Чжигуай

Глава 1

Во времена Сянь-Ди, в первую весну правления под девизом Синпин[1], в Срединном царстве случилась засуха - и длилась от четвертого до седьмого месяца[2]. В эти страшные дни за один ху[3] зерна давали пятьсот тысяч монет, а за один ху бобов и пшеницы – двести тысяч. Люди ели друг друга, и обглоданные кости лежали кучами на ступенях храмов, в которых денно и нощно молили о дожде. Но тот все не приходил: солнце пылало жарко, не боясь стрел Хоу И[4]. Медь на воротах дворцов раскалилась так, что обжигала спины стражей, и земля была тверда, как панцирь тысячелетней черепахи.

Иные говорили: все несчастья от того, что на склоне южной горы Линцю свила гнездо птица-юй, похожая на сову с человечьим лицом и четырьмя глазами. Другие винили шестиногого змея-фэйвея, обитающего на западе[5]. Но жители уезда Босянь, раньше звавшегося Бояном, доподлинно знали, что засуху принесла демоница-ханьба. Ли Шоу, юноша из селения Чистый источник, что у подножия горы Тай[6], хорошо помнил рассказ прабабки:

— Когда травы вянут, а вода в реке высыхает, это значит, что ханьба причиняет вред[7], — шамкала старуха Ли По, и ее седая голова качалась туда-сюда, как у важно ступающего голубя. — Давным-давно ханьба была небесной девой, дочерью Шан-ди[8], и звали ее Нюйба. Раз отец велел ей сразиться с демоном грома. Нюйба победила, но от усталости не смогла вернуться на небо; тогда она поселилась далеко на севере. Тоскливые там места! Одиноко ей стало. Но только вышла Нюйба за порог дома, как земля вокруг спеклась, будто горшок в печи. И всюду, куда бы она ни направилась, пропадала вода и умирали посевы. Оттого люди проклинали несчастную, били и гнали прочь. Синие одежды Нюйбы порвались, тело исхудало, волосы спутались в ком — и прекрасная дева превратилась в гневную демоницу. Теперь она летает по ветру и несет с собой проклятие засухи, а усмирить ее может только черный дракон[9]. Так-то, дитятко! Если сеешь бобы, не получишь дыню[10]— из зла вырастает только зло.

В детстве, слушая прабабку, Ли Шоу утирал кулачком катящиеся по щекам слезы: так ему жалко было Нюйбу, несправедливо обиженную людьми. Но теперь, когда щеки у матушки запали от голода, а колени отца дрожали от слабости, жалеть демона уже не получалось. Вместе со всеми жителями Чистого источника и соседних селений Ли Шоу пришел к пещере Дракона на горе Тай[11], чтоб испросить защиты от бесчинства ханьба. Явился и глава уезда, верхом на рыжем жеребце, лоснящемся, как масло. И — вот чудо! — стоило многоголосью молитв затихнуть, как солнце спряталось, и несколько теплых капель упало на обращенные к небу лица.

— Прекрасно! — расхохотался глава, потирая руки. — Раз есть дождь, значит, будет и зерно. А раз будет зерно, значит, вы заплатите подати, как полагается. И не смейте теперь отговариваться непогодой!

— Господин! — надрывно крикнул кто-то в толпе. — Обождите, молю! Этот дождь послан больным драконом — от него ничего не вырастет.

И правда: в воздухе плыл неприятный, гнилостный запах. Вода, пролившаяся из облаков, была мутной и соленой на вкус, будто сочащаяся из нарыва сукровица. Но глава не желал слушать. Дернув узду так, что конь встал на дыбы, он проревел:

— Вы заплатите: или зерном, или своей никчемной жизнью!

Свистнул хлыст, заставляя испуганный народ расступиться, и рыжий конь исчез, будто и не было никогда.

— Мы и так подыхаем с голода, а тут еще подати! Что ж нам делать-то? — заохал Чжао Ши. Ли Шоу посмотрел на друга: его лицо, темное от работы в поле, посерело, а могучие плечи согнулись от горя. Но вдруг глаза Чжао Ши округлились, как у совы, и загорелись нехорошим огнем. — Если только попробовать добыть денег иначе?

— О чем ты? — прошептал Ли Шоу, понижая голос. — Неужто о разбое? Не надо, друг! Это злое дело.

Чжао Ши хмыкнул:

— Разбой? Да сейчас все нищие! Что с них взять-то? Не-е-ет, я про другое.

— Про что? — еще тише спросил Ли Шоу, но уже не от природной осторожности, а потому, что грудь ему сдавило тяжким предчувствием беды.

