Блокнот попаданца: женский вопрос

ХОРОШЕЕ ДЕЛО БРАКОМ НЕ НАЗОВУТ

...

Средневековая Англия и риторика женской идентичности

Нам известна история Джона Френча и его жены Мод. Однажды в среду, в 1362 году, между супругами вспыхнула ссора, и Джон решил побить жену за «злые слова». Действия мужа привели Мод в такую ярость, что она выхватила у него палку и принялась колотить мужа. Опешив от столь неожиданной смены ролей, Джон попытался бежать, но тщетно; тогда он вытащил нож и принялся им размахивать, удерживая жену на расстоянии. Преследуя мужа вниз по лестнице, Мод напоролась на нож животом и скончалась на следующий день. Поскольку Джон очевидно не имел намерения убивать жену, присяжные оправдали его.

Что послужило смягчающим обстоятельством для Джона?

То, что он, как полагается, произвел ряд предварительных действий, прежде чем прибегнуть к самообороне, или то, что жена первой отказалась покориться мужу? В этом примере, во всяком случае по описанию, присутствуют все необходимые элементы, превращающие гибель Мод в непредумышленное убийство. Закон требовал, чтобы защищающийся, прежде чем давать отпор, сделал всё возможное, дабы избежать гибели нападающего. Так, некий мужчина, видя, что его жене угрожает опасность, громко крикнул нападавшему: «Ты хочешь ее убить!», словно извещая потенциальных свидетелей о своей невиновности, прежде чем перейти к решительным действиям. А в Годовой книге 1454 г. приведены своеобразные юридические «правила» по самообороне: «Если кто-то нападает на тебя с побоями, противозаконно говорить ему, что ты его убьешь, и угрожать его жизни и здоровью; но если дело обстоит так, что он имеет над тобой большое преимущество, и может показаться, что он намерен тебя убить, например если ты пытаешься скрыться, а он преследует тебя и не дает сбежать, или если ты лежишь под ним на земле, или если он прижимает тебя к стене или к изгороди, так что пути к спасению нет, тогда вполне законно сказать ему, что, если он не отстанет, ты убьешь его ради спасения собственной жизни». И юридические трактаты, и судебные прецеденты отражают признание за мужем права наказывать жену. Средневековые законники и моралисты полагали, что муж не только может, но и, некоторым образом, обязан исправлять поведение жены посредством силы, хотя бы иногда; тем не менее, ни теория, ни практика не позволяют нам однозначно уяснить общественно приемлемый уровень насилия и меру ответственности мужа. Авторы юридических трактатов намекали, что мужчинам следует проявлять сдержанность, дабы не стать убийцами, а реальные судьи и присяжные, в свою очередь, возможно, ожидали от женщин большей готовности повиноваться супружеской власти. Хотя добропорядочный сосед был вправе вступиться за истязаемую женщину, мы не знаем, чьим делом было решать, вышли действия мужа за приемлемые рамки или нет. Не исключено, что это решение оставалось за соседями, а не за женой. Воспринимать это, несомненно, следует в контексте всеобщей иерархичности общества. Речь не идет о специальных мерах угнетения, направленных исключительно на женщин, в то время как мужчины могут-де пользоваться неограниченной свободой. Средневековье - эпоха, которой не свойственна идея равенства (помимо равенства христианского, делающего всех людей братьями и сестрами в Боге). Женщина должна повиноваться мужу точно так же, как слуги и подмастерья обязаны повиноваться хозяевам, дети родителям, крестьяне лорду, вассалы сюзерену (см. понятие «малой измены»). Неудивительно – например – что такие авторы, как Гауэр и Ленгленд, жестко критиковали крестьян, требующих лучшей доли, и изображали их не борцами за справедливость, а жадными и ленивыми «расточителями». Так функционирует общество, пронизанное идеей подчинения авторитетам и сохранения предустановленного порядка. Представление о том, что женщина должна вести себя пассивно, столкнувшись с жестокостью, не должно нас удивлять. Образ терпеливой жены в чем-то был даже распространенней, чем образ доброй супруги, исправляющей ошибки и нравственные недочеты мужа. Так, в 14 в. анонимный автор пособия для проповедников Fasciculus Morum отмечал, что, хоть бить жену дурно, жена не только должна сносить побои терпеливо, но и молчать о случившемся, чтобы не позорить себя и мужа: «Таким образом, должно прибегнуть к смирению, во-первых, потому что оно терпеливо переносит тяготы; так и жена, с которой скверно обращается муж, терпит молча, чтобы тот не стал жертвой публичного поношения; а если, к его стыду, на ней будут видны внешние знаки побоев, она осторожно отведет все обвинения». Святой Августин создал культовый образ женщины, которая терпеливо сносит дурное обращение супруга. Его мать, Моника, «сносила неверность [мужа] молча и никогда не устраивала сцен ревности... у него был очень пылкий нрав. Но она знала, что женщине не следует ни словом, ни делом возражать мужу, когда тот в гневе. Только когда он успокаивался, она пользовалась этой возможностью, чтобы дать ему объяснение своих поступков, если случилось так, что тот разгневался неразумно. И в результате многие матроны, у которых были куда более кроткие мужья, носили на своих лицах следы побоев, а собравшись вместе, жаловались на поведение супругов; моя мать же, говоря добродушно, но очень серьезно, советовала им не давать волю языку...». Моника у Августина становится воплощением услужливости и повиновения, необходимых для хорошей жены. Популярная нравоучительная литература также предписывает женщине хранить молчание. В стихотворении «Чему добрая женщина учила свою дочь» мать преподает девушке уроки подобающего поведения; хотя ряд советов можно назвать гендерно универсальными («не пустословь», «не болтай в церкви с соседями», «разговаривай любезно», «не бранись, не говори злых слов»), находим мы и типично женское наставление: «Если случится так, что муж будет зол и разгневан, отвечай ему кротко и не побуждай к действиям; это умерит его гнев, и ты будешь ему любезна и мила. Кроткие слова умеряют ярость и не дают ей вспыхнуть, от кротких слов не бывает беды, и проч.». Преимущества молчания описываются и в хрестоматийном примере из The Book of the Knight of Tour Landry: «Женщине не следует ни спорить с мужем, ни доставлять ему неудовольствий, ни возражать в присутствии посторонних людей злобными словами, низвергая его и ни во что не ставя. [Рыцарь] часто стыдился такого поведения жены и велел ей, во избежание позора, вести себя спокойно, но чем мягче он говорил с ней, тем хуже она себя вела. И тогда он разгневался на нее, хватил кулаком и повалил наземь, а потом ногой ударил по лицу и сломал нос; и на всю жизнь нос у нее остался кривым, и впредь она от стыда не смела показать лицо, так оно было изуродовано. И так она была наказана за злой и дерзкий язык. Жена должна уступать и позволять мужу вести речи и быть главным, ибо таков ее долг; постыдно слышать ссоры между мужем и женой, особенно на людях. Лишь когда они одни, она может увещевать его добрыми словами и посоветовать исправиться, если он ошибся». Пожалуй, трудно сказать, что, с точки зрения рассказчика, муж поступил правильно: жестокость и несдержанность не приветствовались и у мужчин; образ грубого, злого мужа у автора встречается нередко, сопровождаясь такими однозначными характеристиками, как euylle и felon. Но, во всяком случае, однозначно неправильно поступила жена и за это пострадала. Иногда складывается впечатление, что такие наставления играли роль не столько нравственных инструкций, сколько пособий по безопасному поведению в агрессивной среде: как уцелеть рядом с несдержанным мужем и даже извлечь из этого некоторую выгоду! Заметим, что автор книги, Жоффруа де ла Тур Ландри, писал наставления не для абстрактных женщин, а для собственных дочерей, рано оставшихся без матери. К сожалению, аналогичная книга, написанная им для сыновей, не сохранилась.

Три торговца как-то поспорили, у кого из них жена самая кроткая и послушная. Когда они пришли в гости к одному из них, он велел жене прыгнуть в лохань с водой. Та спросила: «Для чего и зачем это надо?» и начала с ним спорить и пререкаться, так что муж, потеряв терпение, задал ей трепку. Дома у второго было то же. У третьего же супруга была почтительной и послушной; любя мужа, она не желала ничем его огорчать. Прежде чем испытывать жену, хозяин дома позвал гостей обедать, и показалось ему, что на столе нет соли. Он спросил жену: «Здесь ли соль?». Той, впрочем, послышалось: «Влезь на стол» - и она немедленно вскочила на стол, так что вся посуда полетела на пол. Муж спросил, зачем она это сделала, и женщина ответила: «Не ты ли приказал мне влезть на стол?». Тут все поняли, в чем дело, и рассмеялись, и не стали больше ее испытывать, и признали за ее мужем победу. Итак, следует каждой доброй женщине повиноваться своему мужу и господину и выполнять его повеления, правильные они или нет, если его приказ не слишком возмутителен (outrageous). И если в этом будет нечто дурное, не она виновата, но вина ляжет на ее мужа и повелителя. (Обратим внимание на допускаемую автором оговорку: «не слишком возмутителен».)

Подобные примеры были широко распространенным средством наставления. Мы не знаем, охотно ли женщины принимали эти наставления, однако популярность такого рода литературы весьма примечательна. Вопрос «На кого и как влияли проповеди?» в чем-то сродни вопросу «На кого и как влияют СМИ?». Средневековые женщины знали, что им предписывается хранить молчание, и что отказ может повлечь за собой побои; следовали ли они этим наставлениям в реальности, ради самосохранения или из искреннего желания быть хорошей женой, – другой вопрос. Сварливая жена из истории La Tour Landry – не единственный пример, служащий доказательством того, что женщинам пристала кроткая терпеливость. Здесь можно вспомнить и чосеровскую историю Гризельды – хотя, учитывая оговорку Жоффруа де ла Тур Ландри, невольно напрашивается вопрос: не слишком ли “возмутительны” ли были приказы, отдаваемые Гризельде ее супругом, и нет ли хоть толики иронии в изображении этого образца женской кротости? Риторика женской пассивности в этот период, конечно, не ограничивалась литературой – она проникала и в судебные документы. В 1371 г. мы встречаем судебную запись о Кристиане, жене Роберта из Мурби, которая «боялась жить с мужем», поскольку полагала, что он побоями доведет ее до смерти. Джоан, дочь Уильяма Мэтьюсона, примерно в то же время предпочла уйти от мужа, Роберта Понтефракта, хотя у них было пятеро детей. Джоан утверждала, что боится за свою жизнь «и не смеет жить с ним». Этот язык описания ("боится", "страшится", "не смеет"), возможно, намекает, что женщина стала жертвой грубого мужа, однако не нарушила предписываемых норм гендерной идентичности. https://tal-gilas.livejournal.com/400824.html

Многомужество

"Если б я был султан, я б имел трёх жён..." поётся в песне из популярного советского кинофильма. А как насчёт трёх или более мужей для правительницы или другой знатной дамы, и даже не только знатной.

Понятие гарем ассоциируется многими из нас с султаном или эмиром, и множеством женщин в его окружении для плотских утех. Однако возможно мало кто знает, что в у некоторых народов и в некоторых государствах как в прошлом, так и сейчас существуют и существовали гаремы из мужчин.

Так многомужество практиковалось в Южной Америке, в Индии, Непале, Малайзии, Тибете, и у некоторых африканских племён. Многомужество или полиандрия на мой взгляд не тождественно самому понятию гарема, так как зачастую это было не почётной привилегией для женщины, а суровой необходимостью, как например в Тибете или Индии, однако эти понятия очень тесно переплетены.

В человеческом обществе связь женщины с несколькими мужчинами всячески осуждается, такая представительница слабого пола считается распутной и падшей. Но бывают исключения, когда такая связь даже узаконивается. Эта форма брака называется полиандрия, или многомужество, когда женщина имеет несколько мужей. Довольно редкая форма семейного устава в наше время. Первые упоминания встречаются в культуре алеутов, эскимосов, жителей некоторых районов Индии, Непала, Тибета. Полиандрия бывает братской (родственной), и не родственной. Родственная полиандрия — вполне логическое решение проблемы в бедных семьях. Чтобы не делить и без того маленькие наделы земли между несколькими братьями, они продолжают жить вместе и вести общее хозяйство, а для этого заключают брак с одной женщиной. Часто для этого выбирают состоятельную девушку. Неродственная полиандрия — мужчины, не связанные родственными узами, женятся на женщине с высоким социальным статусом. Чаще это женщина сама выбирает себе нескольких мужей. В таком случае чем выше статус и положение женщины, тем больше у нее мужей. Мужчины делят между собой экономические обязанности, домашние хлопоты и право доступа к телу жены. Обычно женщины в таких браках выполняют супружеские обязанности каждую ночь, а то и несколько раз за ночь. Дети считаются общими, так как выяснить отцовство можно только с помощью анализа ДНК.

Полиандрия фиксируется ещё в Древнем Шумере. Указ лагашского энси Уруинимгины запрещал женщинам иметь нескольких мужей под страхом побития камнями.

В священном для индуистов древнем эпосе — Махабхарате — встречается как минимум один пример многомужества: Драупади была выдана замуж сразу за пятерых братьев из рода Пандавов.

Также в древней Мидии, государстве существовавшем на территории современного Ирана в VII -VI вв. до н.э. женщине позволялось иметь нескольких (но не более четырёх) мужей одновременно. В ранесредневековой державе Эфталитов, охватывавшей в V - VII вв. территорию современных Средней Азии, Афганистана и Северной Индии, фратернальная полиандрия было узаконена и общепринята. Замужняя женщина носила шапку с рогами по количеству супругов. Если мужья одной женщины не были кровными братьями, они братались между собой перед тем, как жениться на общей супруге.

Известны случаи многомужества в Нигерии, особенно в племени Иригве в северных районах этой страны: женщины этого племени традиционно имеют нескольких супругов, которых они называют «сомужья». Полиандрия была распространена среди масаев в Кении и северной Танзании.

У некоторых полинезийских племён на островах Океании, женщины из высших социальных групп, то есть из правящей элиты общества, имели свои гаремы из мужчин.

У автохтонных жителей Канарских островов гуанчей, также существовала полиандрия, вплоть до их полного истребления испанцами.

И ещё один интересный пример это город-государство Тумбес, существовавший в доколумбовой Южной Америке, на севере Перу, и присоединённый в XV в. к империи Инков. Во главе этого небольшого государства стояли женщины-правительницы, передававшие власть по наследству, и носившие титул "капульяна". Капульяна Тумбеса обладала всеми , полагавшимися правителям доколумбова государства. И в том числе она имела право выбирать и брать себе в мужья неограниченное количество тумбеских мужчин. Причём избранники не смели отвергнуть владычицу или отказаться удовлетворить её страсть. То есть все властительницы Тумбеса имели большие мужские гаремы, которые постоянно пополняли.

В Южной Америке полиандрия также распространена у некоторых племён бассейна реки Амазонки.

Таким образом многомужество может быть как пережитком матриархата, так и результатом сложных экономических условий, а также видимо иногда связано с вопросами престижа женщин-правительниц и других женщин-элитариев. http://glebminskiy.livejournal.com/136440.html

Гражданский брак цыганки из хора и русского дворянина: социально-экономические аспекты

В цыганской истории есть немало периодов, которые можно реконструировать только с определённой мерой приближённости, опираясь на скудные данные сторонних наблюдателей – включая мифы – общее знание особенностей эпохи и здравый смысл.

Однако к таким периодам не относится жизнь хоровых цыган в XIX и отчасти XX веке. Более пристрастно и пристально наблюдаемого, более описываемого и фиксируемого периода в цыганской истории трудно найти. Дневники, письма, рассказы, повести, стихи – от литераторов, путешественников, чиновников и вообще дворян разного рода занятий – касаются этой темы в обилии. Тот, кто всерьёз уверен – а такие есть – что я рассматриваю отношение окружающих к хоровым цыганкам по поэме Пушкина «Цыганы», серьёзно заблуждается. Хотя бы потому, что в поэме вообще никак не упоминаются хоры русских цыган и потому она меня как источник в данном случае не интересует.

Что такое есть эти цыганские хоры? Последнее время вокруг них ходит много мифов. Так, одни утверждают, что они состояли из крепостных – однако на деле русские цыгане не были крепостными, даже когда принадлежали к крестьянскому сословию, а румынские цыгане (в Румынии цыгане были в крепостной зависимости - ред.) не составляли знаменитых хоров Москвы и Санкт-Петербурга ни-ког-да. Другие всерьёз путают хоровых цыганок и хористок и рассказывают, что цыганские хоры массово занимались проституцией и их никогда не слушали женщины и дети. Более того, к этому привязывают поверья о похищениях детей – мол, боялись, что похитят цыгане малышей для этакого разврата. Ходят легенды и вокруг костюма, и вокруг песен, и игры на гитаре, и кастовости; всех заблуждений не пересказать при моём коротком терпении.

Что же такое были цыганские хоры?

Де-факто каждый цыганский хор «канонического» образца представлял собой табор русских цыган, проживающий всем кагалом в одном или нескольких просторных домах. Причём как постоянную работу выступления рассматривали только женщины табора. Мужчины всерьёз полагали, что их основное дело – мена коней, и при всяком случае пропадали на конных рынках. Это не значит, что они не соотносили себя с хором – хор есть табор, табор есть хор – и не значит, что они спустя рукава относились к выступлениям. Музыку цыган любит, так что обходилось без небрежения. Просто такое восприятие себя было отголоском кочевой культуры, в которой выступления рассматривались как непостоянный, случайный, зачастую подростковый заработок, а подлинно мужским делом было разведение, лечение, мена и купля-продажа коней.

Конечно, выступал не весь табор, хор был только трудовой его частью. Однако, начав выступать с хором, ты без чернил подписывал пожизненный контракт. Отныне ты принадлежал ему целиком и полностью, со всеми потрохами. Даже вопрос твоей женитьбы был отныне делом хора. Зато и взамен ты получал немало: сначала выучку, потом пенсию; при особенно хорошей работе – долю в несколько паёв от заработка коллектива (по умолчанию полагался один пай «на рыло»); в случае смерти хор заботился о твоих детях, в случае увечья – о тебе. Другими словами, хор давал твёрдые социальные гарантии весомым пакетом, требуя взамен немногое – всегда принадлежать хору. Душой и телом.

Тут надобно сказать о репертуаре хоров. Долгое время, до конца XIX века, он состоял из аранжированных на цыганский манер русских народных песен, городских и «жестоких» романсов, романсов лирических и, наконец, написанных специально под цыган – «цыганских». О виртуозной игре на семиструнке в те года никто не слыхивал слыхом: гитара была в некотором роде ударным инструментом – били по струнам в три аккорда для задания ритма. Основной упор был на пении, на переливах голоса хористок, на необычайной, драматической манере, наконец даже на резковатом «восточном» акценте, казавшимся столь милым русскому уху за малым количеством доступной экзотики.

Одевались при этом хоровые цыгане тоже, считай, на русский манер. Мужчины носили казакины, женщины – сообразные моде платья; однако – вы же помните, что я писала о социальном значении одежды для цыган? – с помощью деталей одежда отделялась от русской. Казакины расшивались золотым или других ярких цветов галуном. Платья делались из ткани чуть более яркой, чем принято было в дворянском кругу, разного рода детали его вроде нашитых бантиков-цветочков тоже делались «немного слишком». И – никаких прозрачных муслинов. Особой деталью костюма хоровой цыганки была огромная шаль, то полосатая, то с восточным узором, то с бахромой, то с гладким краем. Эта шаль накидывалась на плечи плащом, так, что острые углы спадали у сидящей цыганки до полу, или перекидывалась серединой через плечо, или, напротив, на плече связывалась острыми углами. Вообще по наличию накидки, плаща или шали можно опознать цыганский костюм почти любой эпохи, неважно, носит при этом женщина на голове тюрбан или жёлтый капор. Кстати, хоровыми цыганками из национальных головных уборов практиковались именно тюрбаны из ярких платков. Тюрбаны продержались в костюме русских цыганок как кокетливый, нарядный головной убор вплоть до 1980-ых годов. Кто видел фильм «Карнавал», без труда вспомнит цыганку Карму в ломбарде – там её голова украшена именно национальным цыганским тюрбаном.

Однако требования публики со временем становились всё суровее. «Умеренная» экзотика стала для зрителя недостаточной. Он хотел от цыган больше цыганства. Хорам пришлось идти навстречу. В конце XIX – начала XX века стали меняться песни: сначала в них цыганства ради переводили на цыганский отдельные слова, подходящие по длине, потом стали заменять строчки. Наконец, дело дошло и до сочинения песен сразу на цыганском. Претерпел изменение и костюм. Артистки стали имитировать наряды кочевых товарок, особенно котлярок, успевших к тому времени обзавестись собственным национальным костюмом: яркие юбки с широкой оборкой, мониста… Дело дошло до радования глаза зрителя цыганскими опереттами на цыганском же языке, в расцыганческих костюмах на всякие дорожные темы – это был новаторский эксперимент Николая Шишкина, корень и прообраз всех цыганских театров XX века.

Менялась у цыган и аудитория. Если в первую половину XIX века мы говорим исключительно о дворянах, то во вторую туда уже входят купцы и разночинцы. Прежде всего это связано с увеличением количества хоров и общим обеднением дворянских родов при обогащении купеческих семей. Хоры покрепче, постаринней продолжали «окучивать» верхушку. Хорам «пожиже» приходилось осваивать новые рынки сбыта данных услуг, Господи, прости меня за обучение на кафедре рекламы.

Однако что мы всё о работе да о работе! Была же у хоровых цыган и личная жизнь. Вся – в подчинении коллективу.

Собственно, из-за этого не было у хоровых цыган никакой к чертям личной жизни.

Прежде всего, ожидалось, что женишься / выйдешь замуж ты внутри хора, дабы коллектив не терял ценные рабочие единицы. Да-да, это было ещё время практикования браков между троюродными братьями и сёстрами (собственно, эта практика, как я понимаю, до сих пор местами жива). Но это не значит, что всё девятнадцатое столетие хоры варились в собственном генетическом соку. Постоянно шёл обмен людьми с родственными и дружественными хору кочевыми таборами. То из табора в хор переходила талантливая певица или потрясающий молодой танцор; то хоровая девушка выходила замуж за кочевого парня (тот самый «цветочек садовый», которому «трудно в поле цвесть»). Таким образом обеспечивалась не только профилактика преображения хоровых цыган в пресловутых мышей, но и культурный обмен между цыганами оседлыми и цыганами кочевыми, позволяющий более или менее поддерживать общее культурное пространство и не перерождаться в два разных племени. Но вы, наверное, ждёте речи о другом: о легендарных связях хоровых цыганок и русских дворян. Да будет так.

Давайте для начала припомним, чем девушки из цыганских хоров отличались от таборных девушек и от хористок.

С одной стороны, как немало отмечали наблюдатели, незамужние хоровые цыганочки вели себя заметно раскованней не только таборных, но и вообще приличных девушек дворянского круга. Они могли пококетничать, могли чмокнуть (в те времена даже детей целовали в губы, так что нет, не в щёчку), могли даже присесть на колени "барину", не найдя себе свободного стула. Опять же, цыганки развратно принимали подарки любой стоимости (это, думаю, от цыганских хоров пошло присловье - "у цыган нет отдарка"). Выглядело по тем временам весьма эпатажно.

С другой стороны, от хоровых цыганок требовалось, как и от таборных, сохранять целомудрие. В день свадьбы простыню с "розой" гордо вывешивали на забор. Потому любое кокетство, да и вообще любое общение с мужчинами допускалось только в присутствии отца или старшего брата (для замужних - мужа).

В.А. Гиляровский упоминает, что в легкомысленные места именно поэтому цыганские хоры приглашали редко: цыганочка даже в кабинет с тобой согласится пойти, но будете вы там сидеть, как три дурака, с её отцом, а "кузнец нам не нужен". Там, где надеялись на большее, чем послушать песни - посмотреть танцы, приглашали больше хоры, например, "венгерские" (не обязательно действительно венгерские, в первую очередь нац.названия являлись амплуа), где хористки были податливей и умели "жить весело".

И тем не менее мы можем встретить вполне обоснованное упоминание "содержанок" и "любовниц" из цыганских хоров известных и не очень дворян (а также, к слову, и законных жён, но реже). Как это сочетается с целомудрием?

Очень просто.

В эссе о цыганском законе и о цыганской свадьбе я упоминала, что у цыган заключением брака считается признание цыганским сообществом его заключённым. Венчания-росписи рассматриваются как необязательный бонус и, иногда, повод погулеванить.

Так вот, по мнению цыган, они не отдавали из хора цыганок ни на содержание, ни в любовницы - а только замуж. На совместное проживание и наживание детей после признания цыганами брака состоявшимся. При этом цыганка, естественно, не оставалась в хоре, а уходила жить к мужу. А венчались они после того или нет, это их личное супружеское дело.

Случалось это нечасто, но и не очень редко, и всегда происходило по одной схеме. Дворянин, заручившись согласием, хотя бы безмолвным, черноглазой певицы, буквально сватался к отцу девушки, прося отдать её ему женой. Как правило, речи о венчании не шло даже изначально, поскольку венчание дворянина с девушкой недворянского происхождения было куда более скандальным, чем его же проживание с ней в грехе фактического брака (впрочем, и такие случаи известны, например, Фёдор и Сергей Толстые в итоге венчались со своими цыганскими жёнами). При этом отец от лица всего хора назначал выкуп: в разное время минимальным был выкуп от 5 000 до 20 000 рублей. Это очень большие по тем временам деньги, но их запрос был оправданным. Выдавая замуж девушку на сторону, не в хор и даже не в табор, откуда ещё может прийти пополнение, хор терял ценного пожизненного работника и, значит, терпел убытки. Выкуп являлся возмещением убытков этого цыганского подобия японской корпорации. Кроме того, выкуп был выгоден и самой цыганке, превращаясь в гарантию, что затратившему такие деньги на женщину поматросить и бросить цыганскую жену через месяц-другой будет просто жадно.

Таким образом, в глазах света цыганка превращалась в нечто вроде купленной наложницы и содержанки, а в глазах цыган - в обычную замужнюю бабу. Как относились к ним мужья и знакомые мужей на деле? Думаю, достаточно красноречивым будет слово, которое употребляет Пушкин по отношению к цыганской жене своего друга в письме к этому другу. Он называет её "твоя хозяйка", что значит - жена, но не супруга. Таким образом, формально отрицая фактический ("гражданский") брак, на личном уровне общество вполне его признавало.

Нельзя сказать, что эти браки всегда длились "пока смерть не разлучит их". Нередко после пяти-десяти лет сожительства цыганка с детьми возвращалась в хор, как, например, было с цыганской женой Афанасия Фета. Это воспринималось, как развод (или вдовство, если сожительство оборвалось по причине смерти фактического мужа), и дети по цыганским законам считались не нагулянными, а рождёнными "честно". В случае безвременной смерти матери от болезни они воспитывались и вскормлялись хором точно так же, как дети от внутрихоровых браков. Более того, вернуться в хор и быть принятым могли не только сами хоровые цыганки, но и их дети и даже внуки (как в случае с Лялей Чёрной, например).

Однако бывали и драматические истории.

Любовь, как известно, не знает возрастных границ - но и имущественных знать не хочет тоже. Бывало, что цыганка воспламеняется ответной страстью к, например, офицеришке, а тому негде взять выкупные деньги. Ну вообще. А страсть у обоих - из ушей дымит. Тогда они решались на то же, на что решаются в аналогичных случаях таборные девушка с юношей - они "воровали невесту", то есть сбегали вместе. Цыганским обществом такой шаг решительно осуждался, и к основной причине осуждения добавлялось фактическое кидалово на деньги - напомним, вступивший в хор должен был всю жизнь на него работать и зарабатывать. Вот этих грядущих заработков лишала коллектив сбежавшая с любезным цыганочка. Очень часто дальнейшая судьба беглой была печальная: для хора она становилась изгоем, семья мужа её не принимала, часто и до венчания дело не доходило, а значит, несчастная в случае развода или вдовства оставалась без каких-либо гарантий, без какой-либо поддержки, и это - обычно - с детьми на руках. Всё! Иди побираться, как кочевая бабка. Именно такая перспектива, в общем-то, являлась недурной профилактикой побегов хоровых девушек.

Ну и, чтобы не заканчивать на грустной ноте, обращусь к курьёзу. Венчаться с цыганкой было настолько более приятным делом для дворян, чем хоть и с любимой, но мещаночкой и тем более крестьяночкой, что бывали случаи, когда девушкам неблагородного происхождения удавалось привлечь внимание дворян и выйти за них замуж официально только потому, что их за голос согласились взять в цыганский хор. То есть потому, что дворянин видел в ней цыганку. Подобный случай описан, например, Лесковым.

П.с. Часто можно увидеть в цыганских интервью о том, что у Пушкина была любовница-цыганка Таня из хора. При всём моём несомнении в мужской харизме солнца русской поэзии, сама эта связь выглядит поздним мифом, желанием как-то связать судьбы цыганского народа и великого поэта. Как известно, Пушкин к Тане ездил в хор - а в хоре не было принято держать не то, что любовниц, но даже жён посторонних людей.

UPD: (вопросы из зала) — То есть цыганки, в силу своей национальной традиции - все поголовно высококвалифицированные динамо? Ответ автора: Ну так! На сотенные подарки и "лапочки" (т.е. чаевые) раскручивали за красивые глаза :) Соревновались даже в этом. — А если у русского уже была официальная жена, это было неважно? Ответ автора: Можно было. Поскольку у цыган существовал развод, они на русские брачные законы смотрели как на предрассудки. Типа ну, не может развестись официально, но неофициально ведь теперь не с той, а с этой живëт Но это надо было доказать, что с той не живëшь.

UPD2: У Пушкина была ровно одна любовница-цыганка, бывшая крепостная одного румына, которую выкупил и женился молдавский помещик.

Источник: https://gipsylilya.livejournal.com/2249800.html Автор: Лилит Мазикина

Разводы и вдовство в средневековой Англии

Здесь я немного напишу о разводах в Средние века, ориентируясь на книгу «Брак в средневековой Англии» Конана МакКартера. Здесь, в основном, речь идет о законах церковных, которые в Англии не всегда совпадали с законами светскими, которых, в свою очередь, было некоторое количество.

Христианская точка зрения на брак, базирующаяся по большей части на писаниях св. Августина, была довольно однозначна: брак – это связь на всю жизнь, дающая людям три блага, как то верность, потомков, и таинство (читай интимные отношения, причем подразумевалось, что сливаются не только тела, но и души). В конце пятнадцатого века в Англии к словам брачной церемонии вообще была официально добавлена фраза «tyll dethe vs departe», пока смерть не разлучит. Христианская церковь, таким образом, разводов не одобряла, что было совершенно новым явлением в обществе, где разводы всегда были совершенно законными и легальными.

Развод признавался самым древним законом – иудейским, затем римским, и, наконец, германским. Поэтому церкви и понадобилось почти полторы тысячи лет, прежде чем представить развод чем-то несвойственным христианскому браку, неправильным.

В Англии времен раннего Средневековья церковные теологи признавали развод при нескольких обстоятельствах.

Муж мог разойтись с женой без угрызений совести, если жена совершила прелюбодеяние.

Женщина, собственно, могла разойтись с мужем, если он был ей неверен, но только в том случае, если это было ее первое замужество. Также она имела право оставить мужа, если он попадал в рабство в результате какого-то уголовного действия. Оставленный муж имел право жениться снова только через пять лет, да и то по разрешению епископа, которое выдавалось в том случае, если примирение супругув не выглядело возможным.

Могли заключить новый брак те, чьи супруги попали в плен к врагу, и чья судьба была неизвестна. Здесь было несколько регуляций по поводу срока отсутствия, и того, будет ли вернувшийся неожиданно супруг/супруга иметь легальные брачные права на свою заключившую новый брак половину.

Вообще взгляды христианской церкви на развод сильно варьировали, очевидно, вместе с условиями и прочими реалиями жизни. Историки считают, что в шестом-седьмом веках разводы по взаимному желанию были обычным делом, в восьмом веке за разведенными не признавалось права на следующий церковный брак, и в последующие столетия, когда светский закон стал потихоньку передавать все дела, связанные с браком, под эгиду церковного закона, церковь все тверже начинает отстаивать доктрину, что брак – это договор на всю жизнь, благославляемый Богом, и, на этом основании, не может быть «передуман» человеком. (От себя: возможно, церковные суды просто не хотели заниматься выслушиванием нудных жалоб супругов друг на друга?)

В середине и конце Средних веков развод существовал в двух формах.

Во-первых, в случае, когда брак изначально был неправомерен, как в случае, если у одного из супругов где-то существовала уже половина, и это было скрыто.

Во-вторых, если пара попадала под один пункт из длиннейшего листа препятствий к браку: генетическое родство или даже родственые связи через браки родственников (самая популярная причина), импотенция супруга, принуждение к браку силой или запугиванием, несовершеннолетие, имеющийся в наличии официальный обет безбрачия, ситуация, когда один из супругов не состоит в христианской вере.

Собственно, все эти препятствия сосредоточены на периоде до вступления в брак, они как бы делают этот брак ненастоящим. Эти разводы признавались по принципу «a vinculo», и расставшиеся супруги считались как бы и не всупавшими никогда в брак.

Английский брачный закон был уникален тем, что он рассматривал в числе поводов для развода также и события, которы произошли уже после брака. Например, жестокое обращение было поводом для развода «a mensa et thoro», который давался обижаемой стороне. Собственно, аналог современного «разъезда», когда супруги и числятся супругами, но не живут вместе и не имеют общего хозяйства.

Интересным явлением в средневековой Англии было то, что часть бракоразводных дел никогда и не попадала в церковные суды, а решалась чисто юридически. Даже такие видные персоны, как Эдмунд, граф Корнуэльский, и его жена, Маргарет, договорились в 1294-м году о том, что Маргарет получит финансовую компенсацию, и не будет обращаться в церковный суд с требованием восстановить себя в супружеских правах. Излишне говорить, что такие «саморазводы» церковь осуждала, но на практике они были самым обыденным делом, о котором церковь могла узнать только в случае, если кто-то внезапно обращался в церковный суд, и выяснялось, что брак этот изначально был заключен с человеком, разведенным через договор, а не решением церковного суда.

Очень интересен момент о последующих замужествах вдов. Собственно, то, что вдова не должна выходить замуж в течение года после смерти супруга, было обозначено еще в начале одиннадцатого столетия законами короля Кнута. Через год вдовства женщина была совершенно свободна делать все, что ей заблагорассудится.

Хозяйственные норманны существенно ограничили свободу вдов. Они радостно давали богатым вдовам право выходить вновь замуж, но только по лицензии своего сеньора или короля (речь идет об аристократии и джентри, вряд ли короля интересовали дела вдов из простонародья). Понятно, что такие лицензии выдавались не бесплатно. Правда, за правом вдовы не выходить замуж тоже присматривали, о чем я уже писала (некоторых вдов родичи покойного супруга пытались принудить к повторному браку внутрм семьи, чтоб не упустить деньги). В целом, если король давал добро какому-то подданному жениться на вдове, желающей вступить в новый брак, и находящейся в его вассальном подданстве, сохранить свою свободу она могла только откупившись от нежеланного.

Зачастую над имуществом вдовы назначали опекуна, и это не было жестом недоверия к экономическим способностям женщин управлять своим хозяйством. Причина была в суровых реалиях средневековой жизни. Например, в 1363 году папа обращается с письмом к епископу Линкольнскому, чтобы тот назначил опекуна над имуществом вдовы Маргарет де Бослингторп, сосед которой, рыцарь Роджер Ханстреди, разорял ее земли, разрушал недвижимость и всячески запугивал, ссылаясь на то, что между ними имелся брачный контракт, который она отказалась соблюдать. Договор, кстати, имелся, потому что опекун был назначен, и соседу стали выдавать ежегодно некую сумму с доходов вдовы.

Вопрос с вдовами в средневековой Англии вовсе не был праздным. Историк Ровена Арчер подсчитала, что в пятнадцатом веке из 495 титулованных владельцев поместий 375 были вдовами. Причем только 46% вдов решали попытать счастья во втором браке. Из молодых вдов вторично выходили замуж более 50%. Общая тенденция была такой, что вдова либо выходила замуж в течение первых двух лет вдовства, либо не выходила вообще.

http://mirrinminttu.diary.ru/p178563416.htm

расторжение брака в средневековой Англии

Что представляло собой расторжение брака в средневековой Англии? Современные исследователи обычно пользуются двумя определениями – аннулирование и развод, хотя в средневековых документах то и другое обозначалось словом divortium.

Аннулирование как бы отменяло брак, признавало его не бывшим в связи с обстоятельствами, которые делали его заключение незаконным или исключали возможность дальнейшего проживания в супружестве. К аннулированию брака могли привести близкое родство супругов, наличие предыдущей нерасторгнутой помолвки, двоемужество/двоеженство, недобровольное согласие, заключение брака «с тайным умыслом», недопустимо юный возраст жениха или невесты на момент вступления в брак. Отсутствие родительского дозволения, теоретически, также могло привести к аннулированию брака, хотя на практике такое случалось далеко не всегда, особенно если обе стороны были совершеннолетними. Как мы помним, в XIII, XIV и даже XV вв. в Англии для признания брака законным всё еще было достаточно – в первую очередь! – добровольного согласия сторон и взаимного обмена обетами, и даже присутствие священника довольно долго считалось опциональным, но не строго обязательным. Также поводом к аннулированию/разводу могли стать события, случившиеся после заключения брака – преступление (главным образом, измена), жестокое обращение, впадение в ересь, заболевание проказой, неспособность или отказ одной из сторон исполнять супружеские обязанности, невозможность произвести на свет наследника. Впрочем, независимо от того, существовала ли причина, приведшая к расторжению брака, еще до обмена брачными клятвами или возникла в процессе супружеской жизни, все эти случаи разбирались церковным судом индивидуально; в индивидуальном порядке, по итогам разбирательства, давалось и дозволение вступить в новый брак – одной стороне или обеим. Кроме того, супругам порой разрешали разъехаться без расторжения брака; к примеру, женщина, страдающая от жестокости мужа, могла вернуться домой и проживать под защитой родных. При этом она не утрачивала статус замужней женщины и, по смерти мужа, могла претендовать на вдовью долю, а при его жизни – если таково было решение суда – получать от супруга содержание для себя и для детей. Можно предположить, что разъезд для небогатых женщин был экономически выгоднее развода – муж сохранял финансовые обязательства перед семьей (если, конечно, не решал бросить всё и пуститься в бега), но при этом женщина переставала быть его беспомощной жертвой. Нехватка конкретных доказательств наверняка становилась серьезным препятствием для желающих развестись – скорее всего, этот фактор на подлете сокращал количество обращений в церковный суд. Кроме того, далеко не у каждого были деньги на уплату немалых судебных издержек. История, описанная Чарльзом Диккенсом в романе «Холодный дом» - о наследстве, полностью поглощенном судебными издержками – отнюдь не преувеличение! В деле о разводе, как и в любом другом судебном процессе, могли фигурировать весьма крупные суммы. Так, в 1531 году развод Элизабет и Генри Сэвиллов обошелся сторонам в 20 фунтов (в пересчете на современные деньги – около семи тысяч фунтов). Скорее всего, люди победнее улаживали свои семейные проблемы, просто расставаясь по обоюдному согласию (или по приговору светского суда, куда жена могла явиться, например, с жалобой на побои) и живя порознь. Инициатива могла исходить от любой из сторон. В 1267 году Элис де Клэр, жена Гилберта, графа Глостера, первой оставила мужа, а в 1271 году подала прошение о разводе. Хотя конкретная причина расставания супругов нам неизвестна, тем не менее, ходили слухи, что король Эдуард I питал романтический интерес к Элис и даже сделал ее своей любовницей. Возможно, именно это стало причиной официального разъезда пары в 1271 г. Но лишь в 1285 г. супругам был дозволен развод, а в 1290 г. Гилберт получил от папы Римского разрешение жениться на принцессе Джоанне Акрской, младшей дочери короля Эдуарда. Согласно брачному договору, две дочери графа от первого брака теряли право на наследство; всё родовое имущество должно было перейти к потомкам Джоанны. Джоанна, впрочем, и сама была личностью незаурядной: после смерти мужа она управляла землями де Клэров, принеся за них вассальную присягу отцу-королю, а спустя некоторое время влюбилась в Ральфа де Монтермара, оруженосца при дворе де Клэров, еще даже не посвященного в рыцари, добилась для него посвящения, после чего тайно вышла за Монтермара замуж. Это был невиданный для королевской знати мезальян - дочь короля и вдова графа Глостера предпочла захудалого безземельного рыцаря! Характерная история произошла и в известном дворянском семействе Пастонов из Норфолка, оставившем нам бесценный источник сведений – многотомную переписку по бытовым и хозяйственным вопросам. В 1470 году молодая Марджери Пастон влюбилась в йомена-управляющего, Ричарда Колла, бежала с ним и вышла за него замуж. Скандал в благородном семействе грянул нешуточный. Амбициозные братья Марджери были глубоко удручены тем, что их сестра отныне будет «продавать свечи и горчицу на ярмарке»; их мать демонстративно вычеркнула дочь из завещания. Семья попыталась добиться расторжения брака, обратившись к местному епископу, однако тот, исследовав дело, не нашел никаких нарушений, поскольку «брак был заключен по обоюдному добровольному согласию».

https://tal-gilas.livejournal.com/396428.html

Законодательство, касающееся расторжения брака, не оставалось незыблемым на протяжении веков. Характерный тому пример – вопрос об измене. Раннехристианское каноническое право дозволяло развод вследствие измены, хотя речь, главным образом, шла об измене жены. Хотя женщина могла требовать развода, если ее муж был повинен в убийстве, отравлении или осквернении могил, римская церковь первых веков не рассматривала мужскую измену как достаточную причину для развода. В конце IV века, при императорах Валентиниане и Феодосии, позиция церкви изменилась: прелюбодеяние мужа также стало законным поводом к разводу. Фриульский собор в 796 году вновь ограничил это правило изменой жены. Когда в 12 веке появился декрет Грациана, систематизировавший каноническое право, измена вообще вышла из числа достойных причин для развода; хотя Грациан считал супружескую измену веским поводом для расставания пары, тем не менее, об официальном разводе речи не шло. Как заметил в конце 12 века итальянский юрист Руфинус, комментировавший Грациана, «преимущество было не на стороне жены, поскольку мужчина мог обвинить жену в измене на основании одних лишь подозрений, а женщина могла выдвинуть такое обвинение против мужа, только имея надежные доказательства». Знаменитый Пьер Абеляр, преподававший каноническое право в Парижском университете, объяснял студентам, что мужчины могут развестись с женами за измену, однако женам каноническое право этого не дозволяет. В 13-14 вв. специалисты по каноническому праву, так сказать, сменили ракурс. Хотя они, по большей части, признавали измену любого из супругов достаточным основанием для развода, их больше интересовали финансовые последствия расторжения брака, в частности право прелюбодейной жены требовать свое приданое.

Кроме того, есть еще один важный нюанс. Хотя исследователи нередко говорят о «средневековой церкви» как таковой, следует помнить, что в Средние века, по сути, не существовало церкви как монументальной, единодушной во всех своих проявлениях институции (церковные расколы еще усугубляли проблему). Например, вопрос о целибате священников в Англии оставался дебатируемым еще долго после того, как на континенте по этому поводу пришли к единому мнению. Церкви, по большому счету, были региональными, и в Англии каноническое право нередко реализовывалось иначе, чем во Франции или в Германии. Так, английские церковные суды XIII-XIV веков редко позволяли парам проживать раздельно, в то время как бургундские суды того же периода санкционировали высокое число «разъездов», обставляли этот процесс огромным числом формальностей и даже назначали специальных лиц, надзиравших за разделом семейного имущества.

Церковь официально дозволяла расстаться тем парам, чей брак подвергал опасности одного или обоих супругов, физически или духовно. Однако, хотя ересь считалась приемлемой причиной расторжения брака, в средневековых английских прошениях о разводе, тем не менее, она фигурирует крайне редко, в отличие от прелюбодеяния, инцеста или жестокого обращения.

Насколько ревностно старались семьи исследовать свои родословные, чтобы избежать близкородственных союзов? Сохранившиеся в церковных документах генеалогические древа свидетельствуют о том, чтобы хотя бы некоторые пары, главным образом состоятельные, горячо желали убедиться в законности своего брака. Обеспеченные семьи обычно нанимали для этого специальных людей. Так, например, свидетельство о дозволении брака Джона Мобрея и Элизабет де Вер, выданное в 1350 году, гласило, что «люди, искушенные в законе», изучив родословную обеих сторон, обнаружили, что жених и невеста находятся в близкородственных отношениях («четвертой и третьей степени»). Пикантность ситуации заключалась в том, что на момент подачи прошения Джон и Элизабет уже состояли в браке, и Элизабет была беременна. В любом случае, разрешение было даровано, и потомство четы признано законным. В папских петициях содержится немало историй о супругах, разведенных вследствие близкородственных отношений (некоторым, впрочем, впоследствии даровали дозволение вторично вступить в брак друг с другом – однако следует заметить, что плата за подобное разрешение заметно превышала возможности простого человека). Кроме того, сознательное нарушение закона могло повлечь за собой отлучение от церкви. В целом, процесс был трудоемким, затратным и непредсказуемым: нарушители платили немалую сумму за позволение сохранить брак, однако никто не гарантировал, что папский суд пойдет навстречу пожеланиям семьи.

Помимо того, близкородственные отношения могли становиться средством манипуляции, ведь создать такого рода проблему было несложно. Мне уже доводилось писать здесь о случае, когда помолвка не состоялась, поскольку молодой человек имел интимную связь с родственницей девушки, на чью руку претендовал, а потому и сам считался родственником в степени, исключающей брак.

Разумеется, для человека, желающего расторгнуть брак, недавно обнаруженные или сфабрикованные близкородственные отношения были отличным предлогом. Причем этой юридической лазейкой пользовались не только короли и аристократы, но и люди попроще. К примеру, в 1356 году горожанка Кристина Спайсер подала епископу прошение о разводе, на том основании, что муж до венчания с нею «плотски познал» ее дочь от первого брака. Очевидно, Кристина была не заинтересована в том, чтобы оставаться с мужем. Допросив всех участников, епископ принял сторону Кристины и дозволил развод.

Манипулирование обычаями и юридическими тонкостями могло привести к крайне неприятным последствиям. История Агнес Хантингтон и Джона Бристола, «стоунгейтских Ромео и Джульетты» – отличный тому пример. В 1339 году Агнес и Джон обменялись брачными клятвами вопреки воле матери и отчима Агнес; молодые люди опирались на каноническую традицию, гласившую, что устного согласия сторон достаточно. Агнес и Джон обменялись клятвами в присутствии домоправительницы, заставшей их за поцелуями, и упросили ее ничего не рассказывать матери; впрочем, почтенная женщина поторопилась уйти, а потому слышала лишь слова Джона, но не ответ Агнес. Таким образом, она присутствовала при половине импровизированной церемонии и могла свидетельствовать в суде только о намерении Агнес и Джона заключить брак.

Узнав о случившемся, опекуны Агнес пришли в ярость – какова бы ни была причина, но Джон Бристол в качестве зятя их абсолютно не устраивал. Мать угрозами заставила девушку лжесвидетельствовать; та заявила, что согласилась вступить в брак с Джоном лишь при условии родительского разрешения. Мать и отчим Агнес настаивали, что брак с Джоном, таким образом, был незаконным; Джон Бристол, его родители и дядя Агнес тщетно уговаривали их уступить. Джон подтвердил свое желание жениться на Агнес, даже если в результате она лишилась бы наследства. В ходе расследования Агнес и Джон приватно сообщили судебному клерку по имени Джон Кауторп, что несколько раз давали друг другу брачные обеты «безо всяких условий». Кауторп поставил в известность об этом мать Агнес. Ее реакция была мгновенной: если Кауторп будет и дальше поддерживать Бристола, она найдет людей, которые переломают ему ноги. Спустя неделю в присутствии суда Джон Бристол и Агнес поклялись на Евангелии говорить правду и дали свои показания. Агнес сообщила суду, что условием вступления в брак было согласие родителей; Джон заявил, что никакого условия не было. Поскольку других свидетельств не нашлось, суд предал обе стороны «их совести» и заявил, что Джон и Агнес вольны расстаться или пожениться, если желают.

Агнес уступила давлению родных и спустя некоторое время вышла за Саймона Манктона, который дурно с ней обращался; он избивал жену, а однажды набросился на нее с ножом. Так продолжалось шесть лет. Жалобы на жестокое обращение не помогали: Саймон неизменно заявлял, что не питал человекоубийственных намерений, а всего лишь хотел "исправить" жену. Наконец, желая избавиться от супружеских уз, в 1346 году Агнес явилась с церковный суд с заявлением, что ее нынешний брак не имеет законной силы, поскольку на момент заключения брака с Саймоном она была замужем за Джоном. Началось разбирательство. Агнес явно уже не была прежней запуганной девушкой - она выступила во всеоружии, заручившись поддержкой опытных юристов, и для начала добилась разрешения проживать отдельно от мужа в течение всего судебного процесса. Ей удалось собрать целую группу свидетелей (одиннадцать человек!), трое из которых с уверенностью подтвердили, что как минимум за восемь месяцев до вступления в брак с Саймоном Агнес «свободно и безо всяких условий» обменялась брачными клятвами с Джоном Бристолом. Саймон, в свою очередь, пытался доказать, что по итогам разбирательства брак Агнес и Джона был аннулирован и оба были объявлены свободными от обязательств. Впрочем, Саймону повредило то, что двое из приведенных им свидетелей попали под отлучение за кражу; кроме того, один из них выступил сообщником Саймона, когда разгневанный муж попытался похитить Агнес из аббатства, где та попросила убежища.

К сожалению, мы так и не знаем, чем закончилось дело. Вполне возможно, что Агнес стала жертвой чумы, посетившей Йорк в 1348 году; Саймон в 1357 году был еще жив и вторично женат. Джон Бристол также умер рано, вероятно во время эпидемии. В завещании, составленном в декабре 1349 года, его отец оставил шесть марок на помин души своих «покойных сыновей», одним из которых был Джон Бристол.

Иногда браки распадались, поскольку муж, которого давно считали погибшим, вдруг возвращался и предъявлял права на жену, которая в его отсутствие успела выйти замуж. Война, длительные торговые поездки, паломничества зачастую заставляли мужчин отсутствовать годами; в отсутствие надежных средств связи женщина вполне могла счесть, что раз мужчина не вернулся, значит, он мертв.

Церковное право не воспрещало женщине вступить в новый брак, после того как ее муж был признан мертвым, хотя предварительно и полагалось выждать внушительный срок (от семи до десяти лет). Трудно сказать, какие чувства испытывали мужья, которые по возвращении домой обнаруживали жену с новым супругом – особенно если предвкушали радушный прием. Нам известна запутанная история Бернарда Брокаса, который, вернувшись домой после долгих военных действий на континенте, начал бракоразводный процесс с женой, Агнес Вавасур. Подробности неизвестны, но можно сделать вывод, что виновной стороной признали жену (поскольку в результате ей было предписано оставить мужу все имущество, как принесенное в качестве приданого, так и нажитое совместно). У Агнес Вавасур был сын по имени Бернард, отцом которого, тем не менее, не был Бернард Брокас. Впрочем, вскоре после развода сэр Бернард передал бывшей жене и ее сыну одно из самых ценных своих поместий; через несколько лет в документах владельцем этого поместья именовался второй муж Агнес, Генри де Ленгфилд, предположительно – отец маленького Бернарда.

https://tal-gilas.livejournal.com/396692.html

Как мы помним, минимально допустимым возрастом для вступления в брак считались 12 лет для девушек и 14 для юношей; эта граница приблизительно отражала наступление физической зрелости. На деле же большинство английских пар на момент вступления в брак были старше: женщинам, согласно статистике, в среднем было 19-22 года, мужчинам 25-27 (в общем, даже по современным меркам трудно назвать это запредельно ранним браком). Прежде чем создавать семью, молодым людям, как правило, сперва нужно было завершить ученичество, получить профессию и, в любом случае, накопить денег. В первую очередь, это было актуально для мало- и среднеобеспеченных англичан (ремесленников и крестьян).

С другой стороны, богатые семьи, желая обеспечить своим отпрыскам надежное будущее, обзавестись полезными связями и поскорее получить наследников, зачастую понуждали детей вступать в брак в гораздо более раннем возрасте. Каноническое право санкционировало эту практику – при условии, что консуммация брака будет отложена до достижения детьми физической зрелости. По сути, церковь не считала такого рода предварительный союз настоящим браком, но лишь формальной договоренностью, обозначающей намерение пожениться. Союз официально скреплялся, когда пара, достигнув дозволенного брачного возраста, соглашалась жить вместе. Следует заметить, что согласие во многом было пассивным, то есть не требовало непременного публичного выражения: сожительства было достаточно, чтобы «узаконить» брак.

