на лице хозяина. Гость, незаметным призраком стоявший позади мастера, приподнял бровь в удивлении.

– Опять ты, сволочь! – выругался рабовладелец, оборачиваясь к зачинщику беспорядка и скаля зубы. – Высеки его до смерти, – приказал он надзирателю. – Мне легче купить нового, чем выдрессировать этого.

Лишь сейчас заметив и других людей, хозяин разразился проклятиями:

– Устроили тут сборище! Разошлись все! Живо!

Спустя минуту пространство опустело, осталась лишь незарытая могила.

Довольный собой, надзиратель прошагал к жилищу, где на старой соломе ютились десятки рабов, и позвал, не боясь потревожить их отдых:

– Хелло, Джим! Идём со мной, поболтаем.

Однако никто не ответил. Усмехнувшись, он заглянул внутрь и встретил лишь усталые лица, среди которых не находилось нужного ему. Проверив другие «дома», надзиратель не обнаружил и духа того, кого искал.

– Эй, Билл! – рявкнул он, закипая от злобы. – Ты, значит, дружок Джима и знаешь, куда он делся. Говори! Или высеку.

– Откуда я могу знать! – воскликнул Билл. – Я не знаю! Разве он не должен был хоронить Мэри?

– Ее уже никто не хоронит, дурак! Все вернулись.

– Вот как…

– Ну так что, ты не знаешь?

– Говорю же: нет!

Надзиратель замахнулся, и хлыст вырвал стон из груди собеседника.

Переворошив каждую хижину, заглянув под каждый куст, он поспешил к дому хозяина, не без содрогания предвидя гнев, крик и наказание. Надзиратель показался на пороге, облитый жёлтым светом свечи и смрадом табака, хлынувшим на него из комнаты. Два человека, склонившись над бумагами, сидели за столом; когда вошёл поздний гость, они обернулись.

– Тебе чего? – испустив облако дыма, бросила широкоплечая фигура.

– Мастер Фоули… Джим сбежал.

Хозяин опустил кулак на стол так, что стук был сравним с пушечным выстрелом.

– Ты пустил собак?

– Ещё нет, мастер.

– Так чего ты ждёшь, увалень?! – проклятья посыпались на надзирателя, и он вжал голову в плечи.

Выскочив наружу, он стрелой полетел к хижине других надзирателей, велел им поставить на уши всех, а сам отвязал свору бладхаундов.

Весть с огромной скоростью облетела округу. Полчаса спустя каждая полевая мышь знала, что «сбежал раб по имени Джим; возраст – тридцать лет, рост – шесть футов, цвет кожи – черный, волосы короткие, на лице и спине шрамы, на плече – клеймо, на левом бедре – рубец от укуса собаки. Найти живым или мертвым. Вознаграждение – 15 долларов».

II

Высокая трава приняла беглеца. Заросли не смущали его, он нырнул в эту пучину хаоса, ведь только она предлагала укрытие и защиту. Джим продвигался уверенно и спешно, даже не поднимая головы; ему все здесь было знакомо: так часто он решался бежать. Повинуясь привычке или жажде свободы, невольник раз в год испытывал чутье гончих и остроту их зубов. Затем неминуемо следовали плети. Но ни собаки, ни гнев хозяина, ни порка не могли потушить в его сердце ненависть к своим кандалам, к положению вещи; он снова и снова рвался прочь из клетки.

Ещё ребенком Джима купили на рынке в Новом Орлеане. Тогда мистеру Фоули пришлось отдать круглую сумму за крепкое сложение, идеальные зубы и хороший внешний вид мальчика; он и вообразить не мог, как дорого ему обойдется сие приобретение. Джим пытался бежать в тот же день.

Первой причиной его стараний вырваться на свободу была семья, с которой его разлучили. Будучи проданным последним, он запомнил, куда распределили его мать и сестру. Годы текли, и Джим, взрослея, черствел; в нем уж не звучали голоса родных, память стерла место их нахождения. Осталось только ярмо раба, обреченного на смирение со своей жестокой судьбой.

Однажды побеги прекратились на пару лет; можно сказать, Джим почти сдался. Тяжелая работа от восхода до заката отнимала все силы, мысли помутились и затупились, желания сводились лишь ко сну и еде. В разгар лета его скосила лихорадка. Без ухода, без присмотра, без помощи – больной выжил чудом. Кто-нибудь, снабженный добрым сердцем, изредка подавал ему воды и уходил. Лежа в полумраке хибары, тело его слабело, когда дух неожиданно креп, снова пустившись в размышления. Болезнь дала ему время думать. Только он поправился и приступил к работе, в глазах его полыхнуло то пламя, что раньше едва не погасло. Джим исчез по прошествии нескольких дней; нашли его спустя полгода. Яростно отбиваясь от собак, он убил двух, а третья впилась ему в бедро. Растерзанного, истощенного, но сопротивляющегося, его привезли на плантацию и наградили плетью.

Порка часто мелькает в повествовании об этих страждущих душах; к сожалению, с ней они сталкивались чаще, чем с человечностью.

Итак, Джим прекрасно знал местность. На сей раз он дерзнул взять на север. В его планах было добраться с южных штатов до Канады; бегом, пешком, ползком, в одиночку или с чьей-либо помощью – неважно. На его пути вырастали мириады преград. Одна из них заключалась в нем самом – его внешность; люди вполне могут заподозрить неладное, задержать чернокожего, отправить хозяину; значит, продвигаться нужно ночью. Однако такой долгий путь! Собаки нагонят свою жертву прежде, чем она пересечёт границу штата. С удовольствием гончим помогут так называемые «охотники на негров»; приписка «живым или мертвым» лишь добавит азарта их поискам, ведь они видят одно – «мертвым». Добраться до Канады!.. Сумасшествие? или очередное титаническое усилие жить?