— Друг, — сказал Чжао Ши. — Пойдем охотиться на гору Тай.

***

— Плохая это идея, друг, — бормотал Ли Шоу, упираясь руками в колени и пытаясь перевести дух. — Это святое место, нельзя тут убивать.

— Да мы так и так скоро помрем, — буркнул Чжао Ши. — Чего терять-то? Было б еще, кого убить…

В ответ Ли Шоу только покачал головой. Выступили они еще на закате, чтобы темнота скрыла преступление, и шли уже очень долго, мало-помалу поднимаясь от подножия к вершине, но пока не встретили ни птицы, ни зверя, ни даже их следа. А что толку от силков и ловушек, если в них никто не попадется? К третьему часу пути друзья от отчаяния решили свернуть с проторенной дороги, помнящей еще Цинь Шихуанди[12], и тогда подъем стал вовсе невыносим. Стебли иссохших растений путались в ногах и громко щелкали, ломаясь, — как тут подкрасться к добыче? Да еще и холодный туман пополз вниз по склонам, и скоро юноши плыли в нем, как клецки в супе-гедатан[13]. Одежда намокла и отяжелела. Изнутри гортань и легкие Ли Шоу горели от одышки; снаружи его пробирал озноб.

— Надо отдохнуть, — простонал он и опустился прямо на размякшую от ночных испарений землю. Но здоровяк Чжао Ши не терял надежды:

— Хорошо бы поймать пса-сибяня! Из его шкуры шьют подушки, на которых никогда не снится кошмаров. Представь, сколько денег за такую можно выручить: я бы не то, что с главой расплатился… Младшего брата отправил бы учиться в столицу, во! Стал бы Чжао Тянь большим человеком, чиновником, прославил бы семью. И сестричкам хватило бы на приданое. Да я и сам бы посватался к А-хуа…

— Сибяни тут не водятся.

— Тебе почем знать? Самый умный, что ли? — Чжао Ши захохотал и хлопнул друга по спине так, что слезы на глаза навернулись. Отерев их рукавом, Ли Шоу вдруг заметил кое-что странное:

— Эй! Видишь, там что-то блестит?

Чжао Ши проследил за его указательным пальцем и расплылся в улыбке, скаля по-лошадиному большие зубы.

— Вижу, друг!

Забыв об усталости, юноши поспешили к мерцающему в тумане огоньку. Вдруг Чжао Ши вскрикнул и замахал руками, будто покидающий гнездо слеток. Ли Шоу схватил товарища за пояс и еле успел оттащить от края пропасти, открывшейся под ногами.

— Подожди, — пробормотал Чжао Ши, оправившись от испуга. — Это что, Мост Бессмертных[14]?

И точно: в воздухе висели три огромных валуна, пригнанных друг к другу неведомой силой. Казалось, что, ничем не скрепленные — ни гвоздем, ни веревкой, — они должны вот-вот зашататься и рухнуть вниз. Но Мост Бессмертных стоял здесь уже много лет. Никто из людей не тревожил его покой — не только из страха, но и потому, что Мост вел от одной глухой каменной стены к другой, точно такой же. А кому мог понадобиться путь из ниоткуда в никуда?..

Но этой ночью на дальнем конце моста что-то сверкало, маня неудачливых охотников к себе.

— Пойдем? — спросил Чжао Ши. Раньше, чем Ли Шоу успел ответить, здоровяк уже забрался на первую “ступень” Моста, а с нее по-обезьяньи легко перескочил на вторую. Казалось, конец пути близко… Но за третьим валуном вдруг вырос еще один. — Погоди, друг! — воскликнул Ли Шоу. — В Мосте всего три камня: тут явно какое-то колдовство!

Чжао Ши повернулся к нему, уперев руки в бока.

— Еще бы не колдовство! Это ж Мост Бессмертных. Думаешь, они так просто расстанутся со своими сокровищами? Не бойся, друг! Справимся.

Отрыгнув густую слюну, Чжао Ши от души сплюнул под ноги. Ли Шоу поежился, пытаясь унять дрожь, и полез на четвертый камень — а за ним и на пятый, и на шестой… Пошатываясь, оскальзывая и чертыхаясь, юноши то прыгали, то карабкались по все множащимся валунам, как по хребту исполинского змея - Баше[15]. И начало, и конец их пути давно потерялись из виду; внизу и вверху волновалось молочное море. Туман не только слепил глаза: он забивал ноздри, мешая дышать, и наполнял уши глухотой.

— Может, вернемся? — крикнул Ли Шоу со всей силы.

— Мы слишком далеко! — голос Чжао Ши донесся будто из-за тысячи ли. — Давай уж до конца!