Судя по статистике, большинство таких пар соглашались на брак, когда становились старше. Впрочем, иногда молодым людям хватало смелости пойти наперекор родителям и расторгнуть брак. Так, документы судебного слушания по делу Джона де Сегрейва и Маргарет Маршал гласят, что «она никогда не соглашалась с ним жить». Отсутствие добровольного согласия могло стать решающим аргументом. Некоторые прошения о разводе свидетельствуют о неприглядной роли родителей, желавших любой ценой сохранить брак детей. Ричард, герцог Арундел, и Изабелла, дочь Хью Диспенсера, заключили брак в возрасте семи и восьми лет соответственно (в 1321 году). В 1344 году они подали прошение о разводе, которое гласило, что брак был заключен «не по обоюдному согласию, но из страха перед родными... которые побоями вынудили их жить вместе [по достижении брачного возраста], так что родился сын» (на момент рождения ребенка Изабелле и Ричарду было 16 и 15 лет). При аннулировании брака сын Изабеллы и Ричарда был объявлен незаконнорожденным. После развода Ричард женился на двоюродной сестре Изабеллы, Элеоноре, с которой, возможно, у него был роман.

Порой родители старались сохранить полезные связи и после смерти жениха или невесты. К примеру, Вильям де Рейвенхэм обменялся брачными клятвами с девочкой по имени Кассандра, которой было всего семь лет. Однако Вильям умер, прежде чем они успели консуммировать брак, и Кассандра стала женой его брата Томаса. Церковь приняла участие в расследовании этой истории, дабы подтвердить, что сын Томаса и Кассандры является законнорожденным, невзирая на то, что Кассандра некогда была замужем за братом Томаса (как мы помним, в семействе короля Генриха VIII такой же прецедент стал поводом для развода ;)). Томас Дарден и его жена Матильда запросили разрешения на развод вследствие инцеста: Томас в возрасте десяти лет был женат на девятилетней Катерине, сестре Матильды. Но Катерина умерла, и женой Томаса стала одиннадцатилетняя Матильда.

Поскольку женщины нередко приносили в качестве приданого ценное имущество и недвижимость, насильственные браки были хорошо осознаваемой опасностью, особенно для богатых наследниц и вдов. Недаром церковь пыталась дать внятное определение принуждению («страху и силе», как гласила судебная формула). Судьи, как правило, требовали доказательств реальной возможности применить силу или выполнить угрозу; таким образом, требовалось нечто большее, чем пустые угрозы, небольшие неудобства или настойчивые уговоры. В историях о насильственных браках часто фигурируют побои и угрозы. К примеру, в 1411 году Джон Дейл похитил Агнес, вдову Хью Грантэма, силой заставил ее обменяться с ним брачными клятвами, а потом изнасиловал. В 1477 году Роберт Тальбот посреди ночи похитил из постели свою родственницу Элис Таунли и чуть не утопил, вынуждая дать согласие на брак.

Мужчины, вынуждавшие женщин на брак, зачастую оказывались настоящими специалистами по уходу от судебной ответственности. Те из них, кто покушался на юных богатых наследниц, наверняка знали, что английское каноническое право считало похищение несовершеннолетней подопечной и заключение с ней брака без согласия опекуна лишь проступком, а не тяжким преступлением; таким образом, мужчина, похитивший девушку, рисковал минимально. Для молодых дворян, младших отпрысков небогатых семейств, брак с богатой наследницей зачастую был единственным способом чего-то добиться в жизни; в борьбе за финансовое и социальное преуспеяние все средства были хороши. В XIV веке таких авантюристов было немало. Доходило до того, что, обнаружив подходящего ребенка, похититель забирал девочку и возил с собой, возвращая ее родителям лишь в том случае, если в процессе подвертывалась более выгодная партия или попадался чересчур настойчивый конкурент. Проблема достигла таких масштабов, что в 1378 году была подана особая петиция; благодаря ей мы знаем, что похитители требовали от родителей «прислать треть имущества в качестве приданого для дочери, а если они не заплатят, их убьют».

Английское общее право мало что могло здесь поделать. Церковь, впрочем, была готова объявить фиктивными и незаконными браки, заключенные без согласия невесты. Указ, присланный епископу Личфилдскому в 1364 году, дает понять, что церковь была хорошо осведомлена об этой проблеме. Речь в документе идет о деле Изабеллы де Скарсбрек из Йорка, которая заявила, что вступила в брак с Генри Молино в десятилетнем возрасте, но сразу после того ее похитил Джон из Йорка. Папский чиновник отметил, что Джона «больше интересовало наследство (patrimony), чем супружество (matrimony)». Прежде чем родные успели вырвать Изабеллу из рук Джона, он вынудил ее обменяться с ним брачными клятвами. Достигнув брачного возраста, девушка, сообразно желаниям семьи, публично обвенчалась с Генри Молино. Тогда Джон направился к архиепископу Йоркскому и заявил, что Изабелла – его жена. Изабелла обратилась с прошением к папе, и личфилдскому епископу было приказано начать расследование. Джон, в свою очередь, подал в королевский суд жалобу, обвиняя Генри в похищении своей супруги. Похищение девочек возраста Изабеллы, видимо, было распространенной тактикой, в надежде «застолбить» союз, пока юная наследница не успела обменяться клятвами с кем-нибудь еще. Так, некий рыцарь по имени Адам похитил девятилетнюю Синольду; королевские власти отыскали ее и вернули родителям, однако Адам утверждал, что они обменялись брачными клятвами. В результате родные Синольды были вынуждены обратиться к папе. Неудивительно, что богатых наследниц стремились выдать замуж поскорее: родственники и опекуны понимали, что, если они не устроят девочке брак при первой возможности, кто-нибудь может заключить с ней союз насильственным образом.

Впрочем, не только женщины бывали жертвами насильственных браков; иногда ими оказывались и мужчины. Так, Вильям Бомон добился развода с Джоан Стаффорд, заявив, что вступил в брак с ней «из страха», невзирая на близкое родство. В 1338 году некий Джон Ф., по его словам, был избит, похищен и заточен в темницу, где находился, пока не уплатил сто фунтов и не заключил брак с дочерью своих похитителей. Он сообщил, что его «силой заставили жениться на ней, и никогда впоследствии он не давал на это согласия». Если отношения влюбленных переходили, по мнению родных, грань приличия (а уж тем более если девушка беременела), семья могла пойти на крайние меры, чтобы принудить мужчину к официальному заключению брака. Так, некий Уильям Рот, прося о разводе с Агнес Уэллис, заявил, что пришел к Уэллисам, дабы распить с ее отцом кувшин вина, но вместо этого столкнулся с настоящей агрессией. Уэллис сказал Уильяму: «Ты обесчестил мою дочь и познал ее плотски, и ты заключишь с ней брак, даже если мне придется тебя заставить». Уильям отрицал интимную связь, однако им с Агнес почти немедленно пришлось обменяться брачными клятвами, поскольку к спине Уильяма был приставлен кинжал. Начало семейной жизни откладывалось, поскольку Уильям спешно покинул дом Уэллисов, однако вскоре Агнес и ее мать увидели молодого человека на улице и погнались за ним, крича: «Держи вора!». Соседи буквально притащили упиравшегося Уильяма к Уэллисам. Под угрозой судебного преследования и общественного позора Уильям наконец согласился на брак с Агнес. В 1334 году Джон, сын Ральфа из Пейнтсторпа, описал сходную ситуацию, прося аннулирования брака, который был заключен «страхом и силой». Он ожидал свою возлюбленную в пекарне у ее отца, и та явилась в компании брата и слуги – оба были вооружены до зубов. Под страхом смерти Джон обменялся клятвами с девушкой.

https://tal-gilas.livejournal.com/396906.html

Достаточно распространенным поводом для развода – более распространенным, чем можно подумать – была невозможность исполнять супружеские обязанности.

Если половое бессилие супруга препятствовало физической консуммации брака на протяжении трех лет (таков был канонически предписанный срок), церковь могла аннулировать брак. Впрочем, добиться развода на этом основании тоже было не так просто. Когда Агнес, жена Джона Боумана, в 1367 году пожелала развестись с мужем, то даже после того как Джон присягнул на Библии, что не в состоянии исполнять супружеские обязанности, церковный суд отказался расторгнуть брак. Епископ карлайльский рекомендовал «покаяние, молитвы и добрые дела, чтобы Господь дозволил браку свершиться». Во время следующей судебной сессии Агнес и Джон сообщили, что все их усилия остались тщетными: они по-прежнему были не в состоянии консуммировать брак. Тогда епископ потребовал, чтобы семеро родственников и соседей под присягой поручились, что Джон «не спал ни с Агнес, ни с какой-либо другой женщиной», после чего объявил брак аннулированным. В 1356 году местный епископ, к которому обратились Уильям дель Парк и Эллен Боджер, также не спешил объявлять о расторжении брака. Сообщив в суде, что они не смогли скрепить свой брак физически, супруги объяснили: «Слабость Уильяма была такова, что он не мог вступить в близкое общение с женщиной, пусть даже их с Эллен уложили в постель и оставили вдвоем». Они также привели с собой многочисленных свидетелей, которые убедили епископа, что всё это правда. Рассказ Генри из Суолклиффа в 1388 г., который предстал перед судом по обвинению в похищении Элис, жены Джона Уайтта, а также имущества, принадлежавшего ее мужу, дает понять, что некоторые мужья весьма агрессивно реагировали на подобные заявления своих жен. Когда Элис стала ходатайствовать об аннулировании брака перед архидьяконом Оксфордским в связи с импотенцией мужа, суд посоветовал ей найти другое пристанище на время разбирательства, «поскольку помянутый Джон Уайатт угрожал помянутой Элис смертью или увечьем в присутствии судебного чиновника, а также других законопослушных людей». Опасаясь за свою жизнь, Элис добилась разрешения жить во время разбирательства у своего дяди Генри, викария из Соулклиффа (которого Джон впоследствии и обвинил в похищении). По словам Элис, она забрала с собой лишь свои платья и «кольцо на пальце»; очевидно, этого было достаточно, чтоб муж потребовал компенсации за утраченное имущество. Мы не знаем, был ли в конце концов дозволен развод этой чете, но можем предположить, что в некоторых случаях неформальное расставание с мужем по взаимному согласию было для женщины предпочтительней и безопасней, чем публичное объявление об изъяне супруга. В мире, где женственность тесно связывалась с материнством, женщины, возможно, испытывали чувство собственной несостоятельности, если в супружеской постели им год за годом им приходилось разочаровываться. Элизабет Ламберт из Лондона недвусмысленно дала это понять в своем прошении, в котором назвала супруга «холодным и бессильным». Поскольку ей «горячо хотелось быть матерью и иметь детей», она обратилась в суд с просьбой о разводе. Ей отказали, и женщина подала прошение папе. Когда кентерберийский суд обвинил Джулиану Хьюет в торговле собственной дочерью, Джулиана и ее дочь Хелен с негодованием отвергли эти обвинения. Джулиана сообщила, что забрала Хелен у мужа. На вопрос, отчего она отказалась жить с мужем, Хелен ответила, что тот был «бессилен», но теперь она живет с «честным человеком, от которого забеременела и родила ребенка». Ее ответ проясняет две вещи: во-первых, вероятно, не Хелен была виновата в том, что ее брак оказался бездетным; во-вторых, материнство было для нее важной социальной ролью. Когда Джон Сандерсон и его жена, Тедия Ламберд, в 1370 г. подали прошение о разводе, суд назначил физическое обследование супруга. Первые упоминания о подобной практике содержатся в труде английского богослова и юриста конца 12 – начала 13 вв. Томаса Чобэмского. Проводить подобное обследование, согласно Томасу, надлежало «мудрым матронам». «После сытной еды и питья мужчину и женщину следует положить вдвоем в постель, а мудрые матроны должны ночь за ночью присутствовать в той же комнате. И если орган мужчины неизменно будет оставаться как бы мертвым, пара может развестись». (Заметим, что в подобном испытании участвуют «мудрые матроны», а не женщины легкого поведения, как это иногда описывается в литературе.) В 1292 г. в Кентербери двенадцать женщин, «достойных доверия благодаря своей честной жизни и хорошей репутации», засвидетельствовали, что «мужской орган» некоего Уолтера де Фонта был «бесполезен». В 1433 г. в Йорке в сходном случае свидетельница даже попыталась искусственно возбудить мужчину, но напрасно; в конце концов все присутствующие женщины «дружно выбранили Джона за то, что он не способен услужить своей жене», и покинули суд. Впрочем, иногда супруги были готовы жить друг с другом, невзирая на все физические препятствия. Так, родственники жены одного лондонца потребовали развода, поскольку до них дошли слухи, что мужчина заключил брак обманом, будучи на самом деле не способен к супружеству. На суде мужчина признал, что в детстве из-за травмы лишился «мужества» (manhood), а потому не может исполнять супружеские обязанности; женился он, чтобы избежать насмешек и убедить окружающих, что с ним всё в порядке. Поскольку его супруга была очень молода, она, вероятно, сначала по неопытности не разобрала, что к чему, а потом постыдилась жаловаться. Мужчина сказал, что готов отпустить супругу, если та пожелает. Однако женщина не захотела оставить мужа, несмотря на настояния родни.

Еще одним законным поводом для развода было жестокое обращение. Но если жестокость мужей по отношению к женам в средневековом контексте отчасти предсказуема, то гораздо удивительней наличие судебных исков, поданных мужьями по поводу жестокости жен. Женщина, держащая мужа под башмаком и заправляющая в доме, была персонажем малопристойных песенок и фаблио; мужчина, подавший жалобу на жестокую жену, рисковал стать общим посмешищем. Тем не менее, прецеденты есть. Краткое примечание в судебных записях архидьяконства Бэкингемского (1494 г.) сообщает нам, что некий Генри Берейкер-младший хотел развестись с женой вследствие ее жестокости. Жена всё отрицала, и суд попытался примирить стороны. В том же суде два года спустя зафиксирована жалоба Роджера Калабера, желавшего развестись со своей женой Элизабет, которая пила и буйствовала. Найдя доказательства достаточными, суд дозволил чете раздельное проживание. В следующем году в том же диоцезе Роберт Аудитор подал в суд на жену Алисию за жестокость и пьянство – с тем же результатом. В 1492 г. лондонец Уильям Ньюпорт пытался развестись с женой Изабель; по словам свидетеля со стороны истца, эти двое постоянно ссорились, «докучая всем соседям». Во время одного особенного бурного скандала Изабель попыталась пырнуть мужа застежкой броши. По крайней мере, четыре разных свидетеля, приведенных Уильямом, заявили, что Изабель ведет себя буйно и жить с ней Уильяму опасно. Когда в 1523 г. Элис, жена Роберта Спенсера, попросила через суд дозволения вернуться в дом мужа, Роберт без обиняков заявил, что «он ее смертельно боится». Когда судья потребовал от Роберта принять Элис, мужчина тут же объявил, что на самом деле их брак никогда не был законным, поскольку они с Элис состоят в близком родстве. Вскоре, впрочем, выяснилось, что Роберт успел поселить у себя возлюбленную. В данном случае жестокость жены, вероятно, была лишь одной из причин, по которым Роберт желал избежать восстановления брака. Явно не случайно то, что все имеющиеся примеры относятся к позднему Средневековью. Возможно, на пороге Нового времени мужчины признали за собой некоторое право на слабость и не стыдясь сообщали о жестокости жен, если не могли обуздать их своими силами; возможно, социум перестал требовать от мужчин непреклонного "мачизма", и супруг, жалуясь на буйство жены, знал, что его не осмеют, а выслушают. https://tal-gilas.livejournal.com/397976.html

Еще о разводах в средневековой Англии, о том, можно ли считать исторические документы надежными свидетельствами, и прочее.

Очевидно, добиваться развода через суд не всегда было возможно и осмысленно. Например, почти безнадежным делом было подавать прошение о разводе вследствие пьянства супруга/супруги, поскольку каноническое право не считало этот порок достаточной основой для расторжения брака (хотя, несомненно, нежелание жить с пьяницей могло быть достаточным внутренним мотивом как для женщины, так и для мужчины). Никакой юрист не взялся бы за такое дело, зная, что неизбежно потерпит поражение. А потому определенное количество пар, находя для себя невозможным жить вместе, расставались, не утруждая себя обращением к закону.

Впрочем, об истинном количестве таких самостоятельных разводов мы не знаем; в документах они фигурируют лишь в том случае, если какое-нибудь официальное лицо обращало внимание на то, что пара больше не живет вместе, или если один из супругов начинал судебный процесс против второй стороны, желая вернуть статус-кво. Можно предположить, что немало самовольных расставаний оставалось не замеченными, если текущее положение всех устраивало. Судебные записи отражают задачи официальных лиц: идентифицировать супругов, самостоятельно расторгнувших брак, и добиться от них согласия на покаяние и примирение. Причина расставания считалась не настолько важной, чтобы непременно упоминать ее в документах. Так, секретарь епископа Солсберийского (1388-95) упоминает некую Кэтрин из Бороу, которая «не желала жить с Филиппом, своим мужем, не принимала его в своем доме и не делила с ним свое имущество». Упоминается, что к этому ее поощрил некий Томас Каттинг, однако мы так и не знаем, был ли Каттинг любовником Кэтрин, ее родственником или неравнодушным соседом. Еще одна запись из диоцеза Солсбери (1409) гласит: «Изабель Крас из Личлада вызвана в суд за то, что не живет с мужем; не явилась». И еще менее информативная заметка: «Агнес Бевр не желает жить с Джоном Брюером, своим мужем». Некоторые записи содержат намеки на причины расставания. Так, некая женщина, предположительно, оставила мужа из-за его физического изъяна: секретарь епископа Солсберийского отметил дело Агнес Вормс, которая ушла от своего слепого мужа Ральфа Ирвина. Иногда, к тому моменту, когда закон обращал внимание на такие самочинные расставания, пары находились в процессе официального оформления развода. Прошение, поданное в городской суд Лондона в 1305 году, гласит, что из-за отсрочки по делу Уильяма Линдси, желающего вернуть двадцать фунтов, которые жена, уходя, забрала с собой из дома, он потерял деньги, поскольку в это время паре было официально даровано право разъехаться. Брак Агнес Мортимер был уже аннулирован архидиаконом Лондонским, когда бывший муж вдруг решил вернуть жену, но к тому времени, когда его заявление о «похищении» жены дошло до суда, Агнес успела выйти замуж за «похитителя». Как объясняли истцы, представ перед судом, самовольный уход супруга/супруги? Обвинения обычно носили гендерный характер: жены обвиняли мужей в жестокости и изменах, а мужья жен – в сварливости и распущенности. В некоторых случаях уход жены представлен в документах как неразумный и немотивированный. К примеру, когда Эмма, жена Николаса Суэйна, в 1360 году оставила мужа, она, по его словам, сделала это «по мелкой вымышленной причине». Роберт Барбор заявил, что жена ушла от него «без причины»; Леонард Райт из Лондона сообщил, что жена «ушла без позволения и без какой-либо причины с его стороны» (в качестве свидетелей он был готов привести соседей); жена Джона Тайкилла также ушла «без разумной причины». Эти ответы, возможно, были типичными реакциями со стороны мужчин, которые не желали признавать, что выгнали жен из дома или жестоким обращением довели их до ухода; но также они могли быть и сознательными попытками опереться на стереотипный образ неразумной женщины, подверженной эмоциям. Если женщине недостает здравого смысла и она действует вопреки собственным интересам, стоит ли интересоваться причиной ухода от мужа? В некоторых записях мы видим подчеркнутое желание мужа перенести всю тяжесть вины на жену. К примеру, в иске Томаса Вайсенса против его жены Матильды (1313) говорится, что жена «злонамеренно отсутствует». Когда Генри Кук из Кента и его супруга предстали перед судом епископа Рочестерского в 1347 году, мужчина заявил, что «он вовсе не виноват, что жена от него ушла». Матильда-де была невыносимо сварлива, пусть даже он, действительно, изменил ей, а кроме того, жена обвиняла его в жестоком обращении. Матильда была не единственной сварливой женой в этом ряду. Изабелла Кейз, жена Дженкина Дея, «бесчестно ругалась и вступала в ссоры». Джоан Гроклз обвинили в том, что она «регулярно покидала мужа на долгое время»; она также была сварлива и вечно ссорилась с соседями, а также вела распутный образ жизни. Двое мужей обвинили своих жен в занятии проституцией. Эти обвинения, конечно, не стоит принимать на веру полностью; дела о беглых супругах свидетельствуют о семейных союзах, зашедших в тупик, и представшие перед судом муж и жена могли изливать друг на друга многолетний запас желчи. Даже обвинения в проституции вызывают некоторые сомнения; слово meretrix обозначало примерно то же самое, что и современное «проститутка», однако являлись ли эти женщины действительно профессиональными «жрицами любви», или это было всего лишь распространенное оскорбление, брошенное в лицо жене в приступе гнева во время унизительного судебного процесса? Дело Уильяма Ньюпорта, желавшего развестись с женой в Лондоне в 1492 г., говорит о том, что не стоит принимать эмоциональные высказывания буквально. Джон Смит, который был соседом Уильяма и Изабель и выступал свидетелем со стороны истца, сообщил, что эти двое постоянно ссорились, «к огромной досаде всех соседей». Во время особенно бурной ссоры Изабель попыталась пырнуть мужа застежкой от броши и назвала его «рогоносцем», заявив, что «сделала бы это еще раз, если бы того пожелал какой-нибудь мужчина, будь он монах или мирянин». Свидетель сделал вывод, что Изабель – «шлюха и распутница, которая говорила на людях бесчестные слова и приглашала к себе мужчин». Уильям привел, как минимум, еще четверых свидетелей, которые подтвердили, что жить с Изабелью Уильяму небезопасно. Несколько человек заявили, что она неоднократно провоцировала мужа; трое свидетелей сообщили, что она обкрадывала Уильяма и расточала его имущество, «желая позабавиться» за его счет. Следует отметить, что все эти свидетели выступали на стороне мужа, который, очевидно, страстно желал развода. Тем не менее, их свидетельства о сексуальной распущенности Изабель трудно назвать достаточными. Многие свидетели со стороны истца охотно подтвердили, что Изабель действительно назвала мужа рогоносцем и что она зналась «с подозрительными, развратными и наклонными к злу личностями», однако никто не сумел предъявить суду недвусмысленные улики, свидетельствующие о супружеской измене. Только один свидетель сообщил, что слышал от самого Уильяма Ньюпорта, что «много раз, когда он уезжал из города, а потом возвращался, то находил Изабель в постели с мужчиной, которого Изабель называла своим кровным родственником». С точки зрения средневекового правосудия, поведение Изабель оправдывало применение силы со стороны Уильяма, который, несомненно, пытался вернуть себе власть над женой. Тем не менее, надлежит заметить, что Изабель нанесла удар очень метко: обозвав мужа рогоносцем, она, возможно, имела целью публично намекнуть на его мужскую слабость, что, как мы помним, было весьма болезненным обвинением. Ряд дел, судя по всему, дошел до суда именно потому, что причиной расставания было прелюбодеяние. Требование вернуться в семью зачастую появлялось как довесок к обвинению в измене. Так, в 1298-99 гг., когда архиепископ Йоркский призвал к ответу Самсона де Стрелли и Элизабет Клипстон за многолетнее сожительство, в судебном отчете было упомянуто, что «Самсон и его законная жена» также предстали перед судом, и что Самсону было велено впредь обращаться с женой как положено. В некоторых случаях мужчина не только вступал в незаконное сожительство, но и переезжал в другое место и начинал как бы с чистого листа. Конечно, в незаконном сожительстве при наличии нерасторгнутого брака состояли не только мужчины, но и женщины; немало беглых жен, согласно судебным отчетам, оказывались «прелюбодейками», хотя трудно сказать, чем в каждом конкретном случае была измена – следствием пошатнувшегося брака или его причиной. https://tal-gilas.livejournal.com/398451.html

Развод по-английски: история Люси Туинг

Развод Люси (Люсии) Туинг и Уильяма Лэтимера – один из наиболее подробно описанных примеров войны между супругами, ведущейся с помощью самых разных инстанций, вплоть до короля и папы Римского. Люси, осиротевшая в возрасте четырех лет, была единственной наследницей большого семейного состояния и королевской подопечной (т.е. до совершеннолетия или до брака сама Люси и ее наследство находились под присмотром короля). Уильям был сыном придворного рыцаря, который сопутствовал королю Эдуарду I в крестовом походе. Как и отец, Уильям также стал рыцарем короля и немало лет провел, сражаясь в Шотландии. Брак был заключен в 1294 году, когда Люси было всего пятнадцать лет.

Начало семейной жизни, тем не менее, оказалось омрачено: спустя четыре месяца после свадьбы... Люси родила. Хотя Уильям согласился признать ребенка законным, брак, очевидно, дал трещину. В 1303 году, когда Уильям в очередной раз уехал в Шотландию, Люси ушла из дому. Письмо короля йоркскому шерифу дает понять, что Уильям обратился к королю с просьбой помочь ему в поисках сбежавшей жены. Король приказывал шерифу употребить все средства, чтобы узнать, где находится Люси, жена Уильяма Лэтимера-младшего, арестовать ее, вернуть домой – если понадобится, силой – «и передать поверенным Уильяма, чтобы она жила там под надежной и подобающей охраной, поскольку королю известно от Уильяма, что некие злонамеренные люди силой оружия, против воли, забрали Люси из упомянутого поместья, где она оставалась во время его пребывания в Шотландии, на королевской службе, и что они ее ныне удерживают». Уильям возбудил дело о похищении (ravishment) супруги против некоего Роберта Конетабля. Известно, что Роберт буквально бросил Уильяму перчатку, требуя судебного поединка; хотя Уильям был готов ответить на вызов, судьи решили, что это излишне. В иске Уильяма как ответчица упоминалась также жена Роберта, и здесь возникла юридическая проблема, связанная с сексуальными коннотациями ravishment. С чисто юридической точки зрения, женщина не могла «похитить» женщину. Этого технического нюанса оказалось достаточно, чтобы замять дело. По другой версии, Люси вернулась в Килтон, где провела детство, и стала возлюбленной своего кузена и воспитателя, Мармадьюка Брюса. Поскольку тот тоже вечно находился в отлучке, Люси покинула Килтон и ушла жить к юному рыцарю Питеру де Моли, которому было всего восемнадцать лет. В то же время Люси сама выступила на судебной арене, подав прошение о разводе с мужем на основании близкого родства. Дело затруднял выданный йоркскому шерифу мандат, позволявший арестовать Люси, поэтому женщина в 1305 году напрямую обратилась к королю, прося аннулировать этот приказ, с тем чтобы она могла обратиться в церковный суд. Архиепископ Йоркский послал королю письмо, в котором поддерживал женщину и объяснял, что распоряжение короля не только служит преградой к разбору дела, но также и угрожает душе Люси. Король согласился. В ожидании судебного вердикта Люси было позволено жить отдельно от мужа – за его счет. Тем временем она вступила в связь с бароном Николасом Мейнеллом, также своим отдаленным родственником. В 1306 году Уильям Лэтимер обвинил Николаса в том, что тот подослал к нему убийц. По его словам, он ехал к Люси в надежде склонить ее к примирению, когда трое мужчин, нанятых Николасом, бросились на него из засады. Уильям едва избежал гибели. Трое нападавших были схвачены и немедленно признались в недобром умысле. Впрочем, при перекрестном допросе обвинение рассыпалось: предводитель шайки, Роберт де Бордесден, признался, что Уильям дал ему пятьдесят марок и велел сказать, что это Николас нанял его, чтобы убить Уильяма. Бордесден расказал, что по приказу Уильяма Лэтимера его «схватили, избили, заключили в тюрьму и обращались с ним дурно». Лишь тогда Бордесден согласился сыграть свою роль – и, судя по всему, охотно воспользовался первой возможностью выдать Уильяма. Впрочем, насколько нам известно, Уильям не понес никакого наказания за участие в этой истории. В 1307 году Люси родила от Николаса ребенка. В надежде одолеть жену в суде, Уильям через головы йоркских чиновников подал прошение в Рим. Правда, в 1305 году он был отлучен от церкви – таким образом, сперва нужно было добиться примирения с церковью, а потом уже решать семейные проблемы. Отлучение произошло из-за жалобы Люси – ее неоднократные попытки добиться от Уильяма средств на содержание терпели крах. В ответ на это Уильям сообщил суду о романе Люси и Николаса. В 1309 году церковный суд приговорил Люси к покаянию за прелюбодеяние и инцест; в течение срока покаяния ей было предписано обитать в аббатстве Уоттон. Однако к назначенному времени Люси в аббатстве не оказалось. Некоторым образом, пострадал и Уильям: поскольку Люси находилась под опекой короля, в 1305 году часть ее наследства была конфискована в пользу казны – в том числе, поместье Брюнн, которое Уильям уже привык считать своим. Наконец в 1310 году Люси и Николас расстались (и были оштрафованы на 40 и 50 фунтов соответственно). В 1311 году Люси, в наказание за прелюбодеяние, лишилась части наследства: эти земли, «по особой милости короля», были переданы Уильяму в пожизненное владение, а после его смерти должны были перейти к сыну Уильяма и Люси (точнее, к первенцу, которого Уильям признал своим). В 1312 году женщина добилась развода. Она должна была передать Уильяму поместье Синнигтон в пожизненное владение, а сама была вольна вторично выйти замуж. Люси вышла за небогатого рыцаря по имени Роберт де Эверингем, который скончался в Шотландии три года спустя, а в 1320 году, в возрасте 41 года, за Бартоломью де Фанакурта. В 1322 году, во время битвы у Боробриджа между силами короля Эдуарда II и повстанческой армией Томаса Ланкастера, Фанакурт сражался на стороне «несогласных». По иронии судьбы, королевскими войсками командовал первый муж Люси, Уильям Лэтимер. https://tal-gilas.livejournal.com/399907.html

да здравствует развод

Восклицал барон Мюнхгаузен на своем бракоразводном процессе, а Оскар Уайльд вполне логично утверждал, что разводы совершаются там же, где и браки – на небесах. История разводов насчитывает столько же веков, как и история брака, она многогранна, у разных народов разная, а наши предки в Российской империи, разводились примерно так. В историю Древней Руси мы залазить не будем, ибо там и с браками, и с разводами творилось полное непотребство – до крещения Руси великий князь Владимир Святославич имел пять жен и несколько сотен наложниц (на которых будущему святому было видимо просто лень жениться). Допетровскую эпоху тоже трогать не будем – после принятия Русью христианства, Церковь еще долго не могла утихомирить брачные и внебрачные страсти своих славянских адептов, и в те времена, скрепя сердцем, разрешала сравнительно легкий развод. Но постепенно развод православных на Руси всё больше ужесточался, пока к девятнадцатому веку не приобрел систематизированную и полностью законодательно урегулированную форму. В Российской империи, не было единого для всех подданных брачного законодательства, и соответственно, единых для всех правил о разводе – лица разных вероисповеданий разводились в зависимости от предписаний своей религии.

Мусульманам разрешалось заключать полигамные браки, и их развод регулировался законами Шариата, которые предусматривали развод по воле мужа в одностороннем порядке, путем прямого или косвенного произнесения им слова «талак». Развод был также возможен по просьбе жены шариатским судьей, если мусульманин не исполнял свои супружеские обязанности, «как минимум, каждую четвертую ночь» (другими словами, каждая мусульманка после года замужества, имела право развестись практически с каждым). Да даже если и исполнял, то какая женщина при желании не доведет мужа до такого состояния, что он «талак» ни три раза скажет, а будет его долдонить как попугай с утра до вечера? Брак между католиками нерасторжим, что до сего дня закреплено в статье 1141 «Кодекса канонического права» римско-католической церкви: «Заключенный законно и свершившийся брак не может быть расторгнут человеком ни по какой причине, кроме смерти». Правда юристы-теологи быстро нашли лазейку – если расторгнуть брак невозможно, то его можно признать недействительным. А причины для такого признания, найти было хотя и сложно, но можно. Протестанты могли разводится «сколько влезет» – такое основание для развода, как «отвращение к брачной жизни», могло толковаться как угодно. А вот с иудейскими религиозными законами было намного интереснее. По Торе, муж мог развестись со своей женой при наличии любой серьезной причины (например, она плохо готовит), а жена также имела право требовать развода только в строго определенных случаях (например, если муж ленив и не хочет работать, чтобы доставить жене средства к жизни). Но в любом случае разводное письмо «гет» составлялось только по строго регламентированной форме, специальной смесью еврейского c арамейским языками, после специального решения раввинского суда, специальным писцом, на специальном пергаменте, специальными чернилами, и подписать его должен был специальный только муж плюс два свидетеля. До тех пор, пока этот сложнейший документ мужем не подписан, иудейская женщина считалась замужней. Это вызывало определенные неудобства для еврейских жен, чьи мужья пропадали без вести, – они не могли развестись, но и вдовами не являлись. Поэтому некоторые заботливые мужья, отправляясь в дальние странствия, оставляли свои женам такие разводные письма «на всякий случай» (я в восхищении!).

Кстати, эти нормы брачного права действуют у иудеев, мусульман, протестантов и католиков и по сей день, как и еще одно симпатичнейшее ограничение у иудеев – после развода в связи с доказанным прелюбодеянием, изменившая еврейская жена не может выйти замуж за виновника своего грехопадения. Как видим, для мужской половины представителей практически всех религий в Российской империи, развестись большого труда не составляло. Всем, кроме православных. Исследователь церковной статистики Преображенский приводит следующие данные по православным разводам в многомиллионной Российской империи: 1840г. - 198; 1890г. - 942. И такое небольшое их количество свидетельствовало не о крепости православной семьи, а о сложности процедуры расторжения брака.

Согласно законодательству Российской империи, бракоразводные дела православных рассматривались Духовными консисториями при епархиях РПЦ, и решения по ним утверждались в Святейшем Синоде. При расторжении брака выдавалось уведомление, гласившее, к примеру, следующее: «По решению Святейшего Синода брак московского первой гильдии купца Игоря Евгеньевича Малашенко с женой его Евгенией Львовой, урожденной Курицыной расторгнут, вследствие неспособности её от застарелых болезней к супружескому сожитию, а к излечению ненадежною, и оставлена она навсегда в безбрачном состоянии». Недовольная решением сторона имела право подать в Святейший Синод апелляцию, а довольная решением сторона, могла вступать в брак повторно.

Основания, по которым брак мог быть расторгнут, были определены статьей 45 главы 1 «О браке между лицами православного исповедания», раздела 1 «О союзе брачном», книги 1 «О правах и обязанностях семейственных», тома X Свода законов гражданских, и этих оснований было всего четыре: - «в случае доказанного прелюбодеяния другого супруга»; - «в случае безвестного отсутствия другого супруга»; - «в случае неспособности одного из супругов к брачному сожитию»; - «в случае, когда один из супругов приговорен к наказанию, сопряженному с лишением всех прав состояния»; Помимо четырех основных причин для развода, установленных в Своде законов Российской Империи, Русская православная церковь имела еще и ряд духовных оснований для расторжения брака: - двоебрачие (которое, однако не являлось поводом к разводу, если и другой супруг тоже был виновен в двоебрачии); - в случае принятия православия одним из супругов, а оставшийся некрещенным супруг не пожелает жить с новообращенным; - вступление в монашество обоих супругов, при отсутствии у них малолетних детей и достижении ими соответствующего возраста (к слову, до революции в монахини было запрещено постригать женщин моложе сорока лет, а потому молодая монахиня Пелагея из «Провинциального детектива» Бориса Акунина, увы, была немолода).

Но случаи расторжения брака по духовным основаниям были единичны, а разводились в основном по трем причинам: «прелюбодеяние», «безвестное отсутствие» и «неспособность к брачному сожитию». И каждая из этих причин, на мой взгляд, достойна отдельного поста (с примерами из дореволюционной судебной практики). А посему, где-то через недельку продолжение следует, и посвящено оно будет прелюбодеянию и одной малоизвестной попытке развода одного всем известного лица.

http://oadam.livejournal.com/313909.html

Оригинал взят у в Да здравствует развод - 2. Прелюбодеяние, или "Проигранное сражение графа Суворова"

Продолжение поста о разводах в Российской империи, в которой прелюбодеяние одного из супругов, являлось главной причиной расторжения брака наших предков. Рассмотрим-ка его детальнее.

Прелюбодеяние, т. е. «половое совокупление одного из супругов с лицом сторонним – все равно, состоящим в браке или не состоящим» (Мейер Д.И. «Русское гражданское право», СПб, 1864г.) требовалось доказать, а это было делом нелегким – даже чистосердечное признание виновного не принималось во внимание, если оно не сопровождалось другими доказательствами или не согласовалось с обстоятельствами дела. Иногда выходило забавно. Вот история из российских газет начала XX века: «В П-ской духовной консистории разбиралось дело о разводе по прелюбодеянию. Налицо были свидетели — очевидцы самого факта… Показания сходились. Однако суд решил: ввиду того, что свидетелями были офицер и горничная, то есть люди разного общественного положения, не придать значения свидетельским показаниям и, несмотря на признание ответчика, факта прелюбодеяния не признать… Ответчик, пережив позор самого дела, возмущённый таким решением, подал в консисторию прошение, в котором просил командировать в назначенное время и место секретаря консистории и одного из членов её для того, чтобы при них, как имоверных свидетелях, совершить акт прелюбодеяния».

«Устав духовных консисторий» (ст. 249) разделял доказательства прелюбодеяния на две группы – главные и прочие: «Главными доказательствами преступления должны быть признаны: а) показания двух или трех очевидных свидетелей, и б) прижитие детей вне законного супружества, доказанное метрическими актами и доводами о незаконной связи с посторонним лицом. Затем прочие доказательства: письма, обнаруживающие преступную связь ответчика, показания свидетелей, не бывших очевидцами преступления, но знающих о том по достоверным сведениям или по слухам; показания обыскных людей о развратной жизни ответчика и другие - только тогда могут иметь свою силу, когда соединяются с одним из главных доказательств…». Другими словами, нет свидетелей прелюбодеяния или незаконных детей – нет и прелюбодеяния, а значит нет и развода. А наиболее известным историческим примером этого сомнительного постулата, является дело о расторжении брака великого русского полководца Александра Васильевича Суворова.

. Согласно Указу императрицы Елизаветы I от 13 декабря 1744 года, разводы «знатных персон» поступали на «высочайшее усмотрение». И вот после пяти лет брака, в сентябре 1779 года, 49-летний генерал-поручик Суворов возбудил дело о разводе со своей супругой, 29-летней Варварой Ивановной, подав Екатерине II челобитную следующего содержания: «… сперва оная Варвара, отлучаясь своевольно от меня, употребляла тогда развратные и соблазнительные обхождения <…> предалась неистовым беззакониям явно с двоюродным племянником моим С-Петербургского полка премьер-майором Николаем Сергеевым сыном Суворовым, таскаясь днём и ночью под видом якобы прогуливания, без служителей, а с одним означенным племянником одна по броворам, пустым садам и по другим глухим местам как в означенном местечке, равно и в Крыму в 1778 году, в небытность мою в квартире, тайно от неё был пускаем в спальню, а потом и сего года по приезде её в Полтаву оный же племянник жил при ней до 24 дней непозволительно, о каковых её поступках доказать и уличить свидетелями могу <…> И для того, дабы высочайшим Вашего императорского величества указом повелено было сие моё прошение в славянской духовной консистории принять и по изъяснённым причинам о разводе моём с вышепрописанною женою и о дозволении в другой брак поступить, на основании правил св.отцов и вашего величества указов учинить рассмотрение…» Императрица передала дело о разводе в Славянскую духовную консисторию (это в Полтаве, где Суворов тогда командовал Малороссийской дивизией), но супругов помирила. И полководец вскоре обратился к архиепископу Славянскому и Херсонскому Никифору с просьбой «остановить временно разводное дело».

Но в мае 1784 года Суворов подал уже прямо в Святейший Синод повторное прошение «о разводе первым браком с женою моею, Варварой Ивановой дочерью, в рассуждении чинимого ею прелюбодеяния». В своем послании великий полководец пожаловался иерархам РПЦ: «...будучи прощена, она мною принята была по-прежнему в сожитие, но, наруша свою клятву, сделала прелюбодеяние с Казанского пехотного полка секунд-майором Иваном Ефремовым сыном Сырохновым...». Видимо Варваре Ивановне «везло» на майоров, но члены Синода, рассмотрев дело, в разводе отказали «по причине отсутствия свидетелей и иных крепких доводов». Через три месяца после подачи разводного прошения, у Варвары родился сын, Аркадий, которого Суворов 11 лет отказывался признавать, сомневаясь в своем отцовстве.Александр Васильевич Суворов. Варвара Ивановна Суворова..

Официальный развод в те времена часто заменяли фактическим – супруги просто разъезжались. Правда, при этом для мужей существовал один минус: они несли на себе бремя материальной ответственности за своих жен, и отвечали по их долгам. Суворов разъехался с супругой, назначив ей пенсион в 1200 рублей ежегодно (увеличив его затем до 3 тыс., а потом по настоянию Павла I – до 8 тыс.), и больше с ней никогда не виделся. Павел I хотел было заставить Суворова погасить еще и долги графини, но тут генералиссимус занял глухую оборону и неколебимо держал ее до самой своей кончины в 1800 году. Суворов так желал развода, что в начале 1799 года даже обратился к Павлу с просьбой разрешить ему постричься в монахи (что гарантировало развод), но император ему отказал. А еще после 1784 года он никогда не называл Варвару Ивановну по имени, а исключительно неприличным словом, которую я стесняюсь тут повторить. Помянул Александр Васильевич свою супругу этим нехорошим словом даже на смертном одре, где по традиции отпускаются все обиды и прегрешения. Так что когда говорят, что генералиссимус Суворов победил во всех битвах – не верьте, одно сражение он проиграл.

Александр Васильевич Суворов, по юридической безграмотности своей, не догадался нанять для суда «достоверных лжесвидетелей прелюбодеяния» (а такая практика в те времена существовала), потому и проиграл свой бракоразводный процесс. Тогда, по образному выражению дореволюционных юристов, нужно было кому-то видеть (или показать под присягой, что видел), как «ключ находился в замке». А если не менее двух человек свечки при этом не держали, то и адюльтера нет: пилите рога, в разводе отказано. Продолжение следует – в следующий раз поговорим о таком основании для развода в Российской империи, как безвестное отсутствие супруга.

http://oadam.livejournal.com/316782.html

Оригинал взят у в Да здравствует развод - 3. Безвестное отсутствие, или "Вернись я всё прощу"

Продолжение поста о причинах разводов в Российской империи, в которой на втором месте после прелюбодеяния, стояло безвестное отсутствие одного из супругов. До начала правления Александра III Миротворца, Россия вела непрерывные войны, мужчины уходили воевать, а жены махали им «сквозь слезы платками завтрашних мужей». И в случае, если от мужа долго не было никаких вестей, по причине его безвестного отсутствия жены получали право на развод, и на заключение нового брака (т. X, ч. I, ст. 54 Свода законов Российской империи).. Но для развода по этому основанию требовалось два условия: - должно было быть установлено, что супруг находится именно в безвестном отсутствии (пребывание многие годы в отсутствии «известном», поводом для развода не являлось); - такое отсутствие длилось в течении пяти лет (в отношении лиц, принимавших участие в русско-японской войне и пропавших без вести в районе военных действий, этот срок в 1907 году был сокращен до двух лет). Духовная консистория, получив просьбу о расторжении брака, публиковала в «Церковных ведомостях» (официальном органе Священного Синода) объявление примерно следующего содержания: «От Московской Духовной консистории сим объявляется, что в оную 20 октября 1813 года вступило прошение Юлии Дрынкиной, жительствующей в г. Москве, о расторжении брака её с мужем, купцом первой гильдии Сергеем Юрьевым Полонским, из крещенных иудеев, венчанного причтом Церкови Покрова в Медведково Московской епархии. По заявлению просителя Юлии Дрынкиной безвестное отсутствие ея супруга Сергея Полонского началось из гор. Москвы 4 октября 1808 года. Силою сего объявления все места и лица, могущие иметь сведения о пребывании безвестно отсутствующего мужа Юлии Дрынкиной, обязываются немедленно доставить оныя в Московскую духовную консисторию.» По истечение года со времени публикации объявления, консистория приступала к рассмотрению дела по существу, сносилась с властями по его последнему месту жительства, допрашивала всех лиц, могущих иметь сведения об отсутствующем. И наконец принимала решение о расторжении брака. Или не принимало, если местонахождение блудного супруга устанавливалось. За разведенной женой оставалось лишь её приданное (оно рассматривалось как её личное имущество, которым по российским законам муж не мог пользоваться), и на наследство безвестно отсутствующего супруга претендовать не могла.Картина Репина «Не ждали». Если после вступления жены военного во второй брак первый муж возвращался с войны, то он имел право забрать себе свою жену обратно, вместе с нажитыми к тому времени детьми (основание – 93-е правило Трулльского Собора: «Аще же по некоем времени возвратится воин, коего жена, по причине долговременнаго отсутствия его, со иным мужем сочеталася, то паки да возмет жену свою, аще восхощет; при чем да дастся ея неведению прощение, такожде и мужу, сожительствовавшему с нею во втором браке»). На гражданских лиц это правило не распространялось. В основном, конечно, разводились жены, безвестно пропавших на войне солдат, но случались и обратные случаи, когда военные пытались развестись по причине безвестного отсутствия супруги. Например это

В мае 1837 года князь Дмитрий Петрович Волконский направил в Московскую духовную консисторию прошение о разводе, в котором указал: «Супруга моя княгиня Анна Александровна 30 августа 1830 года испросив (как я впоследствии времени узнал) у г. Московского Военного Генерал-Губернатора и Кавалера князя Дмитрия Владимировича Голицына паспорт и взяв с собою все принадлежащее ей имущество уехала за границу в Европейские владения без моего на оное согласие и с того времени где находится и в живых ли слухов никаких нет, и я о сем сколько ни употреблял стараний но узнать не мог...». Было размещено объявление и еще год дело было рассмотрено по сути. В те времена случалось, что один из супругов исчезал внезапно, без каких-либо видимых причин, здесь же причины были налицо. Было установлено, что князь Волконский в наказание за какую-то темную историю был разжалован из гвардии в армейский полк с понижением в чине, и направлен на войну с горцами на Кавказ. Уйти в отставку не мог, поскольку прокутил своё довольно крупное состояние и не имел средств к существованию. Сын супругов Волконских, Алексей, умер в 1827 году в 11-летнем возрасте, и княгиня Волконская, забрав остатки своего приданного, сбежала куда-то в Европу.

И 24 февраля 1839 года Московская духовная консистория приняла решение «за безвестностью нахождения княгини Волконской» брак расторгнуть, князю Волконскому «дозволяется вступить во второй брак», а княгиню Волконскую «буде она возвратится в Отечество и явится к своему супругу, как виновную в оставлении его, оставить навсегда безбрачною». Решение ушло на утверждение Святейшего Синода, но тот вернул его на новое рассмотрение, поручив министру иностранных дел графу Нессельроде дать указание «нашим миссиям употребить содействие в нахождении княгини Волконской». Княгиня отыскалась в Италии, и 20 марта 1842 года Московская консистория постановила: «Поелику Российская в Риме миссия открыла, что княгиня Анна Волконская... в январе 1839 года прибыла в Рим и с тех пор проживает там... а не в безвестности, то... дело, начатое по прошению князя Дмитрия Волконского о расторжении брака его с женою его Анною, урожденной Высотской, за безвестным отсутствием ея прекратить и о том по месту службы его объявить...».

Но князь Волконский об этом так и не узнал – в ответ Московской консистории из Кавказа пришло сообщение, что 27 сентября 1840 года «состоящий на службе при Кавказском Линейном казачьем корпусе майор князь Дмитрий Волконский помер» и похоронен при Митрофановской церкви станицы Прочноокопской Кубанской области. Дело об этом разводе хранится в Центральном историческом архиве Москвы (Ф. 203. Оп. 261. Д 5. Л. 1), и чем это не сюжет для романа? Грустного романа. Ну а в следующий раз поговорим о еще более грустном основании для развода в Российской империи – о неспособности супруга к брачному сожительству.

http://oadam.livejournal.com/318481.html

Оригинал взят у в Да здравствует развод - 4. Неспособность к брачному сожитию или "сморщен, вял и мал"

Продолжая разговор о разводах в Российской империи, нельзя не упомянуть о самой грустной и типично мужской их причине – неспособность к брачному сожитию. Типично мужской, это потому, что хотя параграф 241 Устава Духовных консисторий и предусматривал тут равноправие полов («Иск о разводе может быть производим по неспособности одного из супругов к брачному сожитию...»), представляется, что женщина к «брачному сожитию», в той или иной его форме, способна всегда

. Неспособность к брачному сожитию являлась поводом для развода при наличии трех обязательных условий: 1) неспособность супруга к брачному сожительству должна наступить до заключения брака; 2) иск о расторжении брака по неспособности супруга к брачному сожительству мог быть подан не ранее 3-х лет со дня совершения брака; 3) неспособность супруга к брачному сожительству должна быть неизлечима;. Другими словами, если в первую брачную ночь супруга обнаружила, что её муж импотент, она могла подать прошение о разводе только через три года после венчания. Если же муж стал импотентом в процессе брака, это вообще не являлось основанием для развода – все там будем.И это не понадобится Личного признания второго супруга о своей половой неспособности считалось недостаточно – консистория во главе с архиереем принимала во внимание только тщательное медицинское освидетельствование такого лица. Если по его результатам осматриваемый признавался способным к исполнению супружеского долга после лечения, и иск о разводе отклонялся. Последствием развода по причине признания супруга неспособным к брачному сожительству было запрещение ему вступать в брак навсегда (т.е. если мужчина вылечит свою импотенцию уже после развода, то в новый брак он уже вступить не мог). Вот два типичных дела о разводе по этому основанию: выигранное и проигранное.Это тоже В 1860 году Ольга Андреевна Курбатова подала в Московскую духовную консисторию прошение, в котором пожаловалась святым отцам: «Со времени венчания моего с Ротмистром Петром Петровичем Курбатовым... прошло уже три года, но означенный муж мой доселе бранного ложа со мной не разделил по неспособности его к тому…». Из заключения медицинской комиссии: «...означенный майор Курбатов был освидетельствован в Медицинской Конторе, причем оказалось, что телосложения он посредственного, имеет по-видимому около 36 лет от роду, лицо у него бледновато-желтоватое, половой член, хотя формы и натуральной, но более обыкновенного сморщен, вял и мал; мошонка расслаблена, вяла и без морщин; яички, хотя и ощущаются в мошонке, но весьма малы, истощены и размягчены; семенные канатики почти неощутительны… Г. Курбатову было назначено Доктором Иноземцевым лечение, состоявшее сначала из употребления приличных его болезни внутренних средств и потом лечения холодною водою, от чего, как кажется Доктору Иноземцеву, больной не имел хорошего успеха… Из всего вышесказанного следует, по мнению Конторы, с достоверностью заключить, а) что Г. Курбатов действительно лишен способности не только к оплодотворению, но и к надлежащему совокуплению с женщинами; б) что неспособность эта у него есть или соврожденная... или, по крайней мере, давно, т. е. за долгое время до вступления Г. Курбатова в брак вследствие различных его страданий последовавшая. и с) что судя по состоянию его яичек и семенных канатиков следует полагать, что описанный недостаток у него половых органов неизлечим». Сам ротмистр Курбатов пояснил, что «…ведя жизнь исполненную высокой нравственности, будучи холостым, не дозволял себе беззаконных сообщений с женщинами и не имел возможности убедиться в способности своих членов…». Таким образом, все три необходимых условия для развода были выполнены, и Московская духовная консистория приняла решение: брак расторгнуть, Ольге Курбатовой разрешить вступить во второй брак, а Петра Курбатова было решено «оставить навсегда безбрачным». Из всего этого можно сделать вывод, что если бы ротмистр Курбатов не был таким высокоморальным человеком и перед заключением брака дозволил бы себе «беззаконные сообщения с женщинами», чтобы проверить «способность своих членов», то он бы избежал всего последующего позора на века.. Дело же княгини Софьи Нарышкиной, также подавшей иск о разводе по неспособности супруга к брачному сожитию, было ею проиграно, хотя она обвинила супруга, от которого имела трех детей, в сразу в двух грехах: в импотенции и прелюбодеянии одновременно. В своём прошении о разводе княгиня объяснила «кажущееся противоречие рождения мною детей при бессилии мужа» тем, что муж исполнял свои супружеские обязанности «чрез возбуждение посредством онанизма», что лишает её «тех ощущений, которые испытывает любящая женщина». Кроме того, княгиня пожаловалась, что князь «лишал» этих ощущений не её одну: «В 1859 году до меня дошли слухи, что муж имеет какую-то дурную болезнь... Я требовала его объяснений. Упав передо мной на колени, он сознался, что получил болезнь от одной женщины в бытность мою за границей».. В медицинской конторе подтвердили, что князь болен «мужским бессилием», допускавшим, впрочем, «при употреблении надлежащих врачебных средств и соблюдения должного при сем образа жизни восстановления сил и вообще жизнедеятельности детородных частей».. Правда не совсем понятно, для чего было восстанавливать мужские силы князя, если врачи подтвердили и второе обвинение княгини – князь имел «третичные и вторичные припадки сифилитической болезни», а заодно и первичные «недавнего происхождения». Причем, «судя по месту нахождения язв», заражение произошло «через совокупление с женщиной». Казалось бы, налицо целых две причины для развода: бессилие и прелюбодеяние. Но свидетелей последнего не было, а первое не мешало князю время от времени делать детей, прелюбодействовать и заражаться сифилисом, поэтому после бракоразводного процесса, длившийся более 20 лет, брак был сохранен. Брак, это святое.