Заросли уступили место болоту. Не имея иного варианта, Джим погрузился в мрачную топь, надеясь сбить гончих со следа. Он и сам понимал, как зыбки надежды: бладхаунды идут по следу, оставленному и месяц назад, их терпеливость и дотошность – радость для охотника и горе для жертвы.

Болото значительно замедлило ход беглеца; выбравшись, Джим различил собачий лай и вновь нырнул в высокую траву.

Влажная земля устремлялась вверх. В раздумья его закралось сомнение: выбегать на открытый всем взорам холм – затея, которая вряд ли таит в себе удачу проскользнуть незамеченным. Однако не оставалось другого выхода.

Взобравшись на холм, Джим пригнулся до самой земли. Далеко впереди на звёздном горизонте выделялась полоса леса, словно острог с заточенными брёвнами, а позади – лай гончих, тревожащих вечернюю тишину.

Часть 2

III

Ночь гуманнее дня и человека: она укрывает любого.

Извилистые ветви обнимали предрассветное небо; слабые лучи падали на траву, заплаканную, покрытую росой.

Тревожный силуэт мелькал между высоких деревьев. Он то замирал, прислушиваясь и не дыша, то срывался с места и торопливо шел.

Выбившись из сил, Джим мог только идти, хотя и шаг являл ему муки; волей-неволей он научился их игнорировать. Сколько миль он пробежал, не останавливаясь? как долго всё это продолжается? – он не знал.

Ноги подкашивались; порой Джим делал остановки не с целью подслушать его преследователей, а чтобы перевести дух.

Утомленный, невольник припал к дубу, глубоко вздохнув. Ранние птицы воспевали солнце, кроны трепетали от лёгкого ветра. Напрягая слух, Джим все же не улавливал ни единого звука, способного послужить сигналом к волнению.

Свинцовая усталость разлилась по его телу, но вскоре он заставил себя встать и продолжить путь.

В прорехах живой лесной изгороди синели клочки неба, когда в идиллию вклинился треск сучьев. Обернувшись, Джим издали заметил снующие собачьи фигуры, пригнувшиеся к земле; за ними, перебрасываясь фразами, следовали люди.

С замершим сердцем, беглец стал торопливо пробираться дальше, стараясь не воспроизводить шума. Пред ним разверзся овраг, точно сама природа желала содействовать спасению. Юркнув туда, Джим погрузился в дебри кустов и низкорослых деревьев.

Страх, смешанный с гневом и горечью, подступил к горлу. Можно сказать, его уже поймали. Собаки вышли на след, скоро они бросятся бегом. Не пройдет и четверти часа, как они настигнут его. Он будет отбиваться? Но чем? Раньше ему удавалось раздобыть хотя бы нож, сейчас он был безоружен. В ход пойдут руки, однако способны ли голые руки одолеть несколько свор, в каждой из которых около двадцати гончих? Некоторых он мог бы убить, а дальше? Собаки сильно задержат его и будут сторожить до прихода хозяев.

Позади раздался лай, и Джим сжал кулаки. Он твердо решил, что живым на плантацию не вернётся.

Кустарники расступились перед поляной; на ее окраине, окутанный пологом плюща, притаилась хижина.

Невольник замер. Сзади – погоня, отступать некуда; идти вперёд – бессмысленно, собаки быстрее. Постучать и попросить приюта? Его могут сдать, все зависит от убеждений обитателя дома.

Гул нарастал, к нему примешивался грубый смех охотников, изрыгающих шутки.

Джим кинулся к хижине и затарабанил в окно; видимо, хозяин ушел. Тогда он отпер дверь; была ли она незаперта, или он выломал замок, – несчастный не знал: приложившись к ней плечом, он очутился внутри помещения.

Перед непрошенным гостем вырос строгий и бледный, как тонкая бумага, хозяин хижины. Ясный взор изучал рваную одежду пришельца, его босые ноги, облепленные засохшей болотной грязью, широко распахнутые глаза, с поселившимся в них ужасом. Старик – ибо житель сего логова не был молод, но производил впечатление сильного человека – стоял прямо; беглец же согнулся, как загнанный зверь, и приготовился к худшему.

Не произнося ни звука, старик запер дверь и провел гостя в тесную комнату. Он приподнял вязаный ковер и откинул люк; дыра в полу вела во мрак и холод погреба.

Джим обернулся на человека в попытке выразить благодарность, но не сумел найти слов.

– Прыгай, – кратко приказал старик, и опустился в погреб следом за беглецом.

Подземелье состояло из двух «помещений», напоминая по форме букву «L». Большая часть его использовалась для хранения продуктов, а меньшая, доверху огороженная деревянными коробками, пустовала. Сняв один из коробов, хозяин в полутьме указал на образовавшееся отверстие. Когда Джим пролез туда, старик поставил короб на прежнее место и поднялся в комнату. Весьма вовремя, ведь тут же раздался стук в дверь.

IV

На пороге стояли двое людей, ещё трое находились поодаль.

– Здорово, папаша, – бросил один, удерживая нетерпеливую собаку. – Мы ищем негра, и наше чутье ведёт к вашей лачуге, не пропустите?

Рядом с хозяином дома вырос бурый сеттер и угрожающе оскалился на чужаков; псы вступили в перепалку.

– Пропущу, – пожал плечами старик. – Только без ищеек. Они перевернут мне весь дом.

– И мы перевернем, – усмехнулся господин с сигарой в зубах. – Они привели нас сюда, и мы не уйдем с пустыми руками.

– Ясное дело. Пусть они останутся снаружи, если вам понадобится пёс – мой к вашим услугам.

Оба охотника вошли в дом, и принялись изучать каждый угол, бесцеремонно переставляя вещи. Испуская клубы дыма, один, осмотрев шкаф, спросил:

– Ваша шавка годится для охоты на…

– Годится, – оборвал хозяин и с гордостью добавил: – Я и сам бывший охотник.

Гости многозначительно переглянулись и заговорили со стариком почтительнее:

– Тогда дайте ей понюхать это, – сказал человек и протянул перепачканный лоскут.