Сколько они шли по Мосту? Часы, дни или годы? Ли Шоу не мог сказать: он так устал, что не чувствовал даже самой усталости, так боялся, что уже почти не испытывал страха — так в горечи лекарственных отваров-танъяо[16] теряется вкус яда. И когда Чжао Ши наконец остановился, Ли Шоу продолжил шагать — и налетел на друга с размаху, как баран на ворота.

— Тише ты! — шикнул Чжао Ши. — Мы пришли.

Он помахал перед собой растопыренной пятернею, и туман послушно расступился. Из-за спины товарища Ли Шоу наконец увидел источник сияния: это была большая, с голубиное яйцо, жемчужина — круглая, как полная луна. Зеленые, голубые, розовые всполохи пробегали по ее поверхности, будто рябь по пруду, в котором играют зеркальные карпы. Среди десяти тысяч вещей[17] не было вещи прекрасней: ни серебряные подвески на груди молодой девушки, ни золотые сосуды в святилищах, ни нефрит в браслетах главы уезда не могли сравниться с этим сокровищем.

— Крепко засела! — пропыхтел Чжао Ши, поднатужился и выдернул жемчужину из трещины в камне. Зажатая в грязном кулаке драгоценность горела, как дюжина масляных ламп, и озаряла все вокруг. — Эй, смотри! Да тут расселина… Как будто ход куда-то.

И правда, в горе Тай зияла глубокая трещина, которой точно не было днем.

— Давай вернемся! Мы и так нашли сокровище, — взмолился Ли Шоу. Но ноздри Чжао Ши уже побагровели и раздувались, как у почуявшего добычу пса.

— А вдруг там есть еще?

С этими словами он нырнул в расселину. Ли Шоу обернулся — сзади был только туман; теперь, ничем не освещенный, он стал еще непрогляднее. Тоскливо вздохнув, Ли Шоу последовал за другом.

***

Жемчужина горела ярко, но и темнота в расселине была необычайно густой и черной — будто каменный лак[18], выступающий из-под земли в горах запада. Дорогу можно было различить только на пару чи[19] вперед. От этого даже неунывающий Чжао Ши присмирел; Ли Шоу слышал, как он сопит и бормочет под нос, подбадривая себя. Несколько раз здоровяк пытался окликнуть друга и завести разговор, но тот отвечал односложно — не хотелось лишний раз открывать рот, чтобы не наглотаться липкого мрака.

Слава предкам, на этот раз путь был недолгим: меньше чем через тысячу шагов юноши выбрались из каменного лаза в пещеру… Пещеру ли? Ее своды уходили вверх на добрую сотню локтей; под потолком клубились светящиеся облака, а на полу рос целый лес деревьев с белыми плодами. Хотя снаружи царила засуха, здесь между корней и трав тек холодный ручей. В его глубине покачивалось нечто, похожее на пузырчатые бледно-розовые человеческие легкие, с двумя парами выпученных глаз на макушке и шестью костяными плавниками[20].

— Как думаешь, это чудище можно есть? А то я уже проголодался, — хохотнул Чжао Ши, без труда выхватывая медленную рыбину из воды. Та раздулась от страха, пуча глаза и хлопая ртом. Здоровяк сжал несчастное создание покрепче, и вдруг тонкая, почти лишенная чешуи кожа лопнула. Из брюха рыбы посыпались лиловые потроха… и жемчуг! Чжао Ши тут же упал на колени и принялся шарить руками по дну ручья. Скоро он набрал целую пригоршню драгоценностей.

— Мелковат, кривоват, — процедил Чжао Ши сквозь зубы, вытаскивая из добычи куски рыбьих кишок. — Но если набрать побольше, сойде…

Слова так и застряли у него в горле. Выпучив глаза, Чжао Ши уставился на лес. На другом берегу ручья из-за деревьев вышел диковинный зверь. Видом он был вроде дикой свиньи, с белой щетиной и губами красными, как киноварь. Правый бок рассекала глубокая рана, не то от острых камней, не то от стрелы охотника. Вот только вместо крови на мясе зверя сверкающей пеной вскипали крупные жемчужины.

— Это же ходячий бурдюк с сокровищами! — просипел Чжао Ши, от жадности чуть не лишившись дара речи.

Мохнатые уши затрепетали. Свин заметил людей, но не убежал — наоборот, на морде, покрытой складками розовой кожи, Ли Шоу почудилась радость. Внутри толстой шеи забулькал воздух. Зверь будто силился что-то сказать, но выкрикнул только:

— Тун-тун[21]!