Вообще-то, как можно быть и импотентом, и многодетным отцом, и прелюбодеем одновременно – я плохо понимаю, но может быть вы объясните. Женщин попрошу в комментах особо не глумиться, а в следующий раз поговорим о случаях, когда со способностью к брачному сожитию проблем не было – о многобрачии.

http://oadam.livejournal.com/320847.html

СУД

...

Женщина перед судом, средневековая Англия

Что касается появления женщин перед судом в качестве обвиняемых, существует распространенное убеждение, что пол преступника до некоторой степени влиял на итоговый приговор (в ту или в другую сторону). Трудно сказать, до какой степени этот фактор действительно принимался во внимание (в большей мере, чем, например, сословная принадлежность и природа преступления). Чисто статистически - по тем или иным причинам шансы избежать смертного приговора у женщины были чуть выше, чем у мужчины.

Так, из 211 женщин, чьи имена упомянуты в Тюремных свитках с 1388 по 1399 гг., 177 были отпущены на свободу (84 процента). Из оставшихся две трети были приговорены к смертной казни (10.4 процента, по сравнению с 13 процентами у мужчин). Из тех, что были признаны виновными, но не повешены, две не явились на суд и были объявлены вне закона, шесть были прощены, двум отсрочили исполнение приговора из-за беременности.

Мужеубийство рассматривалось как petty treason – «малая измена» (в отличие от high treason – государственной измены). Впрочем, нельзя сказать, что этот закон был направлен исключительно на бунтующих женщин: его целью было карать неподчинение авторитетам в принципе. Слуга или подмастерье, убивший хозяина либо его жену, также подпадал под определение petty treason (что любопытно, неудачное покушение женщины на убийство мужа из категории petty treason, напротив, исключалось). В окончательном виде это правило сложилось в середине XIV века, после статута 1352 г. «Если слуга убивает господина, женщина убивает мужа, мирянин или священник убивает прелата, которому обязан повиноваться, это измена» (petty treason). За petty treason мужчину приговаривали к повешению, с предварительным позорным «волочением», женщину сжигали; за high treason женщин также обрекали на сожжение, а мужчинам предстояла сложносоставная казнь, включавшая повешение, потрошение и четвертование.

В Эссексе в 1378 г. присяжные установили, что, в то время как Джон Трилли лежал в постели, его жена Маргарет и некий Джон Робат из Уолдена зарубили его топором. Подозреваемые были арестованы, доставлены в суд и заявили о собственной невиновности, однако присяжные признали обоих виновными, особо отметив, что на момент убийства Маргарет являлась законной женой Джона Трилли. Джон Робат был приговорен к повешению – за убийство, а Маргарет к сожжению – за «малую измену».

Тем не менее, если преступные действия мужа по отношению к жене и не рассматривались как «малая измена», права безнаказанно ее убить или покалечить у мужчины все-таки не было. Некоторые прецеденты позволяют нам понять, каким образом средневековое сознание интерпретировало ту или иную ситуацию. Так, случай, произошедший в 1348 году, проливает свет на средневековое представление о допустимых границах семейного насилия. Он гласит: «Присяжные сообщили, что в воскресенье после праздника св. Амвросия на двадцать первом году правления короля Эдуарда III произошла ссора между Ричардом Сатором из Ормсби и его женой Сесилией. Во время ссоры Ричард ударил упомянутую Сесилию рукой. И Сесилия пустилась бежать и, споткнувшись, упала в очаг, на котором стоял медный котел, полный воды; и вода вылилась помянутой Сесилии на живот и кругом и обожгла ее, отчего та, исповедавшись, умерла в воскресенье, следующее за Вознесением Господа нашего. И сразу после того Ричард бежал». Если взглянуть на эту ситуацию глазами средневекового, а не современного человека, преступление Ричарда можно счесть вполне извинительным. В обществе, где телесные наказания считались допустимыми и приемлемыми, случившееся – представляется нам – могло быть истолковано как несчастный случай. Тем не менее, Ричард Сатор, очевидно, сомневался, что судьи признают его невиновным. Вероятно, он скрылся, опасаясь казни, к которой его, скорее всего, приговорили бы, если бы сочли виновным в тяжком преступлении (felony). Таким образом, сам Ричард, очевидно, воспринимал случившееся как убийство, а не как несчастный случай.

(Что любопытно, в начале XVI в. юрист по имени Кейбл особо обратился к вопросу о гибели жертвы в результате телесного наказания. Он писал: «Если хозяин наказывает слугу, или господин раба, или школьный наставник своего ученика, и от наказания тот умирает, то даже если хозяин не желал его убивать, это, тем не менее, тяжкое преступление». Если слова Кейбла отражают уходящую в глубь времен реальную юридическую дилемму – как относиться к смерти, последовавшей в результате «законного» наказания – вероятно, рукоприкладчики-мужья давно уже знали, что их шансы оправдаться в случае гибели жены далеко не стопроцентны.)

Из 52 случаев в графстве Йоркшир в период с 1333 по 1393 гг., когда один из супругов подпадал под подозрение в убийстве, в 41 случае жертвой была жена. Муж почти всегда оказывался главным подозреваемым. 37 из 41 женоубийства были совершены без помощи сообщника; в четырех случаях, когда убийца таки прибегал к чьей-то помощи, помощником также был мужчина, и лишь в одном случае сообщницей стала родственница обвиняемого. Только 11 случаев из 52 – мужеубийства. В пяти случаях женщина совершила преступление своими руками, в трех случаях она действовала вообще без сообщников. В шести случаях жена помогала тому, кто непосредственно совершал преступление. Практически все сообщники мужеубийц были мужчинами. Впрочем, нам известен вердикт только по одному делу за указанный период времени: Сесилия, жена Джона Стимера, убила мужа в сговоре с неким мужчиной, который, возможно, приходился ей родственником; она была приговорена к сожжению, а сообщник прощен.

Распространенный миф, подкрепляемый средневековой литературой, гласит, что женщины-убийцы нередко компенсировали нехватку физической силы, прибегая к помощи яда. Яд предстает «великим уравнителем», который позволяет женам, ответственным за приготовление еды, осуществить свои намерения. Но, хотя это убеждение широко распространено, реальные документы его не подтверждают. Так, во всех йоркширских коронерских свитках употребление яда мужеубийцами не зафиксировано ни разу. Вероятно, хотя яд и был популярным литературным средством, в реальной жизни к нему прибегали не так часто.

Заметим, что вынужденная самооборона могла послужить для мужеубийцы смягчающим фактором, особенно если удавалось доказать, что мужчина вел себя с излишней жестокостью или «безумно». Если за супругом в определенной степени признавалось право бить жену, та все-таки не оставалась совершенно беззащитной перед лицом закона, если «педагогическое воздействие» выходило за разумные рамки. Так, одна обвиняемая сообщила, что, когда она спокойно сидела за столом, муж набросился на нее, «дико хохоча» и размахивая тяжелой крышкой от сундука; защищаясь, женщина ударила его длинной вилкой для жарки мяса. Присутствовавшие при этой сцене домочадцы подтвердили, что нападение было внезапным, как бы в помрачении рассудка, и жизни женщины, несомненно, угрожала опасность. Кроме того, хозяйка имела полное право защищать членов своего household’а, даже рискуя нарушить долг повиновения мужу.

У женщины, осужденной по тяжкому уголовному преступлению, было единственное, так сказать врожденное, преимущество перед мужчиной: возможность забеременеть. Судьи не стали бы сознательно обрекать на смерть невинное существо. После вынесения приговора женщина могла объявить в суде, что она беременна; совет в составе двенадцати опытных матрон должен был немедленно обследовать ее и установить правду. Чаще всего, как показывает практика, матроны подтверждали слова женщины, и исполнение приговора откладывалось до рождения ребенка. Теоретически, после родов приговоренная должна была встретить свою судьбу. Однако нередко за время беременности удавалось добиться прощения (в одном случае, например, это произошло «благодаря личному заступничеству королевы»). Вероятно, такие истории вызывали больше сочувствия. Известен нам и случай, когда женщина, приговоренная к смертной казни, беременела трижды (вероятно, от тюремной охраны или товарищей по заключению), каждый раз вынуждая откладывать исполнение приговора.

Какие преступления мы, зная статистику, можем назвать типично «женскими»? Во-первых, кражу (главным образом, небольших ценных предметов, которые можно было спрятать на себе; кроме того, нередко уносили вывешенную на просушку ткань, пряжу и т.д.). Количество краж особенно возрастало во время уборки урожая; а если урожай был скудным, женщины тем чаще шли на преступление, чтобы прокормить семью. Также женщины нередко представали перед судом за скандалы и клевету. От словесных оскорблений, судя по всему, они легко переходили к потасовкам, хотя и редко с применением подручных средств. Убийства, разбойные нападения и прочие преступления с применением силы, в основном, оставались «мужскими» (и воспринимались как таковые; «неестественно» агрессивная женщина, в любом случае, вызывала мало сочувствия у судей и присяжных). Однако, хотя женщина в меньшей степени, чем мужчина, была склонна причинять противнику тяжкие телесные повреждения, она могла отомстить обидчику, устроив поджог. Также «популярны» были сводничество и притонодержательство. https://tal-gilas.livejournal.com/400443.html

Женщины в восстании 1381 года

Королевская амнистия (pardon roll) – документ, который содержит имена людей, подавших королю просьбу о помиловании, вслед за обещанием Ричарда II простить мятежников. Из этого списка исключались изменники, убийцы и насильники, а также же участники разграбления Савойского дворца – лондонской резиденции Джона Гонта, графа Ланкастера. Нужно отметить, впрочем, что упоминание в амнистийном списке необязательно свидетельствует о реальной виновности; согласно исследованиям, порой и ни в чем не повинные люди подавали после восстания просьбу о помиловании просто потому, что хотели заручиться официальным документом в атмосфере хаоса и неразберихи. Сфабрикованное обвинение в противоправных действиях, разумеется, нередко использовалось как оружие против давнего недруга, а потому не исключено, что некоторое количество людей, упомянутых в амнистийном списке, были ложно обвинены или же опасались навета. Кроме того, люди могли просить об амнистии, будучи против воли вовлечены в мятеж; случалось, что повстанцы целыми деревнями «зачисляли» крестьян из попутных деревень в свое войско. Наконец, человек мог опасаться обвинения и на том основании, что ничего-де не сделал, дабы погасить мятеж в своей общине.

Разумеется, предостородность и желание очиститься от ложного обвинения - не исчерпывающие причины; многие дарованные амнистии, вероятно, отражают признание и прощение вполне реальных противоправных действий. К сожалению, в списке не упомянутые конкретные правонарушения и причины, по которым тот или иной человек просил об амнистии. Нет и каких-либо указаний на попытки правительства отделить подлинных нарушителей, просящих о снисхождении, от случайных лиц, пытающихся обезопасить себя на всякий случай. В списке встречаются тридцать женских имен. Шесть женщин упомянуты вместе со своими мужьями, и прощение даровано обоим (например, Джону и Беатрисе Пегг из Бантра). Пять женщин обозначены как «жена такого-то», хотя остается неясным, просил ли об амнистии муж и получил ли ее (например, Елена, жена Джона Уэтванга из Беверли). Четыре женщины – вдовы. У оставшихся пятнадцати семейное положение не указано. Что любопытно, две женщины упомянуты в списке дважды. Джоан Тэберн из Гримсби получила от короля прощение 12 января 1382 года и еще раз – 26 февраля того же года. Еще одна Джоан получила прощение 28 января 1382 года – и еще раз весной. В чем причина? Возможно, женщины так боялись судебного преследования, что предпочли заручиться двумя «королевскими прощениями» вместо одного; а может быть, они совершили несколько преступлений и просили о помиловании за каждое в отдельности. Что это могли быть за преступления? Документы королевских судебных комиссий дают понять, что женщинам во время восстания доводилось играть весьма активную роль. В числе совершенных ими правонарушений нередко оказывался банальный грабеж. Так, Джоан Алейн, жена Генри Алейна, силой отобрала у соседа 2 шиллинга 6 пенсов. Иногда женщины действовали заодно с прочими членами семьи: Агнес Стивенейдж вместе с мужем Джоном вошла в дом кентского судебного пристава Джона Брода и унесла «вещи и ценности». Элис Аптон забрала 13 шиллингов 4 пенса у Томаса Кенефельда, в то время как ему угрожали ее муж и брат. Томасу Кенфельду сильно не повезло: спустя неделю его навестило еще одного семейство, Маргарета Марейс и ее сын Генри, ограбившие его на семь шиллингов. Причиной нападений на соседей, возможно, становились давние распри и неурядицы. Изабелла Чапмен вломилась в дом своего соседа Томаса Фернесса в Лондоне, в то самое время как между восставшими и королем шли переговоры, и воспользовалась отсутствием хозяина, чтобы застращать его прислугу. Одним она позволила покинуть дом, других заперла и «вообще обращалась с ними скверно». Слуги так испугались Изабеллы, что те, кого она выгнала из дому, разбежались и не возвращались несколько дней. Важным элементом восстания были конфискация и уничтожение документов. Так, в Сассексе муж и жена Кокфилды унесли сундук, полный документов и «прочих бумаг», у своих соседей, Стивена и Изабеллы Ребстед. Сходным образом, в Лондоне Матильда Алейн, вместе с мужем Робертом и неким Джоном Спрингальдом, плотником, вломилась в дом лондонского богача Гью Уора, забрала и унесла полный документов сундук. Элис Ваймонд с двумя сообщниками побывала в поместьях графа Саффолка; втроем они унесли и сожгли различные документы. Некоторые женщины были непосредственными участницами «мятежей и недовольств». К примеру, Ричарда Картера и его жену обвинили в том, что они были «вожаками и вдохновителями» группы мятежников, которые ограбили несколько домов в Эссексе. Маргарет Стаффорд подняла восстание в Ларкфилде 7 июня 1381 года. Джулия Паучер, жена Ричарда, встретилась с мятежниками из Кентербери и Эссекса и, судя по всему, побудила их атаковать тюрьму в Мэйдстоне. «Упомянутые злодеи вломились в тюрьму и разрушили ее, угрожая также сломать и разрушить дом Алана [тюремного надзирателя]. И Джулия в этом участвовала и поощряла это». Кэтрин Гамен отвязала лодку, в которой рассчитывал спастись от разъяренной толпы лондонский судья Джон Кэвендиш. Она сделала это в ту самую минуту, когда он выбежал на берег, что позволило преследователям схватить его и обезглавить. Джоанна Феррор, героиня хорошо задокументированного судебного дела, обвинялась, как и ее муж, в непростительных деяниях. «Джоанна <...> как предводительница отправилась во главе большой компании мятежных злоумышленников из Кента <…> к Савойскому дворцу и, будучи врагом короля, сожгла упомянутое поместье; она забрала сундук, содержавший более тысячи фунтов, принадлежавших Джону, герцогу Ланкастеру, потом погрузила упомянутый сундук в лодку на Темзе и отправилась в Саутуарк, где разделила золото с прочими». На следующий день «Джоанна, возглавив остальных, отправилась в лондонский Тауэр и злокозненно наложила руки сперва на Саймона, архиепископа Кентерберийского, потом на Роберта Хейлса [казначея]… и она вытащила их из Тауэра и велела обезглавить». Впрочем, несмотря на всю тяжесть этих обвинений, мы не знаем, был бы вынесен Джоанне обвинительный приговор; ее муж был помилован. Еще один пример – дело Матильды Брембоул, которая вместе с мужем Томасом и дочерью Изабеллой обвинялась в том, что «злокозненно нарушила королевский мир», присоединилась к толпе в Лондоне и приняла участие в сожжении Савойского дворца и Клеркенуэллского аббатства. Дальнейшая судьба Матильды нам также неизвестна. Впрочем, следует помнить, что судьи были склонны снисходительней относиться к женщинам, чем к мужчинам, особенно если удавалось доказать, что женщина действовала «под давлением» - по приказу или по принуждению мужчины, ну или просто из «естественного повиновения супругу». Кроме того, совершаемые мятежниками действия, как ни странно, далеко не всегда подпадали под официальное определение измены; следователи и судьи ступали на зыбкую почву, пытаясь сформулировать однозначное обвинение, и порой оно оказывалось юридически недостаточным даже в тех случаях, если обвиняемый был «вожаком и вдохновителем» целого отряда повстанцев. Возможно, так произошло и с Матильдой Брембоул и Джоанной Феррор. https://tal-gilas.livejournal.com/397792.html

Что такое свадьба под виселицей

Отсутствие четко фиксированной правовой нормы и ее письменного подтвер­ждения являлось одной из характерных особенностей средневековой правовой системы, будь то уголовное право и судопроизводство или граждан­ский про­цесс. Данное обстоятельство уже само по себе подразумевало наличие опреде­ленных неписаных норм, касавшихся и общих правовых вопросов, и процес­суальной стороны дела, даже если наши источники весьма скупы на их характеристики . Об одной такой неписаной традиции и пойдет речь ниже.

Прежде всего необходимо пояснить, что представляла собой данная практика. В историографии она часто именуется «свадьбой под виселицей», когда приговоренного к смерти преступника могла спасти девушка, которая прямо на месте проведения экзекуции просила отдать ей этого человека в мужья. Крайне редко — хотя подобные случаи и не следует сбрасывать со счетов — в роли просителя выступал мужчина, предлагавший осужденной женщине заключить с ним брак. Так, в 1376 году письмо о помиловании было даровано 16-лет­ней Анетт де Аранжи, признанной виновной в детоубийстве. Себе в жены ее просил Анри Буге 22 лет от роду, пояснив свой порыв тем, что испытывает «чувство сострадания [к ее проступку] и питает к ней любовь. [И про­сил], чтобы ему согласились ее отдать и освободить [от наказания], дабы связать себя с ней узами брака как с [законной] женой и супру­гой» .

Следует оговориться, что данное дело — единственное, происходящее из сред­невековых судебных архивов. Все остальные примеры из французской практи­ки, которые касались предложений о замужестве, сделанных женщине-пре­ступнице, относились уже к Новому времени .

Тем не менее свидетельств обратной ситуации, когда преступника-мужчину спасала от смерти какая-нибудь сердо­больная особа, в нашем распоряжении оказывается достаточно много. Данная традиция, насколько можно судить, была широко распространена практически по всей Европе. Во Франции «свадь­бы под висели­цей» часто происходили в районах к северу от Луары, а также в южных и западных областях королевства . Не случайно в 1510 году адвокат осужденного за убийство Пьера Момарша, казнь которого тем не менее была отложена по просьбе девушки, пожелавшей выйти за него замуж, в своей речи указывал на бытование этого обычая не только в париж­ском регионе, но также в «Сентонже, Невере, Молене и других местах» . Одним из последних упоми­наний о существовании данной традиции во Франции следует, вероятно, признать эпизод из романа «Собор Парижской Богоматери» Виктора Гюго (1831 год):

«Несчастная жертва переживала ужасные мгновения, пока Клопен спокойно подталкивал ногою в огонь несколько еще не успевших загореться прутьев виноградной лозы. <…> Но вдруг он остановился, точно осененный какой-то неожиданной мыслью. — Постойте! — воскликнул он. — Чуть не забыл!.. По нашему обычаю, прежде чем повесить человека, мы спрашиваем, не найдется ли женщины, которая захочет его взять. Ну, дружище, это твоя последняя надежда. Тебе придется выбрать между потаскушкой и веревкой» .

Как мы помним, Пьера Гренгуара, приговоренного к повешению судом королевства Бродяг, спасала от смерти цыганка Эсмеральда, соглашаясь выйти за него замуж:

«Своей легкой поступью она приблизилась к осужденному. <…> Гренгуар был ни жив ни мертв. Она с минуту молча глядела на него. — Вы хотите повесить этого человека? — с важностью обратилась она к Клопену. — Да, сестра, — ответил король Алтынный, — разве только ты захочешь взять его в мужья. Она сделала свою очаровательную гримаску. — Я беру его, — сказала она»  .

Тот же самый обычай — с некоторыми вариациями — прослеживался и на тер­ри­ториях, расположенных восточнее Франции. Так, согласно чешскому праву XIV века, человека, осужденного на смерть, могла спасти его собственная жена, обняв его или покрыв платьем . «Свадьбы» были также распространены в Испа­нии, откуда, вероятно, оказались восприняты во Фландрии, однако здесь подобные действия дозволялись не замужним дамам или невинным девушкам, но только проституткам . Вплоть до XVII века применение на практике данной традиции регулярно фиксировалось в Германии, а в Швейцарии последнее подобное решение было, насколько известно исследователям, вынесено в 1725 году . Этот же обычай соблюдался в Польше и в Речи Посполитой на про­тя­жении XVI–XIX веков и даже в начале XX века . То же касалось и территории современной Украины (Малороссии) в XVII–XX веках . Любопытный сравни­тельный материал предоставляют также источники западноевропейского и славянского «удалого» (разбойничьего и тюремного) фольклора .

Происхождение «свадьбы под виселицей» остается тем не менее спорным. В историографии на сегодняшний день существует сразу несколько гипотез о ее зарождении. Первая из них пыталась связать возникновение данной традиции с влиянием германского обычая заключать брак между насильником и его жертвой — при условии, что родственники пострадавшей давали на это согласие . Действительно, мы находим описания подобной практики в ряде сохранившихся до наших дней юридических памятников эпохи раннего Средневековья. Насколько можно судить, наиболее раннее из них и, пожалуй, самое любопытное происходило из «Рипуарской правды», датирующейся VI–VIII веками:

«Если раб соблазнит свободную рипуарку и ее родители захотят воспротивиться [этому союзу], будут предложены ей королем или графом меч и прялка. Если она выберет меч, раба убьют. Если же выберет веретено, то [сама] станет рабыней» .

В вестготской «Книге приговоров» сообщалось о норме, принятой, по некото­рым данным, в правление короля Флавия Хиндасвинта (642–653):

«Похитителя девушки или вдовы надлежит обвинять в общей слож­ности в течение 30 лет. Если же случится так, что с родителями девушки либо с самой девушкой или вдовой он договорится о браке, никто не может запретить им совершить это между собой. По про­шествии же 30 лет право на любое обвинение исчезает» .

Та же норма присутствовала и в законода­тельстве лангобардов. Согласно эдикту Ротари (606–652), «если девушка или свободная женщина по соб­ственному разумению предавалась разврату, однако со свободным человеком, родичи имеют власть ее наказать. И если случайно обе стороны придут к соглашению [о том], что тот, кто вместе [с ней] распутничал, возьмет ее в жены, пусть уплатит [тогда] за вину, то есть anagrip, двадцать солидов, но если не согласится иметь ту женой, уплатит сто солидов… Если же родичи откажутся и не захотят ее наказать, тогда можно гастальду короля или скуль­дахию отдать ее в руки короля и присудить ей [то], что будет угодно королю» .

Возможность не только избежать смерти, но вступить в брак для человека, надругавшегося над девушкой, сохранялась и значительно позднее. Так, в 1468 году королевское письмо о помиловании было дано Жаннену де Бару, французскому цирюльнику 16 лет, соучастнику группового изнасилования. Бальи Санлиса заставил его жениться на жертве ради сохранения ее доброй репутации . Данное обстоятельство, а также юный возраст Жаннена и его про­фессиональная репутация позволили ему получить официальное прощение.

Та же ситуация повторилась в 1499 году в Памье, где за сходное преступление арестовали некоего Гийамо де Камистро. Судьи единодушно полагали, что проступок его заслуживает смертной казни, однако в тюрьме Гийамо удос­тоился визита Жана III, короля Наварры (1469–1516), который велел осво­бодить молодого человека от наказания, если тот пообещает жениться на потерпевшей .

Наконец, еще одно упоминание об освобождении насильника от смертной казни при обязательном заключении брака между ним и его жертвой при­сутствовало в документах, происходивших с территории Речи Посполитой. В 1568 году в городке Потилич Белзкого воеводства прощение за совершенное им изнасилование получил шляхтич Гжегож Залеский, которого, согласно постановлению суда, заставили жениться на обесчещенной девушке. Преступ­ник тем не менее подал апелляцию, пытаясь доказать, что ничего противо­закон­­ного не совершал и что виновными в действительности являлись некие не названные в документе по именам слуги .

Несмотря на то что влияние германского обычного права явно прослеживалось в средневековой европейской судебной практике, исследователи предлагали также искать корни интересующего нас явления в некоторых более поздних установлениях. Так, многие из них обращали внимание на церковное право XI–XIII веков, согласно которому преступнику или человеку, подозревавше­муся в совершении уголовно наказуемого проступка, предоставлялось укрытие в церкви, монастыре, в резиденции епископа или в доме аббата . Как отмечал в свое время Пьер Лемерсье, нередко правом спасти преступника от светских властей обладали и монахини: подобное убежище, по мнению историка, вполне могло служить прообразом «свадьбы под виселицей» .

Наконец, третьим возможным истоком данного обычая исследователи называли практику освобождения преступников от ответственности в честь какого-нибудь знаменательного события: восшествия правителя на престол; его торжественного въезда в город; рождения у него наследника; его возвра­щения из плена . Французская средневековая практика знала немало таких примеров. Так, в 1338 году Филипп VI (1293–1350) распорядился выпустить на свободу всех арестантов парижской тюрьмы Шатле по случаю рождения у него внука, будущего Карла V (1338–1380) . Точно так же в 1382 году при тор­жест­венном въезде в Руан Карл VI (1368–1422) проде­мон­стри­ровал свою приверженность bona justicia  следующим образом. Из 12 приговоренных к смерти преступников, просивших его о помиловании, он простил ровно половину, но остальных послал на казнь . В 1394 году, посетив впервые Клермон, он оказался более снисходительным:

«По причине нашего полного королевского права, [а также] в связи с нашим счастливым прибытием [в город] мы постановляем освободить всех заключенных, содержащихся во всех [без исклю­чения] тюрьмах и арестованных за любые преступления, совершенные в нашем королевстве» .

И хотя происхождение традиции «свадьбы под виселицей» так и остается до сих пор до конца не проясненным, один факт тем не менее можно конста­тировать совершенно точно. В нормативных документах эпохи развитого и позднего Средневековья и, в част­ности, во французских кутюмах (коль скоро говорить мы будем преимущественно о Французском королевстве) данный обычай оказался зафиксирован всего два раза.

***

Первое подобное упоминание происходило из Байонны. В записи местного обычного права, датирующейся 1273 годом, сообщалось следующее:

«Когда [невинная] девушка [по причине] собственной бедности или проститутка, [желающая] оставить свое греховное [ремесло], попросит мэра [города] и сотню [его] советников [разрешить] ей выйти замуж за убийцу, приговоренного ими [к смерти], мэр и сотня [его советников] могут отдать ей его в мужья. Никакой иной супруги он получить [не может], [а если он откажется], будет казнен. Однако [после свадьбы] муж и жена будут изгнаны из Байонны, и если когда-либо осужденного [вновь] увидят в Байонне, он будет наказан судьями» .

Возможно, в данном положении нашли отражение декреталии папы римского Климента III (1187–1191), согласно которым человеку, женившемуся на падшей женщине, прощались все его грехи . Однако в дошедших до нас документах средневековой судебной практики отсутствуют упоминания о том, что казнь мужчины заменялась бы на изгнание из города заключившей брак пары. Более того, лишь в одном письме о помиловании (1382 год) нашлось место указанию на прозвище «невесты», свидетельствовавшее, возможно, о ее презренной профессии и низком социальном статусе, — Жанетт Муршон Проститутка . Впрочем, нельзя также не упомянуть сообщение «Парижского горожанина», описавшего под 1429 годом просьбу о свадьбе с осужденным, поступившую от девицы, «появившейся на свет [на рынке] Ле Аль» . Место рождения в дан­ном случае могло указывать на профессиональные занятия «невесты», поскольку этот район славился своими публичными домами . Во всех осталь­ных известных нам делах о сомнительном характере занятий той или иной девушки ничего не сообщалось — напротив, постоянно подчеркивались их достойное происхождение и поведение .

Второй французский нормативный документ, упоминавший о «свадьбе под виселицей», был составлен в Оверни во второй четверти XV века. Адвокат Жан Мазюэ (ок. 1380 — 1450) в своем трактате «Practica forensis», посвященном тонкостям уголовного и гражданского судопроиз­водства, кратко сообщал о существовании обычая отдавать «приговоренного к виселице» в мужья невинной девушке в «некоторых районах» Оверни, хотя и не давал ему никакой оценки и не указывал, какое именно место ему можно было бы отвести в системе процессуального права .

Любопытно тем не менее, что о практике «свадьбы под висели­цей» весьма охотно рассуждали профессиональные юристы раннего Нового времени, осуждая данный обычай как совершенно неправомерный. Об этом, в част­ности, писал бургундец Бартеле­ми де Шаснё (1480–1541), полагавший, что о возможности заключения брачного союза с проституткой известно по всей Франции, однако такое супружество, с его точки зрения, могло воспринима­ться лишь как более тяжкое, нежели смерть, наказание . Любопытно, что подобные правовые представления подтверждались общественным мнением еще в XVI веке. Так, в 1596 году, когда шла подготовка к свадьбе Дианы д’Эстре, родной сестры фаворитки Генриха IV (1553–1610), и Жана де Монлюка (1545–1603), считавшегося главным виновником сдачи Камбре испанским войскам в 1595 году, по Парижу ходила следующая шутка:

«Об этой свадьбе, которую многие находили [весьма] странной [затеей], придворные острословы говорили, что человек, заслуживший [за свои проступки] смерть через повешение, спастись от нее может одним-единственным способом — взяв в жены проститутку из борделя» .

Выходец из Пуату, юрисконсульт Андре Тирако (ок. 1480 — 1558), в отличие от Бартелеми де Шаснё, считал, что в его провинции столь странной традиции вообще не существует . А Жан Папон (1505–1590), королевский лейтенант в бальяже Монбризона, сообщал, что в начале XVI века данная проблема вызвала жаркие споры в Парижском парламенте, в результате которых обязательным объявлялось участие королевской канцелярии в рассмотрении подобных дел:

«Наши доктора [права] долго мучились, пытаясь ответить [на вопрос], можно ли отдать приговоренного к смерти [человека] девушке, желаю­щей выйти за него замуж. Постановлением [парламента] Парижа от 12 февраля 1515 года было решено, что это возможно… Как бы то ни было, юридически [такой приговор] не будет иметь силы без помилования и разрешения короля, который [единственный] способен отменить смертную казнь, как всем известно, поскольку никакая свадьба не в состоянии возместить или заменить собой наказание» .

Таким образом, в случае «свадьбы под виселицей» мы сталкиваемся со средне­вековой неписаной правовой традицией практически в чистом виде. Крайне скупо описанная в нормативных текстах, она тем не менее была прекрасно известна людям Средневековья и Нового времени. Свидетельством тому являются материалы судебной практики, в которых она либо упоминалась, либо становилась главным предметом рассмотрения. Письма о помиловании, выданные от имени французских королей, позволяют говорить об использо­вании «свадьбы под виселицей» в качестве (пара)судебной процедуры по крайней мере с конца XIII века по начало XVII века.

Из книги Ольги Тогоевой «Дела плоти. Интимная жизнь людей Средневековья в пространстве судебной полемики»

ШЛЮХИ

...

проституция

Забавно, но с установлением христианства проституция не только не исчезла, но стала неотъемлемой частью средневековой жизни. Во многих городах были свои бордели и публичные дома. Немецкий врач Иван Блох насчитал таких городов семьдесят пять, и это в одной только Германии. Другой французский исследователь привел цифры, согласно которым в Париже с населением в 200 тысяч человек, в сфере «интимного» обслуживания работало примерно 5-6 тысяч женщин.

Французский историк Жак де Витри (Jacques de Vitry) следующим образом описывает проституцию в Париже конца XII столетия:

«Проститутки были повсюду: на улицах города и в его окрестностях. Они заманивали в бордели [в том числе] церковных служителей, а если последние отказывались, то кричали им вслед «Содомиты!». В одном и том же доме могли жить как профессора школ, так и женщины, торгующие своим телом. Ссоры между последними и их любовниками прерывались временами учеными спорами и аргументами мужей науки».

Жрицы любви

В Средние века женщины становились проститутками по тем же причинам, что и сейчас: бедность, потеря социального статуса, неблагоприятное окружение и семейная наследственность. Профессор истории и директор центра по средневековым исследованиям Рут Каррас (Ruth Karras) полагает, что несмотря на то, что никто не принуждал их заниматься подобным занятием, о том, чтобы стать жрицей любви, не мечтала ни одна девушка. Возможно, для некоторых незамужних женщин торговля своим телом была единственным средством к существованию. Французский исследователь Жак Россьод (Jacques Rossiaud) приводит цифры по проституции в Бургундии (Франция). Так, к концу Средневековья в городе Дижон четыре из пяти проституток принадлежали к низшему сословию. Средний возраст, когда девушка становилась проституткой, - 17 лет. Четверть из них стала заниматься проституцией по наставлению семьи, и только пятнадцать процентов из них выбрала свою профессию самостоятельно и добровольно.

Интересно, но для большинства блудниц проституция не была единственным занятием. Когда для женщины ее обычная профессия не приносила денег, она на время могла стать проституткой. Другими словами, проституцию порой рассматривали как дополнительный источник доходов.

Согласно средневековой религиозной литературе, церковь предполагала только два выхода из проституции. Несчастная грешница могла либо стать монахиней и искупать свои грехи всю жизнь, либо сразу же обрести спасение, прямиком отправившись на тот свет после покаяния. Церковные законы никогда не запрещали, но намекали на то, что проститутки не могли выходить замуж и создавать свои семьи. Исключение составляет средневековая Великобритания, которая прописала этот запрет в своем гражданском праве. Однако в действительности у многих жриц любви были мужья и семьи. Так, в Париже, Дижоне и Леоне треть проституток была официально замужем, а среди незамужних большинство проживало в гражданском браке. Более того, их мужья зачастую являлись либо их сутенерами, либо искали клиентов для борделей.

В целом, если говорить о проститутках в Средние века, особенно в период позднего Средневековья, они занимались своим делом открыто. У них были свои кварталы «красных фонарей», свой дресс-код, и даже созданы профсоюзы.

Спортсменки Средневековья

Современные любители спорта, возможно, даже не знают, что первыми спортсменками в Средневековье были… проститутки! Во время фестивалей они принимали участие в различных спортивных мероприятиях. Они бегали, прыгали, делали «колесо» так, что ни одна благочестивая женщина не могла это повторить. По особым праздникам проститутки выполняли упражнения голышом, тем самым демонстрируя свои красивые тела всей собравшейся публике. Когда мероприятия заканчивались, спортсменки получали свои честно завоеванные призы.

Бордели и бани

Проституция была популярным и прибыльным бизнесом. К концу Средневековья появилась даже своя иерархия в этой сфере. На ее вершине находился муниципальный публичный дом, подпадавший под управление городской администрации. Последняя регулировала его деятельность, издавая соответствующие распоряжения. В частности, она запрещала побои проституток и ограничивала для них количество посетителей в день, а также определяла процент прибыли, отчисляемый городской казне. Именно в период между 1350 и 1450 годами проституция начала приобретать законный статус, и стали учреждаться муниципальные бордели. Так, правительство Венеции основало городской публичный дом «Кастеллетто» в 1360 году, во Флоренции подобное заведение появилось в 1403 году, а в Сиене – в 1421 году.

Задолго до того, как появились муниципальные публичные дома, по всей Европе были популярны небольшие частные бордели. Обычно содержательницами подобных заведений были взрослые женщины. Помимо надзора за своими подопечными, они нанимала на работу новеньких (всех, кроме монахинь-беглянок и девушек младше тринадцати-четырнадцати лет), давали им инструкции по соблюдению гигиены, а также уведомляли клиентов о существующих правилах и следили за их исполнением.

Согласно указаниям, девушка не могла заниматься сексом с молодыми людьми младше шестнадцати лет и с мужчинами из тех же мест, что и она. Христианские проститутки не должны были ублажать евреев и мусульман: как только они видели обрезанный член, они сразу же отказывались предоставлять интимные услуги. Анальный и оральный секс были также запрещены, так как считались нечистыми и греховными. Во всех борделях основной позицией в сексе была «миссионерская», поскольку только ее разрешала церковь как на брачном ложе, так и в домах терпимости.

Сравнивая с интимными услугами, оказываемыми сегодня, средневековый секс, безусловно, был очень традиционным и чрезвычайно чистым! «Перед совокуплением женщина должна помыть свои внутренние органы с помощью пальца, обернутого в шерстяную материю, и всюду вытереться абсолютно чистой суконкой. Затем она должна раздвинуть ноги как можно шире, чтобы вся влага вышла наружу. Потом она еще раз должна вытереться и слегка промокнуть свои гениталии присыпкой и розовой водой. Только теперь она готова к соитию». Такую рекомендацию давал итальянский врач Тротула из Салерно (Trotula of Salerno) всем блудницам, которые готовились ко встрече с клиентом. Эти знания передавались от содержательниц борделей к своим подопечным по всей Европе.

Начиная с XIV века, практически везде было запрещено посещать бордели во время Великого поста и других важных религиозных праздников. К XV веку эти праздники сократились до Рождества и пасхальной недели. Помимо церкви на частные бордели стали оказывать влияние и местные власти. В частности, они регулировали часы их работы.

Помимо популярных частных борделей проституция существовала и в банях. В них за небольшую доплату можно было снять комнату с привлекательной девушкой или привести свою. Любая женщина, которая производила впечатление целомудренной дамы, с легкостью могла предаться любовных утехам со своим любовником под предлогом посещения бани. Сначала оплачивался вход в баню, а по выходу из нее оплачивались услуги, которые были предоставлены, в том числе и интимные. В норвежском городе Берген первые бани были построены в 1230-х годах по приказу короля. В Англии, Германии и других северных странах большей популярность пользовались именно бани, а не бордели.

Наконец, были и независимые проститутки, которые работали сами на себя. Их можно было встретить повсюду: на парапетах и набережных, в парках и переулках, на мостах и пустырях, - везде, где можно было ненадолго укрыться от посторонних глаз. Так как в средневековом городе было не так-то просто уединиться, блудницы не особо переживали, когда за ними подглядывали. Например, в 1400 году во Флоренции некая женщина по имени Салваза была осуждена за нелегальную проституцию после того, как один из свидетелей заявил о том, что регулярно наблюдал за ней, обнаженной, и что в постели с мужчинами она вытворяла все те непристойные вещи, которые исполняли проститутки.

Что касается клиентов этих самых борделей, бань и «внештатных» проституток, то большая часть состояла из молодых и неженатых мужчин. Что бы ни говорила церковь про секс, средневековое общество всегда терпимо относилось к добрачным связям и супружеским изменам. Проституция, прежде всего, рассматривалась как способ удовлетворения сексуальных потребностей молодых людей, которые никак не могли совладать со своими желаниями. Более того, она действительно защищала почтенных жен и целомудренных дочерей от групповых изнасилований и, что самое интересное, даже самих юношей от соблазна изведать гомосексуальную любовь. Для церкви все это было важно, поскольку мужчины все чаще стали жениться в более позднем возрасте - от двадцати до двадцати девяти лет. Это было связано с тем, что подмастерья, молодые ремесленники и студенты хотели сначала получить профессию, а затем уже заводить семью. Других же молодых людей от женитьбы удерживали большие выкупы невесты и большие затраты на свадьбу. Поэтому к концу Средних веков и церковь, и светские власти официально разрешили юношам старше 16 лет появляться в борделях и пользоваться интимными услугами блудниц.

Средневековая проституция в Дижоне и Бергене

Дижон, крупный город во Франции, и Берген, порт в Норвегии, являются одними из тех средневековых городов, в которых феномен проституции был тщательно изучен. Так, в 1485 году в Дижоне насчитывалось восемь небольших борделей, которыми управляли вдовы или жены ремесленников. На каждое подобное заведение обычно работало две-три девушки, хотя общее количество проституток в городе составляло около сотни. Две трети из них были из бедных семей и приходили в бизнес в возрасте шестнадцати-семнадцати лет.

Берген по размерам был раза в два меньше, чем Дижон, но количество проституток было таким же. По данным налогового реестра за 1521 год, 150 незамужних женщин жили отдельно от своих семей: треть из них были любовницами священников или торговцев, а остальные занимались проституцией. В борделях Бергена можно было найти девчушек со всего севера, чтобы удовлетворить сексуальные желания клиентов из разных стран.

Венеция – средневековый центр секс-туризма

Венеция (Италия) была одним из центров сексуального туризма в Средние века. Как стало известно из личного дневника венского историка Марин Санудо (Marin Sanudo), к началу XVI века город насчитывал около одиннадцати тысяч проституток, что примерно составляло десять процентов всего населения города. Наиболее излюбленные места у жриц любви были муниципальные публичные дома «Кастеллетто» и «Карампане», старинный район куртизанок вблизи моста Понте делле Тете («Мост Бюстов») и аллея делла Донна Онеста («Аллея Целомудренной Женщины»).

Церковь и светские власти

В средневековой Европе позиция церкви и светских властей по отношению к проституции была двойственной: с одной стороны, они ее осуждали, с другой – относились к ней весьма терпимо. Также как и сам секс, они воспринимали ее как неизбежное зло. В 1358 году Великий Совет в Венеции даже заявил, что проституция «просто необходима миру». Конечно, церковь никогда не упускала возможность уверовать прихожан в том, что пользоваться услугами развратниц это неправильно. Однако как однажды сказал сам Блаженный Августин: «устрани блудниц и город придет в смятение». Терпимость церкви к проституции была скорее вынужденная.

Тем не менее, церковь пыталась бороться с проституцией, но делала это деликатно. Во-первых, она заявила о том, что все женщины легкого поведения должны различаться от благопристойных дам по некоему опознавательному знаку. В XIII веке священнослужители считали, что проститутки должны иметь свою форму одежды, которую устанавливали городские власти. Например, в Тулузе (Франция) этим особым отличием был белый бант, в Вене (Австрия) – желтый шарф, в Лейпциге (Германия) – желтая накидка с синей каймой, в Берне и Цюрихе (Швейцария) – красная шляпка, в Дижоне и Авиньоне (Франция) – белая повязка на руке.

Несмотря на то, что жрицам любви запрещалось носить дорогую одежду и украшать себя ювелирными изделиями, многие из них одевались по своему усмотрению. В крупных городах, таких как Париж и Венеция, богатые куртизанки с каждым годом становились все заметнее и порой даже затмевали своими нарядами аристократичных барышень. Как утверждает американский историк и сексолог Верн Булло (Vern Bullough), в Средние века даже существовало негласное правило: тот, кто видел блудницу, одежда которой не соответствовала ее официальному «дресс-коду», имел право раздеть ее на месте. Зачастую этим пользовались сами чиновники, которые после изъятия дорогих нарядов и украшений перепродавали их своим знакомым.

Во-вторых, церковь требовала, чтобы проститутки были изолированы от городской жизни. В 1213 году Совет в Париже постановил: «Мы запрещаем публичным проституткам жить в пределах города, и приказываем их изгнать так же, как прокаженных». Подобные попытки выгнать из городов женщин, торгующих своим телом, предприняла и Италия, но безрезультатно. Потребность в блудницах была чрезвычайно велика, причем не только со стороны молодых людей, но и со стороны взрослых женатых мужей и даже лиц духовенства. Поэтому многие средневековые города решали проблему, изгоняя проституток в определенные районы. Такие кварталы изначально были неблагополучными, а если не были, то обязательно ими становились. Названия многих улиц, на которых трудились развратницы, содержали слово «роза», поскольку в те времена существовало популярное выражение «сорвать розу», означавшее «снять проститутку».

Наконец, помимо дресс-кода и обособленности, церковь также делала упор на возможность исправиться, призывая блудниц выходить замуж или становиться монахинями. Римский папа Иннокентий III (Pope Innocent III) поощрял всех истинных христиан помогать павшим грешницам и даже отпускал грехи тем, кто брал их в жены. Более того, для тех проституток, которые решили бросить свою профессию, строились специальные религиозные приюты. Для них в 1227 году был специально учрежден орден Марии Магдалины, символизирующий образ кающейся блудницы. Церковь также поощряла христиан делать пожертвования подобным заведениям. Многие прихожане даже даровали им свою собственность, в результате чего некоторые «дома Марии Магдалины» значительно обогатились. Например, в XIV веке у одного из венских «пристанищ» было более 30 наделов в близлежащих окрестностях. Забавно, но далеко не все приюты преследовали цель «перевоспитать» грешниц. В качестве примера можно привести приют в Вене, известный как «Дом души» (Soul House), который был учрежден в 1480 году Фридрихом III (Emperor Frederick III). Последний император Римской империи также даровал обитательницам дома право продавать вино, которое производилось на виноградниках, относившихся к поместью. Но когда он узнал, что они зарабатывали торговлей не только вином, но и своим телом, то тут же прикрыл это заведение.

Что касается светских властей, то в Англии одним из первых правителей, кто стал регулировать проституцию на благо общества и самих трудящихся, был король Генрих II (Henry II of England). В 1161 году он издал указ в отношении борделей, находящихся в районе Саутварк (Southwark), вблизи Лондона. Во-первых, они должны были платить налоги епископу Винчестерскому, к округу которого этот район относился. Даже самих проституток называли «винчестерскими гусынями». Во-вторых, бордели не должны были работать во время религиозных праздников, заседания парламента или совета, проводимого королем. В-третьих, публичным домам запрещалось брать на работу беременных, замужних женщин и монахинь. В-четвертых, блудницы не должны были в открытую приставать к мужчинам на улице, а оплату за свои услуги могли получать лишь в том случае, если проводили с клиентом всю ночь. В-пятых, в борделях посетителям не должна была предлагаться ни еда, ни алкогольные напитки. В-шестых, проституткам разрешалось только работать в публичных домах, но не жить в них. Наконец, они должны были периодически проходить медицинские осмотры, а если кто-то хотел уйти из бизнеса, то никто не мог этому помешать. http://www.lady.ru/soblazn/%D0%AD%D0%BD%D1%86%D0%B8%D0%BA%D0%BB%D0%BE%D0%BF%D0%B5%D0%B4%D0%B8%D1%8F-%D1%81%D0%B5%D0%BA%D1%81%D0%B0/%D0%9E-%D0%BF%D1%80%D0%BE%D1%81%D1%82%D0%B8%D1%82%D1%83%D1%86%D0%B8%D0%B8-%D0%B2-%D0%A1%D1%80%D0%B5%D0%B4%D0%BD%D0%B8%D0%B5-%D0%B2%D0%B5%D0%BA%D0%B0

О тонкостях средневекового подхода к вопросу о публичных женщинах

Юрист Хостиенсис, живший в тринадцатом веке, поднял один интересный вопрос. Как известно, далеко не все крестоносцы были рыцарями, и среди крестоносцев было много женщин, которые, как и рыцари, «принимали крест», то есть, отправлялись в Святую Землю с целью освобождения гроба Господня. Часть их были чьими-то жёнами, дочерями и сёстрами. Некоторые были воинами с собственными отрядами. Некоторые были наложницами, конкубинами, желающими разделить с любимыми честь и тяготы похода. С ними проблем не было, крестоносцы как крестоносцы. Но могла ли стать крестоносцем женщина, чьи связи с мужчинами были беспорядочными?

С одной стороны, такая женщина, несомненно, привлекла бы в ряды крестоносцев многих мужчин, потому что нет на свете силы сильнее любви. Это, в свою очередь, укрепило бы ряды воинов Господних. С другой стороны, эти крестоносцы руководствовались бы в своих действиях далеко не душевным движением. Посему, по мнению юриста, доступные женщины не должны допускаться до принятия креста, в ряды полноправных крестоносцев.

Могла ли девица благородного происхождения оказаться в рядах доступных женщин против своего желания? Историк Рут Каррас, основательно исследовавшая феномен средневековой проституции, утверждает, что да. Причиной могло быть отсутствие приданого – ведь отнюдь не все рыцари были земельными магнатами (большинство, как раз, не были), амбиции родителей, желающих ублажить сильных мира сего за счёт дочерей, демографические перекосы.

В принципе, почти у каждого благородного семейства существовала сеть родственных и вассальных связей, которая смягчала бедственное положение впавших в нищету, но иногда в этой сети образовывались прорехи. Оставшаяся на мели благородная девица могла быть принята в качестве служащей ко двору местного магната. Во всяком случае, Ральф Невилл в своём завещании упоминает одиноких женщин-служащих. Но, всё-таки, число подобных рабочих мест было ограничено, да и не все девицы из бедных рыцарских семей были образованы так, чтобы соответствовать требованиям работы, скажем, секретарём у богатой леди.

Ещё одной причиной, по которой девица могла оказаться принуждённой к доступности в каком-нибудь приватном доме и вообще в публичном доме, были долги семьи. Убежавшая с возлюбленным молодая дева вполне могла вскоре обнаружить себя брошенной среди незнакомых людей, без средств к существованию и возможности вернуться в семью. И, конечно, нельзя отмахнуться от того, что некоторые девицы склонялись к подобному образу жизни совершенно добровольно.

Средневековая церковь не считала этих женщин пропащими. Для начала, девушка образованная могла обратиться в епископальный суд. К услугам тех, кто не был настолько умён или смел, были исповедники и приходские священники, которые были обязаны спасать тех, кто желал спасения.

Путей к спасению было два. Во-первых, монастырь, вернее, определённые монастыри, создававшиеся именно для подобного контингента под эгидой какого-то ордена. Орден св. Марии Магдалены создал несколько подобных монастырей, но и другие религиозные организации не отставали. Во-вторых, публичная женщина, желающая вернуться на стезю добродетельной жизни, но не чувствовавшая призвания к монашеству, могла быть выдана замуж.

В этом вопросе мнения средневековых канонистов менялись в ногу со временем. Ранние клеймили мужчин, женившихся на бывших публичных женщинах, «бессмысленными идиотами», хотя сам по себе брак с раскаявшейся и выполнившей покаяние проституткой грехом не считался, особенно если мужчина не знал, на ком женится. Хотя некоторые считали, что для брака у такой невесты должна быть на руках официальная диспенсация из папской канцелярии – отпущение бывших грехов.

В двенадцатом веке и в начале тринадцатого Гратианский кодекс уже пытается разделить подобные браки на те, где замужняя женщина продолжает оказывать сексуальные услуги посторонним за деньги, и те, где «дама с прошлым» действительно раскаялась и живёт честно. Здесь, скорее, просматривается попытка защитить женщин от ситуации, в которой ими торговали бы собственные мужья, которых в первом случае закон справедливо определял, как сутенёров.

А в начале тринадцатого века папа Иннокентий III уже пишет, что женитьба на публичной женщине с целью исправить её является «не последней среди благотворительных деяний», и утверждает, что подобный брак отпустит грехи того, кто на него решится. Правда, в том же тринадцатом веке Бернард Пармский, канонический юрист, комментирует слова папы примечанием «если такой человек найдётся».

Собственно, в Англии такие люди находились. Поскольку городские муниципалитеты без восторга относились к наличию публичных домов и «частных практик» на своей территории, в обычае олдерменов было собирать фонд, из которых оплачивалось приданое тех публичных женщин, у которых были на примете женихи, и такая пара получала в придачу помощь для обзаведения хозяйством. Но вряд ли такие акции были очень уж массовыми. Скорее всего, если какая-то хозяйка дома и проходила к нынешнему статусу через подобную полосу в своей жизни, это оставалось полным секретом для окружающих, потому что пара просто переезжала куда подальше.