Хозяин вынул кулак из кармана, незаметно зажав в нем сухарь, и, взяв лоскут, склонился над собакой. Ловко подсунув под нос пса лакомство, старик приказал:

– Ищи!

Сеттер принюхался в радостном недоумении и оживлённо вильнул хвостом, не двигаясь с места.

– Ну, ищи! – последовала бесплодная попытка побудить пса к действию; он лишь выжидающе смотрел на руку хозяина.

– Что за глупая скотина! – недовольно воскликнул гость. – Дайте нам использовать хотя бы одну из наших собак!

Старик грозно нахмурился, скрестив руки на груди; он был ничуть не ниже посетителей и мог, если понадобится, помериться с ними силой – это пробуждало некое уважение в двух охотниках.

– Я уже говорил вам, что не хочу, чтоб мой дом перевернули верх дном. Посмотрел бы я, если б к вам с утра пораньше заявилась банда с оравой горластых псов, чтоб найти какого-то раба, которого вы в жизни не видели. Вполне ясно, что вы не поверите моим словам, поэтому я позволяю вам обыскать комнаты. Но без собак.

Ворча и ругаясь, гости приступили к тесной комнате. Хозяин предоставил их самим себе, а сам принялся бесстрастно чистить ружье.

Ищейки обшарили все шкафы и заглянули под кровать. Напоследок они сдвинули ковер и обнаружили люк.

– Ты видишь вообще смысл спускаться? – спросил охотник у товарища. – Старикан – один из нас, и пес его не взял след. Похоже, тут и впрямь никого.

– Почему же тогда наши собаки рвались сюда? Нет, что-то не так. Спускайся!

Однако и в лоне тьмы они не нашли ничего, только попрятали в карманы съестные припасы хозяина и поднялись обратно. Наверху их поджидал сеттер, лаем указывая на воров.

– Нужно было пустить собак без вас, они повели бы себя честнее, – презрительно бросил старик, преломив ствол ружья. – Убирайтесь прочь, на вас противно смотреть.

Гончие все так же не унимались, пытаясь прошмыгнуть в дом. Это ввело людей в недоумение.

– Верните им эту тряпку, – проговорил старик, пройдя к выходу, и бросил лоскут одежды беглеца прямо в пасть главарю своры.

Пес умолк, терзая неживую жертву; остальные, подобно ему, тоже стихли.

Пожимая плечами и недоверчиво оборачиваясь к хижине, охотники были вынуждены двинуться дальше, сетуя на потраченное время.

V

Когда вечерние сумерки свили паутину тьмы между деревьями, обступившими хижину, хозяин вернулся с охоты.

Джим, вызволенный им сразу после ухода неприятных гостей, дремал, прислонившись к стене; скрип двери развеял его чуткий сон.

Старик, точно позабыв о временном сожителе и погрузившись в свои мысли, принялся за приготовление ужина.

– Могу ли я спросить, кто вы? – заговорил Джим; голос его звучал хрипло из-за долгого молчания.

Поставив котелок на огонь, спаситель бросил:

– Охотник. Обычный охотник, – он продолжил тихо насвистывать.

– Я вам благодарен, – буркнул невольник. – Но мне нечем отплатить.

– Я бы удивился, если б нашлось чем отплатить! – усмехнулся хозяин, помешивая бульон.

Джим пришел в замешательство:

– Тогда зачем вы меня спасли?

Лежа у ног старика, сеттер взглядом вымаливал еду; наконец его мысли были услышаны, и на пол устремился небольшой кусок мяса.

– Не у всех поступков есть цель, – последовал ответ. – Я помог тебе, потому что я так пожелал. На этом основания кончаются.

Простая доброта удивила Джима; несколько долгих секунд он задумчиво изучал старика исподлобья. Затем посчитал нужным повторить:

– Спасибо.

Обратившись к окну, он внимательно всмотрелся в горизонт, стараясь различить во мраке силуэты преследователей.

– Я уйду сегодня же, – уверенно сказал Джим.

– Ясное дело, – будто не слушая его, пробормотал старик. – Советую поужинать, а потом выдвигаться. Не известно, когда тебе ещё придется поесть.

Ближе к полуночи тучи расступились, и на бескрайнем небе засияли звёзды, указывая путь беглецу.

За черствой оболочкой порой скрывается душа мягче пуха; хозяин выделил незнакомцу новые штаны и рубашку, снабдил едой, парой монет и револьвером.

– Только не стреляй в кого попало, – предупредил он, хлопнув гостя по плечу.

– Вы очень добры… Как вас зовут?

– Уолтер Брайен, – старик протянул руку.

– Мистер Брайен, спасибо вам!

Кивнув, хозяин впервые за долгое время улыбнулся. Вскоре серьезность опять тяжёлой маской легла на его кроткое лицо:

– А теперь иди! Иди скорее!

Долгих уговоров не последовало: Джим огромными шагами направился прочь от хижины.

Постоянно оглядываясь и замирая от любого шороха, он брёл среди спящих деревьев; ведь и они, склонив отяжелевшие от листвы ветви к земле, безмолвствовали, покинутые ветром. Единственная живая душа в сем лесу не дремала.

Взволнованный взор Джима порой туманился, он впадал в задумчивость, сделавшись глухим. Треск сучьев под ступнями вырывал его из размышлений; тогда рука тянулась к револьверу. Но игла сомнения жалила сердце: сможет ли он применить оружие?

Конечно, Джим хотел свободы больше всего на свете; свою жизнь он расценивал как плату за желанное. Если понадобится умереть – он примет смерть, подобно герою. На сей раз он укоренился в этом решении бесповоротно.

Отдать свою жизнь – одно, взять чужую жизнь – совсем другое, и такой ценой ему было страшно достигнуть цели. Он раз и навсегда потеряет свободу от неусыпного гласа совести, которая хуже хозяина тем, что от нее невозможно сбежать, и докучливее надзирателя, ведь ее плеть достигает сердца.