Все волоски на теле Ли Шоу поднялись: голос чудища звучал тоскливо, как плач со дна заброшенного колодца. Сердце юноши сжалось, члены оцепенели… А вот Чжао Ши не растерялся. В два прыжка он пересек ручей, обхватил зверя могучими руками и прижал к земле.

— Тун-тун! Тун-тун! — надрывался белый свин, но Чжао Ши вопил еще громче:

— Друг! Что ты встал столбом? Помоги стреножить его! Заберем с собой, озолотимся!

Пошатываясь, как пьяный, Ли Шоу перебрался через помутившуюся воду и стал разматывать веревку — ею он собирался вязать фазанов или жирных зайцев, а вышло вот что… Но только юноша наклонился к свину, как тут же отпрянул в ужасе:

— Друг, гляди! У него человечьи руки!

И правда: вместо копыт лапы зверя заканчивались пятипалыми ладонями с плоскими ногтями и мягкой алой кожей. Но у товарищей не было времени подивиться на чудо: по пещере вдруг прошел тяжелый гул, а следом послышался треск камня. Расщелина, через которую они пробрались сюда, медленно закрывалась.

— Отпусти его! — крикнул Ли Шоу другу. — Бежим!

— Нет, — пробормотал Чжао Ши, сжимая зверя в объятьях крепче, чем иные матери сжимают детей. — Не могу.

— Брось: с такой ношей нам не успеть!

— Не брошу, — прошептал Чжао Ши, страшно пуча глаза. Из самого его нутра вырвался не то стон, не то рык. Сжав ребра свина коленями, будто собирался скакать на нем верхом, парень левой рукой сгреб белую шерсть на загривке, заставив зверя запрокинуть голову, а правой выхватил из-за пояса нож.

Жемчуг брызнул из перерезанного горла, как жаркий пар из котла, застучал по камням, подпрыгивая и переливаясь радужными всполохами.

— Тун… Тун, — прохрипел свин, вместо кровавой мокроты выплевывая драгоценности. Морщины на его морде вдруг разгладились — и Ли Шоу отвернулся, не в силах смотреть на лицо, слишком уж похожее на человеческое. Но Чжао Ши ничего не замечал: запустив пальцы в рассыпанные по земле сокровища, он принялся жадно грести их и пихать за пазуху. Он все черпал и черпал, а млечная волна жемчуга не иссякала. От спрятанных в халат драгоценностей у Чжао Ши будто вздулся огромный живот; а когда жемчуг уже не помещался в одежде, здоровяк сунул последнюю пригоршню себе в рот. Только после этого он бросил тело чудовища и следом за Ли Шоу поспешил к расщелине.

Друзья бежали во мраке со всех ног, лопатками чуя, как стены становятся ближе: скрип камней терзал уши и наполнял сердце страхом. Чжао Ши, хоть и нес на себе добычу, первым выбрался наружу; а Ли Шоу уже завидел впереди свет неба, но поскользнулся на оброненной товарищем жемчужине и растянулся на полу.

“Вот и конец мне, — подумал юноша. — Глупо все получилось, да и матушку жаль: она будет плакать…” Но Чжао Ши не бросил друга: одним рывком он выволок Ли Шоу наружу — только и успела гора, что схватить его стоптанную туфлю.

— Спасибо, — прохрипел Ли, потирая синяк от могучей пятерни: в своем старании Чжао Ши чуть не выдернул ему руку. — Век не забуду твоей доброты!

— Чего уж! Ты спас меня, а я тебя, — улыбнулся тот, сплюнув жемчуг в ладонь. — Для того и есть друзья. Ладно, хватит трястись. Ты только посмотри сюда. Все наше!

Он потряс перед Ли Шоу мокрым от слюны драгоценностями, но тот замотал головой.

— Ты поймал и убил зверя, ты и бери все себе.

— Ну… - Чжао Ши почесал затылок. — Я-то не против. Но возьми хотя бы вот эту, первую. Ты же ее приметил. Так будет честно.

С этими словами он разжал взмокший кулак Ли Шоу и сунул в него жемчужину.