В средневековой Англии клиент не мог отобрать у проститутки заплаченные ей деньги, которые, таким образом, немедленно становились её собственностью. Но имел полное право не заплатить, если плата была не дана, а всего лишь обещана. Дама "лёгкого поведения" не могла сама представлять себя в суде, для этого ей нужно было нанимать представителя. В случае изнасилования проститутки, мужчина считался виновным, если он никогда не бывал прежде клиентом именно этой женщины. Доступная женщина имела право платить церковный налог, но за церковью сохранялось право эти деньги от неё не принимать, покуда она не принесет публичное покаяние и не изменит образ жизни. И, кстати, английская средневековая церковь никогда не требовала закрытия борделей, и не осуждала самих проституток слишком строго. Юристы канонического закона были склонны гораздо строже относиться к тем, кто наживался на проституции, и этот момент сильно сохранился в законодательстве современной нам Северной Европы.

http://mirrinminttu.diary.ru/p194578834.htm

"Проститутка и солдат, неразлучная пара во время второй мировой войны"

Ну что, год, когда закрылись во Франции или на территории Франции солдатские бордели, не угадал никто. Вероятно потому что для большинства это «дела давно минувших дней», в то время как подобные заведения существовали еще относительно недавно: в 1995. Итак, обещанный перевод текста Стефани Труйар с сайта www.france24.com/fr/20141213-sexe-prostitution-... Я опущу только вступление поскольку там ничего особо интересного нет.

- И кто ж тебя этим наградил-то?

- Наградил, господин военврач?! Да та гулящая мне это продала!

Локализовать болезни.

Веками военные и проститутки разделяли одну и ту же судьбу. Для Кристиана Бенуа (подполковник, автор исследования «Солдат и проститутка» - К-К) в данном случае речь идет о прямо-таки неразлучной паре: «Это объясняется тем, что армия – это собрание молодых и одиноких людей, которым время от времен нужно встречаться с женщинами, не только чтобы спать с ними, но и для того, чтобы просто побыть рядом.

Начиная с XX века армия сознавала размеры этого явления и особенно проблему венерических болезней, распространяемых посредством этих сексуальных отношений. В то время когда не существовало лекарств против сифилиса или мягкого шанкра, армия решила принять меры. «Для того, чтобы заниматься своим ремеслом, проститутки должны были быть учтены властями, то есть зарегистрированы в мэрии в провинциях или в префектуре полиции в Париже. Они должны были пройти медицинское обследование». - рассказывает Кристиан Бенуа. Несмотря на эти меры болезни продолжали распространяться, что объясняется большим числом женщин, работающих нелегально.

В начала первой мировой войны репутация профессионалок вовсе не была на высоте. В то время как волна морализма обрушилась на Францию, которая начала войну, они были обвинены во всех грехах. «Это было во все эпохи. И в 1870, и в 1944. Народ с энтузиазмом взялся за них. Их обвинили в шпионаже, поскольку они контактировали со всеми. Пытались удалить их из армии, но это не сработало.» Проститутки, которых отсылали с фронта, тут же возвращались. Они знали, что клиенты-солдаты ждут их. «Они обосновывались прямо у линии фронта, в зоне, которая была под властью военного командования. Там еще оставались деревни, в которых бои не шли и где еще жили люди. Часть из их обитательниц сама занималась проституцией по различным причинам. А тут еще прибывшие проститутки. Там можно было наблюдать сцены воистину апокалипсические, настоящие публичные дома» - пишет автор «Солдата и проститутки».

Военно-полевые бордели.

Очень скоро военные медики сообщили о своем беспокойстве из-за распространения болезней: «По меньшей мере 20-30 % мужчин заразились сифилисом во время войны. Это касается как солдат, так и гражданского населения» Летом 1915 армия приняла первые меры для того, чтобы остановить эту напасть. Были организованы диспансеры: «Врачи использовали их чтобы узнать у мужчин кто их заразил, а потом найти женщин и попытаться помочь им тоже» Но обнаружилось, что нередко солдаты ничего не помнят. Они были так ослеплены желанием, а сексуальный контакт был таким быстрым, что они ничего не знали»

Во время последнего семестра войны в 1918 французский генштаб преодолел новую ступень, введя понятие «военно-полевые бордели» (bordels militaires de campagne) уже использовавшиеся в Африканской армии со времен завоевания Алжира. После того, как находили или строили соответствующее здание, армия передавала часть полномочий по управлению сводникам. «Нельзя обобщать, но они были в некоторых местах, в частности, в учебных лагерях часто расположенных в сельской местности, где нельзя было организовать регламентацию проституции или врачебный контроль».

В армиях других участников второй мировой эта проблема также существовала, но решалась она другими методами. Американская армия просто запретила своим солдатам посещать публичные дома: «Они предпочитали контролировать своих солдат следующим образом: каждый мужчина, имевший сексуальный контакт, должен был в течение 3 часов прибыть в профилактический центр, где ему оказывалась помощь. Если больные не выполняли предписания, у них вычиталась половина жалования.» Но этих мер было не достаточно. В Сен-Назере, где американцы высаживались во Франции с кораблей, они разнесли сифилис по всему городу, используя незарегистрированных проституток. Что касается британских властей, они ничего не осуществляли из-за неприкосновенности личности, английские законы гарантировали личную свободу: «Любой контроль был невозможен. Единственные меры, которые они принимали, это присоединились к действиям американцев по запрету посещать публичные дома.»

Не слишком далекое время.

К концу первой мировой это доходное дело пошло на убыль вместе с демобилизацией ветеранов и отъездом иностранных войск. Но XX век еще предоставит паре «солдат-проститутка» многочисленные возможности найти друг друга. «Во время второй мировой соединения, прибывшие из Африки, сопровождали военно-полевые бордели. Эти женщины дошли с ними до самой Германии. Во время войны в Индокитае проституция продолжалась, солдат обслуживали местные женщины.» - объясняет Кристиан Бенуа. После войны в Алжире Иностранный Легион принес с собой во Францию и систему ВПБ (Больше столетия штаб-квартира ИЛ находилась в Алжире, там же стояли основные полки. После 1962 года и штаб, и солдат перевели в метрополию. – К-К). До 1978 года в 4 гарнизонах (в Корте, Кальви, Бонифаччо и Оранже) еще действовали ВПБ. Несмотря на закон Марты Ришар, который запрещал публичные дома с 1946 года, эти явления продолжали существовать. «Конечно, это было вне закона, но это была система субподряда. Армия контактировала со сводником, который поставлял девушек. Эта система была несколько неоднозначная.» Эта практика продолжалась еще не один год. Последний ВПБ на французской территории в Куру в Гвиане закрыл свои двери в 1995: «Местные сводники подали жалобу на незаконную конкуренцию.».

P.S. В тексте армия названа la Grande muette – «великая немая». Я полезла выяснять почему. Оказывается потому, что в то время солдаты и офицеры не имели права голосовать. http://catherine-catty.livejournal.com/576700.html

История платного секса в дореволюционной Таврической губернии

Историю платного секса в дореволюционной Таврической губернии хранят документы: рапорты полицейских управлений, свидетельства врачебного осмотра проституток, личные медицинские билеты и прошения девиц. Исследовав около двух тысяч документов Государственного архива Крыма, представляем самые интересные наблюдения и открытия.

Лея Линденберг развратом не занимается?

На пожелтевшем листе, края которого разорваны и истрепаны временем, черные рукописные строки плотно уложены в аккуратные ряды. 1895 год.

От имени безграмотной солдатской вдовы Ельды Осиповны обращается в Таврическое Губернское управление писарь, с точностью передавая слова женщины: «Дочь моя никогда развратом не занималась и не занимается... А находится на службе у Монокорева». Лею Линденберг, 28-летнюю симферопольскую мещанку, дочь Ельды Осиповны, записали в проститутки.

Большего позора для женщины 19 века придумать сложно: теперь у Леи заберут паспорт, выдадут вместо него «заменительный билет» и каждую неделю она обязана будет являться в полицейское управление и к врачам. Линденберг придется раздвигать ноги, дабы медики смогли провести осмотр и убедиться, что она здорова. О том, что мещанка Лея — проститутка, скоро узнает весь Симферополь, и общество навсегда вычеркнет ее из рядов «благопристойных» женщин. Службы своей у помещика Монокорева она тоже лишится, дабы единственно заниматься продажей своего тела — проститутки в царской России не имели права подрабатывать. Мать Леи утверждает, что ее дочь стала «жертвой наговора» и просит исключить ее из позорного числа проституток.

...Людские судьбы и трагедии упакованы в связки тяжеленных дел Государственного архива: открывая папку, не знаешь, что найдешь. В бумажном кармашке — бланк, где записан год, когда документы в последний раз извлекали из хранилища. Нам попадались удивительные дела без всяких отметок — то есть после попадания в архив их никто и никогда не видел и не держал в руках. Человеческие истории — пунктиром, некоторые обрываются по завершению дела, и можно лишь догадываться, как сложилась судьба героев. Это пожалуй, единственные сохранившиеся сведения о жителях крымских городов — сейчас даже могил не найдешь.

Но история мещанки Леи Линденберг нам стала известна полностью: удалось отыскать рапорт Симферопольского городского полицейского управления. Как выяснилось, после обращения матери за Леей был установлен тайный полицейский надзор.

И, увы...

«Лея Линденберг занимается, в виде промысла, тайной проституцией, за что была привлечена к ответственности и приговорена городским судом к двухнедельному аресту».

По-видимому, о «промысле» дочери не знала даже родная мать. Своим прошением она оказала Лее медвежью услугу: не было бы надзора — не было бы и двух недель в тюрьме.

Развратный табель о рангах: от тайных до уличных

В полицейских отчетах нам часто встречались рапорты о выявленных публичных женщинах. Впрочем, некоторые добровольно меняли паспорта на «желтые билеты»: в роскошных публичных домах крестьянка или мещанка могла заработать 2 рубля в день. На табачных плантациях Крыма в то время женщинам платили 2,5 рубля в месяц и сохранность чести не гарантировали. Помещики попросту насиловали понравившихся работниц, пишет отставной севастопольский генерал-майор Павел Лескевич, который выступал за закрытие домов терпимости.

Проституток делили на несколько типов: те, которые работают в домах терпимости, одиночки (снимали комнату и там принимали посетителей), тайные (работали с разрешения полиции, но врачебным смотрам подвергались «с особым тактом» — вероятно, среди них были дамы дворянского происхождения). Самый низший и презренный класс — проститутки-бродяжки.

В Симферополе в 1895 году действовали пять домов терпимости, которые содержали дамы с фамилиями Гидалевич, Гольденберг, Рейманг, Окрент и Немировская. Все бордели размещались на Миллионной улице (нынешняя Ефремова) и находились под наблюдением второго полицейского округа. Сыщики вместе с врачами каждую неделю устраивали публичным женщинам проверки и смотры состояния здоровья.

Самым богатый «ассортимент» (и, вероятно, самый роскошный дом) был у госпожи Гидалевич: 16 проституток. Рейхман предлагала своим посетителям на выбор 13 девиц, Немировская — 12, Окрент — 10, а мадам Гольденберг — всего восемь. Экзотики в симферопольских борделях не было: все проститутки из мещанского и крестьянского сословий, русские, реже украинки.

Цены колебались от 50 копеек до 5 рублей за сеанс, в зависимости от уровня заведения. Причем проститутка получала от заработанного собственным телом только четверть, остальное шло в карман содержательницы.

«Все девицы домов терпимости должны к 10 часам вечера быть одетыми. В богатых домах — по-бальному, с легкими намеками на платье, в бедных домах — костюмы эти представляют нечто допотопное, но все же с претензиями на роскошь», — так описывает бордельный быт редактор журнала «Трезвость и бережливость» Дмитрий Бородин, побывавший с научными целями в 52 (!) публичных домах России. — Буквально все проститутки подводят глаза, ресницы и густо накладывают белилы и краски. При входе в доме вас поражает какой-то особый, специфический запах. Вентиляция всюду очень плоха, открыть же форточки в залах невозможно, так как все окна задрапированы и закрыты от глаз людей, проезжающих по улицам».

14 лет? В Карасубазар, на панель!

В полицейском отчете за 1895 год в Симферопольском доме терпимости госпожи Немировской поименно перечислены двенадцать проституток. В таком же рапорте, составленном через три года, мы нашли только одну из них — 22-летнюю Прасковью Засорину, — остальной развратный состав был полностью заменен. Дамы для утех старели и перебирались из столицы губернии в города поменьше — Карасубазар, Феодосию, Бахчисарай, где снимали комнату и продолжали свою карьеру.

Большинство проституток в доме терпимости Карасубазара (нынешний Белогорск) — девушки возрастом до 24 лет. Самой молоденькой, Наталье Ольхиной, — 16 лет, при этом, по сведениям полицейских, она успела поторговать собственным телом почти полтора года. То есть девчушка официально вышла на панель в 14 лет!

Во врачебных и полицейских документах Таврической губернии мы нашли упоминание всего лишь нескольких публичных женщин старше тридцати пяти. Век проститутки был короток, средства защиты (многоразовые и неуклюжие «резиновые изделия») хоть и предлагались, но покупались клиентами крайне редко. Единственный способ, которым могла проститутка уберечь собственный организм от инфекции, — осмотр «детородных частей» посетителя.

Делать это предписывали специальные «Правила публичным женщинам». При таком подходе почти каждая проститутка несколько раз в год оказывалась в больнице с венерическими заболеваниями, а старея и теряя привлекательность, девица неизбежно попадала в дома низшей категории, с меньшей оплатой труда и, соответственно, большей нагрузкой.

Современники пишут, что в притонах на слободках проститутка принимала по несколько десятков (!) клиентов за ночь. И это была уже не «золотая молодежь», поджигающая тазы с коньяком в зеркальных комнатах, а пьяные крестьяне, подмастерья и криминальное отрепье Симферополя. В конце концов, больную, спившуюся проститутку выгоняла хозяйка самого грязного притона в городе: незачем держать, никто не покупает.

Это точка невозврата: ничего кроме издевательств, оскорблений, насилия, а в конечном итоге подзаборной смерти девицу не ждало. И вряд ли первый любовник 16-летней Натальи Ольхиной, какой-нибудь городской франт-дворянин, узнал бы в умирающей и грязной проститутке совращенную им хрупкую девочку-подростка.

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА: легализация проституции в Российской империи: 1697. Наказ ярославскому воеводе Степану Траханиотову: «Беречь накрепко, чтобы в городе, на посаде, и в уезде... и в деревнях разбоев, и блядни, и табаку ни у кого не было». 1716. Петр I запрещает проституцию при полках и отказывает в бесплатном лечении солдат от «французских болезней». Этот указ должен был сохранить боеспособность русской армии: полковые шлюхи, награждая бойцов сифилисом, выкашивали их ряды не хуже пуль врага. 1782. Екатерина II издает указ, согласно которому пойманные на недозволенном деле проститутки подвергаются полугодовому заключению в смирительном доме. Содержателям притонов разврата светят штрафы. 1800. Павел I обязывает проституток носить желтые платья и зачищает Петербург и Москву: всех проституток приказано ссылать в Иркутск. 1843. Отношение к проституциии резко меняется: государство пытается контролировать публичные дома и женщин, а не запрещать их. Появляются «Правила для содержательниц домов терпимости» и «Правила для публичных женщин». 1857. На улицах полно малолетних проституток. Открывается первый дом милосердия для «падших» девочек младше 16 лет. 1901. Минимальный возраст для легальной работы проституткой повышен с 16 лет до 21 года.

Как это было?

Приводим отрывок из исследования современника домов терпимости, юриста и редактора газеты «Трезвость» Дмитрия Бородина. Он побывал в 52 (!) публичных домах России и зафиксировал свои наблюдения в монографии «Алкоголизм и проституция», которая увидела свет в 1910 году. «В первоклассных домах терпимости устраиваются еще попойки en grand (то есть грандиозные. — прим.), в виде так называемых „афинских ночей“ и непременно в зеркальных комнатах этих домов. Подгулявшая компания требует себе отвести эту зеркальную комнату и несколько отборных проституток, которых заставляют догола раздеваться, выпить несколько стаканов шампанского и портера. Огонь тушится, требуется таз со спиртом или с коньяком, который и зажигается. При таком фантастическом освещении, с отражением в зеркалах пьяных голых тел проституток, идет возмутительная оргия разврата».

Проспект разврата

Улочки и переулки старого города Симферополя, закладывая виражи и порой путаясь между собой, стекаются к главной улице этого района — Миллионной. Сегодня это часть улицы Ефремова: одноэтажные дома глядят друг на друга небольшими окнами: вместо деревянных рам — пластиковые, но еще кое-где сохранились лепные карнизы позапрошлого века. На многих стенах осыпалась штукатурка. Кажется, дома получили ранения, потроха вылезли наружу: видно куски бетона, камни и столетнюю черепицу — ее тоже применяли для кладки стен. Раны старых домов старается скрыть природа: тянется высокая трава, раскидывают ветки еще зеленые деревья. На дороге дырявый асфальт, а не брусчатка, как это было сто лет назад. Парадные входы, устроенные по моде XIX века на углах домов, практически все заложены, но их очертания угадываются на фасадах. Чуть больше ста лет назад Миллионная была крымским кварталом красных фонарей — здесь, на участке длиной всего 250 метров, работали пять легальных публичных домов. В сумерках к ним подкатывали на извозчиках шумные подгулявшие компании, подходили, опасливо озираясь, мужчины.

В сотне метрах от симферопольского гнезда разврата работал центр подготовки учителей, в трехстах метрах находилась мечеть, в полукилометре — православный храм и синагога. Жителей Миллионной и прилегающих улиц соседство с платной любовью совсем не радовало. «Таврическому губернатору представлялась депутация жителей Симферополя, обитателей района, прилегающего к Миллионной улице, — докладывал на съезде в Москве в 1909 году отставной севастопольский генерал-майор Павел Лескевич, который выступал за закрытие домов терпимости. — Во главе депутации стояли почтенный благочинный симферопольских церквей отец П. Добров, имам соборной мечети и инспектор татарской учительской семинарии. Депутация передала губернатору прошение жителей района, подписанное более чем 300 обывателями, о переводе домов терпимости с Миллионной улицы. Как на главный мотив своего ходатайства просители указывали на вредное близкое соседство домов терпимости с церквями, просветительными, благотворительными и правительственными учреждениями».

Конкуренция

Конкуренция между домами терпимости была нешуточной, кроме того, здорово портили бизнес проститутки-одиночки и подпольные бордели. В государственном архиве Крыма нам посчастливилось найти уникальный документ: донос содержательницы публичного дома Симферополя госпожи Гидалевич на незаконных конкурентов в городе.

Гидалевич предоставляет «его превосходительству господину инспектору Таврического врачебного отделения» «подробный отчет домов, гостиниц и секретных мест, где находятся проститутки». Она называет 25 (!) адресов в Симферополе, где, по ее сведениям, ведется нелегальная торговля женским телом.

Даже если прикинуть, что на каждом из адресов работает не больше 5 девиц, получится еще 125 проституток на небольшой город (100 тысяч жителей).

«Кроме всего этого имеется масса притонов тайного разврата на слободках Симферополя», — заканчивает письмо Гидалевич.

Сведениям этой госпожи можно верить: во-первых, как содержательница дома терпимости, она была экономически заинтересована в искоренении тайных и нелегальных конкурентов и попросту «сливала» их адреса властям. А во-вторых, после ее доноса (заметьте, что он адресован не полицмейстеру, а медицинскому чиновнику) начинается проверка указанных адресов.

Если верить Гидалевич (а оснований не верить ей у нас нет), то получится, что официальные данные полиции занижены в два, а то и три раза.

К тому же, не секрет, что нечистые на руку полицейские не только «крышевали» дома терпимости, получая мзду от содержательниц, но и сами... поставляли новых девиц в бордели. Вот такую заметку про симферопольских стражей закона опубликовала в 1909 году газета «Голос Москвы»: «Околоточный хранителей надзиратель 2-й части Мазулянка и двое городовых отстранены от должности; они обвиняются в вербовании девиц в дома терпимости».

Ночлежка с проститутками в визитной карточке Cимферополя?

В архиве мы нашли отчет симферопольских полицейских, написанный в первом десятилетии XX века. В нем указано, что в доме Черахова (обратите внимание на букву «Е») «в общей ночлежной при кофейне» работают две проститутки. Вероятно, речь идет о знаменитом доме купца Чирахова, визитной карточке Симферополя. Мы проверили «Списки дворовых усадебных участков» за тот период — дом Чирахова как раз находился в первой части Симферополя, где и нашли проституток, а никакого Черахова в этом списке даже не значится! Кроме того, в знаменитом «доме с десятью драконами», как прозвали строение Чирахова нынешние симферопольцы, имелась... кофейня-шашлычная на первом этаже!

Кстати, именно в этом доме была открыта первая в Симферополе биржа, где совершались крупные торговые сделки. Сейчас здесь работает пиццерия, дорогой ресторан, магазины и офисы. Сложно даже представить, что век назад в каком-то непарадном уголке здания ютились облагодетельствованные купцом Чираховым бездомные: городские бродяги и крестьяне. А вместе с ними — две дешевые проститутки, которые зарабатывали собственным телом прямо тут же, в ночлежке.

Знаменитый «бордель» на Ефремова, 18

Легендарный дом на улице Ефремова — той самой, которая когда-то была Миллионной, где работали пять домов терпимости. Неизвестно с чьей подачи, но именно это красивое строение почему-то принято считать бывшим борделем. Легенда, безусловно, интригующая, дом действительно старый... Что еще надо, чтобы создать миф? Вот только есть несколько очень важных моментов, которые ставят под сомнение эту гипотезу.

Во-первых, планировка не очень подходит под бордель: нет большой залы, в жилые квартиры ведут общие лестницы. Во-вторых, по найденным нами данным этот дом был построен в начале XX века, а именно в 1910 году. Именно в этом году губернатор Таврической губернии запрещает в Симферополе дома терпимости. Мог ли здесь быть бордель?

Сомневаемся, разве что совсем непродолжительное время — несколько месяцев. А вот проститутки-одиночки снимать комнаты у владельца дома Крылова вполне могли. Что наверняка и делали.

Нынешние жильцы дома на Ефремова, 18, только услышав вопрос о доме терпимости, с раздражением машут руками: не знаем, надоела нам эта легенда.

«Вряд ли тут был публичный дом, — пожимает плечами их сосед Николай Иванович. — Скорее доходный дом, то есть тут сдавали квартиры».

Сифилис? Обыкновенный недуг...

К 1910 году волна разврата, а вместе с ним и сифилиса захлестнула Симферополь. Контролировать проституток, продажных полицейских, да и самих клиентов домов терпимости становится просто невозможно. В бордели лавиной идут крестьянки, совращенные помещиками, мещанки, уставшие от нищеты, нечистые на руку полицейские богатеют, а военные симферопольского гарнизона гниют от «сладострастных болезней».

Доставалось и обывателям, жившим по соседству с домами терпимости. Совмещенные с развратом гулянки и попойки выплескиваются за стены борделей. «Эти дома служат сборищем испорченных нравственно людей, которые не дают возможности жителям ночью спокойно спать, обижают проходящих по улицам, а также служат источником заразных болезней. Буяны часто у жителей разбивают окна и вторгаются в дома, разыскивая подходящих им женщин», — это стенограмма доклада отставного севастопольского генерал-майора Лескевича на «Первом всероссийском съезде по борьбе с торгом женщинами» в 1910 году.

Тогда же губернатор закрыл в Симферополе все (!) дома терпимости. Такую информацию мы нашли в колонке новостей газеты «Голос Вятки».

Бордели, словно больной аппендикс, старались вырезать начисто, под корень. Даже Миллионную улицу переименовали в Подгорную.

«Недавно подана симферопольской молодежью на имя Тавричес­кого губернатора „покорнейшая просьба“ вновь открыть в Симферополе дома терпимости, — в колонке новостей сообщает газета „Голос Вятки“ за 1910 год. — Закрытие домов терпимости имеет свою историю. Симферополь был буквально запружен этими притонами, а на Миллионной улице даже в каждом доме производилась торговля живым товаром. На венерические болезни симферопольцы смотрели, как на обыкновенный человеческий недуг».

Чем лечите трепонему? Малярией!

До начала XX века спутник проституции — сифилис был страшной болезнью с длительным и часто неуспешным лечением. Справиться с недугом пытались при помощи... ртути и мышьяка. Мази, содержащие эти вещества, втирали в тело. Лечение было малоэффективным, а отравление ртутью отнимало остатки здоровья.

В XIX веке в лечебную практику стали внедрять менее вредные препараты на базе йода. В это же время практиковали заражение больного сифилисом вирусом малярии — по принципу «клин клином вышибают». Дело в том, что возбудитель сифилиса — бледная трепонема — может размножаться в очень узком интервале температур. Повышение температуры тела больного до 37 градусов не только снижало активность трепонемы, но и могло полностью убить ее. Правда, случалось это редко.

Сейчас лечение сифилиса занимает всего несколько недель. Больные принимают антибиотики пенициллинового ряда, большинство из которых продаются без рецепта.

«Сладострастные болезни» в Крыму: только цифры

Число больных сифилисом в Таврической губернии росло с каждым годом. Нам удалось найти статистику за пять лет: в 1861 году сифилитиков было 114, в 1864 — уже 834, а в 1866 году — 1284, и это на 615 тысяч населения.

То есть за пять лет число больных увеличилось больше чем в десять (!) раз. Для сравнения — в Нижегородской губернии населения в два раза больше (1,2 миллиона), а больных сифилисом в тот же, 1866 год — всего 450 человек. По этому недугу Крым входил в пятерку лидеров среди регионов Российской империи, уступая только губерниям с крупными городами, например, Московской.

Что касается вообще венерических заболеваний, то и тут Крым не пас задних: средняя цифра по России — 2,2 больных на тысячу человек, на полуострове — 5.

Хозяйка публичного дома в Карасубазаре просит разрешить ей... устраивать музыку «в борделе». Прошение написано на имя губернатора Таврической губернии. По словам госпожи Гельд, без музыки скучают не только девицы, но и сами посетители, и вместо того, чтобы идти в ее бордель, едут в сады, где развлекаются с тайными проститутками. А это, конечно же, ведет к распространению сифилиса. Вот так вот!

(с.) Кирилл Железнов http://picturehistory.livejournal.com/699761.html

История порнографии

Порнография — это тоже элемент культуры, и тоже имеет свою историю...

$97 млрд составляет оборот мировой порноиндустрии. Порнографы сумели добиться столь впечатляющих результатов благодаря тому, что во все времена умели быстро и эффективно внедрять технические инновации. Те же, кто боролся за общественную нравственность, всегда плелись позади прогресса. Сто лет назад — в 1911 году — Россия присоединилась к первой международной конвенции по борьбе с распространением порнографии, но больших успехов в обуздании пороков не достигла, как, впрочем, и другие государства.

Сыны Гуттенберга

Трудно сказать, когда появилась порнография. Скорее всего, она возникла сразу же, как только человек научился рисовать, ваять и сочинять связные истории. Бороться с распространением непристойностей тоже начали довольно рано, но до сих пор бесчисленным цензорам не удалось искоренить это явление. В том числе и потому, что никто, например, так и не сумел внятно объяснить, чем порнография отличается от безобидной эротики и высокого искусства. К тому же порнобизнес уже не первый век демонстрирует чудеса изворотливости. Порнографы не только мастерски обходят законодательные запреты, но и мгновенно приспосабливают для своих нужд любые технологические новинки.

В Европе соревнование цензоров и порнографов началось еще в XV веке, вскоре после того как Иоганн Гуттенберг изобрел печатный станок. Эротические стишки и картинки, разумеется, существовали еще в допечатную эпоху, но тогда книги были большой редкостью и стоили целого состояния. Богатые люди, желавшие иметь книгу с игривыми картинками, просто заказывали ее у переписчиков в единственном экземпляре, а потом хранили ее в сундуке под большим замком, так что никакой угрозы общественной нравственности такие издания не представляли. Но вот появилась возможность массового производства и распространения печатной продукции, и защитники морали забеспокоились. Первый большой порнографический скандал не заставил себя ждать.

В начале XVI века правитель Мантуи герцог Федерико II Гонзага заказал художнику Джулио Романо расписать его новый дворец фресками фривольного содержания. Заказ был выполнен, однако никого в Италии это не взволновало, поскольку фрески не могли покинуть пределов дворца. Но вот рисунки решил скопировать ученик Рафаэля — известный гравер Маркантонио Раймонди. В 1524 году Раймонди выпустил книгу под названием «Способы» или «Позы» (I Modi). В книге было шестнадцать гравюр, изображающих различные любовные позиции. Папа Клемент VII был возмущен до глубины души и приказал уничтожить тираж богомерзкой книги, а автора посадить в тюрьму. Книга была сожжена, но вскоре возродилась из пепла. Поэт и сатирик Пьетро Аретино не только вытащил Раймонди из тюрьмы, но и сочинил сонеты к каждой гравюре. Затем поэт снова издал книгу, которая отныне стала именоваться «Позами Аретино». Многие позиции были весьма затейливыми, что нашло отражение в стихах: «Беатриче! И Вам в этой позе трудно. Но, поверьте, мне во сто крат труднее...» Папа снова повелел уничтожить тираж, но многие экземпляры уцелели и впоследствии, по словам современника, обнаруживались «в местах, где этого можно было бы меньше всего ожидать».

Церковь изо всех сил пыталась побороть порок, но против новых технологий она была бессильна. Множество типографий по всей Европе продолжали печатать книги с непристойными картинками или рассказами. В XVII веке столицей порнобизнеса сделался Париж. Каждый парижанин знал, где можно было купить фривольную гравюру или книжку сомнительного содержания. Вся порнография продавалась в открытых для публики галереях королевского дворца Пале-Рояль. Здесь же можно было снять проститутку. Священники честно пытались отвратить паству от низменных пристрастий, что вызывало у порнографов лишь усмешку. Значительная часть французской порнографии живописала похождения священников и монашек.

В 1655 году неизвестный писатель сочинил произведение под названием «Школа для девушек», в котором опытная дама обучала свою шестнадцатилетнюю кузину искусству любви. Книга вышла с соответствующими содержанию гравюрами и сразу же стала хитом продаж. Французские власти на всякий случай посадили в тюрьму нескольких сочинителей, заподозренных в создании этого произведения, но, поскольку истинный виновник так и не был найден, вскоре были вынуждены их всех отпустить. Между тем «Школа для девушек» превратилась в мировой бестселлер. Книгу можно было найти во многих городах Европы, о чем свидетельствовала, в частности, запись в дневнике знаменитого английского мемуариста Сэмюэля Пипса: «Купленная мною книга „Школа для девушек“ была в простом переплете... Я решил сжечь ее сразу же, как только прочитаю».

Со временем появились издатели, специализировавшиеся на издании порнографии, причем наибольшего успеха они достигли в Англии и Голландии, где католическая церковь не имела власти, а светские законы можно было легко обойти. Одним из первых профессионалов такого рода стал англичанин Эдмунд Керл, живший в первой половине XVIII века. Керл начал с древнеримской классики, издав «Сатирикон» Петрония, а потом переключился на переводы с французского и итальянского. Издатель ловко уклонялся от судебного преследования, поскольку самые вызывающие тексты были замаскированы под научные труды. Так, из его типографии вышло «Описание евнухизма», а также «Трактат о сечении кнутом в делах амурных», который раскрывал тайны садомазохизма задолго до маркиза де Сада и Леопольда фон Захер-Мазоха. Деятельность порнографа вызывала возмущение многих современников, включая Даниеля Дефо, который называл его презренным негодяем. Автор «Робинзона Крузо» возмущался тем, что «этот преступник успел напечатать больше гнусных и омерзительных книжонок, чем было издано за тридцать лет до него во всей стране». В 1719 году Керла вызвали в суд, но он легко отвел все обвинения, заявив, что грех существует и без его книг, а его издательство лишь привлекает внимание общественности к имеющимся безобразиям. В 1727 году Керла все-таки осудили, и он был вынужден выплатить штраф в размере 33 фунтов стерлингов, что, впрочем, его не разорило.

Настоящий расцвет английского литературного порно начался лишь в 1763 году, когда Джон Клеланд издал роман «Мемуары женщины для утех», более известный по имени главной героини — «Фанни Хилл». Клеланд всю жизнь был неудачником. Он начинал как британский консул в Смирне, но провалился на дипломатическом поприще и занялся коммерцией. Служба в британской Ост-Индской компании могла бы сделать богачом кого угодно, но Клеланд и тут потерпел фиаско. В конце концов он оказался в лондонской долговой тюрьме и, чтобы выбраться оттуда, взялся за перо. Клеланд написал историю девушки, попавшей в бордель, и продал ее издателю Ральфу Гриффитсу за 20 гиней, что было весьма приличной суммой по тем временам. Сам же издатель и вовсе разбогател, заработав на «Фанни Хилл» около 10 тыс. фунтов.

Клеланда подвели литературные пираты. Конкурирующий издатель напечатал «Фанни Хилл», вставив в книгу эпизод с мужеложством, написанный неизвестным автором. Общественность была в ярости. Писателя, едва вышедшего из тюрьмы, вызвали в суд, но оправдали, поскольку взяться за перо его вынудила крайняя нищета и похвальное желание расплатиться с кредиторами. Вскоре после этого Клеланду наконец повезло. Лорд Грэнвилл, оценивший талант сочинителя, назначил ему пожизненную пенсию в размере 100 фунтов, что позволило писателю безбедно прожить до 82 лет.

Вольготная жизнь британских порнографов закончилась в 1802 году, когда власти, боявшиеся, что из Франции вместе с порнографией придут революционные идеи, создали Общество обуздания пороков. Эта организация стала выявлять торговцев всякими непристойностями и тащить их в суд, благо законодательная база для этого уже существовала. С 1802 по 1857 год общество добилось 159 обвинительных приговоров. Порнографов обычно приговаривали к тюремному заключению на срок от 14 дней до двух лет. Моралисты ликовали, но порнографы не сдавались. Объемы их продаж впечатляли: в 1845 году только у одного книготорговца было изъято 12 346 непристойных картинок и 393 аморальные книги.

Позитивные негативы

К середине XIX века практически во всех цивилизованных государствах сложилась довольно эффективная система цензуры, загнавшая порнобизнес в глубокое подполье. Вскоре, однако, научно-технический прогресс совершил очередной скачок, и порнографы смогли вывести свое дело на новый уровень.

В 1839 году художник Луи Дагер представил Французской академии наук свое открытие — фотографический процесс. Создание первых дагеротипов было делом сложным, долгим и дорогим, но энтузиасты нового метода быстро оценили его коммерческий потенциал. Появились умельцы, создававшие дагеротипы с изображением обнаженных женщин. Большинство моделей были профессиональными натурщицами, позировавшими художникам, так что фотографы регистрировали свои шедевры как учебные пособия для рисовальщиков.

Натурщицам приходилось проводить перед камерой минут тридцать в полной неподвижности, поскольку добиться четкого изображения иным способом тогда было невозможно. Такая технология не позволяла запечатлеть ничего по-настоящему непристойного, но для своего времени это уже был прорыв. Один такой дагеротип стоил больше недельной зарплаты рабочего, но находились любители, готовые за них платить.

Фотографический процесс постоянно совершенствовался. Появилась возможность печатать с одного негатива неограниченное количество копий, и фотопорнография шагнула в массы. Если в 1848 году в Париже насчитывалось всего 13 фотостудий, то в 1860 году их было уже более 400. Многие фотографы, если не все, подрабатывали съемкой обнаженной натуры и приторговывали своими произведениями из-под полы. Около 40% всех фотографий, продававшихся в Париже в середине XIX века, были именно такого свойства. По сегодняшним меркам большая часть тогдашнего порно с трудом тянет даже на легкую эротику, но в те времена, когда к порнографии относили романы Мопассана и Золя, фотографии смирно позировавших натурщиц и проституток казались верхом разврата.

Моралисты по обе стороны Атлантики не собирались мириться с подобным разгулом греха и перешли в контрнаступление. В 1857 году в Англии был принят Акт о публикации непристойностей, дававший местным органам власти право изымать и уничтожать любой товар, который суд признает вредным для общественной морали. Вскоре случился судебный процесс, создавший прецедент, который позволял отличать пристойное от непристойного. Таковым признавался любой материал, способный «развратить и испортить тех, чьи души открыты для подобного аморального воздействия». Таким образом, художественные достоинства произведения более не принимались в расчет. Если существует «открытая душа», которая может развратиться, то произведение должно быть уничтожено. Впрочем, до сожжения книг и картин в викторианской Англии не дошло.

В Америке с порнографией боролись еще более рьяно, поскольку в США нашелся человек, решивший в одиночку искоренить порок. В 1873 году христианский активист Энтони Комсток создал нью-йоркское Общество по борьбе с пороками и сумел пролоббировать в Конгрессе закон, названный в его честь. Акт Комстока запрещал распространение и транспортировку любых «непристойных, похотливых или развратных» материалов. Нарушителя ждал штраф в размере $2 тыс. или пять лет принудительных работ.

Комсток сделался инспектором почт и фактически взял на себя функции цензора. С рвением истинного крестоносца он выискивал крамолу по всей стране и тащил в суд любого нарушителя. Неистовый почтовый инспектор преследовал порнографов до самой своей смерти в 1915 году. В последние годы жизни Комсток похвалялся, что людьми, осужденными с его подачи за порнографию, можно было бы наполнить 60 пассажирских вагонов по 60 человек в каждом. Он гордился тем, что в результате его преследований 15 порнографов покончили с собой. За все годы своего служения обществу Комсток добился уничтожения 15 тонн непристойных книг и порядка 4 млн фотографий.

Главным критерием непристойности Комсток считал душу невинного ребенка, которая могла бы пострадать, столкнувшись с тем или иным проявлением порока. При этом его совершенно не волновало, что маленькие дети, например, не ходят в театры на спектакли для взрослых. Комсток сорвал постановку в США пьесы Бернарда Шоу «Профессия миссис Уоррен», где поднималась проблема проституции. Разозлившись на самозваного цензора, Шоу ввел в оборот новое слово — «комстокство», которым с тех пор называли действия навязчивых моралистов, не видящих разницы между искусством и порнографией.

Парижский жанр

Прогресс не стоял на месте, и вскоре в распоряжении порнографов оказался новый и чрезвычайно мощный инструмент — кинематограф. Первыми производителями взрослого кино стали люди, стоявшие у истоков кинематографии. Англо-американский фотограф Эдвард Майбридж, сделавший в 1872 году знаменитую раскадровку бегущей лошади, позднее точно так же с помощью нескольких камер снимал обнаженную женщину, идущую вдоль пруда.

Другим пионером «важнейшего из искусств», внесшим вклад в развитие секс-индустрии, был Уильям Диксон, работавший в фирме Томаса Эдисона. Именно Диксон создал 35-миллиметровую пленку — стандарт, существующий до сих пор. Кроме того, Диксон изобрел мутоскоп — устройство, напоминающее барабан, внутри которого устанавливался диск с фотографиями. Когда диск вращался, картинки оживали. Смотреть такое «кино» можно было, лишь глядя в узкую щелочку, так что у мутоскопа всегда был только один зритель.

В 1893 году Диксон доработал свое изобретение и ушел от Эдисона, чтобы начать собственное дело. Он наладил производство мутоскопов, а его клиенты быстро поняли, как их можно использовать. Чудо-машины Диксона стали устанавливать на ярмарках, на пляжах и в других людных местах. Зритель опускал монетку и наблюдал в щелку, как раздевается женщина. Один из первых фильмов для мутоскопа назывался «Что увидел дворецкий» и демонстрировал все то, что любопытный слуга углядел, подглядывая в замочную скважину за своей хозяйкой. Позднее название этого фильма стали использовать для обозначения жанра мутоскопного кино с раздеванием.

Мутоскопы устарели быстрее, чем успели войти в моду. 28 декабря 1895 года братья Люмьер показали на бульваре Капуцинок «Прибытие поезда», и новая эра началась. Вскоре у братьев появились первые последователи. Уже в 1896 году парижский фотограф Эжен Пиру обзавелся собственной камерой и стал снимать различные официальные мероприятия, включая приезд российского императора Николая II в Париж. Как и многие другие французские фотографы, Пиру подпольно производил порнографию и приторговывал ею. Теперь же он решил, что новое искусство вполне совместимо со старым ремеслом. В том же 1896 году он снял семиминутный фильм под названием «Мария отходит ко сну», в котором артистка кабаре Луиза Вилли исполнила стриптиз. В роли режиссера выступил Альберт Кирхнер, в прошлом торговец порнографическими открытками в Каире. Пиру крутил свою «Марию» в кинотеатрах вместе с хроникой царского визита, но публика, конечно, приходила посмотреть не на Николая II. Вскоре у Пиру появилось немало последователей. Подобные произведения стали называть французскими фильмами или парижским жанром.

Фильм Пиру можно считать совершенно невинной эротикой по сравнению с тем, что стали снимать через несколько лет. В 1908 году во Франции был снят фильм «За золотой экю, или Хороший постоялый двор», где три проститутки играли девственниц, по очереди отдававшихся соблазнителю. Это уже была типичная порнография с натуралистическим изображением полового акта и без всяких намеков на искусство. Вскоре подобные фильмы стали снимать в Германии, Аргентине и в других странах. Такое кино уже нельзя было крутить в кинотеатрах, и распространителям порнографии приходилось изыскивать обходные пути. Самым простым было, конечно, устраивать закрытые ночные показы для проверенной публики в тех же кинотеатрах. В 1911 году в Санкт-Петербурге аптекарский помощник Наум Адельсон устраивал «специальные сеансы для демонстрирования картин порнографического содержания» в кинотеатре N43 по Петергофскому шоссе. По распоряжению градоначальника заведение было закрыто. Также порнофильмы можно было увидеть в борделях. Самые богатые любители клубнички покупали кинопроекторы и наслаждались просмотром не выходя из дома.

В начале ХХ века стан моралистов охватила паника. Мировой порнографический рынок складывался на глазах: фильмы, фотографии и литература соответствующего содержания пересекали границы во всех направлениях, и никакие усилия Комстока и его единомышленников не могли этому помешать.

В 1910 году в Париже состоялась конференция держав, на которой было принято соглашение относительно пресечения обращения порнографических изданий. Высокие договаривающиеся стороны признали необходимым создать в каждой стране особый орган, который будет бороться с порнобизнесом. В случае вынесения приговоров порнографам стороны обязались обмениваться информацией об этом. В 1911 году договор вступил в силу и на территории Российской империи, хотя здесь с цензурой как раз было все в порядке. За чистотой нравов следили как жандармы, так и губернаторы. Скажем, фильмы «парижского жанра» были запрещены к показу московским градоначальником еще в 1908 году.

Международные усилия не очень-то испугали порнобизнес. Французские фотографы продолжали штамповать обнаженку до Первой мировой войны и после нее. Так, с 1919 по 1939 год во Франции было продано более 20 млн эротических открыток. Некоторые и вовсе сумели приспособиться к условиям моральной паники. В 1910 году в Париже была принята еще одна конвенция — по борьбе с «белым рабством», то есть с принуждением к проституции, и вскоре в эротическом кино появился новый жанр — «сексплуатация». В этих фильмах обличались ужасы «белого рабства», а заодно демонстрировались более или менее откровенные сцены. Народ валил валом на такие картины. И нет ничего удивительного в том, что фильм 1913 года «Торговля душами» собрал в прокате невероятную по тем временам сумму — $250 тыс. Фильм был снят компанией Universal Pictures и демонстрировался вполне легально.

Мировая революция

В межвоенный период кинокамеры и пленка стали доступны для многих операторов-любителей, и порнофильмы начали активно производить на дому самыми кустарными методами. Появлялись и новые каналы сбыта. В 1920-е годы в англосаксонском мире в моду вошли «оленьи вечеринки», то есть холостяцкие вечера, на которые собирались одни мужчины. Помимо карт, бильярда и выпивки джентльмены развлекались просмотром порнофильмов, которые назывались оленями. Показом «оленей» занимались странствующие киномеханики, являвшиеся в мужской клуб с собственным кинопроектором и набором запрещенных фильмов. Те же, кому джентльменские клубы были не по карману, довольствовались эротическими комиксами, которые стали чрезвычайно популярны в годы Великой депрессии. Но настоящая революция в мире порно началась лишь после Второй мировой войны.

Как всегда, все начиналось с технологических инноваций. Возросшее качество полиграфической продукции и цветная фотография сделали возможным появление журнала Playboy в 1953 году. Цветная кинопленка к тому времени уже также была доступна, но порнографам понадобился сдвиг в массовом сознании, чтобы все эти изобретения начали давать настоящий доход.

В 1950-1960-е годы обнаженная натура проскакивала на большой экран под видом образовательных фильмов. Это были фильмы о нудистах. В них не было ни капли эротизма: голые люди просто загорали на пляже, играли в бадминтон, купались и т. п., но тогдашней неизбалованной публике и этого было достаточно. Один такой фильм, например, собрал в 1966 году $3.4 тыс. за один вечер в одном кинотеатре. Другие фильмы повествовали о жизни дикарей, которые вообще никогда не одеваются. Цензоры смотрели на голых туземок сквозь пальцы, поскольку в их представлении по-настоящему голой могла быть только белая женщина.

Настоящее порно тоже нашло дорогу к зрителю. В 1960-е годы в США в некоторых штатах уже легально существовали особые кинотеатры, где круглые сутки крутили жесткое порно. Некоторые режиссеры специализировались на производстве совершенно откровенных фильмов. Появилось целое направление садистского и некрофильского порно с характерными названиями: «Труподавы», «Я ем твою плоть», «Две тысячи маньяков» и т. п. Все это приносило немалый доход. Так, «Кровавый пир», снятый в 1963 году Дэвидом Фридманом за $20 тыс., принес своему создателю $1.2 млн.

В конце 1960-х грянула всемирная сексуальная революция, и порнографы почувствовали, что настало их время. Сначала один кинотеатр в Калифорнии начал вместе с обыкновенными фильмами показывать фильм с легкой эротикой. Хозяевам заведения все сошло с рук. Другие владельцы кинотеатров последовали их примеру, и вскоре эротику показывали почти везде. Звездный час порнографии пробил в 1972 году, когда вышел фильм Жерара Дамиано «Глубокая глотка» с Линдой Лавлейс в главной роли. Эта дама еще в недавнем прошлом снималась в порно с участием собак, но теперь ее ждал статус кинозвезды. Название не обманывало зрителя: картина была от начала до конца посвящена глубокому минету. Фильм стал не просто хитом — не посмотреть его было неприлично. Режиссер порнофильмов Энтони Спинелли вспоминал: «Когда вышла «Глубокая глотка»... в Нью-Йорке было невозможно пробиться в кинотеатр... Вокруг все было заставлено лимузинами, в которых ждали шоферы... Люди в вечерних нарядах шли с бродвейских шоу и говорили: «Пошли на „Глубокую глотку“». Фильм был снят за $22 тыс., еще $25 тыс. ушло на создание саундтрека. Прокат принес создателям ленты $600 млн, что сделало «Глубокую глотку» одним из самых высокодоходных фильмов в истории кино.

После успеха «Глубокой глотки» кинотеатры по всей стране начали крутить самое жесткое порно, не боясь преследований, а режиссеры бросились снимать полнометражные и широкоформатные порнофильмы с сюжетом, костюмами и декорациями. Впрочем, успеха Дамиано никто не сумел повторить. Следующие десять лет вошли в историю как золотой век порнографии. В Южной Калифорнии, в долине Сан-Фернандо, даже возник «альтернативный Голливуд», где снималось большинство американских порнофильмов. Другими центрами производства кино для взрослых стали Швеция и Западная Германия.

В эпоху Рейгана широкоформатное порно уже давно всем приелось, и о прежних прибылях можно было только мечтать. Лучшего момента для контрнаступления «морального большинства» было трудно представить.

В 1986 году генпрокурор США Эдвин Миз создал особую комиссию по борьбе с порнографией. Новые защитники нравственности не стремились непременно добиться осуждения всех порнографов. Им было достаточно пустить их по миру. Против владельцев магазинов, торговавших порнографией, выдвигали обвинения в распространении нелегальных товаров, а потом проводили обыск и забирали товар вместе с оборудованием. Владелец бизнеса разорялся, даже если выигрывал суд, потому что арест его собственности мог длиться месяцами. Таким образом, власти разорили, например, сеть магазинов Adam&Eve. Если же порнофильм можно было легально производить и показывать по законам одного из штатов, то федеральные агенты заказывали его по почте в штат, где это было запрещено, а потом судили порнографа по местным законам. Одного порнографа, снимавшего фильмы под псевдонимом Мерлин, двое агентов ФБР заманили во Флориду, где законодательство было особенно жестким. Они под видом потребителей заказали жесткое порно, но получили решительный отказ, потому что Мерлин специализировался на легкой эротике. Тогда агенты повезли кинематографиста на бега, где оплатили его ставки, а потом еще накормили его ужином в дорогом ресторане. Но Мерлин, очевидно, почувствовал ловушку и остался непреклонным.

Тем временем мир сотрясала очередная технологическая революция. Все больше семей обзаводилось домашними видеомагнитофонами, и нужда в порнографических кинотеатрах стала отпадать. Порнография начала переселяться на видеокассеты, причем в войне между стандартами VHS и Betamax порнографы встали на сторону VHS, обеспечив победу этому формату. Остановить порноиндустрию уже не мог никто. В середине 1990-х в США годовой оборот на рынке видео для взрослых оценивался в $3 млрд.

В начале нового тысячелетия человечество начало стремительно переселяться в интернет, и порнографы последовали за потребителями своего товара, причем опередили в этом представителей большинства отраслей легальной экономики. Только теперь, когда сайты с взрослым контентом оказались на расстоянии щелчка мыши от любого пользователя интернета, началась настоящая порнографическая революция. Уже в 2006 году, по подсчетам специалистов, годовой оборот порноиндустрии составлял $97.06 млрд. С тех пор обороты только росли. А полицейские всего мира ловят в основном производителей и распространителей детского порно, так что все остальные чувствуют себя пока весьма комфортно.

отсюда steissd.livejournal.com/1894047.html

Белое рабство

В XIX веке существовал верный и хорошо проверенный способ заявить миру о своей высокой добродетели и принципиальности. Достаточно было публично выступить против рабства в каком-нибудь отдаленном регионе мира. Бесчисленные аболиционисты боролись за свободу американских негров, а также невольников в Азии и Африке, не желая замечать, что рабство тайком процветало у них под носом — в Лондоне, Париже и других цитаделях цивилизации. Сексуальное рабство угрожало представительницам всех рас и народов, причем торговля женщинами велась в мировом масштабе и приносила значительный доход.

В первой половине XIX века считалось, что белая женщина может стать невольницей только одним способом — попасть в лапы к безжалостным пиратам и быть проданной на одном из невольничьих рынков Оттоманской империи. Турецкие гаремы давно владели воображением европейцев, так что сюжет о белой женщине, ставшей против своей воли женой или наложницей самого султана или кого-то из его подданных, был достаточно распространенным. Европейцы также знали, что в Турции охотно покупают черкесских красавиц, которых исправно поставлял Северный Кавказ. Еще Вольтер писал по этому поводу: «Черкесы бедны, а их дочери красивы, так что ими-то они в основном и торгуют. Этих красавиц поставляют в серали турецкого султана и персидского шаха и всем тем, кто способен купить и содержать столь ценное имущество». В «Дон Жуане» Байрона есть строки, живописующие знаменитый рынок, на котором торговали девушками из разных стран: «В Константинополь пленников привез пиратский бриг... доставив на большой стамбульский рынок черкешенок, славянок и грузинок».

Европейцы стыдливо называли турецкую торговлю женщинами белым рабством и долгое время полагали, что ужасы сексуальной эксплуатации возможны только на Востоке. Иллюзии рассеялись в 1885 году, когда знаменитый британский журналист Уильям Стид принялся разоблачать тайные пороки викторианского общества.

Карьера Стида была стремительной. В 1871 году в возрасте 22 лет он сделался самым молодым редактором в Англии, возглавив провинциальную газету Darlington Northern Echo. Ему удалось значительно поднять тираж благодаря серии скандальных статей о местных безобразиях, и вскоре его имя знала вся страна. Стид был журналистом-новатором. Он взял первое в истории британской прессы интервью, побеседовав с героем колониальных войн генералом Гордоном, и он же стал пионером жанра журналистского расследования. Влияние Стида на британскую публику росло с каждым годом. Так, по общему мнению, именно его поддержка позволила Уильяму Гладстону выиграть выборы в 1880 году и во второй раз сделаться премьер-министром. В 1883 году Стид возглавил влиятельную газету Pall Mall Gazette и обрел просто невиданное могущество. Так, в 1885 году он пролоббировал увеличение оборонных расходов на £5.5 млн, убедив общественность в том, что британский флот становится слишком слабым.