Мать с раннего детства прививала Джиму любовь к ближнему, будучи глубоко набожной. С возрастом молодой человек забыл большинство ее проповедей, которые считал глупыми, ее напутствия и молитвы; он даже в тайне признавал, что не верит. Не верит ни в хозяина, ни в бога, ни в ближнего. Простая доброта, однозначно, присутствовала в нем, как и во многих других людях, но это избитое плетью чувство затесалось в дальний угол его сознания, редко обличая себя.

Старик, проявив милосердие, нехотя возродил в памяти Джима советы матери. Однако как они теперь расходились с его замыслами! Несчастный уже пообещал себе бороться до конца, не гнушаясь любыми методами, и вдруг голос извне воспротивился: нет.

Пребывая в сильнейшем замешательстве, Джим не заметил, как лес начал редеть.

Часть 3

VI

Спустя три ночи скитаний, он добрел до Гринсберга. Бессонница сделала Джима много более тревожным, чем раньше. Он избегал любой тени, малейшего звука; ещё до подозрения какого-нибудь прохожего он исчезал с дороги, точно растворившись в воздухе.

Тем временем незначительные запасы еды, подаренные мистером Брайеном, иссякли. В сумку великодушный добродетель положил два сухаря, завернутое в бумагу бедро утки и печенье. Мясо было съедено первым, остальные два дня расходовались только сухари и одно жалкое печенье. Под конец третьего вечера запасов не осталось совсем.

Отныне пустая сумка в короткие минуты передышки служила подушкой. Что важнее, она являлась щитом беглеца: Джим набил сумку листьями, дабы он смог выдать себя за слугу, исполняющего хозяйское поручение и несущего ценные бумаги. Ему оставалось надеяться, что никто не решиться заглянуть в сумку.

Месяц клонился к горизонту, когда Джим предстал перед трактиром. Его мучили жажда, голод… и страх. Первые двое толкали к дверям заведения, последнее – гнало прочь.

Собравшись, он выпрямился.

«Стоит быть уверенней,» – подумал беглец. – «Замешательство сразу выдает».

Чистая одежда мистера Брайена пришлась кстати: упрочив образ «слуги с поручением», она скрывала шрамы и клеймо на теле Джима. Нащупав в кармане пару монет, несчастный ещё раз мысленно поблагодарил спасителя.

Наконец он решился. Состроив спокойное лицо, Джим вошёл в таверну, будто к себе домой. Бровь его не дрогнула ни от единого изучающего взора. Пройдя к хозяину трактира, он попросил воды и хлеба.

– Где ж твой мастер? – прищурился господин, щетинистое лицо которого напоминало ежа.

– Мастер поручил мне отнести бумаги, сэр.

Видимо, хозяину этого было недостаточно:

– Почему же он не снабдил тебя едой? Ты, я заметил, приперся пешком. Милостив же твой господин, заставивший тебя отправиться в дорогу без лошади.

Сохраняя равнодушие, Джим пожал плечами:

– Лошадь по пути вывихнула ногу, сэр, поэтому я иду сам. Пожалуйста, принесите воды и немного хлеба, я заплачу.

Хозяин, хмыкнув, указал тонким пальцем на объявление, прибитое к стене. Джим обернулся и прочёл – читать его научили в раннем детстве: «Сбежал раб по имени Джим; возраст – тридцать лет, рост – шесть футов, цвет кожи – черный, волосы короткие, на лице и спине шрамы, на плече – клеймо, на левом бедре – рубец от укуса собаки. Найти живым или мертвым. Вознаграждение – 15 долларов».

– И что же? – с деланым безразличием нахмурился Джим, снова обращаясь к трактирщику. – В чем проблема?

– В том, что этим типом можешь оказаться ты, – развел руками хозяин и выпятил нижнюю губу. – Можешь убираться, я не обслуживаю негров.

Досада, смешанная с гневом, полыхнула в груди Джима; подавив негодование, он сказал:

– Почему это, сэр? И зачем тогда вы со мной завели разговор?

Хитрые кошачьи глаза трактирщика сузились в презрительной насмешке.

– Ты завел со мной разговор. А я лишь хотел разузнать: не беглый ли ты? Хотя черт тебя знает, негры не умеют говорить правду. Может, ты и беглый. Слышал ли ты о законах? Так вот: кому достанется за побег раба? Рабу и тому, кто ему помогает. Поэтому, а также из своих личных убеждений, я не принимаю негров в своем трактире, понял? Окажись ты этим парнем, – хозяин снова указал на объявление. – меня припрут к стенке. Так что улепетывай.

Сжав увесистые кулаки, Джим направился к выходу. Теплый ветер принялся ласкать его волосы, будто утешая. Он продолжил путь, сочтя за удачу хотя бы то, что ему удалось легко отделаться от подозрений трактирщика.

Спустя час ему повстречался кабак, тут же разбивший его надежды на ужин: на дверях значились крупные буквы «Цветным вход воспрещён». Решив попытать удачу, Джим все же ступил на порог.

Его вытолкнули едва ли не сразу.

На окраине города он нашел неприметную, полуразвалившуюся таверну. Он вошёл, готовый ко всему. Сквозь уверенность пробивался уставший и озлобленный взгляд. Не успел Джим пройти к хозяину харчевни, как кто-то бесцеремонно схватил его за руку.

Некая дама, наряженная по европейской моде, видимо, стараясь подражать модницам Старого Света – хотя схожесть у нее была лишь с парижскими куртизанками, – схватив запястье Джима, внимательно осмотрела его.

Мороз пробежал по коже беглеца, но он не подал вида и только в недоумении склонил голову.

Дама обратилась к своему кавалеру, сидящему рядом:

– Остин, вот он очень подходит! Посмотри, как похож.

Господин, названный Остином, без интереса повиновался и пожал плечами, худобу которых костюм не мог скрыть.