***

Давно миновала ночь охоты на свина-тунтуна; давно была продана волшебная жемчужина, а вырученное серебро потрачено на подати, зерно и новые туфли взамен украденных горой, но к Ли Шоу так и не вернулся покой. По ночам юноша ворочался на тюфяке, обливаясь едким потом; а если и удавалось ему задремать, то сразу чудилось, будто лежит он плашмя, точно труп, у ручья в злосчастной пещере, и никак не может подняться. Четырехглазые рыбы-чжубе больно щиплют его за пальцы, а каменные своды Тайшань опускаются все ниже и ниже, скрипят над головой и вот-вот раздавят…

Чжао Ши, напротив, не ведал страха. Все его мечты вмиг исполнились: на месте лачуги с земляным полом, который осенью мыли дожди, а зимой мели сквозняки, выросла усадьба с черепичной крышей и резными пятицветными балками. Каждый день в ее ворота въезжали повозки, груженые дорогими вещами и изысканной снедью, а вечерами за бумажными ширмами мелькали тени девиц с высокими прическами и трепещущими “водяными” рукавами[22]. До самого утра из господского дома доносились звон подвесок, перебор струн гуциня и веселый смех. Не удивительно, что про бедняжку А-Хуа с ее дряным платьем и грубыми манерами Чжао Ши и думать забыл, а вот Ли Шоу все же зазвал в гости по старой дружбе.

Робея, тот переступил порог богатого жилища. Повсюду громоздилось диковинное, пестрое убранство: медные треножники и расписные сосуды, пышные цветы и чаши из нефрита… Слуги, отбивая земные поклоны, почти силой втянули Ли Шоу в полутемную залу в сердце дома: ставни на окнах, кажется, давно не отпирали, и внутри тяжко было дышать от дыма благовоний. За низким столом на подушках полулежал Чжао, опираясь локтем на сундук с крепким замком: должно быть, внутри хранился волшебный жемчуг. Ли Шоу едва узнал друга: обернутый в муслин и парчу, как гусеница - в нитяной кокон, он весь как-то осунулся и обмяк. Кожа, совсем недавно черная и грубая от работы на солнце, под действием мазей и притираний стала нежной и светлой: даже щеки округлились и порозовели, как у младенца. Судя по осоловелому блеску налитых кровью глаз, Чжао Ши уже был изрядно пьян.

— Друг! — воскликнул он и громко икнул. — Наконец ты пришел! Садись, садись. Эй, вы, лентяи! Подайте лучшие блюда!

Затопали по полу дюжины пяток: слуги заметались туда-сюда. Среди них Ли Шоу вдруг приметил и сестер Чжао. Поймав его взгляд, девушки покраснели и отвернулись, пряча под передниками мозолистые ладони.

— Друг, почему твои сестры еще в доме? Разве ты не хотел выделить им приданое и подобрать достойных мужей?

— Вот еще, —буркнул Чжао Ши, лениво отмахиваясь. — Обойдутся. Давай уже есть!

Одно за другим на столе появлялись невиданные яства: рис с золотым шафраном, блестящая глазурью свинина, свежая рыба, вместо чешуи покрытая искусно нарезанным бамбуком, сладкие шарики-танъюань, розовые персики и лиловые фиги… всего и не перечесть. Чжао Ши жадно накинулся на еду, хватая ее голыми руками, а Ли Шоу кусок в горло не лез — ему все казалось, что от плодов и мяса разит нечистотами; перебить эту вонь не могли даже щекочущие нос благовония.

Но Чжао Ши ничего не замечал. Утерев рукавом губы, покрасневшие от приправ, он ослабил пояс на халате и похлопал себя по раздувшемуся животу.

— Вот это жизнь, а, друг? Когда брюхо полно, и на каждом колене по красавице!

Не успел он договорить, как в двери впорхнули две девушки с набеленными лицами. Пристроившись по бокам от Чжао Ши, они обвили его плечи тонкими руками. Та, что слева, приставила к масляным губам хозяина кувшин вина; Чжао Ши осушил его в один глоток, будто умирал от жажды.

— Ох и силен ты пить, дедушка! — хихикнула красавица. — Мне ни капельки не оставил!

— Какой я тебе дедушка? — заплетающимся языком пробормотал тот.

— Так вот, у тебя же волосы седеют! — с ухмылкой ответила девица и потянула за белую прядь у него надо лбом. Чжао Ши схватил ее ладонь одной рукой, а другой полез под юбку; пальцы извивались под тканью, будто жирные черви. Ли Шоу покраснел и, не выдержав, встал из-за стола:

— Благодарю тебя за прием, друг! Увы, мне пора.

Чжао Ши вздрогнул, будто напрочь забыв, что здесь был кто-то еще, а потом рассеянно отмахнулся:

— Да… Иди, иди.

Под перешептывание слуг Ли Шоу выбежал за ворота и тут же согнулся вдвое. Хоть его желудок и был пуст, юношу вырвало желтой желчью.