6 июня 1885 года в Pall Mall Gazette была напечатана статья Стида под названием «Дань девами в современном Вавилоне». Автор утверждал, что в Лондоне каждую ночь продают в «белое рабство» по нескольку десятков девушек и девочек: «Их регулярно покупают... или же посулами и обещаниями заманивают в роковую комнату, откуда им уже не суждено выйти, не утратив то, чем женщина дорожит больше жизни». Стид писал, что наводил справки у содержателя борделя, за сколько тот согласился бы достать для него двух девственниц. Хозяин заведения пообещал доставить девушек за £10. Стид также выяснил, как обычно выглядит передача живого товара. «По заведенному правилу продавец должен доставить девушку на железнодорожную станцию. Здесь ее передают вам, помещают в ваш кэб или вагон, и дальше уже ваша забота следить, чтобы она от вас не сбежала». Статья имела несколько продолжений, в которых редактор Pall Mall Gazette в частности утверждал, что партии «белых рабынь» пароходами вывозят в Бельгию, где продают хозяевам борделей.

Стид собирал материал весьма добросовестно. Две сотрудницы его газеты и активистка из Армии спасения под видом проституток внедрялись в бордели, собирали информацию и сбегали прежде, чем им приходилось приступить к работе. Но и этого Стиду было мало. Журналист решил сам поучаствовать в работорговле. Воспользовавшись помощью одной бывшей проститутки и одной хозяйки борделя, он приобрел 13-летнюю Элизу Армстронг, заплатив ее матери-алкоголичке £5. Журналист подробно описал на страницах своей газеты процедуру купли-продажи, хотя не указал, что в роли покупателя выступил он сам.

Статьи Стида произвели настоящий фурор. Для общества, в котором ревнители нравственности драпировали ножки роялей, дабы никому в голову не приходили мысли об оголенных ножках, подобные откровения прозвучали как гром среди ясного неба. Тиражи Pall Mall Gazette мгновенно раскупались, причем экземпляры газеты продавались по шиллингу за штуку, то есть в двадцать раз дороже обычной цены. У дверей издательства собирались толпы взволнованных читателей, которым не достался свежий номер. Люди буквально дрались за возможность купить вожделенную газету.

Весь этот ажиотаж, разумеется, совсем не нравился конкурентам Стида. Газета The Times начала собственное расследование, и вскоре выяснилось, что покупку девочки организовал сам редактор Pall Mall Gazette. Стид был привлечен к суду за похищение ребенка. Мать Элизы Армстронг заявила, что понятия не имела, для каких целей Стид покупает ее дочь и что якобы была уверена, что Элизе уготована судьба горничной. Стид был признан виновным и, несмотря на протесты общественности, отсидел три месяца в тюрьме.

Pall Mall Gazette прекратила печатать разоблачительные статьи о сексуальном рабстве, но скандал, вызванный публикациями Стида, не был забыт. По обе стороны Атлантики стали создаваться многочисленные общественные организации, провозглашавшие крестовый поход против «белого рабства». На борьбу с моральным злом поднялись проповедники, адвокаты, журналисты и просто бдительные граждане, благо титулованные особы охотно выделяли средства на искоренение пороков. Но чем больше фактов обнаруживали борцы с «белым рабством», тем страшнее становилось добропорядочной публике. Постепенно росло понимание того, что торговля живым товаром приобрела глобальные масштабы и что за этим бизнесом стоят крупные преступные синдикаты.

Китаянок обращали в сексуальное рабство, чтобы китайские кули, которые сами были почти рабами, почувствовали себя их господами

Пожалуй, самой примитивной формой сексуального рабства было домашнее рабство, когда женщина становилась проституткой по воле мужа, опекуна, отца, брата или еще кого-нибудь из родственников. Так, в середине XIX века один американец превратил свой переселенческий фургон в бордель на колесах, а свою жену — в его единственную работницу. Он путешествовал по Мексике от одного лагеря поденщиков к другому и взимал плату с желающих воспользоваться его супругой. Подобных опустившихся типов было немало во все времена, однако в век пара вовсе не они определяли лицо индустрии.

XIX век был эпохой становления глобального рынка и грандиозных миграций. Миллионы людей переселялись в США, Канаду, Австралию и другие далекие страны, железные дороги связывали воедино отдаленные территории, а пароходы делали трансатлантические путешествия быстрыми, относительно безопасными и недорогими. В середине столетия мир охватила настоящая транспортная революция, что открыло невероятные перспективы как перед честными предпринимателями, так и перед преступниками.

Регионы, в которых было распространено домашнее рабство, начали поставлять живой товар туда, где на него имелся спрос. На западе США существовала большая китайская диаспора. В крупных городах Калифорнии возникали чайнатауны, а китайские гастарбайтеры-кули работали на строительстве железных дорог, в шахтах и на плантациях. С 1850 по 1882 год в США из Китая въехало порядка 100 тыс. мужчин и только 8.8 тыс. женщин. Спрос рождал предложение. Вслед за кули в Америку проникали тонги — китайские преступные сообщества, занимавшиеся контрабандой, вымогательством и прочей нелегальной деятельностью. Они-то и начали ввозить в США китайских девушек, купленных у родителей или заманенных обещаниями хорошо оплачиваемой работы. В Китае с древних времен существовала традиция, по которой бедные родители продавали своих дочерей на работу в богатые дома. Такие служанки назывались муй-чай. Хозяева брали на себя обязательство кормить и одевать муй-чай, а потом подыскать ей подходящего мужа. Тонги начали скупать в Китае муй-чай, но вместо работы по дому и честного замужества их ждало рабство в американском борделе. В 1852 году в Сан-Франциско возникла тайная организация «Хип Е Тон», которая специализировалась на импорте китайских рабынь. В 1854 году банда ввезла в США около 600 девушек в возрасте от 16 до 25 лет. Бизнес приносил немалый доход: китайские бандиты покупали своих соплеменниц за $70-150, а перепродавали в Америке за $350-1000. Если же девушка была очень красива, работорговец мог рассчитывать на сверхприбыль. Так, одна девушка была продана в Китае родным отцом за $140, после чего ее переправили в Бостон и продали в бордель за $3 тыс.

Вскоре в Сан-Франциско на Дюпон-стрит возник настоящий подпольный рынок рабов. Китаянок прямо с кораблей отправляли в особую «комнату королевы», где работорговцы раздевали их и осматривали как скот. Тут же проходили торги, которые обычно вели опытные аукционисты из южных штатов, поднаторевшие в торговле людьми. Красавице, попавшей в бостонский бордель, еще повезло. Большинство китаянок ждала так называемая коморочная система (англ. crib system). Девушку запирали на ключ в крошечной комнате, расположенной где-нибудь под лестницей в салуне. Любой заплативший за нее получал на время ключ и мог делать с ней что хотел. Тех, кто отказывался заниматься проституцией, избивали и морили голодом. Обычно девушку связывали, ставили перед ней тарелку с едой и не кормили, пока она не сдавалась. В результате деятельности «Хип Е Тон» и других подобных банд к 1860 году 85% китаянок, проживавших в Сан-Франциско, занимались проституцией.

«Он забрал все мои деньги»

Европа тоже поставляла в США своих невольниц. В Старом Свете было невозможно купить у родителей взрослую девушку, поэтому торговцы людьми шли на обман. В начале ХХ века окружной прокурор Чикаго Эдвин Симс поведал публике печальную историю юной итальянской крестьянки, чьего имени он предпочел не называть по моральным соображениям. Девушка жила в доме своего отца под Неаполем и работала на винограднике. Ей было около 16 лет, когда к ней явилась хорошо одетая леди из Америки и засыпала комплиментами. Американка сказала девушке, что с такой красотой ее ждет чудесное будущее в США. Леди пообещала, что однажды почтальон принесет ей письмо, в котором будут деньги на переезд. В Америке леди возьмет ее к себе на работу, будет о ней заботиться, подарит красивые платья и т. д. В общем, сказка о Золушке обещала стать былью. Однажды неаполитанка действительно получила письмо, в котором лежало $100. Девушка собрала свой нехитрый скарб и устремилась навстречу новой жизни.

В порту Нью-Йорка девушку ждали два «друга», которые забрали у нее документы, пообещали препроводить ее к благодетельнице, а вместо этого привезли в какой-то дом, где избивали и насиловали целую неделю. Наконец, решив, что дух жертвы окончательно сломлен, бандиты отвезли ее в Чикаго, где поместили в бордель, принадлежавший итальянцам. Здесь у нее отобрали нормальную одежду и выдали бордельную униформу с перьями и фальшивыми бриллиантами. Хозяин заявил, что теперь девушка должна ему $600 за одежду и не выйдет на свободу, пока не расплатится. Заработать деньги можно было лишь одним способом. Когда же она отработала деньги, хозяин сказал, что за это время долг вырос еще на $400. После этого итальянка попыталась бежать, но сутенеры поймали ее, зверски избили и изрезали лицо бритвой. Они отрезали ей ухо и полоснули лезвием по глазам. Жертва сохранила зрение, но веко было отсечено, и с тех пор девушка не могла закрыть правый глаз. В общем, по выражению окружного прокурора, на нее отныне нельзя было смотреть без содрогания. Итальянку освободили полицейские во время рейда. Ее передали иммиграционным властям и отправили на родину, где ее уже не могло ждать ничего хорошего.

Другая девушка попала в США из Франции. Впоследствии на судебном процессе в Сиэтле она рассказала, как в парижскую кондитерскую, где она работала, вошли двое мужчин и купили какие-то сладости. Потом эти двое несколько раз попадались ей на глаза и пытались заговорить. Однажды они рассказали ей о каком-то мужчине, который готов платить ей за работу приличные деньги. Она согласилась познакомиться с этим человеком, которого звали Эмиль Шайе. Девушка рассказывала: «Он убедил меня пойти с ним и сказал, что сделает меня очень счастливой. Когда я спросила, как он собирается это сделать, он сказал, что женится на мне». Девушка осталась жить с Шайе в ожидании свадьбы: «В первый месяц, когда я жила у него, он был со мной очень добр. Он обещал поместить меня в такое место, где я буду зарабатывать много денег, но не сказал как. Он сказал, что мы поедем в Америку, а куда не сказал... В первый раз он рассказал о том, чем мне придется заниматься, уже на корабле, но я была такой юной, мне было только семнадцать, и я не поняла, что он имеет в виду. Он рассказал о том, как живут в публичных домах, но я не понимала, что это значит на самом деле, даже после его объяснений. Я была беспомощной... Я боялась, что он что-нибудь со мной сделает... Потом Шайе поместил меня в публичный дом в Монреале, и я заработала больше $2 тыс., но он забрал все мои деньги себе».

Истории несчастных жертв были похожи одна на другую. Отличались лишь предлоги, под которыми преступники выманивали их из дома. Кому-то сулили место служанки в богатом доме, кого-то обещали свести с бродвейским продюсером, ищущим актрису на главную роль, кого-то приглашали в качестве гувернантки. Итог был один и тот же. В деле участвовали как индивидуальные торговцы людьми, так и целые банды. Окружной прокурор Симс и вовсе был уверен, что в Америке действует организованное преступное сообщество: «Торговля „белыми рабами“ представляет собой отлаженную систему, которой управляет синдикат, действующий от Атлантики до Тихого океана. Ему принадлежат перевалочные базы и „сортировочные пункты“ во всех крупных городах. В этом жутком бизнесе молодую девушку можно купить за $15, а цена продажи колеблется от $200 до $600. Если девушка особенно красива, то работорговец может продать ее даже за $800 или $1 тыс.» По данным Симса, во главе синдиката стояла некая таинственная личность по прозвищу Большой Шеф. Агенты этого человека работали на территории Франции, Германии, Венгрии, Италии и Канады, а годовой оборот синдиката в первой декаде ХХ века составлял порядка $200 тыс. Впрочем, судя по всему, грозный синдикат, обнаруженный прокурором Симсом, был всего лишь одной из многочисленных банд и к тому же не самой большой. Так, например, известно, что чета Дюфур, державшая бордель в Чикаго, в одном лишь 1907 году заработала $102.7 тыс. В 1908 году Дюфуры были арестованы за торговлю «белыми рабами», но вышли под залог и сбежали в родную Францию.

Однажды в Европе

К началу ХХ века торговля женщинами велась со значительным размахом. Большинство «белых рабынь» в действительности не были несчастными жертвами преступников, а занимались проституцией вполне добровольно. И все же хозяева борделей считали проституток своей собственностью и при случае перепродавали их друг другу. Между тем общественность, наслушавшаяся страшных историй о похищенных девушках, трепетала от одной мысли, что кто-то может за деньги переправить женщину из одного борделя в другой. Моралисты требовали борьбы с любыми формами перевоза живого товара вне зависимости от того, согласен ли сам товар на перевозку.

Центром мировой торговли «белыми рабами» считался Париж. С одной стороны, развитая секс-индустрия французской столицы требовала все новых экзотических красавиц из разных уголков планеты, а с другой стороны, француженки ценились во всем мире, так что Париж ввозил и вывозил тысячи проституток. Многие современники были убеждены, что «белое рабство» придумали именно французы. Так, американский пастор Эрнест Белл утверждал в начале ХХ века: «Почти все торговцы людьми — французы. Конечно, среди них много евреев, итальянцев и сицилийцев, встречаются также австрийцы, немцы, англичане, американцы и греки. Но Париж, поднявший порок на уровень искусства, превратил торговлю „белыми рабами“ в хорошо организованное коммерческое предприятие, действующее в мировом масштабе».

Однако Париж не был единственным центром притяжения для европейских торговцев живым товаром. Восточная Европа имела традиционные связи со Стамбулом и Александрией. В середине XIX века оттоманские власти под давлением великих держав были вынуждены закрыть знаменитый невольничий рынок в Стамбуле, однако торговля женщинами из-за этого не прекратилась. В 1869 году Марк Твен писал по этому поводу: «В Стамбуле черкесских и грузинских девушек все еще продают их собственные родители, хотя теперь сделки совершаются тайно». Со временем растущие бордели Константинополя потеснили на этом рынке гаремы, а черкесских красавиц сменили девушки из Венгрии, Польши, Румынии и южной России. Сборным пунктом служил Будапешт и другие венгерские порты на Дунае. Оттуда корабли с живым товаром отправлялись в Румынию, где власти смотрели на подпольную торговлю сквозь пальцы. Из румынского Галаца девушек пароходами отправляли в Стамбул.

Большинство содержателей борделей в Восточной Европе были евреями и предпочитали иметь дело с агентами-соплеменниками. Поскольку этим агентам было легче войти в доверие к еврейским девушкам, то процент «белых рабынь» еврейского происхождения среди отправленных на Восток был необычайно высок. По разным подсчетам, еврейки составляли от 30 до 50% женщин, проданных в Стамбуле. Бизнес был прекрасно налажен. В самом низу пирамиды находились мелкие агенты, убеждавшие бедных девушек отправиться в Турцию или Египет. Следующую ступень занимали перевозчики, обычно действовавшие под видом легальных бизнесменов. Так, Самуэль Бар, арестованный в Будапеште в 1899 году за попытку вывезти из страны 25 девушек, работал под вывеской «Бар, экспортер в страны Востока». Еще выше стояли бандиты, крышевавшие бордели и перевозчиков живого товара. Так, в Вене делами заправлял Эммануэль Шерз, а в Варшаве — Шилем Лецкий, прозванный Королем Шилемом I.

В начале ХХ века роль Венгрии и Румынии в стамбульской торговле постепенно падала, зато возрастала роль Одессы. К началу Первой мировой войны именно Одесса стала главным перевалочным пунктом для торговцев женщинами. Американский посол в Турции Генри Моргентау сообщал в 1914 году: «Если лет пятнадцать назад главную роль в этом бизнесе играли австрийцы, то теперь перевозками по большей части занимаются русские... Основные источники поставок — Галиция, Румыния и юг России».

Другим важным направлением секс-импорта из Европы стала Южная Америка. Все началось еще в 1867 году, когда уроженец Венгрии Давид Ауэрбах прочитал в газете, что в Аргентине на берегах реки Ла-Плата не хватает женщин. Ауэрбах вырос в борделе, который принадлежал его старшему брату, так что быстро сообразил, каких именно женщин не хватает Аргентине. Предприимчивый будапештец отправился в Буэнос-Айрес и обнаружил, что перспективы для подобного бизнеса на юге Америки просто безграничны. Ауэрбах написал своему брату, чтобы тот собрал женщин для отправки в Аргентину, но сам так и не смог их забрать, поскольку погиб при кораблекрушении. Собранных проституток переправил сутенер Лейб Хиршковиц. Спрос на женщин оказался так велик, что Хиршковицу даже не пришлось продавать их в бордели. Аргентинцы раскупили проституток в качестве невест и тут же на них женились. Хиршковиц ликовал. Вскоре он наладил регулярные поставки европейских женщин на юг Америки, а за ним последовали и другие.

Аргентина долгие годы оставалась важнейшим центром торговли живым товаром в Южной Америке. Тысячи девушек, наслышанных о высоких заработках в борделях этой страны, мечтали оказаться там. На рубеже веков на юге России была популярна песня, исполнявшаяся на идиш: «Ах, Буэнос-Айрес, ах, Буэнос-Айрес, Нет тебя свободней, нет тебя милей. Каждая девчонка, что едет в Буэнос-Айрес, привезет оттуда тысячу рублей». К концу XIX века в Аргентине сложилась мощная и хорошо организованная группировка бандитов, занимавшихся ввозом девиц легкого поведения и крышеванием секс-индустрии. Впоследствии банда была названа «Цви Мигдаль» в память об одном из ее основателей. «Цви Мигдаль» действовала как легальная общественная организация, которая финансировала школы изучения Торы и даже спонсировала еврейский театр. Прекратила свое существование эта «благотворительная» организация лишь в 1930 году, когда ее главари оказались за решеткой.

«Белых рабынь» вывозили во все страны мира, включая Индию, Китай, Японию и африканские колонии. Каковы были обороты нелегальной торговли, никто не знал, но, судя по всему, речь шла об огромных для того времени суммах — миллионах долларов. Как бороться с пороком, тоже никто не знал, однако общественность требовала принять меры, и политикам приходилось идти ей на встречу. Особенно трудно приходилось французским властям, ведь именно Париж называли новым Вавилоном. Поэтому уже в 1902 году правительство Франции предложило провести всемирную конференцию по борьбе с «белым рабством». Первая встреча такого рода состоялась в 1904 году в Париже. Представители Франции, Великобритании, Германии, России, Италии, Бельгии, Испании, Швеции, Норвегии, Дании и Швейцарии решили совместными усилиями разработать меры, направленные на обуздание торговли женщинами. В 1910 году державы вновь собрались в Париже и приняли Международную конвенцию по прекращению торговли «белыми рабами». Конференция постановила, что «тот, кто в целях удовлетворения похоти другого лица уведет женщину или совершеннолетнюю девушку с помощью угроз, насилия, путем злоупотребления властью или каким-либо иным образом, должен подвергнуться наказанию». Самым главным было то, что преступник теперь должен был подвергаться преследованию, даже если криминальные действия, вменяемые ему в вину, были совершены в разных странах. Так, если бы в США поймали сутенера, перевозившего девушку, похищенную в Венгрии, приобщенную к проституции в Париже, а затем проданную в Канаду, то ему не удалось бы уйти от наказания. В 1911 году к конвенции присоединилась Россия.

Принятие конвенции стало последней крупной победой Уильяма Стида, который затеял борьбу с «белым рабством» в далеком 1885 году. В 1912 году знаменитый журналист решил отправиться в Новый Свет с комфортом и купил билет на злополучный «Титаник».

Помогла ли конвенция обуздать торговцев живым товаром? Помогла, потому что власти разных стран наконец-то стали координировать свои усилия в борьбе с подобными преступлениями. Но искоренить зло до конца, разумеется, не удалось, потому что богатые развратники не собирались менять свои привычки. Так, в феврале 2011 года итальянский суд обвинил Сильвио Берлускони в сексуальной эксплуатации несовершеннолетней марокканки Каримы эль-Маруг, которую якобы доставили в Италию торговцы живым товаром. А в октябре Госдеп США включил скандального итальянского премьера в список лиц, связанных с торговлей людьми.

отсюда www.kommersant.ru/Doc/1810199

Проституция в Петербурге

Гетеры, авлетриды и тайные проститутки

Статьи из сборника Лебина Н. Б., Шкаровский М. В. Проституция в Петербурге (40-е гг. XIX в. - 40-е гг. XX в.)

В истории мировой проституции, насчитывающей несколько тысячелетий, существовали классические типы публичных женщин. К их числу относились гетеры и авлетриды - высшие слои проституток. Их функции в обществе отличались некоторыми особенностями. Вид профессиональной деятельности, выбранный гетерами и авлетридами, нельзя назвать проституцией в прямом смысле слова. В античном мире они как бы поддерживали некую атмосферу чувственности не только благодаря своему обаянию и красоте, но нередко и посредством искусства. Это относилось в первую очередь к авлетридам. Гетеры, как известно, стояли еще на более высокой социальной ступени. Их считали подругами выдающихся людей своего времени: писателей, философов, полководцев, политических деятелей. Известный исследователь истории проституции Е. Дюпуи писал в начале XX в.: "Гетеры создавали вокруг себя атмосферу соревнования в искании красоты и добра, способствовали развитию науки, литературы и искусства, в этом была их сила и обаяние".

Развитие института проституции в Петербурге, особенно с 40-х гг. XIX в., шло почти что по классическим канонам. Существовал слой диктериад из публичных домов, бурно разрастался контингент свободных проституток, фигурировавших в России, как уже говорилось, под названием "бланковых". И конечно же, имелись в столице Российской империи и свои гетеры, и свои авлетриды. Высший аристократический слой петербургских дам полусвета к моменту официального признания проституции уже сложился. Большинство из них составляли иностранки, находившиеся на содержании у весьма обеспеченных петербуржцев, как правило принадлежавших к высшим кругам общества. В обиходе в конце 40-50-х гг. XIX в. этих женщин в Петербурге называли "камелиями" по ассоциации с вышедшим в свет в 1848 г. романом А. Дюма-сына "Дама с камелиями". Представительницы данного слоя проституток не состояли на учете во Врачебно-полицейском комитете Петербурга, и поэтому официальных данных о них, тем более относящихся к третьей четверти XIX в., очень мало.

Известно, что "камелии" вели такую же жизнь, как и аристократы, в обществе которых вращались эти дамы. "Встают они поздно, - отмечал в 1868 г. анонимный автор "Очерка проституции в Петербурге", - катаются по Невскому в каретах и наконец выставляют себя напоказ во французском театре". Любопытные факты, иллюстрирующие жизнь и нравы петербургских "камелий", можно найти в художественной литературе и публицистике. Вот что писал, например, известный писатель-демократ С.С. Шашков в своей книге "Исторические судьбы женщин, детоубийство и проституция" (1871), весьма популярной в то время: "Во главе аристократической проституции стоят "камелии", эти гетеры современного мира, не обладающие, впрочем, ни умом, ни образованностью, ни доблестями, которыми славились их древнейшие представительницы". Такой же точки зрения придерживался и И.И. Панаев, прозванный некоторыми современниками "новым поэтом петербургских "камелий"". Он с большой долей сарказма описывал достоинства, которыми обладали "прелестные Луизы, Берты, Арманс, Шарлотты Федоровны". Вывезенные чаще всего из небольших немецких и французских городов, они через два-три года благодаря своим покровителям обнаруживали вкус в выборе своих туалетов, обстановки квартир, в оснащении экипажей. Однако такой антураж не менял их сути: большинство "камелий" оставались безграмотными и невежественными существами, лишь строящими из себя дам высшего света. В легком же подпитии они превращались в самых "разгульных и отчаянных лореток", "ловко и бесстыдно канкировавших в любых местах". Они-то и заполняли в 50-60-х гг. XIX в. те улицы Петербурга, на которые, согласно Положению о врачебно-полицейском надзоре, не допускались обычные "бланковые" девицы.

Пышные наряды петербургских гетер, заметно осмелевших после официального разделения продажных женщин на "чистых" и "нечистых", явно контрастировали со скромными одеждами "новых женщин", уже появившихся в столице. Однако сдержанность во внешнем облике - простое черное платье, отсутствие кринолина, нередко стриженые волосы - отнюдь не лишала "нигилисток" чисто женского обаяния. Характерным примером служит судьба Людмилы Петровны Михаэлис, более известной как жена Н.В. Шелгунова. Вот как описывала внешность 24-летней Л.П. Шелгуновой ее современница Е.А. Штакеншнейдер: "Вообще окружают Шелгунову почти поклонением. Она не хороша собой, довольно толста, носит короткие волосы, одевается без вкуса; руки только у нее красивы, и она умеет нравиться мужчинам; женщинам же не нравится. Я все ищу идеальную женщину и все всматриваюсь в Шелгунову, не она ли". Н.В. Шелгунов не первый и не единственный муж Людмилы Петровны Михаэлис. Гражданским браком она сочеталась с М.Л. Михайловым, а затем, после ссылки его на каторгу в Сибирь, - с А.А. Серно-Соловьевичем. Обаяние этой женщины, сумевшей трех мужчин вдохновить на революционные подвиги, по-видимому, было очень велико. Еще более известные образцы "новых женщин" и новых отношений являли собой А.Я. Панаева, Н.А. Тучкова-Огарева, М.А. Обручева-Сеченова.

Женщины такого типа, конечно, составляли огромную конкуренцию петербургским "камелиям". Мужской половине передовых слоев не нужно было теперь искать вдохновения в обществе с псевдогетерами 50-60-х гг. Свободное духовное и физическое сближение с женщинами своего уровня становилось постепенно нормой жизни в кругах интеллигенции. Известный революционер-демократ Л.Ф. Пантелеев вспоминал, что на одном из студенческих собраний в начале 60-х гг. Н.Г. Чернышевский, обративший внимание на присутствовавших там барышень, якобы сказал: "А какие милые эти барышни, большая разница против прежнего; в мое время в студенческой компании можно было встретить только публичных женщин".

Серьезные изменения, происходившие в России в третьей четверти XIX в. в области половых отношений и морали, нанесли удар прежде всего по российскому гетеризму как своеобразной форме проституирования. Женщины "нового типа" оказывали сильное влияние на общественную и культурную жизнь именно благодаря сочетанию внешней привлекательности, образованности, свободомыслия. Весьма симптоматичным в этом плане является то обстоятельство, что одной из героинь романа Н.Г. Чернышевского "Что делать?" была некая Жюли - яркий, но редкий тип "камелии", которую знала "вся аристократическая молодежь Петербурга". Вера Павловна - этот образец нового человека - вполне находила общий язык с петербургской гетерой, и сближало их общее толкование вопроса продажности в любви.

На рубеже XIX-XX вв. эстетические функции гетеризма взяла на себя плеяда "новых женщин", активность которых получила в это время особое развитие. Модные салоны деятелей литературы и искусства были просто немыслимы без присутствия особ прекрасного пола, сочетавших в себе внешнее обаяние и талант. Яркой представительницей этого слоя петербурженок, несомненно, является З.Н. Гиппиус, женщина яркая и удивительная, согласно характеристике П.П. Перцова - современника, критика, издателя: "Высокая, стройная блондинка с длинными золотистыми волосами и изумрудными глазами русалки... она бросалась в глаза своей наружностью". Эта "боттичеллиевская" женщина кокетничала не только своей красотой, но и демонической литературной позицией, создавая вокруг себя атмосферу высокой духовности и в то же время изысканно легкого эротизма. З.Н. Гиппиус привлекала к себе внимание талантливейших литераторов Петербурга и, несомненно, играла главенствующую роль в известном литературном салоне в "доме Мурузи". Здесь постоянно бывали А.А. Блок, Ф.К. Сологуб, В.Я. Брюсов, В.И. Иванов и др. Любопытно отметить, что внешнюю обстановку, царившую на пирах гетер, старались возродить во многих петербургских салонах на рубеже XIX-XX вв. В знаменитой "Башне" В.И. Иванова, располагавшейся в доме на углу Таврической и Тверской, с осени 1905 г. проводились еженедельные "среды", на которых гости засиживались до утра. Жена хозяина Л.Д. Зиновьева-Анибал, поэт и прозаик, любившая, по словам М.В. Добужинского, "хитоны и пеплумы, красные и белые, предпочитала диванам и креслам ковры, на которых среди подушек многие группировались и возлежали". Конечно, до оргий, которыми нередко заканчивались вечера в домах гетер, дело не доходило. Но дух высокого творчества во многом поддерживался красотой и элегантностью хозяйки салона. Кстати, после ее смерти вечера в "Башне" прекратились.

Не меньшей известностью в Петербурге пользовался и салон Чудновских на Алексеевской улице. Царицей здесь была жена хозяина - художница А.М. Зельманова, по словам Б.К. Лившица, "женщина редкой красоты, прорывавшейся даже сквозь ее беспомощные, писанные ярь-медянкой автопортреты", умевшая "и вызывать разговор, и искусно изменять его направление". "Жизнерадостный и вольный дух Монмартра", по воспоминаниям того же Б. К. Лившица, витал и в доме четы Пуни, на углу Гатчинского и Большого проспекта Петербургской стороны, где хозяйкой была Ксана Пуни, женщина загадочная и с легким налетом авантюризма. Еще одной яркой фигурой в богемном мире Петербурга начала XX в. являлась Паллада Богданова-Бельская, о которой И. Северянин писал:

"Уродливый и блеклый Гумилев

Любил кидать пред нею жемчуг слов.

Субтильный Жорж Иванов - пить усладу,

Евреинов - бросаться на костер.

Мужчина каждый делался остер,

Почуяв изощренную Палладу..."

В доме П. Богдановой-Бельской устраивались "афинские вечера". О них, по воспоминаниям актрисы и писательницы Л. Д. Рындиной, очень много говорили в Петербурге, и в частности такого, что явно могло смутить обывателя. В числе "новых женщин" Серебряного века" стоит назвать и Нину Перовскую, судьба которой связана с именами известных петербургских поэтов К.Д. Бальмонта, В. Я. Брюсова и А. Белого. Последний писал о ней: "Раздвоенная во всем, больная, истерзанная несчастной жизнью, с отчетливым психопатизмом, она была - грустная, нежная, добрая, способная отдаваться словам, которые вокруг ее раздавались почти до безумия; она переживала все, что ни напевали ей в уши, с такой яркой силой, что жила исключительно словами других, превратив жизнь в бред и абракадабру..." Это, по словам Вл. Ходасевича, и сделало Н. Перовскую "объектом любвей". Трагический романтизм, окружавший ее, сродни страстям и страданиям Мари Дюплесси - известной парижской куртизанки. Благодаря существованию "новых женщин" российский гетеризм как высшая форма проституции погиб уже в 60-е гг. XIX в., так и не достигнув уровня античности.

История петербургских авлетрид более продолжительна. Под этим названием фигурировали в Греции флейтистки и танцовщицы, которые тайно занимались торговлей собственным телом, а в России - женщины, принадлежавшие к низшим слоям мира театральных подмостков. Особый контингент лиц, причастных к тайной проституции, составляли хористки, танцовщицы кафешантанов, а ранее всего - цыганки. Именно они являлись специфической группой в среде петербургских авлетрид, имевшей ярко выраженную российскую особенность. Цыганские хоры - это почти обязательный атрибут ночной жизни Петербурга как в XIX в., так и в начале XX в. Однако если в 40-70-х гг. брать на содержание цыганок считалось хорошим тоном даже в аристократических кругах, то позднее таборные певицы стали выполнять сугубо эстетические функции, создавая тем не менее своим искусством особенную, возбуждающую чувства атмосферу. М.В. Добужинский вспоминал, как в 90-х гг. он проводил время в компаниях старых друзей по гимназии: "До поздней ночи мы сидели в "Аквариуме" или в "Альказаре", слушая цыган (причем я чуть ли не влюбился в одну статную необыкновенную красавицу цыганку)..." Весьма показательно и отношение А.А. Блока к цыганкам-артисткам, выраженное им в письме к В.Я. Пясту от 3 июля 1911 г. и дневниковой записи: "И действительно, они пели Бог знает что, совершенно разорвали сердце; а ночью в Петербурге под проливным дождем на платформе та цыганка, в которой, собственно, и было все дело, дала мне поцеловать руку - смуглую, с длинными пальцами - всю в бронзе из колючих колец... Страшный мир. Но быть с тобой странно и сладко". Кстати сказать, цыганки никогда не числились ни в "билетных", ни в "бланковых" проститутках.

Примерно с 70-х гг. XIX в. на фоне общей либерализации городского быта и досуга начинает процветать подсобная, тайная проституция хористок и девиц из кафе-шантанов. Они составляли серьезную конкуренцию "бланковым" проституткам, пытавшимся найти клиентов в местах общественных увеселений. Начиная с 80-х гг. особой популярностью у петербургской публики пользовался театр-сад "Аквариум". Здесь при известном ресторане всегда по вечерам работали труппы артисток кабаре. Шумной славой в начале века, по воспоминаниям А.Ф. Кошко, заведующего уголовным розыском Российской империи, пользовалась некая дива Шурка-Зверь, не брезговавшая зарабатывать на жизнь не только пением и канканом. Накануне первой мировой войны, в 1912 г., открылась кафешантанная эстрада в знаменитом театре "Буфф". Это увеселительное заведение сначала специализировалось на классических опереттах. Позднее сюда стали приглашать сольных исполнительниц романсов А. Вяльцеву, В. Панину, Н. Тамару, а затем всех затмили артистки дивертисмента. Для усиления эффекта от их выступления владелец "Буффа" Тумпаков даже провел реконструкцию помещений, соорудив специальные ложи и кабинеты, куда после выступлений зрители часто приглашали актрис с вполне определенной целью.

Проституирование становилось почти нормой жизни для женщин, желающих посвятить себя сцене. Атмосфера подмостков весьма способствовала доведению до крайности экзальтированных молодых особ. Многие из них сталкивались с тем, что "большинство поклонников, - как справедливо заметил в свое время известный правозащитник Ф.Н. Плевако, - не умеют уважать женщин в артистке и отделять ее интересы как художника от интересов женского и общечеловеческого достоинства, любуясь ей как артисткой, (они. - Н. Л.) хотели бы быть близкими к ней как к женщине". Цельных натур такая ситуация приводила к трагедиям, аналогичным шумному делу об убийстве в 1890 г. актрисы М. Висковской офицером А.М. Бартеневым. Большинство же смирялось с предложенной альтернативой и не задумывалось о средствах достижения карьеры. На Первом съезде по борьбе с торгом женщинами в 1910 г. был с вниманием выслушан специальный доклад врача Р.А. Шихмана о тайной проституции, в котором особое внимание уделялось именно актрисам как контингенту, стоящему на грани профессиональной торговли телом.

Но все же истинными царицами петербургских ночей нужно назвать не гетер и авлетрид, а проституток, также не состоящих на официальном учете, но занимавшихся своей деятельностью почти профессионально. Упоминание об этом контингенте продажных женщин, обслуживавших, как правило, средние слои петербургского общества, можно найти уже у И.И. Панаева в его "Очерках из петербурской жизни", относящихся к 50-60-м гг. XIX в. Одним из источников развития тайной проституции в Петербурге в 60-70-х гг. современники считали танцклассы, которые вновь возобновили свою деятельность в 1862 г. после запрета, последовавшего в 1849 г. Любопытное описание этих заведений приведено М. Кузнецовым в "Историко-статистическом очерке проституции в Санкт-Петербурге", опубликованном в 1870 г. в журнале "Архив судебной медицины и общественной гигиены". Обычно содержателями танцклассов были немцы, которые больше заботились о "мишурной обстановке клуба, не обращая внимания на стороны более существенные, как, например, на хорошее устройство дамской уборной, исправность окон, на качество полов... Залы освещены небольшим количеством газовых рожков, в танцевальном зале мебели нет, а вокруг всей залы поставлены деревянные лавки, обитые шерстяной материей". Танцзалы привлекали мужчин самого разного возраста: от юношей до старцев. По мнению автора очерка, женщины, посещавшие эти заведения, держались весьма прилично, но обращение с ними мужчин "возмутительно". Они заставляли девушек пить, курить и обязательно требовали канкан. "Неприличный канкан считается молодечеством, чем размашистее, чем пошлее, тем в больший восторг приходит публика, тем больше поклонников имеет женщина". Таким образом, подытоживал М. Кузнецов, само общество обратило эти танцевальные вечера в притон разврата, а на женщин, посещавших их, смотрели как на проституток.

С расширением масштабов использования женского труда в столице Российской империи росло и количество женщин, явно совмещавших две профессии. В особенности это касалось белошвеек, модисток, девушек из кондитерских. Они имели прямой контакт с потребителями в основном из средних слоев. К концу XIX в. на фоне общей тенденции сокращения публичных домов тайная проституция начала разрастаться. На Первом съезде по борьбе с сифилисом в 1897 г. приводились следующие данные о количестве проституток, касающиеся, правда, России в целом: в 1889 г. в стране насчитывалось около 42 тыс. публичных женщин, из них 11 тыс. занимались тайной проституцией; в 1893 г. - 49 тыс., среди которых девицы неоформленные составляли 14 тыс. соответственно. Примерно такое же соотношение наблюдалось и в Петербурге. Складывалась и довольно четкая система тайной торговли женским телом. Важное место в ней занимали рестораны, кафе, кондитерские. Фешенебельные рестораны типа "Кюба", "Донона", "Пивато" тайные проститутки посещать не могли. Зато заведения первого разряда служили местами сбора искательниц приключений и доходов. В конце XIX - начале XX в. такие дамы по вечерам часто собирались в кофейне О.Ф. Андреевой на Невском, 6, а также в маленьком ресторанчике "Вена" на Малой Морской улице 73. Вообще-то считалось, что там в основном бывают представители петербургской богемы. В "Вене" действительно любили обедать А. Белый.

Ю.П. Анненков, В.Ф. Ходасевич, Б. К. Лившиц. Но с появлением кабаре "Бродячая собака" былая слава "Вены" потускнела, и в числе завсегдатаев стали мелькать женщины, занимавшиеся тайной торговлей любовью. Именно здесь в 1913 г. состоялось знакомство госпожи Л.М. Тиме с ее будущими убийцами. Жертва - весьма легкомысленная особа, до замужества несколько лет, как сообщалось в журнале "Вестник полиции", "жила в незаконном сожительстве с разными людьми, получая от них большие денежные средства". На этот раз знакомство, на которое пошла Тиме с целью весело и доходно провести время в отсутствие мужа, закончилось для нее роковым образом.

Еще одним каналом распространения тайной проституции были гостиницы для приезжих. Уже в 70-е гг. такой славой пользовалась гостиница "Роза", где якобы существовали "особые номера", а на рубеже XIX-XX вв., по свидетельству А.Ф. Кошко, приличные замужние дамы избегали даже появляться рядом с заведением "Гигиена" в Дмитровском переулке. Нередко неофициальная торговля любовью скрывалась под видом сдачи комнат молодым мужчинам. По данным 1910 г., много таких квартир располагалось на Николаевской, Садовой, Мещанской, Троицкой улицах, на Загородном проспекте и в районе Песков. Любопытны методы завлечения клиентов, к которым прибегали тайные проститутки средней руки. В XX в. очень популярными стали "поездки за раритетом". Богатые мужчины получали по почте письма следующего содержания: "Милостевый государь! Случайно узнала, что Вы любитель редкостей. Могу Вам сообщить, что у меня имеются редкости разных стилей, доставшиеся мне от покойного мужа. Бываю дома от 12 до 6 вечера". Прилагался адрес, по которому любитель действительно мог обнаружить некие раритеты. Однако такие изыски были свойственны узкому слою тайных проституток, которыми практически не интересовался Врачебно-полицейский комитет. С его точки зрения, гораздо большую опасность представляли девицы, не состоявшие под надзором, но промышлявшие прямо на улицах. Их контингент разрастался по мере закрытия публичных домов. В 1910 г. в Петербурге, только по данным Врачебно-полицейского комитета, в систематическом занятии проституцией подозревались 2600 женщин, тогда как "бланковых" девиц в городе было зарегистрировано 2522, а "билетных" - 322 76. "Общедоступных барышень" из числа белошвеек, модисток, горничных можно было встретить на городских гуляниях, в особенности близ Народного дома и в Лесном. Не брезговали они также незарегистрированными притонами, где посетителей нередко и обкрадывали, как сообщала, например, газета "Новое время" в одном из номеров за 1904 г.

В годы первой мировой войны тайная проституция в Петрограде получила особое развитие. Члены Врачебно-полицейского комитета вынуждены были констатировать, что число тайных проституток учету не поддается, но, вероятно, достигает огромной цифры. Они промышляли в чайных, кухмистерских, трактирах. "Приют для непотребства такие женщины, - отмечалось в документах комитета, - находят во многих гостиницах, большинство которых, кажется, и существует сдачей своих номеров для свиданий, банях, номера которых открыты даже в воскресные и праздничные дни, и в квартирах, где проживают зарегистрированные комитетом проститутки. Содержательницы таковых квартир часто отдают комнаты для непотребства приходящим тайным проституткам". Действительно, "бланковые" нередко склоняли к торговле телом женщин, не состоящих на учете, соблазняя их легким заработком. Об этом рассказывали сами молодые девушки, вовлеченные в тайный разврат и сожалеющие о своем падении. В качестве подтверждения можно сослаться на письмо, присланное на Первый съезд по борьбе с торгом женщинами: "Наши развратители и губители - это прежде всего состарившиеся и потерявшие цену проститутки. Это они, не имея средств для прокормления, входят в контакт с невинными девушками..." Толкали женщин на путь тайного разврата и родственники, заинтересованные в заработке. Это часто оборачивалось трагедиями. В марте 1913 г. в Петербургском суде рассматривалось дело молодой красивой крестьянки, приехавшей в город для работы в модной мастерской. Заработок там составлял всего 18 руб. в месяц. Отцу девушки этого показалось мало. Он не только заставил ее торговать собой, но и склонил к воровству. У первого же клиента она украла 500 руб., за что и была приговорена к 5 годам каторги. И такие примеры не единичны.

Тайная проституция еще больше, чем "бланковая", была связана с преступным миром: сутенерами, притоносодержательницами, ворами. Женщины, активно промышлявшие торговлей телом, но не состоящие на учете Врачебно-полицейского комитета, оказывались наиболее подверженными венерическим заболеваниям. И даже поставленные на учет после длительного срока занятий тайной проституцией, эти женщины по-прежнему старались всячески уклониться от систематических обследований. Именно они являлись основными разносчицами сифилиса в столице, и число заболевших все возрастало. Если в 1910 г. среди проституток сифилитички составляли 52,7%, то в 1914 г. этот показатель возрос до 76,1% 80.

Но не только эту опасность несли тайные проститутки. Они калечили общество и в нравственном смысле. Извлекая все возможное из своих внешних данных с юного возраста, многие из них в дальнейшем старались все же выйти замуж. Однако отказаться от весьма свободного стиля жизни им было чрезвычайно трудно. В жизни это нередко оборачивалось настоящими трагедиями. Примером того может служить дело Ольги Палем, в судебном разбирательстве которого принимали участие такие видные петербургские юристы, как НЛ. Карабчевский, Н.С. Таганцев, А.Ф. Кони. О. Палем обвинялась в преднамеренном убийстве в мае 1894 г. в номере гостиницы "Европа" своего сожителя А. Довнатора. Процесс интересен не только с правовой, но и с нравственно-этической точки зрения, так как в его ходе несколько раз всплывал вопрос о том, была ли обвиняемая публичной женщиной или нет. Сторонники первой версии не ограничились свидетельствами "доступности" О. Палем, приведя в подтверждение продажности подсудимой тот факт из ее жизни, что бывшая продавщица табачного магазина до встречи с убитым два года находилась на содержании у пожилого женатого человека. Он в конце концов расстался с О. Палем, заплатив ей единовременно 2 тыс. рублей и обязуясь в дальнейшем давать деньги, которые являлись единственным источником ее существования. Эти средства О. Палем получила именно благодаря своим женским качествам - за интимные услуги, которые она оказывала содержателю. Такая двусмысленная ситуация вполне позволяла назвать подсудимую публичной женщиной независимо оттого, что мужчин, пользовавшихся ее ласками, было не так уж много. Но главное, что в конечном итоге и привело О. Палем на скамью подсудимых, заключалось как раз в тех сложностях, которые она испытывала, адаптируясь к нормальной жизни.

В 1907 г. Санкт-Петербургский окружной суд рассматривал еще одно дело, связанное с судьбой женщины, на этот раз жертвы преступления. З.Н. Андреева, в девичестве Сара Левина, была убита собственным мужем. До замужества, по характеристике известнейшего адвоката С.А. Андреевского, Сара "рисковала ходить по рукам... природа дала ей прекрасное тело. Она пользовалась этим оружием". Знакомство с обвиняемым произошло в Лесном парке, где Сару знали как весьма доступную женщину, не состоявшую, конечно, на учете во Врачебно-полицейском комитете. Однако дела это не меняло. Получая за свои услуги деньги, Левина и после венчания не изменила своего поведения, что и послужило причиной преступления.

Тенденция превращения торговли любовью в подсобное тайное занятие женщин с уже имеющимся социальным статусом, безусловно, способствовала разрушению морально-нравственных устоев общества. Но особую опасность, несомненно, представляла неофициальная детская проституция, весьма развитая в Петербурге. Согласно официальным данным, касающимся XIX - начала XX в., в городе не было продажных девиц моложе 18 лет. Однако эта статистика не отражала действительности. Просто по ряду юридических актов запрещалось ставить на учет Врачебно-полицейского комитета особ моложе 18 лет, в результате чего росту детской проституции в столице Российской империи с конца XIX в. не уделялось должного внимания. Многое прояснилось после оглашения имеющихся материалов на Первом съезде по борьбе с торгом женщинами в 1910 г. Обследования домов милосердия показали, что русская проституция среди малолеток значительно превзошла по количественным показателям Западную Европу. Имелись даже случаи "ночной работы" детей с 7 лет. Начальница дома милосердия для несовершеннолетних рассказала о десятилетней девочке, которую полиция в течение двух лет систематически задерживала в "разгульной ночной компании, где она торговала собой". Девочка явно была психически неуравновешенной, так как "вид мужчин безумно ее возбуждал, электризовал". Ошеломляющие данные привел врач Б.И. Бентовин. По его подсчетам, в числе тайных проституток Петербурга дети 10-12 лет составляли более 10%. Спрос на услуги малолеток стремительно возрастал. Тот же Б.И. Бентовин с горечью отмечал: "Ранее детская проституция существовала как бы только для потребности половых гурманов... Теперь детская торговля любовью ведется с удивительной откровенностью и широтой, безо всякой маскировки и ширм". К 1910 г. в Петербурге существовали гостиницы, где процветала детская тайная проституция. Дурной славой в этом отношении пользовался "Лондон" на углу Муринского проспекта и Спасской улицы. По-видимому, именно эта гостиница описана А.М. Ремизовым в повести "Крестовые сестры". Одну из героинь, 15-летнюю девочку, заманили в гостиницу под видом найма в няньки, а потом, "как ночь, уж кто-нибудь непременно человек по пять за ночь к ней приводил". Аналогичным промыслом славилась и гостиница "Черногорье", но сюда приходили уже не буфетчики и околоточные, а вполне приличная публика, хотя в целом, по выражению Б.И. Бентовина, детская проституция "оплебеилась".

Распространенной была торговля девочками при мастерских. 06 одном таком заведении под названием "Белошвейка" на углу Большеохтинского проспекта и Гусевой улицы информировал общественность в 1910 г. врач P.M. Шихман. Существовали и специальные тайные квартиры - притоны детского разврата, организованные, конечно, взрослыми. Потребители этого вида проституции традиционно собирались в Екатерининском саду, где особенно часто гуляли дети. Но самым главным рынком малолеток оставался парк при Народном доме. Торговали детьми так называемые "тетки-комиссионерки", выдававшие девочек за своих племянниц, а также проститутки, подбиравшие бездомных девочек. Основной контингент несовершеннолетних публичных девиц, судя по наблюдениям врачей и юристов, составляли "дети низшей рабочей среды, безродные (беспризорные. - Н.Л.), дочери проституток".

Конечно, вовлечение малолетних в торговлю любовью - в целом явление не новое и не уникальное в истории. Но все же в России этот промысел приобрел особый размах именно в начале XX в. Девочки, торгующие собой, представляли наиболее безразличную в нравственном отношении категорию проституток. Многие продавались за коробку конфет. Б.И. Бентовин приводит характерное высказывание малолетней проститутки: "Ничего нет (в этом. - Н.Л.) худого. Пью все сладкое да вкусное. А платья у меня какие". Те, кто вовлекал девочек 10-12 лет в проституцию, прекрасно знали, что именно этот возрастной контингент легче всего приобщить к "особым" запросам клиентов. В отчете дома милосердия за 1908 г. имелись данные о 14-летней девочке, которая специализировалась на обслуживании пожилых эротоманов. На вопрос о том, не тяготится ли она своей жизнью, юная особа ответила: "Я теперь зарабатываю гораздо больше, чем гуляя, как все".

Действительно, многие малолетки, по данным 1907 г., зарабатывали от 60 до 90 руб. в месяц. Неудивительно, что пополнение рядов детской проституции часто происходило по инициативе родителей, продававших девочек сводням или просто отправлявших их прямо на панель. Такое, конечно, случалось и ранее. А.Ф. Кони вспоминал, что в начале своей служебной карьеры в Петербурге - в 70-е гг. прошлого столетия - ему пришлось столкнуться с так называемым "темным делом". Речь шла о продаже чиновником К. богатому банкиру, "который среди петербургских развратников слыл за особого любителя и ценителя молодых девушек, сохранивших внешние признаки девства..." 19-летней дочери. Единичные случаи сформировались в XX в. в целую систему, которая приобрела особый размах в годы первой мировой войны, когда "бланковые" девицы отправились ближе к линии фронта и их место в Петербурге заполнили малолетки. 06 этом свидетельствует, в частности, отчет Врачебно-полицейского комитета за 1914 г.: "Что касается малолетних, задержанных на улице полицией за приставание к мужчинам и доставляемых в комитет, то таковых комитет надзору не подчиняет, так как это не дозволено законом, а передает их посредством той же полиции родителям или их родственникам. Но так как последние сами часто толкают девочек на разврат с корыстной целью, то эта мера оказывается мало действенной".

Петербургская тайная проституция явно молодела, что свидетельствовало о ее живучести. Точных данных, которые проиллюстрировали бы ее размах, обнаружить не удалось. По материалам Врачебно-полицейского комитета, на 1914 г. было выявлено 804 женщины, продававшие себя без официальной регистрации. Однако это совершенно не соответствует действительности. На Первом съезде по борьбе с торгом женщинами приводились другие цифры, вероятно несколько завышенные, - около 40 тысяч. Однако и косвенные данные позволяют сделать вывод о том, что отряд тайных жриц культа Венеры разрастался. И накануне Февральской революции именно проститутки, не подчиненные надзору полиции, составляли основную массу публичных женщин Петрограда.

Итак, с определенной долей уверенности можно сказать, что с момента легализации проституция в Санкт-Петербурге развивается практически по классическим канонам. Более того, Петербург во многом задал тон всем российским городам в вопросе организации индустрии продажной любви. По образцу столицы повсеместно стали создаваться врачебно-полицейские комитеты. Как и большинство крупных европейских столиц, Петербург стремился к благообразию торговли любовью. И определенных успехов в этой области удалось достичь. Так, если в 1853 г. на 1000 жителей приходилось более трех проституток, то в 1909 г. - чуть менее двух. Для сравнения следует сказать, что в это же время на 1000 москвичей приходилось 15 публичных девиц, а в Ирбите - 22.

В Петербурге, как и в России в целом, основной контингент продажных женщин, официально считавшихся таковыми, формировался из числа бывших крестьянок, приезжавших в город на заработки. С течением времени эта тенденция усилилась. В конце XIX в. деревенские девушки составляли от 40 до 50% в общем количестве проституток Петербурга, а в 1914г. - уже почти 70%. И это явление можно назвать вполне закономерным. Соблазн большого города сильнее всего действовал на людей, впервые с ним столкнувшихся. И чем мощнее становились миграционные потоки, тем больше усложнялся процесс адаптации приезжих к новым условиям жизни в городе.