– Да, Беатрис, он и впрямь похож.

На сей раз Джим попытался высвободиться из хватки, но женщина не отпускала его и щебетала, не унимаясь:

– Вот бедная Габби обрадуется! Да, этот человек – вылитый ее муж! Он так похож на Лоренса! Я уверена, Габби даже не заметит подмены. Надеюсь, Лоренс тоже найдет жену у новых хозяев. Хотя зачем она ему? Это будет отвлекать от работы! Ему лучше все забыть. Да, он все переживет, забудет… Белый бы так не смог. Поэтому, Остин, я восхищаюсь неграми, да, не смотри на меня хмуро. Они легче переносят утрату, поэтому тот труд, что мы на них возлагаем, им вполне по силам. Они очень сильные, как животные. Ты знаешь, что некоторые породы собак не могут жить без работы? Так вот и неграм нужна работа, им такая жизнь только на пользу!

Неувлеченный собеседник кивнул, осушив кружку пива:

– Ты у меня такая умная.

– А ты не ценишь меня! – засмеялась Беатрис и вновь увлеклась Джимом.

Она поднялась с места и стала напротив несчастного.

– Мэм, у меня есть хозяин, – запротестовал Джим, пытаясь отпрянуть.

– Ничего, мы тебя купим, – заявила дама. – Правда, Остин, купим? Купим!

В неверном свете лампы она принялась за детальный осмотр. Тонкие ее пальцы прошлись по шевелюре невольника.

– Такие же волосы были у Лоренса! – восхищённо воскликнула Беатрис.

– У негров одинаковые волосы, милая, – ответил ей супруг.

Положив маленькие ладони на плечи смущённого Джима, она точно пожелала убедиться в их широте.

– Это очень сильный человек, Остин! Он понравится моей Габби. Он кажется великаном.

Когда дама попыталась закатать его рукав, чтоб измерить предплечье, где было оставлено клеймо, Джим, точно ошпаренный, попятился.

– Нет, мэм! – взволнованно воскликнул он. – Мой хозяин меня не продаст! Я знаю точно. Сейчас я выполняю его важное поручение, прошу, оставьте меня.

С другой стороны послышался новый голос:

– Ещё не встречалось мне ни одного, кто не продал бы мне хороший товар, – к беглецу приблизился сгорбленный незнакомец, заинтересованный характеристиками, которые выдала Беатрис. – Да, негр что надо! Вот это лапы! – он поднес к свету руку Джима. – Да ты не на плантации пахал? Одни мозоли. Но это нормально.

Горбун стукнул тростью по коленям невольника и приказал:

– Попрыгай.

То же самое прозвучало в жизни Джима много лет назад, на рынке в Новом Орлеане. Ошарашенный происходящим, он точно ничего не понимал.

– Прыгай, дурень!

Джим подпрыгнул один раз и шагнул назад, подальше от горбуна и женщины, с ревностью прожигающей соперника.

– Жаль! – искривил рот горбатый. – Из-за штанов не понятно: гибкие ли у тебя ноги или нет. Нужно бы их снять.

Брови Джима подпрыгнули:

– Нет, сэр, послушайте!..

– Ладно, покажи зубы, – оборвал его незнакомец и грязным пальцем поднял верхнюю губу раба. – Неплохо! Очень хороший товар получится.

– Сэр! – гневно воспротивилась Беатрис. – Этот негр – наш! Мы решили его купить первыми.

Из полумрака неожиданно выступил ещё один силуэт и остановился рядом с Джимом. Сего призрака заметили лишь тогда, когда он сдержанно произнес:

– Это мой раб.

Теряющий самообладание Джим обернулся и узнал господина, который недавно был гостем плантатора. Призрак положил руку, облаченную в перчатку, на плечо невольника и повторил:

– Я его хозяин.

VII

Дальнейшие события вихрем пронеслись перед глазами Джима, подхватили его, словно волны; отныне он не был властен над своей судьбой.

Вырвав несчастного из лап неотесанных «покупателей», молодой господин вышел с ним на улицу; рука его крепко держала запястье раба.

Постепенно к беглецу стали возвращаться силы, и он с бунтарским недовольством постарался освободиться. Свободной рукой он достал револьвер и навёл его на строгого попутчика. Тот обратил к нему бледное кроткое лицо и спокойно произнес:

– Джим, не совершай ошибки. Ты сделаешь хуже себе. Пойдем со мной.

Сей добрый голос растопил недоумение в грозном взоре раба. Оба человека сели в подъехавшую повозку.

– Что происходит? – угрюмо спросил Джим, понимая, что они отдаляются от города, и едут не на плантацию. – Кто вы? Куда мы едем?

Тот, кто ранее притворился его хозяином, представлял собой человека, верно, старше тридцати; вьющиеся каштановые волосы и глубокие черные глаза являли контраст белой – будто прозрачной – коже, которая и впрямь делала незнакомца схожим с выходцем из царства мертвых. По виду он напоминал отлично одетого путешествующего европейца, хотя говор ничем не выдавал в нем Старый Свет. Под жилетом виднелась трехцветная лента, какую носили французские республиканцы в конце восемнадцатого века.

– Меня зовут Эдвард Хоган. Ты поедешь ко мне домой, а я – к твоему хозяину.