В следующий раз он встретил Чжао Ши случайно, когда поехал в город, чтобы купить на рынке ножей из железа и соли. На обратном пути Ли Шоу остановился у прилавка даоса, торговавшего снадобьями и амулетами. “Может, хоть они успокоят мое сердце”, — думал юноша, рассматривая бумажки с таинственными символами, похожими на длинноногих болотных комаров. Внезапно толпа расступилась, пропуская паланкин из лакированного дерева, алого, как добытый из моря коралл. Занавесь из расшитого шелка откинулась, и Ли Шоу увидел старого друга — но как ужасно тот переменился! Кажется, насколько Чжао Ши раздался вширь, настолько и уменьшился в росте. Его волосы, недавно угольно-черные, поседели от корней до самых кончиков; налитое кровью лицо покрыли складки мясистых морщин, а нос вздернулся, как свиное рыло. Ли Шоу склонил голову и поглубже надвинул на глаза соломенную доули[23], чтобы остаться неузнанным.

— Эй, колдун! — крикнул Чжао Ши пронзительным голосом, срывающимся на визг. — Есть у тебя какое-нибудь заклинание от оборотней-яогуаев[24]?

Старик-даос долго жевал губы, а после ответил:

— Мои заклинания тебе уже не помогут.

— Я хорошо заплачу! — возразил Чжао Ши, отчаянно расчесывая грудь. Покосившись на него, Ли Шоу заметил белую щетину, выбивающуюся из-под ворота халата, как трава из-под снега.

Даос покачал головой и хлестнул в воздухе мухобойкой, будто отгоняя назойливое насекомое. Чжао Ши грязно выругался и опустил занавесь. Паланкин отправился дальше.

— Ну а ты, господин, купишь амулет от зла? — спросил даос у Ли Шоу; тот не ответил, задумавшись. — А раз нет, то и иди отсюда. Нечего глазеть попусту!

***

В третий раз Ли Шоу явился к Чжао Ши сам — и явился незванным.

Прошел почти год с ночной охоты на горе Тай: все это время в новой усадьбе не прекращались пиры и веселье. Конечно, соседи дивились неиссякающему богатству Чжао Ши и гадали, откуда оно взялось. Мало-помалу по селенью поползли зловещие слухи. Одни говорили, что Чжао Ши умеет вызывать злого духа, крадущего чужое зерно и золото; другие утверждали, что он убил девицу, не знавшую мужа, запечатал ее мизинец в рог черного быка и зарыл где-то под домом[25]. Только Ли Шоу знал правду: то сокровище, что Чжао Ши нашел в пещере за Мостом Бессмертных, досталось ему взаймы — и скоро должок придется вернуть.

В один из вечеров луна была полной и красной, как налитый кровью свиной глаз, а дымка вокруг нее — как слои растопленного желтого жира, и Ли Шоу понял, что это знак действовать. Ему повезло: слуги, сторожившие усадьбу, так увлеклись выпивкой и игрой в кости, что не заметили, как он забрался внутрь. Спрятавшись в кустах жасмина под окнами хозяйского дома, Ли Шоу стал ждать. Сегодня застолье выдалось особенно шумным — кажется, дело даже дошло до драки, — но мало-помалу крики, песни и звон посуды утихли, а к часу Быка и вовсе сошли на нет. Тогда Ли Шоу приоткрыл резные ставни и залез в дом.

Он очутился в той же зале, что и семь месяцев назад, но едва признал её. Стол, прежде блестевший от лака, теперь был липким от пролитого вина. По углам валялись объедки и кости; над сором роились мухи. Никакие благовония не могли перебить запах рвоты. Ли Шоу и сам почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Стараясь не дышать, он осторожно ступал между храпящими на полу телами — кто знает, что это были за проходимцы! — пока не нашел, кого искал.

С тех пор, как Ли Шоу видел его в последний раз, Чжао Ши съежился еще больше и теперь был ростом едва ли с ребенка. Халат стал ему так велик, что укутывал хозяина наподобии одеяла. Круглый живот, поросший белой щетиной, мерно вздымался и опускался: Чжао Ши крепко спал.

Ли Шоу задумался на мгновение, примериваясь, а потом схватил края шелкового одеяния, связал их узлом и закинул бывшего друга на плечо, как тюк. Сгибаясь под тяжкой ношей, он прокрался к воротам — и нос к носу столкнулся со старухой-служанкой. Ли Шоу весь похолодел, ожидая, что та сейчас раскричится, зовя стражу…

— Тшш! Я тебя не видела, ты меня не видел, — прошептала ведьма и побежала восвояси, прижимая к обвислой груди сундук — тот самый, в котором Чжао Ши хранил жемчуг. Ли Шоу счел за лучшее последовать ее примеру, но отправился не домой, а в укромное место на горе Тай. Там, среди деревьев, юноша заранее соорудил прочную клетку из бамбука. Вытряхнув Чжао Ши из халата, он оставил его лежать на земле нагишом, а сам устроился рядом, от скуки хлопая назойливых комаров. К часу Кролика стало светать, и Чжао Ши наконец заворочался, продирая опухшие глаза.