Жрицы продажной любви в основном были незамужними. Эта традиция сохранилась до революции 1917 г. Речь, конечно, идет о поднадзорных проститутках. Почти половина девиц до перехода в ранг публичных пыталась работать в качестве горничных, белошвеек, портных, то есть в сфере обслуживания. Медики, юристы и психиатры объясняли этот факт тем, что данная категория зависит от капризов клиентов и хозяев и поэтому в любой момент ее представительница может лишиться места работы и жилья. В результате у нее остается один выход - панель. Подобные рассуждения убедительны, однако не следует забывать, что проституция тоже представляет собой область сферы обслуживания, хотя и весьма своеобразную. В связи с этим можно говорить о смене профессиональной ориентации в пределах одного направления трудовой деятельности и некой предрасположенности к выбору именно такого жизненного пути. В определенном смысле такую идею подтверждают данные об отношении к своим занятиям самих проституток. Конечно, эти свидетельства довольно разрозненны и могут быть использованы лишь в качестве косвенных доказательств, но пренебрегать ими не следует. Так, по наблюдениям доктора П.Е. Обозненко, в конце XIX в. в проститутки из-за нужды шли около 40 % женщин, 18 - делали это сознательно по собственному желанию, 8 - из лени, не проявляя стремления найти какое-либо другое занятие, около 7 - следовали примеру подруг и лишь 0,5% оказались в числе продажных особ по принуждению. Еще более интересную картину дали обследования, проведенные в 1910 г. среди женщин, попавших в дом милосердия и довольно критически настроенных к своей прошлой жизни. Проститутками по причине лени стали почти 40%, 19% решили продать себя, считая это занятие более легким, чем любой другой труд, еще 20 - ответили, что такая жизнь им просто нравится, и лишь 10% проституировали потому, что "нужда заставила". Эти данные, как кажется, не позволяют столь категорично утверждать, что проститутки - всегда жертвы общественного темперамента. Немаловажную роль здесь играла и личность самой женщины.

Основную массу продажных особ Петербурга с момента легализации института проституции стали составлять подданные Российской империи. Число иностранок с каждым годом уменьшалось, и к 1914 г. они не насчитывали и 0,5% в среде публичных девиц. По национальному составу данная категория выглядела следующим образом: первое место занимали русские, на втором месте со значительным численным отрывом оказались еврейки, затем шли польки. Остальные национальности представлены единицами. И такое соотношение сохранялось в течение почти всего дореволюционного периода. По конфессиональному признаку первенство удерживали православные, затем шли католички, далее протестантки. Еврейки, занимавшиеся проституцией, были, как правило, крещеными. В целом же вопрос о религиозности публичных женщин весьма проблематичен. Однако об этом, как ни странно, почти ничего не писали в дореволюционной литературе. Лишь в 1868 г. в журнале "Архив судебной медицины и общественной гигиены" появляется "Очерк проституции в Петербурге" анонимного автора, который, в частности, отмечал, что многие публичные женщины религиозны лишь в сугубо бытовом смысле слова. В наибольшей степени это свойственно православным, они стараются не принимать гостей на Пасху, иногда спрашивают, есть ли у тех крест. Нравственная же суть веры проститутками почти не воспринималась. К тому же не стоит забывать, что в древности у ряда народов существовала и так называемая религиозная проституция, например у иудеев. Вероятно, поэтому проституирование верующих не являлось парадоксом. Женщины, занимавшиеся торговлей любовью, со временем утрачивают обыденную обрядовую религиозность. Действительно, коммерческая сторона их "предприятия" могла сильно страдать при слишком усердном соблюдении постов. Следует отметить, что властные структуры задумывались и над этим вопросом. Правила для содержателей борделей 1844 г. предписывали закрывать заведение для посетителей в воскресенье и в праздник до обедни. Исходя из этого, можно сделать вывод, что первоначально публичные дома в дни постов не работали. Со временем их содержательницы постарались сократить время простоев проституток. Дома терпимости принимали гостей почти всегда, что явно противоречило религиозным представлениям о принципах нравственности. Вероятно, все это и побудило власти внести в Правила для борделей от 1908 г. положение о запрете "работы" хотя бы в Страстную неделю.

И все же не стоит обвинять всех петербургских девиц в полной бездуховности. Напротив, отличительной чертой российских публичных женщин была сентиментальная наивность. Видимо, не случайно А.И. Куприн писал о лице "доброй русской проститутки", а А.А. Блок свою Катьку из поэмы "Двенадцать" изобразил "толстоморденькой", что в его понимании означало "здоровая и чистая до детскости". В письме Ю.П. Анненкову он, в частности, отмечал:

"Катька здоровая, толстомордая, страстная, курносая русская девка: свежая, простая, добрая - здорово ругается, проливает слезы над романами, отчаянно целуется..." Конечно, и доброта, и сентиментальность, проявлявшиеся в "обожании" подруг по дому терпимости, а также в "чистой любви", которая была обязательным атрибутом жизни любой публичной женщины, носили налет истеричности, что, по наблюдениям П.Е. Обозненко, особенно отличало молодых проституток. Все они, как правило, растравляли себя иллюзиями возможного счастья. Проститутки со стажем отличались большим реализмом и их доброта являлась, по мнению того же П.Е. Обозненко, результатом алкоголизма. Ветераны же фронта любви - женщины старше 35-40 лет, сохранившие хоть какой-то человеческий облик после неоднократных курсов лечения в Калинкинской больнице и не спившиеся, - были существами вообще несентиментальными. Они занимались делом, исполняя обязанности притоносодержательниц, сводней, хозяек борделей.

Конечно, облик жрицы любви с течением времени претерпевал какие-то изменения. Но самое главное в проститутках оставалось незыблемым. Это - чисто российское отсутствие понимания своего занятия как профессиональной деятельности, что в конечном итоге становилось первопричиной многих трагедий. Ситуация с проституцией усугублялась и позицией петербургской демократической общественности. События же 1917 г., усилившие общемировую тенденцию постепенной замены бордельной проституции на свободную, а последней в свою очередь на тайную, еще более заострили эту проблему.

Как цари и царицы боролись с проституцией

Из наказа ярославскому воеводе Степану Траханиотову от 13 октября 1697 года:

Беречь накрепко, чтобы в городе, на посаде, и в уезде… и в деревнях разбоев, и татьбы, и грабежу, и убийства, и корчем, и блядни, и табаку ни у кого не было; а которые люди учнут каким воровством воровать, грабить, разбивать и красть или иным каким воровством промышлять и корчмы, и блядни, и табак у себя держать, тех воров служилым людям велеть имать и приводить к себе и сыскивать про их воровство накрепко.

Петр I приказал полиции вылавливать в городе «гулящих девок» и заключать их в так называемые «прядильные дома», где они занимались прядением. Пряли они, надо думать, без удовольствия.

Из указа Сената от 6 мая 1736 года:

Понеже правительствующему Сенату известно стало, что во многих вольных домах происходят многие непорядки, а особливо многие вольнодумцы содержат непотребных женок и девок, что весьма противно христианскому благочестивому закону.

Того ради смотреть, ежели где такие непотребные женки и девки, тех высечь кошками и из тех домов их выбить вон…

Елизавету Петровну они тоже раздражали, и она учреждает Секретную больницу, она же Калинкин дом — полицейско-исправительное заведение «для непотребных жен и девок». Лечение проводилось «секретным» путем, больные числились под номерами, иногда даже в масках, и имели право не называть своего имени и звания. Лазарет виделся матушке-государыне как несущий воспитательную нагрузку, и пациентов наказывали: сажали на одну овсянку, запрещали свидания, надевали смирительную рубашку, а в случае неповиновения заключали в темный карцер.

Из указа Елизаветы I (август 1750 года):

Понеже по следствиям и показаниям пойманных сводниц и блядей, некоторые указываемые ими непотребные (женщины) скрываются… Ее Императорское Величество указала: тех скрывающихся непотребных жен и девок, как иноземок, так и русских, сыскивать, ловить и приводить в главную полицию, а оттуда с запискою присылать в комиссию в Калинкинский дом.

Екатерину II равно беспокоили и подрыв экономических устоев необлагаемым налогом промыслом, и распространение сифилиса среди солдат. Поэтому за это можно было сесть, причем, что обидно — за свой счет:

Из принятого при Екатерине II «Устава о благочинии» (от 8 апреля 1782 года):

1. Буде кто дом свой или нанятой откроет днем и ночью всяким людям ради непотребства, с того взыскать пеню 12-дневное содержание в смирительном доме и сажать его в тот дом, пока не заплатит. Буде кто непотребством своим или инаго делает ремесло, от того имеет пропитание, то за такое постыдное ремесло отослать его в смирительный дом на полгода.

После того как указом Николая I жрицы продажной любви были узаконены, учредили Врачебно-полицейский комитет, издали нормативные акты, а тетенькам выдали документ — тот самый желтый билет. Паспорт отбирали и хранили в участке

Да если бы на ниве любви промышляли только они! увы. Конкуренция была жестокая. Были дорогие содержанки ( как правило иностранки – мода, престиж; особенно поспособствовал Дюма своей «Дамой с камелиями»). «Встают они поздно, — с явным осуждением писал в 1868 г. анонимный автор „Очерка проституции в Петербурге“, — катаются по Невскому в каретах и выставляют себя напоказ во французском театре».

Были простушки, часто выходцы из деревень — прислуга, девушки из кондитерских, ну и конечно женщины из мира театральных подмостков — хористки, танцовщицы кафешантанов — они составляли серьезную конкуренцию «бланковым» девушкам, пытавшимся найти клиентов в местах общественных увеселений, а ранее всего — цыганки. Цыганские хоры — это почти обязательный атрибут ночной жизни Петербурга.

В 40-70-х гг. брать на содержание цыганок считалось хорошим тоном даже в аристократических кругах. Причем на то, чтобы принять ухаживания должен был дать согласие хор — это не было частным делом. Кстати сказать, цыганки никогда не числились ни в «билетных», ни в «бланковых» проститутках.

Слово же «хористка» в предреволюционной России обозначало профессию и репутацию.

Девушки по окончанию выступления, вступали с клиентами в связь, не имеющую отношения к вокалу. В контрактах, которые они заключали, часто оговаривали обязанность «ужинать» с гостями по окончанию концерта.

Владелец увеселительного театра «Буфф» даже провел реконструкцию помещений, соорудив уединенные ложи и кабинеты.

В немногих хористок их поклонники влюблялись, и дело кончалось браком (вспомним Панину, Вяльцеву, Плевицкую). Но чаще судьба певичек заканчивалась грустно.

Публичный дом был заведением серьезным.

Он не должен был иметь никаких вывесок, расстояние от него до церквей, школ и училищ должно было быть «достаточно большим».

Внутри публичного дома разрешалось иметь пианино и играть на нем. Все остальные игры были запрещены, особенно настороженно упоминались тут шахматы. Также было запрещено украшать дом портретами царственных особ.

Делились бордели на три категории: высшая оплата до 12 рублей (не более 7 человек в сутки), средняя до 7 рублей (до 12 человек), низшая до 50 коп. (до 20 чел. в сутки). Не исполняющих требования проституток заключали под стражу в уже упомянутый «Калинкин дом».

Т.к. проституция считалась официальной профессией, то публичные дома облагались налогом.

Оговаривался и расчет за услуги: 3/4 полагались хозяйке, 1/4 — девушке. Правила эти, полагаю, соблюдались когда как.

Из Правил содержательницам борделей, утвержденных министром внутренних дел 29 мая 1844 года:

1. Бордели открывать не иначе как с разрешения полиции.

2. Разрешение открыть бордель может получить только женщина от 30 до 60 лет, благонадежная.

8. В число женщин в бордели не принимать моложе 16 лет…

10. Долговые претензии содержательницы на публичных женщин не должны служить препятствием к оставлению последними бордели…

15. Кровати должны быть отделены или легкими перегородками, или, при невозможности сего по обстоятельствам, ширмами…

20. Содержательница подвергается также строгой ответственности за доведение живущих у ней девок до крайнего изнурения неумеренным употреблением…

22. Запрещается содержательницам по воскресным и праздничным дням принимать посетителей до окончания обедни, а также в Страстную неделю.

23. Мужчин несовершеннолетних, равно воспитанников учебных заведений ни в коем случае не допускать в бордели.

Билетным предписывалось посещать баню, не уклоняться от медицинского освидетельствования, и ни в коем случае (!!!) не использовать косметики. Я так понимаю — чтобы не пытаться приукрасить товар/услугу.

Власти были к ним, впрочем, были лояльны: в кабинеты для осмотра разрешали приходить под вуалью, а в документе 1888 года, переизданном в 1910 году, инструкции Министерства Внутренних Дел для чинов сыскных отделений говорилось: п. 18 « …каждый чин сыскной полиции при исполнении … должен быть с лицами женского пола вежлив, серьезен и сдержан в особенности».

http://steissd.livejournal.com/2076821.html

ВЕДЬМЫ

...

Шотландские ведьмы

Библиотека фонда Генри Уэлкома (Wellcome Library), которая специализируется на исследованиях по истории медицины, опубликовала на своем сайте 350-летний манускрипт, содержащий имена людей, обвинявшихся в колдовстве во время охоты на ведьм, которая охватила Шотландию в 1658-1662 годах.

После принятия в Шотландии закона о ведовстве в 1563 году, от трех до пяти тысяч человек за двести лет были обвинены в том, что они занимались колдовством. При расследовании применялись пытки: раздробление ног, сжатие головы веревочной петлей, вырывание ногтей, «испанский сапог», причем работа палачей оплачивалась из средств обвиняемого.

Усилению антиколдовской истерии способствовал король Шотландии Яков VI, ставший с 1603 года королем Англии под именем Яков I. Он искренне верил в существование ведьм, в частности, был убежден, что в 1590 году ведьмы пытались потопить корабль, на котором он плыл. Для этого они якобы бросали в воду предварительно окрещенного кота, привязав к его лапам конечности мертвецов. Несколько обвиняемых в этом были сожжены, а король вскоре после суда написал трактат по демонологии. В 1604 году благодаря Якову суровые меры борьбы с ведьмами были узаконены и в Англии. Наказания для ведьм и колдунов были суровыми, вплоть до смертной казни. До отмены этого закона в 1736 году по обвинению в колдовстве в Шотландии было казнено не менее двух тысяч человек.

Согласно данным обширного исследования ведовских процессов в Шотландии, сохранились данные о 3837 людях, обвиняемых в колдовстве. 84 процента обвиняемых были женщинами, около 65 процентов – в возрасте старше сорока лет. Вопреки распространенному мнению, исследование показало, что народные целители составляли лишь часть обвиняемых в колдовстве. Также они не обязательно относились к бедным слоям населения, хотя дворяне составляли лишь около 6 % обвиняемых, около 64 % происходили из той части населения, которую сейчас назвали бы средним классом, это были довольно зажиточные крестьяне и горожане.

Оцифрованная рукопись 3658 из коллекции библиотеки представляет собой реестр имен мужчин и женщин, обвиненных в ведовстве в судах Шотландии в 1658 – 1662 годах. Помимо имен и мест проживания обвиняемых документ содержит детали их признаний в колдовских преступлениях. «Эта рукопись предлагает нам заглянуть в мир, который часто остается незадокументированным», – говорит Кристофер Хилтон, старший архивариус в Wellcome Library. polit.ru/news/2016/11/01/ps_witches/

Ведьмы в Англии

Распространенное заблуждение – что охота на ведьм происходила на протяжении всего Средневековья. На самом деле в Англии и большей части Западной Европы массовая истерия началась не раньше конца 15-го – начала 16-го века. В средневековой Англии существование ведьмовства, разумеется, признавалось, однако довольно долго оно не считалось тяжким преступлением (таковым оно было признано в 1563 г.). Папа Иннокентий VIII официально приравнял его к ереси в 1484 г. Первый закон о колдовстве появился в Англии в 1542 г.; в редакции 1563 г. он грозил казнью за чародейство, повлекшее за собой чью-то смерть.

Тем не менее, вплоть до середины пятнадцатого столетия отношение к магии в Англии было довольно снисходительным – конечно, в отсутствие отягчающих обстоятельств, о чем ниже. Церковь, разумеется, признавала возможность контакта с дьяволом и осуждала практики, которые считала магическими, но наказания были не такими уж строгими, и тем более не было никакого масштабного преследования ведьм и колдунов. Магические практики – ведовство, гадание, изготовление «зелий» и проч. - существовали бок о бок с обычной человеческой жизнью и, с вероятностью, не привлекали особого внимания, если только не случалось чего-то из ряда вон выходящего. Возможно, среднестатистический судья 13-14 века посмотрел бы на представшую перед ним ведьму не как на реально опасное существо, а как на мошенницу или глупую суеверку. Представление о ведьмах, которое теперь кажется нам «классическим», толком не оформилось до 15 века; и уж точно они не представлялись могущественной сектой. Что могло до тех пор случиться с человеком, обвиненным в колдовстве? Если его проступок не был обременен ничем дополнительно и если он признавал свою вину, скорее всего, его ждали публичное покаяние и епитимья, более или менее продолжительная и строгая. Смертная казнь грозила колдуну или ведьме, если ведьмовство сочеталось с преступлением, переводившим его в разряд тяжких – например, если человека обвиняли в том, что он посредством колдовства отравил колодец. Впрочем, судили и казнили его, в первую очередь, за отравление колодца (что, собственно, и являлось тяжким уголовным преступлением, караемым смертью). Можно сказать, что к колдовству и чернокнижию до 15 века в целом относились как к опасной глупости, суеверию, которое больше вредит тем, кто им занимается. Для Уильяма Ленгленда, писавшего во второй половине 14 века, чернокнижие, алхимия, астрология, гадания и чародейство – напрасная трата сил и времени, «сплошной туман», «ерунда», которой занимаются либо глупцы, либо плуты, обманывающие глупцов; хороший христианин не станет в это ввязываться из опасения погубить душу. Как известно, лучший способ избежать дьявольского соблазна – полностью игнорировать его; дьявол опасен лишь тому, кто сам его впускает. Суды над колдунами и колдуньями в средневековой Англии довольно редки. Как правило, их жертвами становились люди, принадлежавшие к элите общества или связанные с нею; можно предположить, что эти дела имели политическую подоплеку. Такова история Элеоноры Глостер и Марджери Журдемен в 1441 г. Элеонора была любовницей, а затем женой герцога Глостера; чтобы жениться на ней, он аннулировал брак с первой супругой. Элеонора имела большое влияние при дворе и, вероятно, нравилась Генриху VI. Известно, что она консультировалась с астрологами, желая знать будущее, и те предсказали ей, что в июле или августе 1441 г. король будет страдать от серьезной болезни. Когда слухи об этом дошли до короля, тот сильно встревожился; его приближенные разыскали и арестовали двух астрологов по обвинению в измене. На допросе те назвали имя Элеоноры, однако та бежала и укрылась в Вестминстерском аббатстве, чтобы избежать светского суда. Вероятно, столь серьезные обвинения были выдвинуты против нее, чтобы сократить амбиции Глостера. Находясь в убежище, Элеонора была допрошена священнослужителями; она отрицала большинство обвинений, однако призналась, что владела зельями, которые приготовила ей «ведьма» Марджери Журдемен. Она утверждала, что приобрела эти зелья для скорейшего зачатия, а также для «усиления любви». Элеонора и ее сообщники были признаны виновными. Журдемен, как оказалось, была профессиональной «ведьмой» - к ее услугам придворные дамы прибегали не раз. Кроме того, в ходе разбирательств выяснилось, что десять лет назад она провела несколько месяцев в тюрьме по обвинению в колдовстве и была освобождена при условии безупречного поведения в будущем. Рецидив, вдобавок усугубленный обвинением в измене, был налицо; в итоге Журдемен сожгли, а Элеоноре пришлось пройти публичное покаяние и расстаться с мужем, так как ее приговорили к пожизненному заключению. В 1452 г. она умерла в замке Бомарис. Некоторые исследователи предполагают, что демонизация женщин и возникновение образа могущественной ведьмы связаны, в том числе, с развитием экономики в 14-15 веках, в частности с появлением новых возможностей у вдов и жен гильдейных мастеров. В эпоху до расцвета городской экономики реальное положение большинства женщин не давало особых оснований приписывать им силу и власть; на худой конец, логичней уж было представить чародейкой знатную даму, чем изображать как нечто угрожающее ведьму-простолюдинку. Конечно, вряд ли это единственная причина, но, во всяком случае, объяснение представляется довольно рациональным. Следует отметить, что под подозрение в колдовстве попадали и мужчины – в том числе статусные и высокообразованные. Так, в 1301 г. Уолтер Лэнгтон, епископ Ковентрийский и Личфилдский, был обвинен в том, что при помощи колдовства разбогател и приобрел влияние при дворе. Что же произошло? Уильям Лэнгтон был влиятельной фигурой на рубеже 13-14 веков. Начал свою карьеру он при дворе Эдуарда I как служитель в королевской гардеробной и в конце концов поднялся до казначея; в 1296 г. он был избран епископом Ковентрийским и Личфилдским. Современники отмечали, что Лэнгтон был любимцем короля. Он улаживал политические дела, оттесняя даже королевских советников. Королева Маргарита в одном из частных писем назвала Лэнгтона «правым глазом короля». Разумеется, положение епископа вызывало зависть. Некий сэр Джон Лавтот твердо вознамерился погубить Лэнгтона (возможно, в связи с тем, что он задолжал Лэнгтону около тысячи фунтов). В феврале 1301 года он выдвинул против Лэнгтона многочисленные обвинения, обратившись с ними не к королю, который, скорее всего, оставил бы их без внимания, а к папе Римскому. В частности, Лавтот обвинил Лэнгтона в том, что тот был любовником мачехи Лавтота, Джоан де Бриансон, и помог ей удушить своего супруга. Шла речь также и о злоупотреблении священнослужительской властью – симонии, продаже реликвий и т.д. Но главным пунктом обвинения было то, что Лэнгтон якобы пользовался колдовством, чтобы достичь власти. Лавтот утверждал, что Лэнгтон заключил союз с дьяволом, регулярно с ним общался и даже приветствовал его «непристойными поцелуями». Наконец, Лавтот заявил, что связь Лэнгтона с дьяволом была прекрасно известна «всей Англии». Римский папа, Бонифаций VIII, серьезно отнесся к этим обвинениям и вызвал Лэнгтона в Рим; впрочем – вероятно, с одобрения Эдуарда I – Лэнгтон явился на суд лишь спустя год. Началось расследование; при содействии глав францисканских и доминиканских орденов фиксировались показания свидетелей. До исхода суда Лэнгтон был временно освобожден от должности. В Англии случившееся вызвало настоящую бурю. Эдуард I активно писал в Рим – племяннику папы, папскому секретарю, лично самому Бонифацию – стараясь вызволить своего фаворита. В переписку включилась и королева, которая утверждала, что Англии грозит опасность в случае долгого отсутствия Лэнгтона. Папа попросил Эдуарда не обращаться сурово с Лавтотом. В ответ Эдуард арестовал Лавтота и сообщил папе, какой это бесчестный, подлый и лживый человек. Следствие окончилось в 1303 г., и ни одно обвинение против Лэнгтона не подтвердилось. Многочисленные свидетели признавали, что, конечно, о нем ходили разные слухи, но их распускали соперники, питавшие к нему зависть. Папа назначил Лэнгтону небольшую епитимью, однако затем тот был восстановлен в должности и с триумфом вернулся на родину. Такого рода обвинения, судя по всему, были нередки в средневековой Англии. Спустя несколько лет некто Адам Страттон, служащий казначейства, также был обвинен в том, что при помощи колдовства приобрел богатство и влияние при дворе. Еще одного королевского фаворита, Пирса Гавестона (1284-1312), обвиняли в том, что он околдовал короля, питавшего к нему очевидное пристрастие. Ничего личного – просто политика. https://tal-gilas.livejournal.com/393334.html

Cожжение Бриджит Клири

Cожжение Бриджит Клири

В конце XIX века рационализм уже вступил в свои права, но в отдаленных уголках Великобритании по-прежнему были сильны суеверия, о чем свидетельствует следующая история.

В середине 1880-х в ирландскую деревню Балливадлеа, что неподалеку от Клонмелла, графство Южный Типперэри, приехал молодой бондарь Майкл Клири. Совсем скоро он обзавелся супругой. Ею стала местная красотка Бриджит Боланд, дочь Бриджит и Пэта Боландов. Девушка отучилась девять лет в монастырской школе, затем пошла в ученицы к портнихе и некоторое время служила экономкой в семье из Клонмелла. По словам знакомых, Бриджит была не только красавицей, с темными вьющимися волосами и синими глазами, но и весьма энергичной особой. Все парни в округе были в нее влюблены, но в 1887 году, к их вящей досаде, Бриджит обвенчалась с чужаком Клири. Ей было двадцать лет, ему двадцать семь.

Год спустя, родители Бриджит переехали в недавно построенный коттедж и позвали с собой молодых супругов, благо новый дом был просторным. Иными словами, там была общая комната длиной в пять метров, чердак и две крошечные спаленки — точнее, одна спальня, разделенная перегородкой. Места хоть отбавляй. На две семьи хватало с лихвой. Хотя электричества в коттедже не было — в здешних краях охотнее поверили бы в леприкона, чем в электрическую лампочку — зато в общей комнате имелся большой очаг с металлической решеткой. Запомните эту деталь. В истории, которая произойдет здесь почти восемь лет спустя, очагу уготована зловещая роль.

Как водится, Майкл выпивал пинту-другую, но пропойцей не был. Скорее наоборот, супруги прослыли людьми амбициозными, решившими во что бы то ни стало выбиться из бедности. Майкл брал заказы у местной пивоварни и фабрики по производству сгущенного молока, а также изготовлял маслобойки для молочных ферм. У его жены была швейная машинка «Зингер», значительное капиталовложение по местным меркам. В придачу к шитью она завела курятник и торговала яйцами. Одна беда — за восемь лет супруги так и не нажили детей, но это обстоятельство почему-то совсем не заботило Бриджит. Наоборот, женщина наслаждалась своей свободой. Она разъезжала по округе и развозила клиентам заказы. Денег «на булавки» ей тоже хватало.

Вместе с тем, соседи отмечали и крутой нрав супругов. Майкл был независимым мужчиной, а его женушка такой строптивой особой, что палец в рот не клади. Ходила полулегендарная история о том, как пес Бриджит вцепился в коня, на котором ехал священник. Раздосадованный священник пнул собаку, а Бриджит, которая в этот момент несла кастрюлю с вареной картошкой, выплеснула ее содержимое на коня и всадника. Вполне возможно, что такие истории зародились уже постфактум, когда о Бриджит поползла дурная слава, но даже по ним можно судить о ее характере.

Независимость Бриджит, безусловно, досаждала ее мужу, но больше всего он страдал от другой ее привычки. В свободное время Бриджит Клири любила посещать так называемые «форты фей» (fairy forts) — руины, оставшиеся от жилищ древних обитателей Ирландии, или рощицы округлой формы, виднеющиеся на холмах. Эти места слыли обиталищами фей, возле них старались не пасти скот, да и людям там делать было нечего.

Даже в конце XIX века феи, или фейри, оставались частью повседневной жизни ирландской провинции. Это были не умильные существа со стрекозиными крылышками, что порхали по страницам детских книг и учили маленьких англичан благонравию. Настоящие же фейри могли утащить овцу, а если зазеваешься, то и ребенка. Истории о подменышах, уродливых сморщенных существах, оставленных фейри вместо похищенных детей, были у всех на слуху. Пожалуй, в каждой деревне кто-нибудь лично знал несчастную мать, которая буквально на минутку отошла, а как вернулась, то в колыбели вместо розовощекого малыша лежал такой вот престарелый гаденыш. Да не просто лежал, еще и еду требовал хриплым басом. К счастью, подменыша можно было изгнать — например, прижечь раскаленной кочергой, сунуть в ледяную воду, выпороть крапивой. После таких процедур фейри должны были забрать его и вернуть украденное дитя. Ну, теоретически. Хотя вернут ли на самом деле — другой вопрос. Иногда не возвращали.

Сами фейри могли быть любых размеров, от крошечных уродцев до прекрасных, излучающих свет гигантов. Кроме того, им ничего не стоило принять человеческое обличье или навести морок. Местные жители обращались к ним уважительно, величали «господами» и твердили «Благослови их Господь», как только разговор касался фейри (а этой темой, как ни крути, заканчивался почти любой разговор). Если после заката хозяйке требовалось выплеснуть на улицу грязную воду, она криком предупреждала фейри, чтобы те не замочили одежду — а то мало ли, вдруг они в потемках шастают. На ночь для фейри оставляли угощение, а если еда падала со стола, то ее опасались подбирать — значит, фейри ее возжелали (впрочем, дети старались отщипнуть немножко от упавшего куска — на удачу). А уж прогулки по зачарованным рощицам были чистой воды самоубийством.

Фейри уносят ребенка. Иллюстрация из книги Уирта Сайкса «Британские гоблины». 1881

Однако Бриджит зачастила в нехорошие места, особенно после смерти своей матери в феврале 1894 года. Поговаривали, что ее матушка тоже зналась с фейри, и таким образом Бриджит искала встречи с покойницей — вдруг она не погибла, а ушла к Народу Холмов? Майкла ее эскапады приводили в бешенство. Дело в том, что его родная мать, тоже Бриджит, как-то раз пропала на несколько дней. Потом она объяснила, что все это время провела с фейри, но кто его знает, может, таким эвфемизмом она обозначила куда более прозаичный загул. Точно так же маячила вероятность, что в отдаленной роще, куда не совалась ни одна здравомыслящая душа, жена Майкла виделась отнюдь не с фейри. По одной версии, она встречалась с Джеком Демпси — скупщиком яиц. Возможно, Майкл Клири заподозрил измену и решил поквитаться с женой, используя местные суеверия в качестве предлога. Некоторые исследователи придерживаются именно этой версии. С другой стороны, нельзя исключать вероятность того, что его вера в фейри были неподдельной и он действительно надеялся спасти «свою Бриджи» от Народа Холмов.

История, которая всколыхнула публику по обе стороны Ирландского моря, началась в среду, 6 марта 1895 года. В тот день Бриджит Клири отправилась по своим обычным делам — разносить яйца клиентам. Уже с пустой корзиной она навестила Джона Данна, друга семьи, бывшего свидетелем у нее на свадьбе. Данна дома не оказалось, и Бриджит, как она уверяла впоследствии, два часа прождала на улице. Но коттедж Данна стоял у подножия холма, на котором и находился один из фортов, так что вполне вероятно, что Бриджит поднялась на холм и скоротала время там. Затем что-то произошло. Возможно, размолвка с любовником? Или же Бриджит простудилась во время прогулки? Или… что-то еще? Так или иначе, домой она вернулась совсем разбитой. Ее трясло, руки похолодели, и, как бедняжка ни жалась к очагу, все не могла согреться. Весь следующий день она пролежала в постели, страдая от головной боли.

Болезни в этих краях тоже находились в прямой зависимости от колдовства. Поднялась температура — значит, кто-то сглазил. Ломит кости — в тебя попала стрела фейри. Свято веря во все это, родня Бриджит поначалу все-таки склонялась к лечению медицинскими средствами. Увидев, что жена совсем плоха, Майкл снарядил тестя за доктором. Приблизительно здесь история о жестокости фейри, которые запросто причиняют смертным вред, перетекает в историю о человеческой халатности и поразительной невежественности, а также об отчаянии, которое подчас принимает самые разрушительные формы.

Единственным врачом на весь округ был доктор Уильям Крин. Следуя установленной процедуре, пациенты записывались к нему на прием в амбулатории или, в тяжелых случаях, вызывали его на дом. Для этого в окружной администрации нужно было получить соответствующую карточку — черную для приема и красную для домашнего визита. Застать врача было крайне сложно, и Пэту Боланду ничего не оставалось, как прилепить красную карточку ему на дверь в надежде, что на следующий день доктор поспешит посетить Бриджит. Пока ее отец ездил к врачу, Бриджит вышла во двор, чтобы присмотреть за наемным работником, копавшим огород. Погода на улице была промозглая, так что через пару часов женщина слегла окончательно.

Врача прождали всю субботу и воскресенье, но он так и не появился. Тем временем Бриджит поили травками. Помочь ей пришла тетка — Мэри Кеннеди вместе с ее кузиной Джоанной. Поскольку доктор не пришел и в понедельник утром, рассвирепевший Майкл отправился в амбулаторию за новой красной карточкой, которая, увы, тоже не подействовала. 13 марта, на седьмой день болезни Бриджит, Майкл пришел в окружную администрацию, пожаловался на врача и потребовал, чтобы он немедленно осмотрел больную. А во время его отсутствия доктор, наконец, пожаловал в коттедж. Осмотрев больную, он диагностировал бронхит и нервное возбуждение, но, в общем и целом, нашел ее здоровой и крепкой. По крайней мере, он заявил, что ее болезнь не угрожает жизни, а значит, и в повторных визитах врача Бриджит не нуждается. Хватит дергать занятых людей по пустякам. Сама же Бриджит все толковала своей тетке, что Майкл считает ее фейри. «Не обращай на него внимания», — успокаивала тетушка. Сейчас уже трудно с точностью установить, считала ли Мэри Кеннеди, что Майкл Клири угомонится со временем, или же она заговаривала зубы Бриджит, которую, как и Майкл, считала подменышем.

По мере того как Бриджит становилось все хуже, родственники начали подозревать неладное. Майкл утверждал, что Бриджит на самом деле не его жена. Это волшебный подменыш или ведьма, принявшая облик жены. Более того, он был уверен, что новая Бриджит на два дюйма выше прежней! Но если фейри заменили жену самозванкой, то, возможно, настоящую Бриджит еще можно спасти. Нужно лишь довериться легендам, гласившим, что похищенную женщину можно вызволить в течение 9 дней после ее исчезновения. Важно не упустить время, ведь счет дням уже начался.

То ли из-за отчаяния, вызванного бюрократическими проволочками, то ли из-за склонности к суевериям, а быть может, из мести, непонятную болезнь Майкл решил лечить колдовскими средствами. В тот же самый день, когда он разминулся с доктором Крином, Майкл отправился к местной знахарке. Она дала ему смесь трав, действовавших по принципу «кто враз не помер, тот до старости живет». По дороге от знахаря Майкл зашел в церковь и позвал местного священника, отца Райана. Народная мудрость гласила, что изгнать подменыша проще, если рядом находится представитель церкви. Ирландские фейри весьма богобоязненны. Знал ли отец Райан об истинных намерениях Майкла, о том доподлинно неизвестно. Так или иначе, он посетил коттедж Клири и побеседовал с Бриджит. Священник нашел ее в здравом уме и трезвой памяти, но, ввиду ее слабости, провел обряд соборования. Ее болезнь показалась священнику чем-то вроде воспаления мозга, так что он решил не рисковать.

После его ухода Майкл начал действовать. Вместе со своим тестем и подоспевшим Джоном Данном он попытался напоить Бриджит травами. Бриджит сделала два глотка, но затем отказалась пить — травы были слишком горькими. Как известно, число три играет важнейшую роль в фольклоре, так что мужчины сочли ее отказ дурным знаком. Поскольку главным аргументом в общении с подменышами является раскаленная кочерга, муж пригрозил Бриджит кочергой. Только тогда она выпила последний глоток, но лучше ей не стало. Травы не подействовали.

14 марта, на 8-й день болезни, Майкл отправился к другому знахарю — Дэнису Гейни. Лекарь и костоправ, Гейни был известен на всю округу. Методы у него были приблизительно следующие: когда к нему как-то раз привезли парализованного больного, Гейни вырыл в поле огромную яму, наполнил ее коровьим и свиным навозом, набросал прелой соломы и вылил все помои, которые только нашлись в крестьянском хозяйстве. В эту яму он и окунул паралитика, который почти сразу вынырнул и побежал прочь, аж пятки сверкали. Снизойдя к горю Майкла, знахарь дал ему свой отвар, которым Майкл тем же вечером попытался напоить Бриджит.

Дома полудурка ждало еще одно потрясение — он узнал, что несколькими часами ранее скончался его отец. Для Майкла это был знак свыше. У него не оставалось сомнений, что фейри забеспокоились и пытаются отвлечь внимание от подменыша, причиняя вред близким Майкла. Он отказался присутствовать на бдении у гроба и остался дома, чтобы изгнать притворщицу-ведьму. На подмогу пришли родные и близкие — снова тесть и вездесущий Джон Данн, а также кузены Бриджит — четверо братьев Кеннеди, ее тетка Мэри Кеннеди и кузина Джоанна вместе с маленькой дочерью Кейти. Время от времени в коттедж заходили соседи, которые впоследствии рассказали о произошедшем в зале суда. По словам одного из них, мужчины вшестером прижали Бриджит к постели и заставили ее выпить какой-то зеленый отвар. «Глотай, ведьма!» — кричал Майкл Клири. После того как Бриджит насильно напоили отваром, он трижды повторил: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, скажи, ты — Бриджит, жена Майкла Клири?» После он плеснул ей на грудь то, что чопорные газеты назвали «определенной жидкостью». На самом деле это была моча, которую, наравне с куриным пометом, часто применяли в подобных обрядах.

Поскольку Бриджит не могла четко и удовлетворительно ответить на вопросы, ритуал повторяли несколько раз. Незадолго до полуночи, Данн решил прибегнуть к традиционному методу изгнания подменышей — подержать его над огнем. Подхватив Бриджит, мужчины потащили ее к очагу и держали над тлеющими углями, продолжая задавать вопросы. Вероятно, травяной отвар Гейни затуманил женщине мозг, но от такого потрясения она, наконец, четко ответила на вопросы. Да, она была Бриджит, женой Майкла Клири. Да, она была Бриджит, дочерью Пэтрика Боланда. Да, да, да. Присутствующим показалось, что они слышат голос настоящей Бриджит, и все вздохнули с облегчением. Выходит, фейри (или ведьма, или что там было) наконец оставила ее тело? Несколько раз ее просили опознать присутствующих, и она смогла опознать их всех, Удовлетворенные, мужчины разошлись.

Один Майкл не был доволен. Он по-прежнему сомневался, что подменыша удалось изгнать. Ведь в легендах все по-другому! А тут ведь не было никаких звуковых эффектов, никто не вылетал в трубу. Сидя у догоравшего очага, он думал свои тяжкие думы. И у него оставался всего один день.

Утром он снова пригласил священника отслужить мессу у них дома. В такой просьбе не было ничего необычного, и священник опять поговорил с Бриджит. Она казалась слабее прежнего. Отец Райан отметил, что рот у нее был совсем сухой и предложил ей выпить воды, чтобы она смогла проглотить облатку. Но, как он сообщил уже на суде, ему показалось, что Бриджит проглотит ее и так. В отличие от невнимательного священника, Майкл Клири и Джоанна следили за ней во все глаза. Они-то и заметили, что Бриджит выплюнула облатку. По церковным меркам, это было кощунство, а согласно фольклорным канонам Бриджит еще раз подтвердила, что является ведьмой. А кто еще не сможет проглотить Тело Господне?

Через некоторое время Бриджит попросила Джоанну купить парного молока. Майкл, который и так был на взводе, — по его словам, он не спал 9 ночей напролет — прицепился к этому, казалось бы, незначительному факту. Ведь парное молоко — любимое лакомство фейри! Нет уж, не молоко ей, пусть отвар пьет! И вообще, как она за него заплатила? Джоанна показала Майклу шиллинг, который ей дала кузина. И тут произошло странное: Бриджит потребовала шиллинг назад, взяла его, сунула под простыню и потерла о свою ногу. Считалось, что если фейри потрут о ногу любой предмет, то могут превратить его в деньги. Непонятно, зачем Бриджит вновь напомнила полупомешанному мужу о фейри — то ли хотела его подразнить, то ли сама уже уверилась в том, что является подменышем. Ее выходка стало последней каплей. Майкл не слушал. Даже когда Бриджит велела привести соседей, чтобы те могли ее опознать, Майкл гнул свою линию. Вчера ночью ничего не получилось. На месте Бриджит оставалась ведьма.

Вечером Бриджит, ни с того ни с сего, попросила помочь ей одеться в лучшее платье. Она сказала, что «хочет предстать перед людьми». Вполне возможно, что она имела в виду своих родственников, которые уже вернулись с бдения и сидели в общей комнате. С другой стороны, «люди» — это еще один эвфемизм для «фейри». Майкл и Джоанна помогли ей выйти и сесть у камина. В молчании они просидели некоторое время, как вдруг Майкл набросился на жену. Он швырнул ее головой о камни перед очагом, порвал на ней платье и, надавив коленом ей на грудь, начал задавать все тот же вопрос. Изо рта ее пошла кровь. Тогда Майкл схватил лампу, облил живот Бриджит маслом и поджег. По словам маленькой Кейти, которая видела все это своими глазами, «Бриджит вспыхнула, как факел». Она не кричала и не оказывала сопротивления. Возможно, из-за выпитых трав вкупе с ударом по голове она была без сознания. Хочется верить, что она уже не чувствовала боли.

Помимо малышки Кейти в коттедже было полно родни. Там была Джоанна, похоже, единственная, кто пытался остановить Майкла. Там была Мэри Кеннеди и отец Бриджит, Пэт Боланд. Четверо братьев Кеннеди храпели в спальне. Когда в комнате началась суматоха, они выскочили, но не стали мешать Майклу. Создается впечатление, что все они просто стояли и смотрели. Тесное помещение наполнилось дымом и смрадом от горящей плоти, но никто не решался открыть дверь. Дико таращась по сторонам, Майкл вопил, что никто отсюда не выйдет, пока ему не вернут жену. Он ждал, когда же подменыш вылетит в трубу. А как только это произойдет, Бриджит должна вернуться с минуты на минуту! Когда стало ясно, что Бриджит мертва, он вместе с тестем затолкал ее тело в очаг, чтобы фейри проще было улететь прочь. Они смотрели и ждали. Но ничего не происходило.

В спешке Майкл придумал другой план. Возможно, ничего и не должно произойти. Они закопают тело подменыша, а потом вернутся за Бриджит, которую фейри держат в волшебном форте. Нужно дождаться, когда она выедет из холма на сером скакуне, привязанная веревками к седлу. Согласно легенде, в этот момент следует выскочить перед ней с ножом, разрезать веревки и освободить пленницу. Три ночи подряд Майкл Клири бродил по холму. С собой у него был нож и револьвер. Последний он взял у приятеля — правда, таким образом Майкл хотел воздействовать не на фейри, а на своих трусливых родственников, которые боялись идти к форту ночью.

На утро после сожжения, Майкл вновь прибежал к отцу Райану и сообщил о содеянном. Возможно, он хотел не только покаяться, но и позвать священника на подмогу. Вдруг святой отец повлияет на фейри и те вернут Бриджит, живой и невредимой? Отец Райан дал знать полиции, хотя и не сообщил подробности произошедшего — просто сказал, что в исчезновении Бриджит Клири что-то не ладно. Своих соучастников Майкл заставил сказать, что Бриджит выбежала из дома в пятницу ночью, и никто ее с тех пор не видел. Но полиция не прекращала поиски. 22 марта в неглубокой могиле было обнаружено тело Бриджит Клири. Коронер установил смерть от обширных ожогов. Майкл Клири предстал перед судом, а вместе с ним еще 8 человек, включая обеих женщин. Под давлением следствия именно Джоанна выступила основным свидетелем. В своих показаниях она изо всех сил старалась обелить своих братьев и Майкла Клири, а всю вину валила на Джона Данна, который надоумил Майкла испытать подменыша огнем. Майкл Клири получил 20 лет тюрьмы с каторжными работами, однако был выпущен на свободу через 15 лет. Его сообщники тоже получили тюремные сроки.

Ввиду того, что вся родня покойницы пребывала за решеткой, за телом Бриджит никто не явился. Церковь тоже не хотела связываться с таким странным происшествием (а кто его знает, что там было на самом деле?) Тело несчастной положили в наспех сколоченный гроб, и двое констеблей в сопровождении деревенских парней отнесли его на кладбище. После заката, разумеется, всех плохих покойников хоронят так. Там они отыскали могилу ее матери, притулившуюся у самой стены. Гроб Бриджит они оставили за низкой каменной стеной, а сами выкопали яму и, стоя на стене, осторожно опустили туда гроб так, чтобы он не коснулся поверхности земли (может, там, в глубине, земля не такая освященная, как снаружи). Все приличия были соблюдены. Наконец-то Бриджит оказалась подле своей матери. На обеих могилах не было табличек с именами — возможно, старшая Бриджит и правда зналась с фейри.

Вскоре после похорон Джек Демпси, человек, с которым встречалась (?) Бриджит в роще, покончил с собой.

Английские газеты раздули скандал, ирландцев вновь называли невежами и варварами, за компанию досталось и папистам. А ребятишки в Типперэри еще долго повторяли стишок: «Кто ты — ведьма или фейри, иль супруга Майкла Клири?»

https://marakit.diary.ru/p206851517.htm

Последний процесс над ведьмой в Великобритании (1944г.)

Закон о колдовстве был применен в Англии последний раз аж в 1944 г. в отношении медиума Хелен Дункан, которая предсказывала события второй мировой войны.В 30-е годы Хелен Дункан была одним из самых известных медиумов Британии. Она специализировалась на материализации душ недавно умерших людей с помощью эктоплазмы, которую она якобы выпускала из своего рта. Фотография, сделанная на одном из спиритических сеансов Хелен Дункан с разрешения медиума, демонстрирует момент материализации души. Свидетели сеансов говорили о том, что материализованные объекты находились на некотором расстоянии от медиума и были менее плотными, чем материальные тела в комнате. Разумеется, поверить в возможность и реальность материализации было нелегко. Скептики находились как среди обывателей, так и среди ученых. Среди последних был и Гарри Принц, директор Национальной физической лаборатории Великобритании, изучавший способности Хелен и присутствовавший на многих ее сеансах. Хелен Дункан подозревали в том, что она заранее проглатывала марлю, а во время сеанса исторгала ее из себя под видом эктоплазмы. Хелен сама подливала масла в огонь, не желая ради научной проверки своих способностей подвергнуться рентген-обследованию.С началом Второй мировой войны спиритические сеансы Хелен Дункан стали особенно популярны – многие надеялиcь узнать от нее о судьбе своих близких. Впервые Хелен попала в поле зрения разведки Британии в мае 1941 года в Портсмуте (городе-базе военно-морского флота Британии), где она жила. На одном из своих спиритических сеансов в состоянии транса Хелен поведала, что один из кораблей флота Ее Величества затонул, унеся на дно 1,100 жизней. О гибели этого корабля не сообщали новости, поэтому осведомленность Хелен Дункан показалась подозрительной. В том же 1941 году на одном из спиритических сеансов Хелен Дункан появился призрак моряка. Он предстал перед своей матерью в военной форме, на фуражке было четко видно название корабля HMS Barham. Призрак рассказал, что его корабль участвовал в сражении и был потоплен немецкой подводной лодкой. Весь экипаж корабля погиб. Однако правительство Великобритании полностью отрицало потерю корабля и гибель людей. В прессе также не сообщалось об этом. Только спустя несколько месяцев было объявлено о гибели корабля. Адмиралтейство мотивировало свое молчание желанием сохранять боевой дух нации и не допускать паники среди населения. Вся информация о потоплении Barham проходила под грифом “совершенно секретно”. Тот факт, что Хелен Дункан знала о гибели корабля, очень настораживал серьезных людей из военной разведки. Сотрудники секретных служб теперь уже не знали, что же еще известно Хелен Дункан. Приближался день D – день высадки союзников в Нормандии (6 июня 1944 года). Если бы Хелен вдруг привидились планы высадки войск антигитлеровской коалиции в Нормандии, она могла бы представлять реальную угрозу национальной безопасности. Однако обвинить ее как медиума было невозможно – занятия спиритизмом было абсолютно легальными. Поэтому секретные службы не нашли ничего лучше, чем выдвинуть против Хелен Дункан обвинения в соответствии с законом о борьбе с колдовством (The Witchcraft Act), который был принят в Англии в 1735 году.Внучка Хелен Дункан Мери Мартин, живущая в Эдинбурге, категорически отрицает то, что Хелен могла представлять опасность для безопасности страны: “Бабушку обвиняли в измене. Но двое ее сыновей и два зятя служили в армии… Она бы никогда не выдала важных секретов”, — говорит она.Была ли Хелен Дункан действительно осуждена как ведьма? Многими авторами Witchcraft Act 1735 трактуется не совсем верно. Фактически, Witchcraft Act (Закон о колдовстве) был введен как мера борьбы не с ведьмами, а с верой в ведьм. Введение это закона означало, что никто в Англии и Шотландии не может быть более подвергаться уголовному преследованию за то, что якобы является ведьмой, просто потому, что ведьм не бывает. Однако в соответствии с этим законом человек мог быть оштрафован или заключен в тюрьму за то, что выдавал себя за ведьму или претендовал на то, что обладает силой ведьмы (т.е. фактически за мошенничество). В свое время (1735 год!) этот закон был действительно революционным. Он положил конец охоте на ведьм в Англии и Шотландии (если не бывает ведьм, то и охотится на них нельзя). Англия оказалась первой страной, отменившей законы о ведьмах в 1735, в то время как в Швейцарии последняя ведьма была казнена в 1782 году (то есть в эпоху Просвещения, во времена Канта, Гете, Моцарта и Бетховена). Осудив Хелене Дункан в соответствии с Witchcraft Act, суд фактически приписал ей силу ведьмы. Сама же Хелен никогда себя ведьмой и не называла. Кстати, Хелен Дункан была не последней обвиняемой, к которой применялся это закон о колдовстве. В конце 1944 года Джейн Ребекка Йорк также была обвинена в присвоении себе силы ведьмы. Однако преклонный возраст обвиняемой спас ее от тюрьмы и позволил ей отделаться штрафом. В январе 1944 года Хелен Дункан была арестована прямо во время своего спиритического сеанса. Суд Old Bailey в Лондоне после семидневного слушания дела признал ее виновной по закону The Witchcraft Act от 1735 года и приговорил к 9 месяцам заключения в известной лондонской тюрьме Холловай (Holloway Prison). Ей даже не разрешили подать аппеляцию. Уинстон Черчилль посетил Хелен Дункан в тюрьме. Ходили слухи, что сам Черчилль, веривший в паранормальные явления, был посетителем спиритических сеансов Хелен Дункан. Наверное, самым внимательным наблюдателем за процессом был сам премьер-министр Великобритании, сэр Уинстон Черчилль. Открывался Второй фронт, армады шли к берегам Нормандии, войска союзников численностью в сотни и сотни тысяч бросались в бой, а он то и дело осведомлялся о том, что происходит в небольшом зале суда. Когда же был зачитан приговор, Черчилль нашел время и силы для того, чтобы выступить с публичным заявлением и обвинить судей в «страшной несправедливости и предвзятости». Хелен Дункан отправилась в заключение. А премьер-министр в следующем году потерпел поражение на выборах. Но в 1951 году, вернувшись к власти, Черчилль первым делом отменил Акт 1735 года. В честь несчастной, несправедливо обвиненной женщины, способностям которой он втайне поклонялся.Секретные службы и полиция не оставляли в покое Хелен Дункан и после войны. Выйдя из тюрьмы, Хелен поклялась больше не проводить спиритические сеансы. Однако кто-то попутал, видимо. Во время частного спиритического сеанса в Ноттингеме в ноябре 1956 года полиция ворвалась в комнату, где проходил сеанс. Полицейские пытались схватить эктоплазму, чтобы доказать ее материальность и уличить Хелен в шарлатанстве, однако эктоплазма исчезла на их глазах. Все попытки полиции доказать мошенничество не принесли успеха. Хелен была арестована и доставлена в камеру предварительного заключения. Вызванный в камеру доктор увидел перед собой не ведьму, а очень больную женщину с двумя ожогами второй степени поперек живота. Вероятно, ожоги стали следствием реакции эктоплазмы на резкое прерывание спиритического сеанса. Прерывание спиритического сеанса, как правило, является физически болезненным для медиума, вошедшего в транс. В этом состоянии тело медиума становится очень чувствительным к малейшим воздействиям. Во время сеанса нельзя прикасаться к вошедшему в транс медиуму, в противном случае эктоплазма слишком быстро возвращается в тело медиума и может причинить ему серьезный вред.После ареста Хелен чувствовала себя очень слабой. Она вернулась в родную Шотландию, чтобы быть ближе к родным. Через пять недель она умерла в возрасте 59 лет.spanСекретные службы и полиция не оставляли в покое Хелен Дункан и после войны. Выйдя из тюрьмы, Хелен поклялась больше не проводить спиритические сеансы. Однако кто-то попутал, видимо. Во время частного спиритического сеанса в Ноттингеме в ноябре 1956 года полиция ворвалась в комнату, где проходил сеанс. Полицейские пытались схватить эктоплазму, чтобы доказать ее материальность и уличить Хелен в шарлатанстве, однако эктоплазма исчезла на их глазах. Все попытки полиции доказать мошенничество не принесли успеха. Хелен была арестована и доставлена в камеру предварительного заключения. Вызванный в камеру доктор увидел перед собой не ведьму, а очень больную женщину с двумя ожогами второй степени поперек живота. Вероятно, ожоги стали следствием реакции эктоплазмы на резкое прерывание спиритического сеанса. Прерывание спиритического сеанса, как правило, является физически болезненным для медиума, вошедшего в транс. В этом состоянии тело медиума становится очень чувствительным к малейшим воздействиям. Во время сеанса нельзя прикасаться к вошедшему в транс медиуму, в противном случае эктоплазма слишком быстро возвращается в тело медиума и может причинить ему серьезный вред.После ареста Хелен чувствовала себя очень слабой. Она вернулась в родную Шотландию, чтобы быть ближе к родным. Через пять недель она умерла в возрасте 59 лет.via zlatoalex

[/MORE] http://varjag-2007.livejournal.com/8388053.html

Последняя ведьма Йоркшира

История Мэри Бейтман весьма поучительна. Грубая и невежественная деревенщина, она, тем не менее, обладала могучей харизмой, и прославилась, как последняя женщина, осужденная в Йоркшире за колдовство. Хотя реально, колдовать она вряд ли умела.