– А! – осклабился Джим, чуя неладное. – Я знал, что так будет. Все вы только и говорите, что будет лучше, а на деле просто губите. Хорошо, езжайте к моему хозяину, мистер! Мне плевать. Я сбегу ещё раз, затем ещё раз – и так до бесконечности. Потому что я не собака, чтоб иметь хозяина, ясно вам? Я – человек, такой же, как и вы! Чем я хуже? По какому праву человек присваивает себе другого человека? Смешно, что у вас на груди символ республики. Тогда я вас спрошу: быть вещью и полностью зависеть от воли одного человека – это свобода? Черный не может свидетельствовать против белых в суде – это равенство? Избиение до полусмерти – это братство? Вы можете выступать в митингах за права человека, за свободу, за всеобщее равенство, но только дело касается другой расы – вы преображаетесь и говорите: «Право, сболтнул лишнего про свободу, но я же не имел в виду свободу для цветных». Нет, тут вы меняете все свои принципы. Вы говорите: «Они неграмотные», но разве не вы нас такими сделали? Всюду хозяева ограждают своих слуг от учения, бьют их, если застанут с книгой. Они сами не дают нам возможности подняться и с упрёком заявляют: «Они там, на дне пропасти безграмотности». К счастью, я умею читать, возможно, это и сделало меня мыслящим человеком. В детстве я читал прошлому хозяину газеты, книги и письма, я считал его хорошим, но потом он продал меня, мою мать и сестру. Понимаете? Просто продал. Он никогда не продавал свою скотину, но продал людей! Потому что ставил нас ниже скота. Если вы спросите у других рабов, они расскажут вам истории похуже моей. Я знал девушку квартеронку, она была похожа на белую. Как-то ей удалось сбежать от дикого хозяина, который ежедневно ее бил. Ее нашли и по его приказу сожгли. Он сказал: «Она выдала себя за белую, чтобы жить, так пусть станет черной». Она была очень молодая, красивая и добрая. Но нам не дали ее похоронить, нас прогнали…

Ком подступил к горлу Джима, и он отвернулся от Хогана. Тот давно не держал беглеца. Казалось, молодой человек вовсе не слушал, но спустя пару минут молчания он изрёк:

– Это несправедливо. Вы правы, друг мой.

– Я вам не друг, – мрачно бросил Джим. – ибо уже вас ненавижу.

VIII

На рассвете они остановились у скромной усадьбы, где Эдвард Хоган передал беглеца в руки своего некоего друга, а сам двинулся в обратный путь, к плантации. Мистер Мюррей – вышеупомянутый друг – не казался таким же джентльменом, как Хоган; он носил потрепанную куртку нараспашку и шляпу на затылке, почти каждая фраза, даже будучи далёкой от юмора, обязательно сопровождалась смехом. В оправдание Мюррея следует упомянуть, что он старался быть честным и порядочным, ставя в пример своего товарища Эдварда.

Итак, мистер Мюррей взялся за отправку невольника к дому Хогана, со всей ответственностью стараясь исполнить поручение. Приятель убедительно попросил его перед отъездом:

– Не ищи ссоры, как ты часто делаешь, дабы поразвлечься, не раскидывай слова, будь добр. Самое главное – никаких наказаний.

– Старина! – в удивлении выпалил Мюррей. – Что за человек с тобой на борту, если с ним нельзя и словечком перекинуться?

– Несчастный человек, – глубоко-серьезным тоном пояснил Хоган. – Такие любят тишину.

– А что если этот несчастный решит удрать? Ты везёшь его без колодок и наручников – это небезопасно.

Эдвард Хоган покачал головой, убежденный в своей правоте.

– Он не убежит.

Усмехнувшись, Мюррей с восхищением взглянул на друга:

– Умеешь же ты уговаривать этих бестолочей, Тед!

Во время их разговора Джим, ссутулившись, неподвижно сидел в подготовленной карете. Взор, отяжелевший от мыслей, устремился вниз. Он не услышал приближающихся шагов, но только рука в перчатке легла на его плечо, невольник поднял голову и увидел Эдварда Хогана.

– Доверься мистеру Мюррею, – с мягким спокойствием произнес он. – Я обещаю, что так будет лучше.

Джим вновь сгорбился, не ответив.

Две кареты разъехались в разных направлениях.

В обед из-за облаков выглянуло палящее солнце. Проезжая рядом с рощей, расположенной неподалеку от маленькой деревни, Мюррей остановил лошадей в тени.

– Передохнем, приятель! Ехать ещё ого-го, но по такой жаре – это мерзость! – крякнул он, обращаясь к невольнику, хранившему молчание всю дорогу. – Ты, верно, пить хочешь? Слава богу, я взял воды.

Джим принял флягу, проявив признак жизни; жажда мучила его несколько дней.

– Отлично! – рассмеялся Мюррей, радуясь доброму делу, и стал поить лошадей. – Солнце сегодня щедрое. Да как же тут зелено, черт побери! Прям сказка, да?

Ведя оживленный монолог, украшенный просторечиями и смехом, он поглаживал конскую гриву и любовался красотой рощи. Однако, обернувшись, перевозчик стер с лица гримасу легкомыслия: его пассажир исчез.

– Эх! Я же говорил!..

Не теряя времени Мюррей запрыгнул на козлы и хорошенько стегнул лошадей, помчавшись к ближайшему дому. Ему предоставили пару охотничьих собак, тут же пущенных по следу сбежавшего.

– То есть вы везли его без колодок? – недоумевал охотник, поспевая за гончими.

– Да, сэр, – отозвался Мюррей, взглядом отыскивая невольника среди деревьев. – Кстати, когда собаки настигнут его, пусть не кусают. Окликните их тогда. Ясно?

Охотник лишь испустил осуждающий вздох.

Тем временем Джим не успел пробраться далеко, хоть и бежал без остановки; силы вернулись к нему, он воспрянул духом. Все же собаки нагнали жертву спустя полчаса поисков. Две гончие свалили Джима на землю; одна пасть впилась в руку, другая – в бок.

– Зовите собак! – крикнул Мюррей с несвойственным ему гневом.

Хозяин свистнул, но с запозданием: псы успели изрядно потрепать беглеца.

Пробурчав благодарности, Мюррей приблизился к Джиму и аккуратно поставил его на ноги. Медленным шагом плетясь к карете, он едва ли не тащил несчастного на себе, ибо тот истекал кровью.