Ли Шоу просунул через прутья клетки тыкву-горлянку и наполнил водой глиняную миску.

— Пей.

Чжао, мучаясь от похмелья, вылакал все до дна, и только потом спросил:

— Друг, это ты? Почему я здесь?

— Как тебя зовут? — спросил Ли.

— Ты что, совсем дурак? Меня зовут Чжао Ши! — взвизгнул пленник и, схватившись за прутья, принялся трясти их — но в иссохших руках не осталось прежней силы. — Выпусти меня! Выпусти, гад! Жемчуга моего захотел, да? Я же тебе жизнь спас там, на горе, а ты!..

Ли Шоу вздохнул, поднялся на ноги и пошел прочь. Но на следующий вечер он вернулся и снова спросил:

— Как тебя зовут?

— Друг… — прохрипел маленький человечек, лежавший на боку, и попытался встать, но смог подняться только на четвереньки. — Друг! За что? За что?...

— Как тебя зовут? — повторил Ли Шоу, доставая из-за пазухи тыкву и бултыхая ею в воздухе.

— Чжао, Чжао Ши! — выкрикнул пленник срывающимся голосом и залился слезами. Ли Шоу наполнил миску водой и ушел.

На третий вечер Чжао Ши уже не шевелился — и едва покосился в сторону Ли Шоу, когда тот явился его проведать. Ноги и руки у Чжао стали одной длины, как у зверя, а кожа над правой бровью была рассечена — видно, днем он бился лбом о прутья клетки. Из пореза выступила капля белого вещества. Когда Ли легонько коснулся ее, капля сорвалась вниз и покатилась по земле, переливаясь радужными бликами.

— Как тебя зовут? — спросил Ли Шоу, и человечек отозвался, как эхо:

— Зовуу… вууу… ууу…

Когда Ли Шоу пришел в четвертый раз, говорить пленник уже не мог. Из его рта выходило только:

— Тун. Тун. Тун.

***

Этой ночью, вернувшись домой, Ли Шоу лег на жесткий тюфяк и широко улыбнулся темноте. Все получилось так, как он задумал: у него был волшебный зверь, чья кровь превращает убийцу в такого же зверя. Теперь осталось совсем немного — рассказать главе уезда о жемчужном поросенке, привести его на гору Тай и дать убить Чжао Ши. Правда, беднягу жаль; но если уж жизнь друга оказалась бесславной, то смерть поможет избавить десятки — да что там, тысячи! — людей от притеснений неправедной власти. И не просто избавить, а отомстить за годы унижений, за непомерные подати, за неправедный суд, за каждый удар палки и каждый взмах кнута…

Юноша представил, как глава уезда — обросший шерстью, покрытый репьями, — пытается протиснуть жирное брюхо между деревьев, а по его следу бегут, пуская пену из пасти, охотничьи собаки. И кто это скачет вдали? Его собственный сын на рыжем жеребце, быстром, как ветер! Вот он натягивает лук, пускает гудящую стрелу — свин визжит, и жемчуг брызжет во все стороны, скачет по камням, рассыпается по траве…

Все еще улыбаясь, Ли Шоу закрыл глаза и впервые за долгие месяцы заснул глубоким сном. Наутро он встал, умылся и надел свое лучшее платье, а затем достал из-под подушки жемчужину из крови Чжао Ши. Драгоценность сверкала, как ясная осенняя луна.

“Против такого глава не устоит, — удовлетворенно подумал Ли Шоу. — Прирежет Чжао Ши, и его внутренности тоже превратятся в раковину, рожающую жемчуг… Жаль только, что у мерзавца будет целый год, чтобы наслаждаться сокровищами тунтуна. А ведь их можно было бы потратить на добрые дела! Да и потом, если подумать: вместо одного дурного начальника в уезд могут прислать другого, еще хуже. А вот если взять драгоценности и раздать беднякам… Или купить в соседних уездах зерна на случай голода…”

Юноша склонил голову, не замечая, что все еще крутит в пальцах жемчужину. Ее поверхность была теплой и чуть шероховатой, будто тело живого существа. Наконец Ли Шоу сунул драгоценность за пазуху и вышел за порог, но и направился не в город, к дворцу главы, а к усадьбе Чжао Ши. Ее ворота были распахнуты настежь — даже медные гвозди из них уже выдрали с корнем. Двор был пуст, ни души.