Талант Мэри был несколько иного рода.

Родилась Мэри Харкер около 1768 года, в деревушке Асенби, неподалеку от Тирска (Северный Йоркшир). Лет с 11 или 12 ее отправили в Тирск, работать прислугой, но вскоре хозяева поймали ее на воровстве, и ей пришлось найти другую работу. Похоже, из-за ряда мелких краж, Мэри пришлось перебраться в Лидс, где, в 1782 году, она скоропостижно выскочила замуж за колесника Джона Бэйтмана - к моменту бракосочетания пара была знакома всего три недели.

О семье Мэри известно, что у них было четверо детей. Но даже хлопоты многодетной матери не помешали Мэри продолжать воровство и семья вынуждена была часто переезжать с места на место.

В 1799 году Мэри открыла свою швейную мастерскую. Но занималась она не только шитьем. Мэри быстро распространила слухи о том, что умеет предсказывать будущее, и что, пользуясь расположением сверхъестественных сил, способна исцелять болезни, готовить снадобья и изгонять злых духов.

В 1803 году под влияние Мэри попали две сестры-квакерши, чья лавка находилась над ее магазином. Дамы приобретали у миссис Бэйтман целебные элексиры, и вскоре благополучно избавились от земных скорбей, перейдя в мир иной вместе с матерью-старушкой. Бесхозное имущество сестер Мэри быстро прибрала к рукам, а соседям объявила, что семья в одночасье скончалась от бубонной чумы. И ведь соседи ей поверили!

Впрочем, вскоре Мэри стало как-то неловко предлагать целебные снадобья от своего имени. Несомненно ценные советы и рецепты для волшебного исцеления должны были исходить от весьма влиятельной особы.

И миссис Бэйтман рассказывала своим клиентам о премудрой "госпоже Мур", которая и посылает Мэри все необходимые лекарственные амулеты и порошки, а Мэри передает доброй госпоже те деньги, которые платят ей благодарные клиенты.

В 1806 году фантазия Мэри породила новую высокопоставленную покровительницу - миссис Блайт из Скарборо, которая так же не чуралась посредничества портнихи, продавая через нее клиентам амулеты и лекарства от всего на свете.

Как раз в это время к Мэри обратилась племянница довольно зажиточной и бездетной пары - Уильяма и Ребекки Периго. Племянница рассказала, что ее тетушка страдает от болей в груди, а так же ее преследуют видения черной собаки и других злых духов. Лечащий врач Ребекки сказал, что на ту наложили заклятие, поэтому он не в силах помочь больной.

Страдалице ничего не оставалось, как найти специалиста по колдовству - раз заклятие наложено, можно его как-то снять?

Мэри Бэйтман обещала обратиться к всемогущей миссис Блайт.

Нужно было только принести ей что-то из нижнего белья больной. Уильям принес Мэри фланелевую юбку жены, а та пообещала встретиться с ним через неделю и передать лекарство от миссис Блайт.

Через неделю Мэри сообщила, что, по совету миссис Блайт она должна прийти к Ребеке и в 4 углах ее постели завязать 4 гинеи и 4 золотых монеты, которые должны находиться там не менее 18 месяцев. Уильям отдал Мэри деньги, а она проделала с ними необходимый ритуал у постели больной.

Следующая инструкция, переданная миссис Блайт говорила, что Уильям должен прибить к входной двери лошадинную подкову, а так же послать с Мэри Бэйтман еще 2 гинеи, чтобы миссис Блайт приобрела для Ребекки особый сыр. Письмо должно было быть сожжено после прочтения.

В следующем письме миссис Блайт понадобился фарфор, серебрянные ложки, чай и сахар. Наверное дама предполагала гадать на чаинках на судьбу своей подопечной.

Впрочем, гадания, похоже, вышли печальные. Поскольку в следующем письме миссис Блайт объявила, что ей требуется новые кровать и постельное белье - она не может находится в своей постели, поскольку ночами борется с демонами и злыми духами, насылаемыми на Ребекку.

Да-да: письма по прочтении сжечь, имущество передать через Мэри и ждать-ждать-ждать.

Но вот, весной 1807 года, последовала новая напасть: миссис Блайт передала через миссис Бэйтман, что семья Периго подвергнется двойному удару - теперь болезнь грозит обоим супругам. Дабы этого избежать она попросит Мэри взять у Уильяма и Ребекки полфунта меда и добавить в него целебные снадобья, которые она той передала. Помимо этого супруги должны приготовить пудинг, добавив в него порошок, который им передаст Мэри. Этот пудинг они должны есть 6 дней и тогда болезнь отступит.

5 мая Мэри уточнила, что пудинг нужно начинать готовить и есть 11 мая. Готовить его нужно каждый день, и есть только самим супругам, никому не давая и уничтожая все остатки. Так же, во время болезни, не следует прибегать к услугам врача - он не сможет помочь, а только навредит исцелению. Оплату услуг миссис Бэйтс следовало произвести кое-какими вещами, купить которые Периго могли себе позволить.

Письмо, так же как и предыдущие, надлежало сжечь.

На 6 день Ребекка и Уильям съели пудинг и тут же у них начались резь в желудке и рвота. Предупрежденные колдуньей, супруги не позвали врача, а продолжали готовить спасительную еду. Ребекка, которая регулярно употребляла и отданный ей мед, скончалась 24 мая. Но Уильям чудом справился с болезнью. Более того, он не выдержал, и обратился к доктору, который нашел, что симптомы болезни Уильяма, а так же смерть Ребекки, скорее всего были следствием отравления.

Возможно, все еще не веря в обман, Уильям Периго решил отыскать в постели умершей жены свои деньги - ведь теперь, когда Ребекка скончалась, амулеты уже не могли вернуть ее к жизни. Тут то его и ждало страшное откровение - вместо банкнот в шелковых мешочках оказались высохшие листья капусты, а вместо золота - обычная медь.

Обманутый и ограбленный, Уильям решился на месть. Он договорился с Мэри Бэйтман о встрече, попросив ее продать ему бутылку целебного элексира. Но на эту встречу его сопровождал констебль Драйфилд.

Мэри Бэйтман, как вы, наверное, уже догадались, вовсе не была простодушной лекаркой. В ее планы входило отравить обоих супругов, тем более, что все доказательства совершенного преступления они должны были уничтожить собственными руками. То, что Уильям выжил, представляло угрозу для всего ее замысла. И на новую встречу она согласилась лишь для того, чтобы завершить свой план - в бутылку с лекарством для Уильяма, наряду с безвредным овсянным отваром она влила добрую порцию яда.

Впрочем, вместе с Уильямом ее ждал констебль, который и произвел арест Мэри, хотя та и отрицала, что приготовила снадобье Уильяму.

Остатки меда и новое снадобье были подвергнуты химическому анализу - выяснилось, что в них содержалось не менее половины хлорида ртути, который и стал причиной смерти Ребекки Периго. Началось судебное разбирательство. Записки, написанные миссис Блайт, так и не сгорели, поэтому экспертам удалось установить, что они написаны подчерком самой Мэри Бэйтман. Она сама пересылала их в Скарборо, а оттуда их отправляли ей назад, но уже с нужным штемпелем.

Помимо этого в ее доме нашлось множество вещей, переданных Периго якобы для миссис Блайт. Стало ясно, что вся история с высокопоставленной покровительницей - не более чем очередной обман.

Впрочем на суде Бейтман так и не призналась в совершенном убийстве. Она доказывала, что является колдуньей, что, действительно, брала у Периго вещи, но только как плату за свои услуги.

При вынесении вердикта присяжных судья спросил, есть ли у Мэри какие-то обстоятельства, по которым ей не может быть вынесен смертный приговор. Она заявила, что беременна, и ей необходимо сперва доносить и родить ребенка.

Но суд провел проверку, и специально приглашенные повитухи, осмотрев Мэри, не нашли у нее признаков беременности.

В итоге за обман, воровство и создание ядовитых снадобий, которые привели к смерти Ребекки Периго (ох уж этот английский суд, он, в отсутствии признания обвиняемой, не стал доказывать, что Мэри убила Ребекку Периго, но обвинил ее в том, что яд был дан Ребекке при ее участии и с ее ведома) Мэри приговорили к повешенью с последующим четвертованием.

Казнь была проведена публично в понедельник, 20 марта 1809 года. Посмотреть, как умрет ведьма собралось около 5000 человек. Многие из них были уверены, что благодаря сверхъестественному вмешательству колдунья избежит эшафота.

Но казнь состоялась. По словам присутствовавшего на ней капеллана Мэри Бэйтман "умерла с ложью на устах", так как даже в смертный час она отказалась признать себя виновной в убийстве.

После выполнение казни тело Мэри было передано Королевской больнице Лидса для вскрытия, а затем выставлено на всеобщее обозрение. Желающие посмотреть на преступницу должны были уплатить 3 пенса. Кроме того с Мэри содрали кожу и продавали ее полоски как сувениры.

Скелет Мэри использовался в анатомических классах и вместе с ее посмертной маской впоследствии перешел местному медицинскому музею Лидса, где экспонируется до сих пор.

http://michletistka.livejournal.com/657082.html

Брачные преконтракты в Англии на рубеже 1600-х

Представьте себе сценку: после веселых танцулек в местной таверне девушка оказывается зажатой в угол кавалером, с которым танцевала, и хозяином кабака. Все уже разошлись по домам, никто не придет на помощь. «Ты не выйдешь отсюда, пока не согласишься!», - рычит кавалер, а трактирщик согласно кивает головой. Угадайте, на что девица должна была согласиться? Время действия: 1575 год, место – Харлоу, Эссекс.

Совершенно правильно: речь идет о согласии на брак. Мэри Перри встретила Роберта Бриджеса на танцах, и к концу вечера тот решил, что она должна стать его женой. «Marye can you funde in your harte to love me above all other?» (Мэри, найдешь ли ты в своем сердце любовь ко мне больше, чем к другим?). Казалось бы, безобидные слова, просто подталкивающие к флирту. Но нет, фраза была ритуальной фразой предложения брака, да еще в присутствии свидетеля. Ответ Мэри мог быть истолкован, как согласие. То есть, в глазах законе пара заключила бы брачный контракт.

Девушке пришлось отвечать, очень тщательно подбирая слова в непростой обстановке, и она с этим справилась неплохо: ”ther ys noe haste but that I may tarry well inoughe I am but a stranger to you and you a stranger to meand I maye here of you. Yf you can get the goord of my mother I shalbe contente to have you before anye other but I must tell you that whotte love is sone cold” (Не вижу причин торопиться, при том ты не знаешь меня, а я не знаю тебя, и я хотела бы больше о тебе услышать. Но если ты получишь согласие моей матери, то соглашусь и я, хотя должна сказать, что горячая любовь остывает быстро).

Итак, Мэри смогла выторговать себе возможность ретироваться домой, оставив своим ответом для себя лазейку: условие. И правильно сделала, потому что за Роберта замуж она не собиралась, и когда тот подал на нее в суд за нарушение контракта, суд решил дело в ее пользу. Была еще одна потенциальная опасность: принять подарок. Хитрый трактирщик заставил девушку взять у Роберта два пенни «на перчатки», и отказываться было бы опасно. Но когда Мэри попала домой и все рассказала семье, ее отчим отослал деньги трактирщику с посыльным.

Не всегда настойчивость женихов объяснялась внезапно вспыхнувшей любовью. В том же 1575 году Джоан Смит, сирота под опекой мэра, была похищена друзьями Генри Итона. Генри интересовала не девушка, а наследство, которое оставил ей отец. Ее спасла сестра (со своими друзьями), поэтому дело попало в суд и сохранилось в архивах.

Некоторые приятели предполагаемых женихов действовали за обговоренную заранее сумму. В 1572 году Элизабет Черч из какой-то деревни в Эссексе обручилась с молодым человеком, который умер прежде, чем они поженились. Но выяснилось, что заботливый жених успел составить завещание, по которому оставил 20 фунтов своей невесте. Очевидно, Элизабет была девушкой чувствительной, потому что продолжала считать сестру своего умершего жениха и мужа сестры, Уильяма Кремпхорна, своими родственниками. И вот в один прекрасный день Уильям, после воскресной службы в церкви, попросил Элизабет зайти к ним. Когда они пришли, Уильям послал Элизабет за чем-то наверх, где она столкнулась с мужчиной, которого в жизни никогда не видела. Им был какой-то мелкий церковный чин, Мэттью Леветт. Он сразу взял девушку за руку, засыпал ее всяческими приятными словами, и потом напрямую спросил, «найдет ли она в своем сердце любовь к нему». Элизабет не нашла, поэтому Крепхорнам пришлось отпустить ее домой, опять же с двумя пенни на перчатки.

Очевидно, сообщники считали себя в безопасности, потому что про отца Элизабет говорили, что он бешеный, когда пьян, а когда трезв, то просто ненормальный. Что касается матери, то она была ”somewhatt more wytt but not much” (немного умнее, но не намного). Но у Элизабет был дядя. Он-то и отослал Кремпхорнам деньги назад. Крепхорны действовали из корысти: Леветт пообещал им часть денег, которые Элизабет принесла бы в приданое. Злоключения богатой невесты на этом не закончились: через пару недель какой-то неизвестный ей мужчина пристал к ней с брачным предложением, когда она засевала поле.

Так что против Элизабет Черч было выдвинуто почти сразу два обвинения в нарушении контракта. С первым делом все было ясно. Хотя свидетелей ее разговора с Леветтом не было, и он мог утверждать все, что угодно, но возвращение подарка эффективно служило знаком того, что предложение не принято. Во втором случае, девушка отмахнулась, что она была так испугана и смущена, что совершенно не помнит, о чем шел разговор. Кстати, Леветту-то Элизабет, очевидно, на самом деле нравилась, потому что он пообещал Крепхорнам за содействие больше половины этих злосчастных 20 фунтов.

Иногда обмен клятвами действовал и в обратную сторону. Это когда родители были не в восторге от ухажера своей дочери. В этом случае они и были ответчиками в суде. В 1579 году Роджер Барретт судился с родней (и, особенно, с матерью) своей невесты Эллен Шоукок. Здесь молодые позаботились о том, чтобы при разговоре о браке, имевшем место в лавке Роджера, были свидетели как у Эллен (ее сестра), так и у Роджера (его друзья). Очень интересный обмен репликами, вообще-то.

Роджер: «If you come to me you shalbe as welcome as my owne mother but if your mother be willing to matche you with another man rather than with me as I know not her minde, she perhappes will send you awaye so that I shall not come at you and terrifie you in sutch sorte that you shalbe forced although against yor will be to denie both me and your promise” (если ты решишь быть со мной, то я буду привечать тебя, как родную мать. Но если твоя мать, мнения которой я не знаю, решит, что другой подойдет тебе больше, чем я, она может услать тебя прочь, чтобы я тебя не нашел, или так запугать, что ты, пусть и против желания, отвергнешь и меня, и свои обещания).

Эллен: ”thinke not so Mr Barrett for if I be sent awaye from you (as I know I shall not) I wilbe torne in pieces with wilde horses before I will denie either you or my promise” (не думайте так, мастер Барретт, потому что если меня отошлют прочь, чего, я знаю, не случится, то раньше дикие лошади разорвут меня на куски, чем я откажусь от вас и своих обещаний)

Таким образом, парочка исключила возможность «условия», когда Эллен заявила, что ЗНАЕТ, что ее мать ее не отошлет. Поэтому, когда мать Эллен все-таки попыталась объявить брачный контракт дочери недействительным и выдать ее за другого, Роджер просто подал на нее в суд – и выиграл. Влюбленные получили друг друга.

В целом, на брачном рынке того времени женщина была стороной, реагирующей на предложение, положительно или отрицательно. За исключением вдов. Вот вдовы вполне имели право самостоятельно предлагать мужчине союз, хотя именно такие контракты были для мужчины наиболее сложными. Потому что преувеличивать свое благосостояние перед вдовицей было чревато, как это видно из дела Сьюзен Джейсон против Генри Боуза. Она решила расторгнуть контракт на основании того, что что состояние Генри отнюдь не было таким большим, как он дал понять. В свое время, она пригласила Генри и еще одного мужчину на обед, вручила ему несколько подарков при свидетеле, и сказала, что он – единственный мужчина, который обратил на себя ее внимание, и она надеется, что он будет честным, добрым и любящим мужем. Потом она уточнила, как именно он может доказать, что достоин ее внимания? Боуз назвал двух олдерменов. Потом выяснилось, что Генри Боуз кое-что преувеличил, и суд освободил Сьюзен от контракта. Более того, судебные издержки в размере 10 фунтов пришлось платить Боузу.

Насколько вообще такие словесные контракты были легальны? Были, еще по средневековым законам, которые никто не отменил. Единственной разницей было то, что в средние века было достаточно обменяться обещаниями, подкрепить их «телесным знанием друг друга», и пара считалась официально в браке. В церковь шли, если шли, когда-нибудь. В конце XVI века реформация несколько усложнила процедуру не столько в плане закона, сколько в плане морали, и обмен обещаниями стал рассматриваться все чаще предварительным договором, а уж сам брак заключался в церкви. В XVII веке договор мутировал в обручение, состояние, когда человек как бы не был еще женат, но уже и не был свободен.

Возможно, причина такого изменения была не в морали, а в практичности.

Потому что в 1570-х годах суды буквально захлебывались в делах, связанных с неясностями. Был контракт заключен per verba de futuro, как обещание жениться в будущем, или de praesenti, когда пара объявляла себя женатьй немедленно? Опять же, даже обязательство жениться в будущем считалось браком, если подтверждалось вступлением в интимные отношения. В какой форме было дано обещание? Трудно было, например, расторгнуть контракт, если пара обещала себя друг другу, имитируя церковное обещание «в богатстве и бедности, в здоровье и болезни, пока смерть не разлучит», да еще в присутствии свидетелей.

Всякие бывали случаи. Были затянувшиеся обручения, когда жених вдруг решал, что не так уж и хочет данную девицу в жену. И попадал в суд. Были почти анекдотические случаи, когда девица получила на пенни больше, чем полагалось на молоко и масло, отпущенные ее матерью, и была объявлена невестой хитрым покупателем. Были и менее веселые случаи, когда женщина верила, что она замужем, пока ее «муж» не приводил в дом новую жену. И вся эта путаница заканчивалась, обычно, в суде. http://mirrinminttu.diary.ru/p176351505.htm

Дело в том, что много работы епископальным судам задавали распри по поводу того, является ли помолвка с обменом клятв неразрывным обязательством.

В 1422 году купец Джон Астлотт собирался отбыть за границу по своим коммерческим делам, как некая Агнес Лот (которую он, конечно, знал), пришла к нему домой с просьбой сделать ей предложение до отъезда. Джон послушно захватил с собой гуся, надеясь, что гусь приведет отца Агнес в хорошее настроение, и пошел свататься. Предложение было принято благосклонно, молодые обменялись клятвами, и пара была объявлена помолвленной. Увы, поездка Джона оказалась неудачной, он потерял много денег, и поэтому Агнес по его возвращении больше не хотела за него замуж. Дело попало в епископальный суд, потому что Джон считал, что они, после обмена клятвами, практически уже женаты. Записей о решении суда не сохранилось.

Неизвестно решение и по следующему делу, которое разбиралось в Йорке с 1351 по 1355 годы: Изабелла Ролл подала в епископальный суд жалобу на Джона Буллока, который обещал ей «если я вообще женюсь, то моей женой будешь только ты», после чего они отправились в спальню, а он потом взял, да и женился на другой.

Были и еще более интригующие ситуации. Например, Элис Палмер, недовольная своим браком с Джеффри Брауном, дала Ральфу Фолеру 5 шиллингов, чтобы он поклялся, что между ними был предварительный обмен брачными клятвами. Ральф Фолер деньги взял, Элис с Джеффри развели, и Джеффри даже женился снова, но Элис со временем раскаялась в своем решении, и заявила в епископальный суд о своих легальных правах на Джеффри, потому что развели их на основании ложной клятвы. Дело было в 1337 году.

А вот описание интриги, имевшей место в 1290-м году. Эдмунд де Насток и Элизабет де Людхэйл влюбились друг в друга и тайно поженились. После этого Эдмунд попросил у Ричарда де Брука руку его дочери Агнес. Предложение было принято, и Агнес в приданое были выделены шесть лошадей, десять быков, двенадцать коров с телятами, двенадцать волов с упряжью, восемьдесят овец с ягнятами, двенадцать баранов, тринадцать свиней, десять четвертей пшеницы, одиннадцать четвертей ржи, двадцать четвертей ячменя, три четверти соли, посуда, два плаща, четыре накидки, восемнадцать простыней, другая одежда, текстиль и полотенца, а также 100 шиллингов деньгами (похоже, у Эдмунда ничего за душой не было?). Приданое было передано после того, как пара поженилась. Тут в схему всупила Элизабет со своими притязаниями на Эдмунда, чьей законной женой она действительно являлась. Почему-то пара считала, что у Эдмунда после развода с Агнес останется половина полученного приданого. Ничего не вышло, и приданое у него полностью отобрали по решению суда, да еще и обязали 16 фунтов Агнес заплатить за ущерб.

Или вот такая история от 1317-го года. Джон Толлер подарил Агнес Смит 24 шиллинга, чтобы она согласилась за него замуж. Она и согласилась, но потом, узнав о том, что у Джона была интрижка с ее родственницей, парню отказала. Джон, понятно, потребовал в таком случае и деньги назад, но Агнес отдать их не согласилась, сославшись, что они были частью изначального договора, который не состоялся не по ее вине. И суд признал ее правоту.

Генриетта Лейзер, историк, приводит эти примеры в подтверждение своей точки зрения на ошибочность расхожего мнения о неравноправном положении женщины в браке в период Средневековья. Разумеется, принуждения к замужеству имели место быть и тогда, и они не могли быть препятствием для брака, если только не происходили при свидетелях, но вот плохое поведение в браке было причиной для развода, хотя суды и пытались всеми силами примерить враждующих супругов.

Например, в 1373 году в Кентербери Томас Варелтон был вынужден принести суду клятву обращаться со своей женой, Матильдой Трипплс, «с уважением в кровати и за столом, и обеспечить ее всем необходимым в пище и прочих материалах согласно своему достатку». Видимо, с точки зрения жены, Томас был жадным и грубым мужем. А в 1466-м в Стаффордшире Хелен Хайдмен обратилась в суд за разрешением оставить своего мужа, потому что он проиграл в кости много денег. Суд заставил мужа принести клятву в том, что тот оставит азартные игры, и жена осталась решением довольна.

Закон в Средние века вообще не делал различия между женщиной и мужчиной. В середине четырнадцатого века некий Роберт Пейпер обратился в суд за разводом, потому что к браку принудили его, застав в постели с Агнес Бесетт.

За прелюбодеяние наказывали одинаково: три раза вокруг церкви с охаживанием плеткой. Бесплодие было причиной развода, и без разницы, кто из супругов был повинен: разводили и по искам жен, и по искам мужей.

Я много раз встречала в сетевых ресурсах ссылки на то, что отцы церкви скрепя сердце признавали секс, но только как необходимое условие для деторождения. Что ж, у каждого было на этот счет, очевидно, свое мнение, потому что вот что пишет в 11-м веке церковный законик Гратьен: «Это очевидно, что пары соединяются не только ради создания детей. И брак не должен осуждаться на основании того, что он несет с собой кроме этой функции. Он должен одобряться за то хорошее, что он с собой несет: верность, продолжительность, таинство».

Чего я никогда не встречала, так это ссылку на тот факт, что до вступления в брак могли обследоваться гениталии и невесты, и жениха на предмет «опасных отклонений». Более того, в рукописи Томаса Чобхемского рекомендуется следующее: «после того как новобрачные возлягут на кровать, знахарка должна находиться неподалеку много ночей. И если мужские члены всегда будут бесполезны и мертвы, пара имеет право быть разведена». Проще говоря, импотенция мужчины была поводом для развода, а осмотр невесты имел целью скорее предотвратить нежелательные травмы, чем установить ее девственность.

Историк признает, что эта процедура была исключительной редкостью. Известны всего несколько случаев разводов по причине импотенции. В том же Кентербери 12 «порядочных и заслуживающих уважение» знахарок поклялись перед судом, что «животворные члены» Вальтера де Фонте были безжизненны, было это в 1292 году.

А вот довольно откровенное свидетельство разочарованной жены перед судом в 1433-м году: «свидетельнице обнажила груди и руками, согретыми у очага, осторожно и нежно массировала пенис и тестикулы означенного Джона. И она обнимала и целовала его, и заходила как угодно далеко, чтобы он показал свою потенцию. Как и показала свидетельница, обследование означенного Джона подтвердило, что его пенис в любом состоянии поднятия не превышал длиной трех дюймов». Знахарки затем призвали на голову Джона всяческие проклятия за то, что тот женился, будучи не в состоянии «служить своей жене и удовлетворять ее». Кто там писал о бесправных средневековых женах???

Генриетта Лейзер пишет об Англии англонорманнов, поэтому я не могу сказать, как подобные вопросы решались до того, как регулирование парных отношений взяла на себя церковь. Тем не менее, все приведенные выше цитаты говорят о том, что выгоды и легальную защиту церковного брака быстро поняли все классы средневековой Англии, и крестьяне, и ремесленники, и нобли. Более того, в 12-м веке церковь настойчиво проводила политику, что не может быть брака без свободной воли, и что выбор принадлежит человеку, будь он простого или королевского происхождения. Именно церковный брак защитил сестру Эдуарда Первого от королевского гнева, когда она вышла замуж против воли брата.

А вот история о том, как Марджери, дочь барона из Норфолка, вышла замуж за бейлифа Ричарда Калла, хотя ее брат разве что на стены не прыгал от бешенства, что сестра так низко пала, что обрекла себя «торговать свечами и горчицей в Фрамлигхеме». Епископ Норвича благословил брак. И пусть мать лишила «эту шваль» наследства и запретила появляться в своем доме, и пусть от Марджери отвернулись ее подруги, она выиграла. Да и матушка со временем смягчилась, оставив даже старшему внуку значительное наследство.

Агнес Накерер влюбилась в проезжего менестреля Джона Кента, и они тайно поженились. Родители нашли Агнес другого жениха, но она наотрез отказалась от благопристойного брака, и суд Йорка был вынужден признать законность ее замужества с Джоном Кентом, хоть и обозвали его в решении «публичным менестрелем и жонглером, часто, бесстыдно и бесчестно показывающим свое тело ради профита». http://mirrinminttu.diary.ru/p178769777.htm

Расторжение помолвки - и последующий суд

Недавно mirrinminttu" очень интересно писала про брачные заморочки в Англии на рубеже 1660-х. Интересно, что дела о нарушении брачного обещания благополучно продержались и до конца XIX века. Все мы помним мучения Берти Вустера, которого девицы так и норовят заманить в помолвку. А джентльмену не комильфо прерывать помолвку первым. Так было и в XIX веке, хотя при необходимости жених все же мог прервать ее, хотя и весьма деликатно. По крайней мере, именно так писали справочники по этикету. В реальности же многие мужчины обходились без излишней деликатности и просто бросали своих невест.

Однако расторжение помолвки было чревато для горе-жениха серьезными неприятностями. В XIX веке английское законодательство рассматривала иски от брошенных невест. Жених, виновный в нарушении обещания женитьбы, мог поплатиться штрафом. В те благословенные времена, когда слова «Я беру тебя в жены» уже приравнивались к заключению брака, подобными делами ведал церковный суд, но после 1753 года вокруг бракосочетания разрослись бюрократические формальности, и инициативу переняли гражданские суды.

Для успешного исхода дела брошенная невеста должна была предоставить доказательства, подтверждавшие серьезность намерений беглеца — например, его любовные письма или подарки. Показания друзей и родственников тоже годились, равно как и незаконнорожденный карапуз, вцепившийся в мамину юбку. Несмотря на то, то присяжные не могли принудить жениха выполнить обещание, невеста получала сотню-другую фунтов — неплохой доход, учитывая, что женщинам не дозволялось делать карьеру и зарабатывать наравне с мужчинами. В 1824 году актриса Мария Фут отсудила у своего любовника 3000 фунтов за то, что он 4 раза менял дату их свадьбы, но так ни разу и не явился на венчание.

Чарльз Диккенс высмеял процессы о нарушении брачного обещания в «Посмертных записках Пиквикского клуба», где на мистера Пиквика подает в суд его квартирная хозяйка миссис Бардл. В реальности же подобные дела далеко не всегда были забавными. В случае с Эдит Уильямс ее соблазнитель Эдвард Хьюз бросил ее после того, как она забеременела — по его словам, их связь не одобрял его отец. Но если незамужняя женщина должна была до седых волос подчиняться родителям, от холостяков ожидали большей самостоятельности. Судья обязал Хьюза уплатить Эдит 150 фунтов. Случаи, когда женщине удавалось отсудить у неверного жениха деньги (даже служанке у хозяина!), встречались повсеместно, причем во второй половине XIX века их число даже увеличилось. Патриархальная снисходительность присяжных по отношению к женщинам имела свои плюсы: по крайней мере, они понимали, как тяжко придется покинутой невесте, и переводили ее разочарование в денежный эквивалент.

Одно крайне запутанное дело о нарушении брачного обещания — а также о домашнем насилии — было рассмотрено в 1890 году. Истицей стала Фрэнсис Дженни Дей, хлебнувшая в жизни немало горя. Дочь почтового инспектора из Бирмингема, она получила хорошее образование и несколько стипендий из Лондонской музыкальной академии. Фрэнсис рассчитывала на певческую карьеру, но судьба распорядилась иначе. Когда заболела мать, дочери пришлось посвятить все свое время уходу за больной. В 23 года Фрэнсис почти не отлучалась из дома и так истосковалась, что обратила внимание на соседа Морриса Робертса, содержавшего гостиницу неподалеку. Встречаться им приходилось тайно. Родители Фрэнсис не одобрили бы такого жениха, причем совершенно справедливо: мистер Робертс был значительно старше (ему исполнилось 48) и у него имелась судимость за подделку монет. Словом, идеальным кандидатом в мужья его не назовешь, но Фрэнсис он приглянулся.

Через 2 года они решили обвенчаться. 16 марта 1880 года в отеле Робертса состоялась их брачная церемония. Обошлись без священника, вместо него церемонию проводил клерк, который и выписал им свидетельство о браке. Мистер Робертс не поскупился на роскошный свадебный завтрак для слуг и друзей Фрэнсис — пусть увидят, что все по-честному. Увы, честность там даже рядом не лежала.

Робертсу удалось осуществить то, о чем так мечтал мистер Рочестер — жениться повторно при живой жене. Деловой партнер Робертса, некий Джордж Тиббитс, как раз и был братом оной жены, сбежавшей 20 лет назад, но до поры до времени он хранил молчание. Однако в 1881 году он все же сообщил Фрэнсис, что в жизни Морриса она не единственная женщина. «Он поступит с тобой так же, как и со всем остальными» предупредил ее совестливый мистер Тиббитс.

Эти новости очень огорчили Фрэнсис, но муж поспешил ее утешить. Как и многие его современники, он пребывал в уверенности, что если жена ушла более 7 лет назад, их брак уже не считается действительным (на самом же деле, это всего лишь упрощало процедуру развода). А когда Тиббитс порадовал его новостью о смерти первой жены, Моррис и вовсе успокоился. Наверное, теперь все в порядке. Раз первая жена мертва, вторая уж точно считается законной. Но разобравшись в судебных хитросплетениях, он испугался, что его все же могут осудить за бигамию, и потребовал от Фрэнсис свидетельство о браке. Но Фрэнсис намертво вцепилась в документ. Без него Моррис при желании мог выгнать ее на улицу. Под ее давлением Моррис в мае 1881 года отправился в окружную контору регистратора, где объявил себя вдовцом, а в декабре того же года повторно женился на Фрэнсис. Для нового бракосочетания они отправились в Лондон, иначе соседи удивились бы, что это за новая свадебка через год после старой — неужели людям настолько нравится жениться?

Из Лондона чета Робертсов вернулась в Бирмингем, но в дороге, видимо, растеряла все семейное счастье. В последующие годы Моррис неоднократно изменял жене, унижал ее и избивал так, что у нее случился выкидыш. В 1880-х годах измены вкупе с насилием вполне хватило бы для развода, но Фрэнсис отказывалась покидать мужа — ведь она его законная жена, значит, должна молчать и терпеть. Пользуясь безнаказанностью, Моррис продолжал буйствовать. Но в 1887 году терпению кроткой Фрэнсис наступил конец. Одним апрельским вечером Моррис дважды нападал на беременную жену — выволок ее в коридор за волосы, колотил и пинал в живот, а затем выгнал из гостиницы. Кто-то из постояльцев, сжалившись, впустил ее, и ту ночь Фэрнсис скоротала в судомойне. Поутру вернулась к родителям.

Родители не могли ее обеспечивать, так что из отчего дома ее дорога лежала прямиком в работный дом, где у нее произошел еще один выкидыш. Администрация работного дома не обрадовалась лишнему рту и обратилась к мистеру Робертсу, чтобы он оплатил расходы на содержание жены. И тут-то он преподнес Фрэнсис новый сюрприз. Оказалось, что слухи о смерти его первой жены были преувеличены. Первая миссис Робертс была еще жива. Следовательно, Фрэнсис ни кем ему не приходится и заботиться о ней незачем. Вот ей 20 фунтов и пусть живет, как хочет.

Из этих 20 фунтов Фрэнсис вычла 8 фунтов, чтобы заплатить адвокату, и подала на Морриса в суд сразу за все. Мистер Робертс засуетился. Для начала, он начал развод со своей первой женой Элизабет, посчитав, что таким образом избавится от обвинений в бигамии — вроде как и с первой разведен, а вторая ему априори никто, раз их брак не считается действительным. Бракоразводные заморочки не мешали ему активно запугивать Фрэнсис. На День Св. Валентина он прислал ей открытку с изображением рыдающей толстухи и с подписью «Вот в какую пьянчугу, воровку, лгунью, шарлатанку, размалеванную шлюху и каргу я превратилась». Приятный подарок, ничего не скажешь. Это было лишь одно из многочисленных посланий, в которых он называл Фрэнсис шлюхой и предсказывал, что она закончит как жертвы Джека Потрошителя.

Но Фрэнсис не сдавалась. В марте 1890 года суд в Бирмингеме выслушал ее дело, растянувшееся на три дня. На суде Моррис Робертс все так же выставлял жену проституткой и отрицал, что когда-либо поднимал на нее руку. Напротив, это она пила и оскорбляла его, до встречи с ним родила близнецов, да и сама была готова обвенчаться с женатым мужчиной — все это была ее инициатива. И про смерть первой жены она ему рассказала, а то бы он никогда не поступил так нечестно. Вот же гадина какая. И вообще, он ей целых 20 фунтов дал, что еще ей может быть нужно. Присяжные скептически слушали его жалобы.

Слова адвокатов Фрэнсис звучали куда убедительнее, да и свидетелей у нее нашлось немало. В суд пришла даже бывшая официантка в гостинице Робертса — когда-то он огульно обвинил ее в краже, и ей удалось отсудить у него 150 фунтов за незаконное преследование. В итоге, присяжные решили дело в пользу Фрэнсис. Моррису Робертсу присудили уплатить ей 700 фунтов за нарушение брачного договора, 1000 фунтов за мошенничество, 700 фунтов за причинение телесных повреждений и 100 фунтов за клевету. К слову, годовой доход Робертса составлял 500 фунтов, а общая стоимость его собственности — 20 тыс. фунтов. Из здания суда Фрэнсис вышла под аплодисменты присяжных.

Продолжение следует.

Источник информации: G.S. Frost, Promises broken: courtship, class, and gender in Victorian England.

https://b-a-n-s-h-e-e.livejournal.com/832448.html

Продолжим тему брачных обещаний

Один из самых значимых процессов о нарушении брачного обещания состоялся 14 февраля 1846 года. Прямиком в День Святого Валентина — судье не откажешь в чувстве юморе, хотя и довольно черном. Ведь в суде встретились давние друзья, влюбленные друг в друга без памяти — Мэри Элизабет Смит, 21 года, и Вашингтон Севаллис Шерли, граф Феррерс, 24 года.

Впрочем, пылкая влюбленность обреталась только в показаниях Мэри Смит. Дочь небогатого фермера из Стаффордшира живописала историю, достойную романа в розовой обложке. В 14 лет она познакомилась в 17-летним Вашингтоном, который не мог не полюбить ее красоту и свежесть. Но родители-аристократы не оценили силы его чувств и выслали сына за границу. Но что такое расстояния для истинной любви?

В 1842 году Вашингтон вернулся в деревушку Остри, где его дожидалась Мэри, и возобновил ухаживания. Молодые люди назначили свадьбу на май 1844 года, хотя дважды ее переносили — сначала на июль, потом на август. Тем временем Мэри покупала себе одежду и книги из расчета, что за них уплатит Вашингтон. Чего мелочиться, раз бюджет все равно будет общий? Но Вашингтон не платил ни пенни, и разбираться со счетами приходилось отцу Мэри. Ну, может, у аристократов так заведено — ни за что не платить. С родителями Мэри он тоже не встречался, что тоже выглядело странно. Но что возьмешь с графьев, они все малость чокнутые. Мэри продолжала строить планы.

А затем произошла история, уже многажды описанная в английских балладах — пока невеста дожидалась свадьбы, ее возлюбленный взял в жены другую. В июле 1844 года Мэри получила два письма от брата Вашингтона, сообщавшего о его болезни. На самом же деле Вашингтон играл свадьбу, о которой Мэри узнала из газеты. В отличие от балладных девиц, Мэри не явилась на пир к бывшему любовнику и не устроила там скандал со смертоубийством. Она выбрала месть похуже — подала в суд. Именно такой совет ей и дала родня, которой, видимо, надоело платить по счетам.

По закону ни Мэри, ни Вашингтон не могли непосредственно выступать в суде, показания давали их свидетели — родители и сестра Мэри, брат Вашингтона, односельчане и слуги. Миссис Смит защищала дочь, потрясая связкой писем, которые Мэри получала от графа — целая дюжина! Впрочем, она не могла не признать, что ни разу не встречала Феррерса лично, хотя 13-летняя сестра Мэри заявила, что он все-таки приходил к ним домой. Односельчане Мэри тоже видели их вместе, правда, всегда на значительном расстоянии. Нашлось у Мэри и кольцо, которое ей якобы подарил Феррерс.

Со слов Феррерса история их отношений выглядела совсем иначе. Собственно, никаких отношений не было. Он действительно познакомился с юной селянкой, но никогда за ней не ухаживал. Она же влюбилась в графа, как девицы влюбляются в знаменитостей, и выстроила себе роскошный воздушный замок. Покупала себе подарки якобы от его имени, писала себе письма его почерком и рассылала ему анонимные признания в любви через знакомых. А в конце концов она так завралась, что уже не могла отступиться от своей истории без ущерба для репутации.

Примечательно, что письма графа, которые предоставила суду Мэри, выглядели странновато — на них не было почтового штампа, но Мэри утверждала, что их передавали из рук в руки. Что же касается их содержание, то это была полная галиматья. Имена родственников, клички домашних животных, события, даты — все было перепутано и читалось как полнейший бред. Защитник Мэри настаивал, что всему виной дикое воображение графа и недостаток образованности. Граф же однозначно заявлял, что не имеет к письма никакого отношения. Мэри сочинила их сама. Чем бы дитя не тешилось, но зачем в суд-то идти? Кроме того, он подозревал что за всем этим стоит матушка Мэри, возжелавшая заполучить для дочери богатого жениха. Брат графа утверждал, что никогда не писал Мэри.

Последней каплей стали анонимные письма Мэри, которые представил суду защитник графа. «Я осведомлена, что писать так недостойно девицы, но поскольку Вы не знаете автора этих строк, это воодушевляет ее признаться Вам, как же сильно она Вас любит» писала стаффордширская Татьяна. Все эти эпистолы Феррерс жег, но четыре, видимо, оставил на память и показал на суде. Как признавалась потом сама Мэри, эти письма были девичьим капризом с целью заманить Феррерса на бал и выведать, свободно ли его сердце. Но тут уже адвокат Мэри понял, что ловить им нечего, и предложил ей отказаться от разбирательств. Таким образом, дело было решено в пользу ответчика. Платить по чужим счетам Феррерсу не пришлось.

Решение суда по делу о нарушении брачного обещания можно было опротестовать. Об это свидетельствует дело Фрост против Найта, рассмотренное в марте 1870 года. В 1861 году Полли Фрост, дочь стаффордширкого лесника, поступила служить в дом миссис Найт, проживавшей с мужем и сыном в Милвич-холле. Хозяйский сын заинтересовался юной служанкой, между ними завязалась связь, впрочем, сугубо платоническая.

В 1863 году Джозайя Найт признался Полли в любви и пообещал жениться на ней после смерти своего отца, который не одобрил бы такой мезальянс. После кончины миссис Найт в 1865 году Полли стала экономкой и встречалась с Джозайей уже открыто, хотя по-прежнему избегала грехопадения как такового. Но в 1869 году коварный мистер Найт вознамерился жениться на своей кузине, о чем и предупредил Полли. На тот момент Полли была еще молода — всего-то 23 года, - она сохранила девственность и, в принципе, могла бы подыскать и другого мужа. Но ее сердце было разбито, и, вдобавок, все ее расчеты на обеспеченное будущее потерпели крах. Полли решила судиться с изменником.

Выслушав показания Полли, присяжные обязали Найта уплатить ей 200 фунтов — примерно 7 - 10 годовых зарплат Полли. Однако Джозайя Найт поскупился и решил опротестовать решение в апелляционном суде казначейской палаты. Дело в том, что Найт не давал Полли прямого обещания жениться, а поставил условие — свадьба только после смерти его отца. А батюшка его здравствовал и не собирался в ближайшее время навещать Святого Петра. Иными словами, обещание как таковое не было нарушено. Отец не умер, а Найт не женился на Полли, в вместо нее рещил жениться на ком-то еще — кузине ведь он такого обещания не давал. Так что все честно.

Разумеется, адвокат Полли доказывал, что теперь Найт не собирался жениться на ней ни до, ни после смерти отца. Он не собирался жениться на ней вообще. Тем не менее, на новых судей подействовали именно аргументы Найта. Ведь к тому времени, как Найт-старший все же преставится, обстоятельства могут поменяться — Джозайя может обеднеть и вообще не иметь средств создать семью. Обещание казалось таким расплывчатым, что решение было принято в пользу Найта.

Но Полли не сдавалась и обратилась в высшую палату апелляционного суда с просьбой о пересмотре предыдущего решения. Как бы то ни было, обещание было нарушено. Новое слушание состоялось в феврале 1872 года. Судьи посочувствовали обманутой Полли и окончательно присудили ей 200 фунтов, дабы другим болтунам неповадно было давать такие клятвы. Справедливость восторжествовала, хотя я подозреваю, что значительная доля этих 200 фунтов досталась адвокату Мэри — ведь разбирательства длились 2 года. Тем не менее, хоть что-то она получила. А вот не фиг врать.

А что случалось, если истцами по делу о нарушенном обещании выступали мужчины? Об этом мы поговорим в следующий раз.

http://b-a-n-s-h-e-e.livejournal.com/833131.html

Средневековые криминальные новости и другие сплетни)

Сижу, закопавшись в разнообразные двенадцати-тринадцативечные Books of fees, pipe rolls, Kentish rolls и т.д. О, редкая птица долетит до таких вещей, как Kentish или Winchester rolls, не говоря уже про финансовые отчеты по отдельным манорам, – может, и не пригодится, но какое же наслаждение это разбирать… Такие прелести временами вылезают. Вдобавок уходят некоторые фанфиковские и околофанфиковские глюки – например, когда узнаешь, что в начале 12 в. беглого серва можно было беспрепятственно ловить _только_ четыре дня, а после этого - _только_ в том случае, если он появится на земле бывшего лорда; что продаваться в сервы самостоятельно за долги либо недоимку вообще было не принято; что женщина могла наследовать даже землю, связанную с military tenure, и т.д. А если учесть, что на начало века там вообще ничерта не устоялось и порядки порой менялись быстро… эка, ввел принц Джон свой carucage, да всего шесть раз успел его собрать – пришлось отменить…

Манориальный суд Уэйкфилда, 1274 г.

Суд в Бертоне, в четверг (праздник св. Луки Евангелиста, 18 октября), указанного года. Ричард Родс дает два шиллинга, чтобы примириться с Элиасом дель Барнсайдом (букв. have licence of concord), за то, что назвал его грабителем. При поручительстве Ричарда Грейва.

Томас Фентон, лесничий, объявил, что в лесу найден убитый олень. В селениях Холн, Олстэнли, Туинг и Картуорт было проведено расследование, и жители под присягой показали, что не знают, кто виновен, но полагают, что олень был ранен за пределами графских владений, а затем вошел на графские земли и умер там от раны.

Джон Мигли против Джона, сына Роберта Соурби, утверждает, что Джон назвал его ростовщиком, что ответчик отрицает. Ответчик доказал свою правоту и был оправдан, истец оштрафован на 12 пенсов.

Джордан, сын Томаса Нортойрэма, жалуется на Джона, сына Роджера, говоря, что названный Джон убил принадлежавшую ему кобылу, а именно сначала гонялся за ней, а потом сел верхом и загнал ее до смерти. Джон, явившись в суд, это отрицает. Назначено расследование; опрошенные соседи под присягой показывают, что истец прав. Джону велено заплатить Джордану за кобылу, а также штраф; поручитель Адам Ойрэм. Освобожден от уплаты по бедности.

Джордан Шейклтонстол, Нелл Уинтер, Джон Льювкин и Уильям, сын Элко Шейклтонстола, обвиняются в убийстве оленя. Остаются под поручительством сэра Ричарда де Торнхилла до следующего суда в Уэйкфилде.

Гилберт дель Боз и Джон ле Барн назначены лесничими в Гиперуме и Шайпдене; они поклялись верно и честно стеречь графские леса и дичь и выказывать свою преданность.

Джордан Дин платит полмарки за неявку в суд и за то, что разрушил графский загон, а потом сбежал от судебного пристава. Найденные Джорданом поручители, Ричард и Генри Копли, подтвердили, что ответчик от отношению к приставу и всем остальным был поведения доброго и мирного.

Элис, жена Бауглера, взломала замок на амбаре Роберта, сына Генри Крайглистона, и украла четыре снопа пшеницы; Роберт погнался за ней, отнял зерно и отпустил. Оштрафована на 13 шиллингов 4 пенса, поручитель Ричард Грейв.

(интересно, до суда дело дошло, потому что Роберт сам пожаловался, ибо непорядок, или же были свидетели кражи? И интересно, чего стоило Элис уплатить такой штраф – немаленький, надо сказать – если ответчица, видимо, настолько бедна, что зерно ворует?)

Роберт Фокс против Джербо Олвинтхорпа и Уильяма Фертинга; утверждает, что в воскресенье накануне дня св. Луки они забрали корову Уильяма Фуллерса, в обмен за кусок дуба (branch) ценой в 4 шиллинга, насильно и несправедливо, и отказались отдавать. Ответчики сказали, что забрали корову справедливо, за долг в 4 шиллинга, каковую сумму Роберт был им должен за помянутое дерево. Роберт, явившись в суд, говорит, что ничего им не должен. Дело отложено.

Агнесс Лэмбот против Адама, сына Ричарда Олвинхорпа. Утверждает, что он избил ее; ответчик это отрицает. Назначено расследование. После того как опросили жителей Олвинхорпа, стало известно, что ответчик действительно избил ее, потому что она говорила оскорбительные слова его жене. Ответчик оштрафован на 12 пенсов и должен заплатить Агнесс за ущерб; истица оштрафована на такую же сумму в пользу жены Адама.

Изольда Сент-Освальд против Джека Ирландца, схваченного и арестованного за кражу. Говорит, что в воскресенье накануне Рождества, ночью, он украл у ней платье, отделанное черной овчиной, стоимостью в 8 шиллингов 6 пенсов, которое находилось у нее на хранении. Ответчик предстал перед судом и, в присутствии управляющего и коронера (?), сам признался в преступлении. Приговорен к повешению.

(интересно, при чем тут коронер, который вообще-то разбирает всякое смертоубийство, но отнюдь не покражу. Или мы чего-то не знаем о Джеке Ирландце)

Назначено следствие в деревне Холнсфрит по поводу того, виновен ли Адам Стрейкэйс в каком-либо преступлении, имеющем отношение к сломанной и окровавленной стреле, найденной в Холнском лесу. Адам под присягой уверяет, что не виновен и что ничего о стреле не знает, за исключением того, что нашел ее и по собственной глупости забрал и спрятал в своем доме. По суду оправдан.

(на самом деле, около ста дел за год в данном манориальном суде – и _один_ смертный приговор, все остальное штрафы; иски за браконьерство преимущественно откладываются или переносятся – а жаль, любопытно было бы взглянуть, как разрешилось хоть одно такое дело)

*** Запись всяких приходов-расходов (это уже Винчестер)

Вознаграждение управляющему, 5 шиллингов; уплата за починку моста 5 шиллингов; плата одному лесничему 4 шиллинга, двум сторожам 4 шиллинга; одному косцу из Уизерингтона 20 пенсов; 14 возчикам из Даунтона, Уика и Нантона, за год, 28 шиллингов; двум возчикам из Уизерингтона за год 4 шиллинга 4 пенса, двум возчикам за полгода – 2 шиллинга; одному свинопасу, одному волопасу, одному коровьему пастуху – за год 6 шиллингов; троим овечьим пастухам из Уика, Барфорда и Нантона за год 6 шиллингов; одному пастуху из Уизерингтона за год 20 пенсов.

На содержание соборного настоятеля Джона, к Рождеству (букв. «к рождественскому сбору налогов»), 7 фунтов 10 шиллингов. К Пасхе, тому же Джону, 8 фунтов. Ему же – 8 фунтов к Иванову дню. Ему же – к Михайлову дню 8 фунтов 10 шиллингов. Ему же – за проданное на корню зерно 26 фунтов. Ему же – за сыры (!) и зерно 20 фунтов 16 шиллингов 10 пенсов. Ему же – за шерсть 6 фунтов 13 шиллингов 4 пенса. Ему же – выплата таллажа в 39 фунтов. Итого: 134 фунта 10 шиллингов 2 пенса

*** А вот здесь – всякие злоупотребления.

Роберт де Онби покусился на землю у реки Уэлланд, принадлежащую абботу Петерборо, возведя запруду в названной реке – далее, чем ему было дозволено – двадцати футов в длину и двух в высоту, причинив городу ущерб в 12 пенсов в год. Сделал он это семь лет назад.

Говорят, что Ричард де Уордли покусился на королевскую дорогу (Сент-Мэри-Стрит), выстроив ступеньки восьми футов длиной и четырех футов шириной на входе в свой погреб, что нанесло городу и всем, кто ходил мимо, ущерб в 2 шиллинга в год. Сделал он это восемь лет назад.

(интересно, как высчитывается сумма ущерба? Друзья-юристы, я себе всю голову сломал)

Типичный донос:

Настоятель св. Леонарда, что под Стэмфордом, владеет несколькими домами в приходе св. Марии у стэнфордского моста, которые приносят ему две марки в год. Он получил их 16 лет назад, в дар от Дэвида сына Уильяма, под чьим поручительством и за какие заслуги – неизвестно.

Ну а шерифятник и сопредельные отродясь бесчинствовали, ясно…

Говорят, что бейлифы из Стэмфорда, Филим де Стэмборн и его помощники, незаконно взяли 4 шиллинга с Генри Бронда, сказав, что его жена не соблюдает указанную меру галлона.

Говорят, что Уолтер Дрэгон (фамилия-то, а? или прозвище…), графский бейлиф, и его помощники, незаконно взяли 4 шиллинга с Уолтера Норманна за позволение забрать телегу (под тем предлогом, что он-де им должен названную сумму).