– Влетит же мне от Теда!.. – покачал головой Мюррей, укладывая раненого на дно кареты, предварительно подстелив свою куртку. – Ну ты даешь, парень. Я к тебе со всей душой, а ты… Не от того человека бежишь. От Эдварда Хогана ещё никто не сбегал, и это не угроза, – усмешка преобразила его хмурое лицо. – Он ведь тебе колодки не напялил, это уже о чем-то говорит.

Нахмурившись – у него оставались силы только для такого выражения эмоций, – Джим закрыл глаза и погрузился в забытье.

Часть 4

IX

Джим очнулся на мягкой кровати, укрытый белоснежной простыней. Под его тяжёлой головой приятно холодела подушка, умаляя жар. На лбу покоилась влажная тряпка. Сделав попытку привстать на локте, он вздрогнул от боли в боку; его живот был перевязан.

Вновь откинувшись на подушку, он стал осматривать комнату. Ее наводняло множество безделушек, дешёвых вещей, нагроможденных, точно в логове сороки; но в сем мирном хаосе царствовал свой порядок. На тумбах лежали вязаные салфетки; верхом на стуле, как на коне, восседал большой мишка в бумажной шляпе; низкий стол, собравший вокруг себя несколько игрушек, являл место недавнего чаепития: там стоял крошечный чайник и пара кружек такого же размера. Уходящее солнце прощалось с маленьким раем, посылая в окно алые лучи.

Дверь тихо скрипнула, и в щели показалось лицо обитательницы комнаты – девочки лет трех. Увидев, что ее гость проснулся, она подпрыгнула и убежала.

В недоумении Джим смотрел ей вслед. Вскоре на пороге показалась фигура смуглой девушки, одетой в простое коричневое платье, столь сильно сочетающееся с ее темными глазами.

Мило улыбаясь, вошедшая кивнула:

– Привет! Ты хорошо себя чувствуешь?

Поведя плечом, Джим пробормотал:

– Болит левый бок. Рука. И голова.

– Скоро пройдет, – уверенно заявила она и села на стул, что стоял рядом с кроватью. – Бинты, правда, пора менять.

– Нет, – Джим перехватил ее руку и нахмурился в ответ на улыбку. – Не нужно. Как скоро приедет твой хозяин?

Девушка дернула черными бровями, оставаясь дружелюбной, несмотря на грубость гостя.

– Мой хозяин? – удивилась она. – Итак, давай познакомимся. Меня зовут Шарлотта, а тебя?

– Почему ты уходишь от ответа? – угрюмо спросил раненый.

– Как и ты! – рассмеялась девушка.

– Ну хорошо, пусть будет по-твоему. Меня зовут Джим. Теперь скажи: когда приедет хозяин?

Шарлотта пожала плечами:

– У меня нет хозяина.

Джим недоверчиво окинул ее взглядом, полагая, что она шутит. Он бросил, оставив старания разузнать что-либо:

– Хорошо. Мне безразлично. Когда он вернётся, я умру.

Юное лицо Шарлотты отпустило веселость и приняло серьезное выражение.

– Ты должен верить в свои силы и идти на поправку, не нужно предаваться плохим мыслям. Думай о хорошем. К тому же рана не такая глубокая.

Она прошла к выходу и, остановившись на пороге, обернулась:

– Наверное, суп уже остыл. Я принесу его сейчас.

Х

На следующее утро, сменив бинты, Шарлотта подала Джиму стакан воды и участливо наклонила кучерявую голову:

– Как ты себя чувствуешь?

Мысли беглеца витали далеко от нее, они напряжённо оглядывались на юг; поэтому вопрос пришлось повторить.

– Хуже, чем покойник, – сипло и бесстрастно ответил он.

– Тебе больно?

Девушка с сомнением взглянула на белоснежные бинты, которые скрывали умело залеченную рану.

– Значит, я насобираю сегодня вечером трав и сделаю тебе мазь, она обязательно снимет всю боль!

Несколько удивленный добрым порывом, Джим отвлекся от размышлений; его туманный взор на миг прояснился, как небо, пропустившее солнечный луч. Жалость протиснулась в его сердце.

– Мне не больно, – сказал он. – Спасибо за вашу заботу, ее слишком много для меня. Не хочу вас огорчать, но все старания напрасны. Когда приедет ваш хозяин, я снова отправлюсь на плантацию, там меня будут бть до полусмерти, у меня опять будет целая куча ран, вероятно, откроется и эта. Берегите ваши силы для кого-нибудь другого. Бесполезно лечить раба, мы долго не живём.

Только Джим испускал свои сотканные из страданий мысли, Шарлотта теряла ребяческую веселость, как сказочные герои теряют храбрость пред великанами. Эти отзвуки иной действительности, доселе незнакомой, открывали ей щель в мир, где само существование обозначало слезы, а жизнь обращалась в смерть. Светлая душа говорила с изваянием мрака.

Она удалилась, и больной смежил веки, думая, что добился своего. Однако шелест платья вновь вторгся в комнату; Шарлотта села на стул рядом с изголовьем кровати, положив на колени толстую тетрадь.

– На самом деле это – книга! – с тихой радостью молвила она. – Мистер Хоган переписал истории неизвестного автора сюда. Чудесные истории! Я буду тебе читать, пока страх не отпустит тебя.

– Но я и сам умею читать, – возразил Джим, не желая погружаться в беззаботность.

– Нет! – улыбнулась девушка. – Ты будешь читать с неверной интонацией, и тебе опять будет грустно! Читать буду я.

Раскрыв тетрадь, Шарлотта мягким голосом начала повествование. Оно лилось лазурной рекой, неспешно и мерно, словно колыбельная. Первые несколько страниц Джим хмурился, но вскоре лоб его разгладился, и он уснул. Девушка укрыла его лёгкой простыней и на носочках вышла.

Часть 5

XI

Вечером пошел дождь, порой слышалось ворчание грома; стало слишком темно для чтения. Шарлотта приготовила своему пациенту кашу, напевая известные одной ей песни.