Ли Шоу заглянул внутрь хозяйского дома. От его богатства не осталось и следа — ни драгоценных сосудов, ни треножников, ни чаш; только увядшие и растоптанные цветы кое-где валялись на полу. И навстречу Ли Шоу не вышли слуги, а грустный мальчик в белой одежде — Чжао Вань, младший брат Чжао Ши.

— Что у вас случилось, Вань? — участливо спросил Ли Шоу, и тот ответил, заливаясь слезами:

— Старший брат пропал! Мы с сестрами боимся, что его похитили и убили разбойники: ведь с ним пропал и сундук сокровищ. А вчера пришли люди еще хуже разбойников — торговцы! Все, что было ценного, они забрали в уплату долгов брата; что не взяли они, унесли слуги. Теперь нам не на что даже похоронить бедного Чжао Ши, да и нечего хоронить!

Ли Шоу положил руку на плечо Чжао Ваня, будто хотел утешить беднягу, а сам чуть сжал пальцы. Мальчик оказался щуплый, одна кожа да кости… Ничего, у него будет год, чтобы отъесться.

— Брата я тебе не верну, — сказал Ли Шоу. — А вот с деньгами могу помочь.

— Но как, господин Ли?

— А вот как, — юноша вытянул из складок одежды жемчужину и показал мальчишке; тот уставился на нее, открыв рот. — Я знаю, где достать еще таких, но мне понадобится твоя помощь. Этой ночью пойдем охотиться на гору Тай.

[1] Т.е. в 194 г. н.э. Сянь-Ди - последний император династии Хань.

[2] По историческому труду “Хоу-Хань шу” за авторством Фань Е.

[3] Мера объема, около 20 л

[4] Хоу И - легендарный лучник, подстреливший 8 из 9 солнц, грозивших спалить все живое

[5] Оба мифических зверя упоминаются в “Каталоге гор и морей” (своеобразном бестиарии Древнего Китая), как приносящие засуху

[6] Тайшань - одна из 5 священных гор Китая в уезде Босянь (в настоящее время - Шаньдун)

[7] О демоне - ханьба: Лю Ху, “Образы непогоды в народной мифологии Европы и Азии” https://cyberleninka.ru/article/n/obrazy-nepogody-v-narodnoy-mifologii-azii-i-evropy-na-materiale-kitayskoy-i-serbskoy-traditsiy/viewer

[8] Шан-ди - Небесный владыка, Нефритовый владыка (Юй-ди), глава китайского пантеона

[9] Драконы в Китае традиционно связываются со стихией воды, поэтому их и призывают для борьбы с засухой. Обряд приведен по рассказу 20.449 из “Записок о поисках духов” Гань Бао

[10] Китайская идиома, аналогичная нашей “что посеешь, то и пожнешь”

[11] Сейчас “Подземным дворцом дракона” называют систему карстовых пещер в районе горы Тайшань. В рамках литературного допущения можно предположить, что в древности некоторые из них имели схожее магическое значение для местных жителей

[12] Нынешняя знаменитая лестница на горе Тайшань была построена позже; но первые ритуалы на горе проводил еще Цинь Шихуанди - так что можно предположить, что с его времен там уже была некоторая “инфраструктура”

[13] Гедатан - китайский суп с мелкими клецками

[14] Уникальный природный объект на горе Тайшань: https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A2%D0%B0%D0%B9%D1%88%D0%B0%D0%BD%D1%8C#/media/%D0%A4%D0%B0%D0%B9%D0%BB:Immortal_Bridge_-_Mt_Tai.JPG

[15] Баше - мифическая гигазмея, по легенде способная проглотить слона

[16] Танъяо - лекарственные отвары, как правило, травяные и очень горькие

[17] Десять тысяч вещей (萬物, ваньу) - означает не кокретное число, а все многообразие феноменов в мире

[18] Ши ци, каменный лак - одно из названий нефти, которая естественным образом выходила на поверхность в некоторых районах Древнего Китая

[19] Чи - старинная мера длины, ок. 24 см

[20] Это мифическое создание - рыба-чжубе из “Каталога гор и морей” (см. выше). Считалась деликатесом

[21] Свинья - тунтун, она же - жемчужный поросенок - мифическое животное, согласно “Каталогу гор и морей” обитающее на горе Тайшань

[22] Водяной рукав - широкий и очень длинный рукав ханьфу из струящейся ткани

[23] Доули - традиционная для Китая коническая соломенная шляпа

[24] Яогуай - нечисть в китайской мифологии, в т.ч. звери-оборотни

[25] Это отражает упрощенное, “народное” представление о геомантии (фэн-шуе)