– Спасибо, это очень вкусно, – с теплой искренностью произнес Джим, протягивая пустую тарелку. – Вы здесь служите кухаркой?

Девушка рассмеялась.

– Я не служу, а работаю по собственному желанию. Понимаете? Потому что я так хочу. Если мне вздумается уйти – я могу уйти. Но я не уйду, ведь мне здесь нравится.

– То есть… У вас правда нет хозяина?

– Наконец ты понял! – улыбаясь, она прикрыла окно, и шум дождя стих.

Джим взглянул на нее с тоской. Впервые он почувствовал зависть. Все же, будучи сострадательным и умным, он успел потушить искру, рассудив, что это великое счастье, если не каждому на свете даны мучения. Сравнив свою убогую душу с пылким огнем жизни, светившимся в девушке, он лишь утвердился в этом мнении и даже незаметно улыбнулся.

– Я бы очень хотел быть похожим на вас, – задумчиво пробормотал Джим. – Мне кажется, я стал бы добрым, если бы не кнут надзирателя. Поверьте, он учит только ненависти. Рабам нельзя помогать друг другу, они обязаны выдавать того, кто задумал побег, и участвовать в его поисках. Это превращает друзей во врагов. Меня учили ненавидеть, и я хорошо запомнил свой урок.

Взяв его грубую руку, испещренную ссадинами и шрамами, убитую трудом, в свои ладони, Шарлотта настойчиво сказала:

– Ты не злой. Я вижу это и знаю, точно ты мой брат.

Грусть закралась в черные глаза беглеца, и он кивком указал на входную дверь, за которой пряталась маленькая девочка.

– То юное создание видит лучше тебя. Она меня боится. И правильно. Я гость из самого ада, пугающий ангелов.

– Опусти строгость и угрюмость! – приказала девушка. – Если ты хочешь казаться страшным, тебя будут бояться. Попробуй смягчиться, ты ведь уже понял, что здесь тебя окружают друзья.

Снова обернувшись ко входу, они не обнаружили крошечного наблюдателя.

– Пусть оставит свой страх при себе, – буркнул Джим. – Может быть она будет сторониться своих рабов и меньше их бить.

Такое замечание заставило Шарлотту подскочить с места и гневно свести брови. Она ушла. Не признаваясь себе, больной ждал ее возвращения; но напрасно.

Раскаявшись в сказанном, Джим весь вечер наблюдал за ходом облаков. С наступлением ночи его окутала тяжёлая тоска, давящая на сердце.

На пороге появился знакомый хрупкий силуэт, отчасти развеявший его угрюмые раздумья.

– Простите, – тихо пролепетал гость. – Мне очень жаль, что я вас обидел.

Шарлотта кивнула и села рядом с ним.

– И ты меня извини. Мне не нравится, когда о моей славной Полли говорят грубые вещи. Она мне как дочь. Милее ребенка я не знаю.

– Чей же это ребенок?

– Мистера Хогана, чей ещё? Я воспитываю ее, учу всему, она такая умница! Ее мать, бедняжка, умерла при родах… Полли очень на нее похожа. Нет, она в тысячу раз прелестней!

Не найдя слов, Джим молча кивнул.

– Почему ты не спишь? – словно очнувшись, спросила Шарлотта. – Тебе снова грустно?

Он пожал плечами.

– Впервые я почувствовал себя как дома. Мне кажется, судьба смягчилась и послала немного света. Но вскоре я отправлюсь туда, откуда не выбираются. Пока у меня есть время и силы, я хочу сказать: спасибо.

Шарлотта пригладила непослушные волосы больного и заботливо уложила его на подушку.

– Тебе нужно больше отдыхать, тогда силы появятся. Не бойся, тебя никто отсюда не заберёт. Здесь тебя любят. Я буду защищать эту комнату!

Девушка негромко засмеялась, а Джим возблагодарил темноту, скрывшую его слезы.

XII

С рассветом пожаловала повозка, запряжённая парой лошадей; ноги их покрывала дорожная грязь.

Мистер Хоган вошёл в дом и снял шляпу перед Шарлоттой.

Джим встретил его с немотой покойника, плотно сжатого в лапах смерти. Животный страх, почти забытый им, зашевелился в его груди. Он более не замечал стараний Шарлотты, ее слова проносились мимо его слуха; беглец внимательно наблюдал за Хоганом, подмечал каждый его шаг.

Приехав, хозяин с кипой бумаг сразу удалился в свой кабинет. Он вышел только в обед, направившись в комнату больного.

– Ты можешь ходить? – после приветствия осведомился он.

Сведя брови, Джим отрезал:

– Нет.

Эдвард Хоган кивнул и обратился к Шарлотте, сидящей рядом:

– Выйдите на пару минут, пожалуйста.

Когда девушка оставила их одних, он заговорил:

– Я был у твоего хозяина, Джим.

Сердце беглеца сжалось, а на лице отразилась враждебность и угрюмость.

– Я выкупил тебя. Это было сложно. Мистер Фоули любит поторговаться. Но я все сделал.

Джим заметил, что белые руки его собеседника были впервые обнажены, без перчаток. На одной из них чернела выжженная буква «Г» – клеймо беглого раба; такое же было на плече Джима. Он усмехнулся, перебивая Хогана:

– Раб обзаводится собственным рабом. Хитро…

Не смутившись, господин продолжал:

– Да, если вдруг вскроется, что я – беглый раб, то эти бумаги, боюсь, будут недействительны. Поэтому тебе лучше скорее перебраться в Канаду. Я помогу тебе, как только ты оправишься.

С этими словами он протянул невольнику лист бумаги.

– Я счёл важным также сделать и это.

Джим перенял бумагу и, взволнованно прочитав первые строки, перевел на Эдварда Хогана взор, какой имеет человек, столкнувшийся с чудом.

– Что это?.. – прошептал Джим, и голос его дрогнул.

В ответ господин меланхолично улыбнулся:

– Ты свободен.