Говорят, что Уолтер Дрэгон, сенешаль графа Уоррена, Эндрю Арктел и Александер Лукас, коронеры из Стэмфорда, Мэтью Истон, Люк Уэлдон, Эндрю Мор и Уолтер Клерк пришли в дом Томаса Совиджа и вошли к нему в спальню. Там они взломали сундук и взяли серебряную чашу ценой в 30 шиллингов и деревянный кубок ценой в 10 шиллингов, оскорбив названного Томаса и преподло обвинив его в укрывательстве воров. Взятые вещи они не возвращали, пока Томас не уплатил им четыре шиллинга.

https://tal-gilas.livejournal.com/104888.html

Когда отсмотришь внушительное количество фильмов «по теме»и прочтешь такое же количество книг «по теме» (в идеале, хотя бы приблизительно исторических, а не фэнтезийных), начинаешь испытывать легкий когнитивный диссонанс.

Кстати, о фэнтезийных. Пожалуй, единственное, что мне хоть как-то легло на душу из всего многообразия «неисторического» (и не претендующего) чтения о Шервуда – так это «Друг и лейтенант Робин Гуда» Анны Овчинниковой, ДА, невзирая на банальнейшую завязку с путешествием современного человека в прошлое, со всеми вытекающими. Эта книга, имхо, просто _правильная_ - по тону и настрою, так что любителям рекомендую, не убоясь тапочек и кирпичей.

С шервудскими же фэнтезями, прошу прощения, связана у меня забавная история: зашел в книжный магазин и взглядом наткнулся на заглавие (внимание!) «Робин Гуд – принц ворон». Sic! Я, есстно, хихикнул и подумал: надо же, какая энциклопудия – видимо, книжка по фильму (который «Принц воров»), ну или фильм по книжке – феерическая, в общем, опечатка. Хренушка. Пришел домой, из любопытства залез в сеть проверить – и обрел «мистический роман», самоочевидно, «Robin Hood: Raven Prince». Ударение бы, что ли, в переводе ставили… Но, в общем, ни о фильме, ни о вороньей книге речи в этой саге более не пойдет, посему не суть.

На самом деле, как обычно показывают историческую ситуацию – я бы даже сказал, суровую историческую реальность – в фильме или книге? Из соображений политкорректности вводят в кастинг сарацина и деву-воина Ну правильно, мега-злодей шериф и злодееныш Гисборн (для разнообразия можно поменять местами). Пойманному на месте преступления браконьеру (разумеется, голодному серву) можно прямо там же, на помянутом месте, оттяпать руку. Положив для удобства на ближайший пень. Или сразу перекинуть петлю через ближайший сук. Эх, господа, господа, посмотреть документы и хроники, так там и без адски-зверски-пламенных нарочитых упырячьих злодейств, в совершенно мирном течении жизни, найдется такое, что – покажи на экране, и сплошной чернухой назовут, и не надо самосудом и беззаконием приукрашивать, если на самом деле есть закон – такой, что мало не покажется. И ведь по сравнению с тем же XVI веком «наш» век, можно сказать, не отличается разнообразием – нет ни колесования, ни варения заживо в кипятке, даже четвертование еще не ввели в широкий обиход. Да и, кстати, повесить на суку захваченного браконьера или тут же, на месте преступления, оттяпать ему руку и то не удастся, сие есть явное превышение полномочий для лесничего, за которое придется отвечать судебным порядком. А вы как думали?.. Браконьера надлежит сопроводить в тюрьму и дожидаться суда. Не факт что скорого, но праведного. В идеале. Это только в том же XVI веке лесничие получат право стрелять без предупреждения в любого встреченного в лесу человека, который, с их точки зрения, ведет себя подозрительно. Будь то ребенок, собирающий хворост, или старик…

Некто Уильям Эверингтон женился, а Ричард Уорик выдал замуж дочь без королевского позволения, за что оба оштрафованы на 75 фунтов. ( – примерно пятилетний доход среднего рыцаря. В некоторых случаях могли и конфисковать имущество нарушителя. )

Однажды вечером Генри де Вир вломился в дом своего арендатора Роджера Киркли, в поисках дочери Роджера, которая была замужем за Томасом Брэддлом. Молодой женщине удалось сбежать, выбравшись через окно, но Генри, ища ее по дворовым пристройкам, случайно уронил фонарь в амбаре, где хранилось зерно, - в результате амбар и дом сгорели дотла. Роджер и его зять возбудили дело о поджоге, но Генри ответил, что дом сгорел исключительно по несчастливой случайности, тогда как, самое главное, «Роджер, его серв, отдал дочь в жены Томасу Брэддлу, против воли лорда и без его согласия». Генри де Вир не сомневался, что имеет право решить дело именно таким образом.

Ох уж мне эти де Виры :)

Пятилетний Джон, будучи в гостях у соседей, взял, играя, в мастерской немного шерсти и сунул себе в шапку. Хозяйка дома, желая наказать ребенка, сильно ударила его кулаком по голове справа, над ухом; мальчик закричал, и его мать Изабелла тоже подняла крик и отнесла ребенка домой, где он долго болел от удара, а потом оглох. Изабелла потребовала суда, но присяжные решили, что болезнь ребенка наступила в результате несчастливой случайности, поскольку ему случайно повредила необходимая дисциплинарная мера, а потому нет надобности привлекать виновницу к суду.

1248 г. была разгромлена разбойничья шайка, в которую входили два рыцаря и один йомен. Они успели награбить ок.200 марок, а одним из самых дерзких преступлений было то, что они "похитили еду, которую везли на королевскую кухню, и отведали королевского вина". Рыцарей отвезли в Лондон и посадили в тюрьму, их земли конфисковали... а через 6 лет обоих простили и выпустили.

Что сталось с третьим сообщником, неизвестно. Подозреваю, повесили.

https://tal-gilas.livejournal.com/119300.html

*спасибо ноттингемскому архивному сайту, он прекрасен*

Элиас Уорнер из Молтона напал на Элис Кейтмейден из Молтона же, повалил ее и избил ногами так, что через три дня она умерла. Был признан невиновным (!). Джон сын Томаса из Уилтона застал Элис, жену Роберта Пенока, в Лейкенби и избил ее и изранил, пытаясь изнасиловать на близлежащем поле. Также он избил ногами и изранил другую Элис, жену Джона Смита, которая прибежала на помощь. Оштрафован на 20 пенсов за каждое из этих преступлений.

Генри Биркеншоу из Барнби судится за то, что избил Эмму, жену Арнольда Клиффа, Маргарет, вдову Томаса Уитседа, и Элис Доутер (всех трех в один день).

Матильда Гервард из Брендстона, приговоренная вместе с мужем к смертной казни за кражу, на момент оглашения приговора была беременна. Ее поместили в тюрьму, и она добивалась отсрочки приговора в течение почти полутора лет, потому что оказывалась беременна всякий раз, как за ней приходили, чтобы отвести на виселицу.

Маленький Джонни залез на окошко, Свесился вниз, неразумная крошка. В брызгах кровавых асфальт и забор... Мальчик в прохожих метнул помидор.

В Йоркшире две женщины сговорились с любовниками убить своих мужей. Одна убила мужа, когда он лежал в постели, и после заявила, что на него «напало безумие», поэтому она перерезала ему горло серпом и пробила секачом череп.

Жервез Обри, из Уилфорда, был пойман в Ноттингеме с коровой, украденной у Генри Гедлинга. Он предстал перед судом, был признан виновным и приговорен к повешению.

Уолтер ле Шеферд, из Соллоу, был пойман в Ноттингеме с 11 овцами, украденными в окрестностях Ноттингема у Генри де Воллатона. Также был признан виновным и повешен на городской виселице, к северу от городских стен, на обочине дороги на Йорк.

Джеффри сын Роджера из Уэлсби был арестован в Мэнсфилде с зеленым сюрко стоимостью в 4 шиллинга. Он не сказал, каким образом раздобыл его, но Мод, дочь Генри Тэкера из Мэнсфилда, сказала, что это сюрко принадлежит ей и что оно было украдено из ее дома. Джеффри отрицал свою вину, но присяжные в составе двенадцати местных жителей сочли его виновным. Он был приговорен к повешению.

Ричард сын Ричарда Ирландца, из Мэнсфилда, признал, что виновен в краже лошади стоимостью в 10 шиллингов в поле в окрестностях Мэнсфилда. Признал он это, лишь обретя убежище в церкви св. Петра. После чего он покинул страну навсегда, чтобы спасти свою жизнь.

Черную лошадь стоимостью в 5 марок украли у Генри де Коссейла из Ноттингема. В шервудском лесу, в среду после дня св. Иоанна, на него напала шайка неизвестных грабителей.

Александра Робингуда (Robehod) разыскивают за кражу в Эссексе.

Гилберта Робингуда освободили на поруки в Саффолке.

Роберта Робингуда приговорили к смертной казни в Гэмпшире за кражу овец.

Джон Робингуд был обвинен в убийстве, случившееся в пьяной ссоре в таверне близ Фэрхема; бежал и был объявлен вне закона.

Уильям Робингуд, член разбойничьей шайки, обвинен за грабеж и за укрывательство преступников.

Ральф Мельник из Саттона оштрафован на 12 пенсов за то, что срубил дерево и наделал досок.

Джон из Уорсропа оштрафован на 6 пенсов за вывоз телеги, груженной лесом.

Уолтер Норрейз оштрафован на 6 пенсов за то, что срубил дуб.

Хьюгон из Бриджа оштрафон на 8 пенсов и посажен в колодки за порубку.

Николас Пейн из Уорсопа оштрафован на 6 пенсов за то, что срубил ветку.

Джон сын Уильяма оштрафован на 18 пенсов за то, что срубил зеленый дуб.

Гилбер Фазер и Гилберт Гиллинг оштрафованы на 6 пенсов за то, что выносили из лесу дикий мед.

Томас Сет оштрафован за то, что без позволения своего лорда продал дом.

День рождения принца Генриха жители Ноттингема запомнили, потому что…

Стивен де Сегрейв в тот день упал в святой источник на церковном дворе, откуда его вытащили брат Генри и сестра Кристина, а еще – потому что вскоре после этого родилась его дочь.

Другой крестьянин запомнил этот день, потому что спустя неделю похоронил свою жену на местном кладбище.

Джон Колвик запомнил этот день, потому что вскоре у него родился сын Уильям.

Роберт Морвуд запомнил этот день, потому что он тогда же свалился с телеги и сломал левую руку.

Саймон Фолвил запомнил этот день, потому что в четверг накануне праздника Обретения честного креста, спустя шесть лет после рождения помянутого Генриха, он получил землю в дар от Роберта Рамприна.

Джон Кольер из Ноттингема запомнил этот день, потому что вскоре после того на кладбище св. Марии в Ноттингеме был похоронен его сын Уильям.

Ральф де Волтон запомнил этот день, потому что тогда родилась его дочь Элис.

Роджер из Дерби запомнил этот день, потому что в следующую субботу свалился с дерева и сломал правую ногу.

https://tal-gilas.livejournal.com/171661.html

вкусссные английские прецеденты разных периодов (до XVI в.) россыпью :)

15

1420. Агнесс Пламридж из Фингерста, жена Джона Пламриджа, пришла и призналась, что муж познал ее плотски и обрюхатил до брака. Судья приказал ей на Сретенье обойти всех соседей/весь квартал(? all neighbors), неся зажженную свечу стоимостью в четыре пенса.

1381. В понедельник вечером, накануне Вознесения, свидетельница зашла в комнату во втором этаже дома и обнаружила там, по ее словам, Роберта и Агнесс, которые лежали вдвоем в одной постели. Свидетельница спросила: «Роберт, что ты здесь делаешь?». На что Роберт ответил: «Я уже здесь, и отсюда никуда не пойду». Свидетельница сказала: «Тогда возьми Агнесс за руку и обручись с ней». Роберт ответил: «Прошу тебя, давай подождем до утра». Но свидетельница сказала: «Клянусь Богом, нет. Ты сделаешь это немедленно». Тогда Роберт взял Агнесс за руку и сказал: «Я возьму тебя в жены». Свидетельница сказала: «Нет, скажи так: я беру тебя, Агнесс, в жены и в сем тебе клянусь». Роберт, подчинившись, взял Агнесс за правую руку и обручился с ней, произнеся помянутые слова. Агнесс ответила, что вполне удовлетворена. Что было дальше, свидетельница не знает, потому что вышла и оставила их наедине.

1429 г., Норвич. Четырнадцатилетняя Агнесс Бетом была послана с поручением к соседке Марджери Бакстер. Войдя в дом и никого не обнаружив, Агнесс не удержалась и из любопытства заглянула в котелок под крышкой, стоявший на огне. Внутри она обнаружила свинину и по возвращении рассказала об этом хозяйке (дело было на первой неделе Великого поста). Марджери Бакстер обвинили в ереси; выяснилось, что однажды она уже была под судом, а потому ее сожгли за вторичное впадение в ересь. Человек, давший Маргарет Бакстер приют в своем доме, был приговорен к семилетнему покаянию на хлебе и воде.

Гильдия золотых дел мастеров оштрафовала Джона Трентмоса на 3 шиллинга 4 пенса за то, что он заставил своего подмастерья возить тачку. Двое подмастерьев пожаловались главам гильдии торговцев тканью, что мастера под угрозой побоев заставляют их носить дрова, уголь и воду и ходить в трактир за элем. Некто Оливер Рэнди поступил в учение к стрельнице (!) Элизабет Джонс. Она была замужем за Ричардом Коком, скорняком, который не имел никакого отношения к изготовлению стрел. Оливер пожаловался главам гильдии, что его ничему не учат и только посылают в лавки. Однако ж у нового мастера ему пришлось ничуть не лучше. Тот несколько раз приходил ночью в одиннадцать или двенадцать часов, вытаскивал подмастерья из постели и бил. Бил он и свою жену и слуг, так что слуги долго не задерживались в доме. Эдмунда Пеллета в раннем возрасте отдали в ученики к рыбнику, но тот незаконно продал его контракт человеку, который не имел отношения к торговле рыбой. Новая хозяйка постоянно била ученика без всякой причины, а хозяин проткнул ему большой палец чем-то острым. Один из подмастерьев золотых дел мастера Джона Холла-младшего умер в тюрьме, а другой сбежал, потому что хозяйка его била. Главы гильдии предупредили Джона Холла, что ему больше не позволят брать учеников, если подобное будет повторяться в дальнейшем».

Хью Пэр из Ислингтона, где он родился и жил с рождения, грамотный, свободный, двадцати пяти лет, утверждает, что знает Джона Колла семь лет и Элизабет Гертфорд два года. Утверждает, что в воскресенье примерно два месяца назад шел к помянутому Джону и на пороге дома увидел помянутую Элизабет, которая стояла в дверях и говорила, глядя внутрь: «Ты шлюхин сын, вор и укрыватель воров, рогач, шлюхин сын». Также Хью утверждает, что из-за этих слов Джона стали меньше уважать соседи, говорившие, что «такие слова не берутся из ниоткуда». И с тех пор многие честные люди избегали его общества, хотя до сих пор часто с ним знались.

2 августа 1328 г. Джеймс, Джон и Николас Котерелы (из банды Котерела) напали на бейквеллского викария, Уолтера Кена, прямо в церкви и украли 10 шиллингов из суммы пожертвований. В нападении также участвовал Роберт Бернард, священник из Личфилдского собора и преподаватель из Оксфорда, которому в июне того года официально было велено покинуть бейквеллский приход. Бернард подал просьбу о помиловании, апеллируя к неподсудности священников светскому суду. Он был признан виновным и передан в руки архиепископа Йоркского для дальнейшего разбирательства. В 1330 г. сэру Роджеру Уэнсли было приказано арестовать Котерелов. Он потерпел неудачу, и 20 марта 1331 г. Котерелы были объявлены вне закона, что, впрочем, лишь поощрило их к новым преступлениям. Роджер Уэнсли присоединился к шайке и был арестован в 1332 г. Роберт Бернард в конце концов добился оправдания и даже сохранил за собой место оксфордского наставника.

Джон Эли говорит, что в канун прошлого дня св. архангела Михаила некто Хокин, хозяин Агнесс, понуждал его взять Агнесс в жены, хотя он не хотел обручаться с Агнесс, не узнав предварительно, сколько родные готовы дать за ней приданого. После того как они условились, что некто Роберт съездит к родителям Агнесс и узнает, сколько они дадут за ней приданого, Агнесс сказала, что ее отец сам приедет в Лондон на день Всех Святых. Поэтому Джон решил подождать и тогда уже дать Агнесс ответ, а до тех пор не говорить с нею о помолвке. Он сказал, что возьмет ее в жены, если в день Всех Святых за ней дадут пять марок, и после этого разговора подарил ей коралловые четки. Однако ж свидетели говорят, что Джон, в их присутствии, взял Агнесс за руку и сказал: «Агнесс, клянусь Богом, никто не будет лежать в этой постели, пока мы в нее не ляжем». И потом он подарил Агнесс серебряное кольцо и отрез ткани на платье. И незадолго до дня Всех Святых Джон, сидя у окна, увидел, как Агнесс, с голыми ногами, несет в лохани стирать белье, и, обеспокоенный этим, во всеуслышание сказал, что хозяин Агнесс должен найти себе другую служанку, потому что она его жена и не должна выполнять такую тяжелую работу, от которой можно подорвать здоровье и заболеть.

Томас Гвин против Томаса Колла, священника церкви Комб-Мертон в Девоншире. Гвин обвиняет Колла в том, что он посещал его дом в надежде увлечь его жену. После четырех лет дружбы Колл пришел в дом к Томасу Гвину и «увез Джоан, жену помянутого Томаса, и все имущество, которое ему принадлежало, так что Томас остался в крайней бедности». Более того, Колл начал «бесчестно действовать против Гвина и так постарался, что Томасу воспрещено было появляться в Девоншире». Гонимый и обнищавший, Гвин обратился за помощью в канцлерский суд.

Томас Торнтон, священник, подал в суд на Джеймса Моунси из Лондона, который искалечил свою жену, Агнесс Боудуин, после чего не появлялся дома больше года. Торнтон как приходский священник чувствовал себя обязанным поддержать женщину в нужде. В общей сумме, он потратил двадцать марок на жилье и еду для Агнесс, пока отсутствовал ее муж, и пришел в ярость, когда тот, наконец вернувшись, отказался уплатить хотя бы пенни издержек. Более того, Моунси силой вломился в дом священника и набросился на свою жену, после чего возбудил против Торнтона дело о нарушении законных прав. Торнтон был арестован и заключен в тюрьму. Лишь обратившись в канцлерский суд, он добился освобождения, а также того, что Моунси вызвали в суд и потребовали уплатить Торнтону деньги за содержание Агнесс.

Мастер Джон Роу говорит, что в день освящения церкви в Пэппи они с сэром Джоном Годом поспорили из-за требника, из которого он, Джон Роу, намеревался читать вечернюю молитву, каковая обязанность была на него возложена. И Джон Роу потянул требник к себе, а помянутый сэр Джон в другую сторону, и Джон Роу встревожился, а что касаемо того, ударил он сэра Джона или нет, так он говорит, что если и ударил, то не по злобе и не со всей жестокостью, потому что сэр Джон был в своем священническом облачении. Но свидетели утверждают, что Джон Роу с большой злобой, как показалось со стороны, ударил сэра Джона кулаком в горло, отчего у помянутого сэра Джона сделалось покраснение на лице, которое не проходило целый час.

Агнесс Уилсон говорит, что в день св. Маргариты, между двумя и тремя часами ночи, викарий сэр Ричард Вудхаус явился к ней в дом, и они вместе сплетничали на кухне, в присутствии двух ее детей, из которых одному шестнадцать лет, а другому тринадцать. Потом сэр Ричард поднялся в комнату во втором этаже, чтобы заглянуть в сундук, в котором, как сказала ему Агнесс, лежала дарственная на все имущество ее супруга. И нигде Агнесс не оставалась с ним наедине, но постоянно с нею был сын, тринадцати лет, и ничего предосудительного между нею и помянутым сэром Ричардом не было. Агнесс говорит, что слышала, как ее соседи, Питер Оливер, Роджер Нотт и Уильям Раттор, схватили викария, когда он выходил из ее дома в четыре часа. На основании того, что ими было сказано, Агнесс было велено пройти очищение в канун Крестовоздвижения, посредством семи честных женщин из числа ее соседок (т.е., семь соседок должны поручиться под присягой, что она порядочная - вот что имелось в виду!).

https://tal-gilas.livejournal.com/163432.html

В комментах к посту:

Девочка Агнесс чуть в гости зайдет – Дверь запирает зачем-то народ. Только у Роберта Агнесс в чести: «Девочка, тещу мою навести!»

Девочка Агнесс свинину нашла - Маргери тут на костер и пошла.

Холит элизабет свой арбалет, Агнесс к ней ходу давно уже нет!

Агнесс и Роберт в семейство играли - Их, на горячем поймав, повенчали. Роберт от тещи в Шервуд бежит - Новая Агнесс в люльке лежит...

Девочка Агнесс к Брюньонам зашла, Рыбный паштет на тарелке нашла; Бабушка гладит меча рукоять – Реконсоламент ей нужен опять.

-----------

XIII-XIV вв.

Ответчики, сэр Томас Дженкинсон и сэр Джон Рауз, затаив зло на истицу Сьюзен Бойес и на некую Грейс Табби, решили их оклеветать, а потому по сговору облыжно обвинили их в распутстве, а также в том, что помянутая Сьюзен, глядя в лицо проповеднику во время службы, улыбалась и строила рожи, а помянутая Грейс вела себя неучтиво и дерзко. Сэр Томас Дженкинсон и сэр Джон Рауз уговорили нескольких соседей пойти с ними в суд, и те со слов клеветников подтвердили, что Грейс и Сьюзен – женщины дурной репутации. Положившись на их слова и не приведя жалобщиков к присяге, хотя Грейс и Сьюзен и отрицали свою вину, помянутый суд послал обеих в тюрьму, где их выпороли, да так сильно, что после порки обе опасно захворали, и одна даже оказалась при смерти. На следующей квартальной судебной сессии они подали жалобу, и свидетелей попросили рассказать, насколько велика была опасность [что одна из женщин умрет], но сэр Томас Дженкинсон, чтобы ввести суд в заблуждение, облыжно показал, что помянутые Сьюзен и Грейс после порки вели себя весьма дерзко и даже выпили за свое здоровье с ним и с сэром Джоном Раузом и всячески поносили правосудие. И после таковых его слов не только не были опрошены свидетели, но и женщины вновь были заключены в тюрьму. После вторичного же разбирательства сэр Томас Дженкинсон и сэр Джон Рауз были оштрафованы на двести марок, дабы заплатить по пятьдесят марок Сьюзен и Грейс за ущерб; также сэр Томас Дженкинсон, за введение суда в заблуждение, был оштрафован еще на 20 марок.

Ответчик Ридли, приходский священник, ночью, без дозволения и без спроса, без согласия и без ведома истца и его жены, сочетал браком старшего сына и наследника истца, шестнадцати лет и восьми месяцев от роду, со своей дочерью Маргарет. При этом присутствовали сэр Сигизмонд и Бартон, которые были для Маргарет посажеными отцами, а также некто Годфри и его жена. Также в качестве свидетельницы присутствовала Элис, жена помянутого Ридли. Ридли был оштрафован и передан епископу для дальнейшего наказания, его жена также оштрафована, а касательно законности брака предоставлено было решать церковному суду. Выяснилось к тому же, что Годфри и его жена, которые держали таверну, большую часть воскресной службы провели в своем доме, за питьем эля. Поэтому суд воспретил им отныне держать таверну или кабак.

Томас Гармонсон из прихода святого Мартина-на-Полях украл покрывало из пунцового бархата стоимостью в десять фунтов, парчовые занавески с золотым шнуром стоимостью в сотню шиллингов и три ярда зеленой ткани в тридцать шиллигов. Все это принадлежало рыцарю сэру Томасу Говарду. Томас Гармонсон обратился к суду, напоминая о том, что он священник, и решено было отпустить его, заклеймив.

А вот эта история проходит по категории "истории о фантастическом бакланстве" :)))

В суд графства обратилась Летиция, вдова Александра де Суиннертона, против Уильяма де Шетелтона и его друзей, по поводу смерти своего мужа. Суд должен был состояться в Стаффорде в четверг, на Богоявление. Ответчики были призваны, но не явились. И в суд, проводимый в Стаффорде на Сретение, не явились тако же. И в день св. Чеда также не явились. И в четверг после праздника Благовещения не явились, но пришел один Роберт из Хэмптона, чтобы поручиться за них за всех, кроме Джона Годарда, который к тому времени умер в Йорке, чему сыскались свидетели. В четверг после праздника св. Марка явились Уильям де Шетелтон, Джеймс, сын помянутого Уильями, Джон, его брат, Джон из Стаудона, Генри из Крессволла, Ричард ле Гор, Томас сын Томаса Гервейза и его брат Роджер, Джон Фокс и Томас Роджерсман из Подмора и позволили заключить себя в тюрьму. Джеймс сын Уильяма из Стаффорда, его брат Джон, Уильям сын Томаса Пэра и другой Уильям, сын Уильяма Перента, не явились и были объявлены вне закона, и их имущество было конфисковано. Прочие же были отправлены в Маршалси, и помянутая Летиция была призвана в суд, но не явилась, и за то велели ее найти и арестовать, а ответчикам позволили выйти на поруки на все время разбирательства.

Очень провоцирует на стихи в духе Беллока:

Из всех известных нам девиц Прекрасней прочих Дженни Фиц. Здоровьем Фиц слаба была И жить подолгу не могла, Увы, нигде; и кто виной, Что воздух в городе дрянной? Однажды ей письмо несут: Пускай, мол, явится на суд. Подняли крик, обыскан дом – Джен не предстала пред судом, Поскольку вот уж третий год Она в Шотландии живет: Для тех, кто городу не рад, Полезен горный аромат…

А это - жалобные записи одного прихода, сделанные "для памяти" к грядущей судебной сессии. Типа, чтоб не забыть, их по мере накопления - на карандаш :) Переведено дословно, формулировки местами прекрасны.

«Наш викарий слово Божье чтит, а проповедовать не умеет; в последний год в нашей церкви совсем не было проповедей. А еще викарий подрался с одним из прихожан, но его за это уже простили». «Арчиль Клей живет во грехе с Маргарет Лестер, и о том всем известно; Генри Дин бранился в церкви в субботний день; Кристофер Гейлс работал в субботу во время церковной службы; Хамфри Лут живет во грехе с Хелен Кларк; (дальше вписано другим почерком) а Томас Томлинсон подрался с Генри Дином». «Гилберт сын Ричарда заплатит 5 шиллингов за позволение жениться». «Нижеследующие женщины были обесчещены и должны заплатить за блуд: Ботильд дочь Альфреда (штраф 6 пенсов), Маргарет дочь Стивена (штраф 12 пенсов, поручитель Гилберт сын Ричарда), Агнесс дочь Симона (штраф 12 пенсов, поручитель помянутый Симон), Агнесс дочь Джора (штраф 6 пенсов)». «Крестьяне из Стэнли пожаловались, как уже не раз бывало, что Ричард дель Кер живет блудно и вновь впустил к себе распутницу, несмотря на запрет управляющего. Будучи вызван на суд, Ричард дель Кер явился и сказал, что в его доме действительно живет женщина распутного поведения, но он взял ее, чтобы она воспитывала его детей, а у него самого с ней ничего нет». «Джон Лок был оштрафован на 6 пенсов за нападение на Роберта Джулиана. Свидетелей нет, причины неизвестны, знают только, что у Джона был кинжал. Томас Тинкер поругался со своим приятелем, и они дрались на ножах (стоимостью в 12 пенсов). Приятель был оштрафован за то, что первым пустил кровь. Роберт Джулиан напал на Стивена Прайера с палкой (которая ничего не стоит) и был оштрафован на 2 пенса. Томас Ремис напал с вилами на Джона Вича и пустил ему кровь. Оштрафован на 4 пенса. Джон Добнет и Стивен Прайер подрались на дубинках, как Робин Гуд (sic!), и последний был оштрафован на 4 пенса. Жена Джона Добнета оштрафована на 12 пенсов как известная спорщица и вообще женщина скверного нрава. Роджер Грей напал на Джона Дерхема и дурно с ним обошелся (палкой)». Очень хочется добавить в этот список: «Маргарет жена кузнеца вчера ездила с мельником Томом за реку. Желаем всего лучшего. Не унывай, кузнец!». «У нашего управляющего зуб со свистом». «Так как меня прогоняют со службы, будто я пьянствую, то объявляю, что все вы мошенники и воры». «Кто писал не знаю, а я дурак читаю». «Прошу в жалобной книге не писать посторонних вещей».

Был Генри Лесли всеми чтим, Друзья советовались с ним, Он тем, что был умен и мил, Немало денег накопил. Притом имея кроткий нрав, Во всяком споре был он прав. Избегнув дьявольских сетей, Любил жену, растил детей. Он нищим щедро подавал И в церковь первым поспевал. Но вот, из церкви по пути, Случилось раз ему пройти Дорогой, что вполне знакома, Углом ведущей мимо дома, Где в этот год, ни стар ни мал, Один школяр квартировал. Тот учинил как раз пирушку И из мансарды на макушку Бедняге сбросил тяжкий том (Все Laws and Customs были в нем). Так человек во время оно Погиб под тяжестью Закона.

https://tal-gilas.livejournal.com/164423.html

Средневековые вдовы

Средневековое общество предлагало не так уж много опций для одиноких людей. Выйдя из юношеского возраста, большинство вступали в брак; старые девы, живущие мирской жизнью, были в принципе редки, да и английское слово «bachelor»* в своем значении отличалось от современного.

*bachelor – в XIV в. это слово употребляется в значении «молодой человек, проходящий курс обучения» (оруженосец, подмастерье, студент, отсюда и «бакалавр», от лат. baccalaureus или baccalaureatus). Подобный статус, как правило, был неразрывно связан с холостой жизнью, но в современном употреблении значение слова bachelor, скорее, сузилось

В средневековой деревне быть главой дома, не имея при этом спутника жизни, могла либо вдова, либо местный священник. Демографические исследования показывают, что женщины, как и в наше время, чаще переживали своих мужей, но реже, нежели мужчины, вступали в новый брак. Старая крестьянская поговорка гласила, что дом устоит без пахаря, но не без хорошей хозяйки. Неудивительно, что большинство вдовцов стремились поскорее жениться вторично. Для вдов же со смертью супруга открывался целый ряд новых вариантов, которые были недоступны для них прежде. Вдовы, в юридическом и личностном плане, переходили на иную ступень и начинали играть главную роль в устроении собственного будущего – и будущего своих детей. Вдова могла заключать контракты от своего лица, устраивать помолвку детей, самостоятельно принимать решения насчет нового вступления в брак. Новообретенная свобода, разумеется, устраивала не всех вдов – одни с удовольствием пользовались ею, а другие страдали. Но главный интерес для нас представляет вопрос, каким образом крестьянские вдовы вели себя, оставшись в одиночестве. Речь здесь пойдет не о престарелых вдовах, а о женщинах, овдовевших в молодости или в расцвете лет.

Если опираться лишь на литературные источники, напрашивается вывод, что вдовы были сплошь бедны и беззащитны. Всем памятно чосеровское описание бедной вдовы из «Кентерберийских рассказов»:

Близ топкой рощи, на краю лощины,

В лачуге ветхой, вместе со скотиной

Жила вдова; ей было лет немало.

Она с тех пор, как мужа потеряла,

Без ропота на горе и невзгоды

Двух дочерей растила долги годы.

Какой в хозяйстве у вдовы доход?

С детьми жила она чем бог пошлет.

Был продымлен, весь в саже, дом курной,

Но пуст очаг был, и ломоть сухой

Ей запивать водою приходилось -

Ведь разносолов в доме не водилось.

…

Стаканчика не выпила она

Ни белого, ни красного вина.

А стол вдовы был часто впору нищим,

Лишь черное да белое шло в пищу:

Все грубый хлеб да молоко, а сала

Иль хоть яиц не часто ей хватало.

Впрочем, авторы яро порицали тех, кто лишал вдов их законных прав и ввергал бедных женщин в нищету. Рыцарям недаром советовпали «защищать правду, святую Церковь и вдов». В средневековой Англии вдовы представляли собой довольно большое сословие, и у писателей, видимо, были причины задумываться об их благосостоянии. Но вправду ли они всегда были бедны и беспомощны?

Овдовев, женщина имела право получить т.н. "вдовью долю" - треть совместного имущества - а также забрать собственное приданое. По крайней мере, это закон ей гарантировал. Но вдобавок по завещанию муж сам мог оставить жене щедрую часть семейного достояния, закрепив свою волю в соответствующем документе. Варианты были разные: отдать вдове весь семейный надел или его часть в пожизненное владение, заранее оговорить вдовью долю, в которую по распоряжению мужа могли войти земля, дом и различная утварь, или же наказать сыновьям и прочим родственникам достойно содержать вдову. Нигде взаимное уважение в браке не продемонстрировано ярче, чем в завещаниях мужей и в их распоряжениях, которые они делают касательно общего имущества. Душеприказчиком покойного супруга чаще всего становится именно жена, и моралисты отнюдь не возражают против того, чтобы на женщину возлагали такую ответственность – скорее, они склонны предостерегать против излишнего финансового доверия, оказываемого отпрыскам. Широкий спектр вариантов материального обеспечения вдов указывает, что не только мужья, но и общество в целом считало женский вклад в домашнюю экономику достаточно значимым и достойным вознаграждения после смерти супруга.

В документах манориальных судов мы зачастую видим, что мужчина и женщина, вступая в брак, передают порознь свое имущество лорду и заключают с ним договор, чтобы впредь владеть этим имуществом как совместной собственностью. При таком раскладе после смерти мужа жена могла до конца жизни распоряжаться семейным наделом. Разумеется, она должна была исполнять необходимые повинности, обрабатывать землю и платить ренту. Иногда, в зависимости от условий договора, ей приходилось передавать свое имущество сыновьям, когда те достигали совершеннолетия; в таких случаях, дети обеспечивали матери достойное содержание. Из 326 сохранившихся завещаний, составленных взрослыми крестьянами, в 235 упомянуты жены. Шестьдесят три процента из них получили землю и дом в пожизненное владение, три процента – в пользование до совершеннолетия старшего сына, еще три процента – только дом и, наконец, еще три – отдельную комнату в доме. В числе других вариантов обеспечения – выдача вдовьей доли в размере одной трети имущества, возврат приданого, земля за пределами семейного владения и, наконец, отдельный дом. Помимо того, вдовам оставляли деньги, скот, домашнюю утварь, имущество, оставшееся после уплаты всех долгов покойного. В общем, мужья оставляли по возможности щедрые средства на содержание вдов, в норме предпочитая выделить супругам как можно больше, помимо гарантируемой законом трети.

Вдова получала в собственное пользование комнату в доме сына (и «место у очага» или же содержание деньгами и продуктами в тех случаях, когда имущество заранее было распределено среди наследников, или же те были уже взрослыми и способными взять на себя владение землей. Все это вдова получала в дополнение к приданому, которое она принесла в брак и которое она теперь имела право забрать обратно, если только, в свою очередь, она не завещала его своим детям. Если вдова получала во владение дом мужа не пожизненно, а на определенный срок, по его истечении она, как правило, перебиралась в отдельное жилье или также могла получить комнату в доме сына или дочери. Иногда муж в завещании заранее поручал заботу о вдове сыну (зачастую с указанием конкретной суммы, которую надлежало тратить на ее содержание). Как правило, это бывало в тех случаях, когда муж и жена оба уже были нетрудоспособны, и муж старался обеспечить супруге мирную старость. Хотя условия и суммы, разумеется, варьировались, по завещаниям и отчетам манориальных судов мы можем сделать вывод, что мужья, умирая, почти всегда стремились хоть как-то позаботиться о своих вдовах.

Нередко вдовы оставались с маленькими детьми, которых нужно было растить и содержать. Так, в пяти завещаниях в деревне Халесоуэн указан возраст мужчин на момент их смерти – от двадцати трех до сорока четырех лет, и у всех остались маленькие дети. Вдовы платили лорду условленную сумму за позволение осуществлять опеку над детьми и владеть семейным имуществом. В завещаниях мужья поручали женам заботу о детях, зачастую предоставляя им существенную власть над отпрысками, вплоть до права лишить их наследства. Так, Томас Клей из Поттона указал, что его сын Ричард наследует дом и земли после смерти матери «в том случае, если она будет довольна его поведением». Лишь в одном случае известном нам случае муж напрямую объявил, что жена не сможет заботиться о детях (вследствие душевной болезни), и поручил душеприказчикам распорядиться, как они сочтут нужным. Зачастую вдова добивалась у лорда права владеть землей не только от собственного имени, но и от имени наследника, чтобы впоследствии переход имущества совершился автоматически. Изабелла, вдова Патрика, передала свои права на землю сыну Джону, условившись, что он заплатит ей 15 шиллингов 4 пенса на Троицу, а также будет выплачивать ежегодно 6 шиллингов 8 пенсов содержания. В том случае, если сыновей не было, женщина обычно передавала землю зятю, когда дочь выходила замуж.

Судьбы некоторых молодых вдов можно проследить по манориальным документам на протяжении десятилетий. Так, Агнес из Лэнда принесла оммаж лорду за свое имущество в 1286 г. и продолжала владеть землей вплоть до 1306 г., когда ее сыну Ричарду исполнился двадцать один год. В качестве вдовьей доли она получила треть земельного надела, и Ричард заплатил лорду двадцать шиллингов за вступление в наследство и разрешение жениться. В 1313 г. Ричард женился и еще прирастил семейное достояние.

Вдова, оставшаяся с земельным наделом и маленькими детьми на руках, порой находила свои новообретенные обязанности обременительными. Она должна была позаботиться об обработке земли, и это удавалось не всегда. Так, Ева, вдова Уильяма де Колли, подала в суд на Джона Пейна, который не вспахал ее надел, как они договорились. Еще одним распространенным вариантом было сдать землю внаймы, пока сыновья не вырастут. Так поступила Элис, вдова Джона Мера, отдавшая свой надел в аренду на двадцать лет. По истечении этого срока землю надлежало возвратить наследникам.

Вдовство, впрочем, вовсе не обязательно предполагало непрерывную борьбу с трудностями. Многие вдовы переживали настоящий расцвет, обретя самостоятельность и полный контроль над семейным бюджетом. В манориальных хрониках перед нами представют женщины, которые самостоятельно держат большие наделы, покупают и продают землю, заключают замысловатые контракты. Так, Джоанна, вдова Уильяма, условилась, что ее младший сын вступит во владение 18 акрами и отцовским домом, но останется под ее властью вместе со своим имуществом. Явно не бедствовала и другая вдова - Матильда, продавшая соседям муки на 7 шиллингов 4 пенса.

Не все вдовы, впрочем, предпочитали оставаться одни – некоторые при помощи нового брака решали проблемы, связанные с владением землей и содержанием детей. В XIII-начале XIV вв. крестьянские вдовы вступали в новый брак достаточно быстро, потому что зачастую были неплохо обеспечены, владели землей и едва ли могли обойтись без мужчины, способного эту землю обрабатывать. Сходная ситуация наблюдается и в XVI в. Ценность вдов на «ярмарке невест», таким образом, сколько-то зависела от условий на земельном рынке. При огромном спросе на землю, в начале XIV и в XVI веке, вдовы были весьма востребованы. В манорах, где свободных наделов не было, юноши нередко вступали в брак с вдовами. Муж пользовался жениным наделом – и, если переживал жену, то, как правило, вступал во второй брак, уставливая, таким образом, тенденцию: молодой мужчина женился на вдове, затем вступал во второй брак с женщиной, как правило более молодой, которая, овдовев, в свою очередь выходила замуж за молодого человека, и так далее. Принадлежавший вдове надел давал новой семье средства к существованию, по крайней мере, в течение жизни упомянутой вдовы. В период острого «земельного голода» лорды всячески поощряли вдов выходить замуж, чтобы земля не пустовала. Ситуация изменилась в середине XIV в., после эпидемии чумы, когда свободной земли стало в избытке. Многие вдовы даже отказывались от того, что причиталось им по завещаниям, потому что не могли найти ни нового мужа, ни работников, способных пахать и сеять. Молодые люди, в свою очередь, быстро обзаводились собственными наделами. Таким образом, вдовы перестали быть желанными невестами.

Трудно с точностью определить процент вступлений в новый брак. В XVI в. вторично замуж выходили от 25 до 30 процентов вдов; вдовцы делали это чаще. Управляться с хозяйством в одиночку им было тяжелее, чем женщинам, а если у них на руках оставались маленькие дети, тем более желательна была хозяйка в доме. Обычно во второй брак вступали довольно быстро – почти в половине случаев это происходило в течение первого года. Закон не устанавливал никакого конкретного срока траура.

Некоторые мужья, впрочем, в завещаниях напрямик заявляли, что количество имущества, оставляемого вдове, будет уменьшено, если она вступит во второй брак – или же что она получит больше, если не выйдет замуж вторично. Другие, напротив, сознательно наделяли жен землей и имуществом, чтобы они могли вступить в новый брак не с пустыми руками. Так, один крестьянин велел сыну содержать мать, но указал, что в случае нового замужества она вправе забрать с собой половину движимого имущества.

Но, разумеется, не всегда вдове удавалось без разногласий и споров получить причитавшееся ей имущество. В 65 процентах сохранившихся завещаний из Бедфордшира мужчины сделали своими душеприказчиками жен, давая им право распоряжаться семейной собственностью – но в бедфордширских судебных хрониках нередко фигурируют и вдовы, пытающиеся получить просроченные выплаты или законную вдовью долю. Так, в Челгрейве некая вдова подала в суд на собственного сына, объявив, что тот забрал завещанный ей акр земли. Нередко именно сыновей или братьев покойного мужа обвиняли в том, что они лишали вдову законных прав. Когда некий сын перестал выполнять условия, указанные в завещании отцом, судьи оштрафовали его и вернули землю вдове, лишив молодого человека права владеть наделом, пока та жива. Впрочем, порой злоумышленниками бывали и односельчане: так, в 1286 г. перед судом предстал Уильям Вудмаус, который выгнал вдову по имени Молл и ее сына из дома, убил ее собаку, унес десять локтей полотна и плащ - и отказался возместить убытки. Еще один человек, Джон Кейтлин, желая увеличить собственное пастбище, выгнал пожилую вдову Елену Мартин из дома, который затем снес - за что ему было приказано выстроить дом за свой счет, а до тех пор подыскать для вдовы приличное пристанище.

Вдовы, упоминаемые в манориальных отчетах и завещаниях, обладали землями и прочим имуществом, которое могли передавать, завещать, отсуживать и так далее. Но некоторый процент женщин, разумеется, в силу обстоятельств оказывался без гроша, когда умирал главный добытчик в семье. Эти вдовы полагались на общественную благотворительность и перебивались случайной работой и милостыней. Иногда у них не было ни хлеба, ни собственного жилья. Если после смерти мужа на руках у них оставались малолетние дети, им приходилось надеяться исключительно на добрых людей. Такой вдовой была бедная Матильда Шерлок из Пинчбека, "нищенка с тремя детьми", старшему из которых исполнилось шесть. Они жили в хижине, которую сдавал им один из односельчан, и кормились подаянием.

Бывали и женщины, которые отказывались от роли «респектабельных вдов», предпочитая роль «веселой вдовушки», а то и попросту женщины легкого поведения. Так, Изабелла Эдмонд, владевшая земельным наделом, «взяла любовника», за которого, впрочем, впоследствии вышла замуж, когда он заплатил лорду за позволение владеть землей совместно с ней. Менее удачлива оказалась Люси Пофот, зашедшая 30 ноября 1270 года в таверну и познакомившаяся там с неким нетрезвым мужчиной, который попросил «приюта и развлечений». Люси привела его к себе – и наутро была найдена с пятью ножевыми ранениями. А сорокашестилетнюю вдову Сару, принимавшую у себя «трех гуляк», избили и ограбили.

Впрочем, не будем заканчивать на мрачной ноте. Поскольку большинство вдов не спешили вступать в новый брак, изрядное их количество серьезно подходило к новым обязанностям – в первую очередь, к роли управляющего семейным добром – и, возможно, даже принимало их с радостью. Не выходя замуж вторично, они сохраняли власть над своим домом и играли на руку собственным детям – ведь новый муж мог попытаться воспретендовать на их землю или же, переживя жену и в следующий раз женившись, ущемить права детей от первого брака. Вдовство, таким образом, несло с собой как увеличение личной власти, так и сохранение семейной гармонии. Даже для женщин, потерявших мужа в преклонном возрасте, вдовство вовсе не обязательно несло с собой одиночество и страдания: их окружали любящие дети, внуки, племянники и племянницы, друзья... http://tal-gilas.livejournal.com/233826.html

семейная жизнь в средневековой Англии

С заключением брака молодые люди вступали во взрослый мир – мир, где им предстояло растить потомство и совместно трудиться на благо семьи. Но, помимо практических аспектов семейной жизни, люди всех сословий обсуждали и анализировали хороший и дурной брак, перечисляя добродетели и пороки, которые бывают у мужей и жен. Ни одна стадия человеческой жизни не привлекала такого внимания со стороны моралистов, сатириков и просто любителей порассуждать. Детство и старость бледнеют в сравнении с брачными отношениями! Народная мудрость в отношении брака, со всеми его проблемами и теологическим подтекстом, блистательно подытожена Чосером в красочном прологе к рассказу Батской ткачихи. Из уст Алисон сыплются поговорки и изречения, отражающие мужскую точку зрению на женщин, с их слабость, дурным нравом и безграничным коварством…

Мы слабы, правда, но господь взамен

Нам даровал коварство для измен,

Обман и слезы…

При исследовании подлинной жизни средневековых семей полезен как фольклор, так и изучение судебных документов. Большинство семейных пар, изо дня в день занятых выживанием, конечно, не располагало досугом для того, чтобы детально анализировать свою жизнь. Добыть хлеб насущный, вырастить достойных детей, избежать болезни и скопить немного денег на старость… большинство пар чувствовали себя совершенно счастливыми, если им удавалось достигнуть всего этого.

В церковной и народной литературе есть две традиции описания брачных отношений, дожившие до наших дней. Одна традиция – это постоянная война между полами, как описывается в прологе к рассказу Батской ткачихи. Женщины в этой войне устрашают мужей и манипулируют ими при помощи брани, слез и измен. Столкнувшись с пороками женщин, мужчина обычно вынужден прибегать к физическому насилию и колотить жену: «Укротить женщину невозможно словами, это можно сделать только палкой, и кто не бьет свою жену, когда она его оскорбляет, тот дурной глава семьи». Бывает, что роли меняются, и жена бьет мужа. Подобные стычки обычно обрисованы комически, с полным сознанием того, что они нежелательны – и не так уж часты. Изображения жен, бьющих своих мужей, разумеется, предназначены для развлечения, а не в качестве инструкции.

Впрочем, призывы к физическому и эмоциональному насилию в культуре изрядно уравновешены советами, выдержанными в русле второй традиции, которая рекомендует взаимное уважение и благонравие. В «Наставлении для приходского священника» (XIV в.) говорится, что священник на исповеди должен спрашивать у прихожан, помогают ли они свои женам в час нужды, и предостерегать их от ссор. Тот же совет повторяется и в назидательном стихотворении под названием «Как мудрый человек учил своего сына». Отец советует сыну не жениться из-за денег, но поначалу разузнать, достаточно ли девушка кротка, учтива и умна. «Если ты найдешь такую девицу, - говорит он, - лелей и не обременяй ее, потому что лучше есть хлеб в мире и покое, чем обед из сотни роскошных блюд, приправленных ссорой». Муж не должен сердить свою жену и называть ее дурными словами, но исправлять ее промахи мягко и справедливо. Он должен принимать сторону жены, если она жалуется, но прежде хорошенько вникнуть в суть дела, чтобы не пожалеть о своей поспешности. Парное стихотворение – «Как добрая женщина учила свою дочь» - словно в зеркале, отражает советы, данные молодому человеку. Девушке не следует с насмешкой отвергать женихов, но посоветоваться о браке с друзьями и близкими. Чтобы быть счастливой в браке, нужно уважать и любить мужа превыше всего на свете, на дурное настроение отвечать кроткими и ласковыми словами. Кроме того, женщине надлежит быть веселой, верной, неизменно выказывать почтение к мужу и твердой рукой управлять слугами. Короче говоря, добродетельная жена отрицает все рекомендации Батской ткачихи, кроме одной – мудро распоряжаться деньгами.

Литература, художественная и «справочная» (дидактическая), зачастую повествует о брачных ссорах и примирениях, но, если нас интересует истинное поведение людей в подобных ситуациях, следует обратиться к судебным записям. Разумеется, нужно относиться к ним с осторожностью, иначе наше внимание в первую очередь рискуют привлечь «яркие» случаи, связанные с прелюбодеянием и физической жестокостью, даже несмотря на то что их количество в процентном соотношении невелико. Вообще, большинство дел, разбираемых в поместных судах, так или иначе связаны с совместной деятельностью мужа и жены. Речь там идет о наследстве, о суммах (merchet), которую платили крестьяне своему лорду за право взять жену, о завещаниях, согласно которым жена оставалась душеприказчицей. Муж и жена работали в поле и дома как единое целое, и в судебных отчетах нередко фигурируют описания того, как супруги сообща занимались своими делами или вместе ужинали, когда случилась какая-то беда. Число брачных разногласий, завершавшихся трагедией, относительно невелико; так, в 1300-1381 гг. в уголовных судах лишь 0.7 процента всех тяжких преступлений – это преступления, совершенные одним членом семьи против другого. Если рассматривать отдельно убийства, лишь в 8 процентах случаев под подозрение подпадали домашние. Хотя во внутрисемейных междоусобицах, дошедших до уголовного суда, насилие действительно преобладает над прочими преступлениями, судебная статистика показывает, что братья чаще, нежели мужья, склонны были решать семейный спор силой или – в принципе – тащить родичей в суд.

Сообщества своими силами пытались ограничивать любителей ругаться и драться, потому что такие люди нарушали мирное существование деревни или прихода. Так, в Уэйкфилде в 1322 г. судья велел Ричарду Чайлду найти поручителей в знак того, что он «вернет жену домой и будет обращаться с ней достойно, честно и учтиво». В других случаях вмешивались родственники жены. Томас Эсхолф подал в суд на Джона де Скоулза, объявив, что они условились, что Джон будет обеспечивать Элен, дочь Томаса, едой и одеждой. Но Джон выгнал ее из дома и избил, так что она больше не могла там оставаться. Джон возражал, утверждая, что Элен ушла, забрав с собой все имущество. В другом случае избитая жена обратилась к брату, прося защиты от буяна-мужа. Брат ворвался в дом и навеки успокоил драчуна ударом топора.

Ревность и неверность также вносили разлад в семью и в сообщество. Моралисты убеждали мужчин и женщин не поддаваться ревности, потому что это верный способ рассориться с супругом. Но, разумеется, изменников наказывали. Так, Уэйкфилдский манориальный суд вызвал Джона Кенварда, который сошелся с Элис, дочерью Саймона из Гепворта, выгнав из дома свою жену. Сообщество сочло необходимым прибегнуть к серьезным санкциям: Джон заплатил крупный штраф – шесть шиллингов восемь пенсов – за неявку в суд. Другой мужчина, обвиненный в сожительстве с женщиной легкого поведения, заплатил сорок шиллингов штрафа. Впрочем, судебные записи свидетельствуют о том, что не только мужчины, но и женщины сбивались с пути истинного. Так, жена Томаса Лэнгсфилда изменила мужу и сбежала из деревни, прихватив с собой имущество супруга.

Супружеская неверность вполне могла послужить поводом для убийства. Джон Эдвин из Уэлда и Эмма, бывшая жена Уильяма Карпентера, а ныне сожительница Джона предстали перед судом в Хантингдоншире по обвинению в убийстве Уильяма. Впрочем, чаще бывало, что муж убивал жену и/или любовника. Так, Роберт Баузерман убил Джона Доти, который явился к нему домой ночью, когда Роберт спал, на свидание с его женой. Проснувшись, Роберт обнаружил, что жены рядом с ним нет; увидев ее в соседней комнате с Джоном, он убил незваного гостя. Давние претензии, усугубленные раздельным проживанием и воспитанием детей, также порой становились причинами преступлений. «Вечером 29 марта 1271 года Уолтер Бедель из Ренхолда пришел в дом своей жены Изабеллы, дочери Рейнольда, и попросил ее сходить с ним в Ренхольд и забрать бушель пшеницы, который он хотел дать ей для пропитания сыновей. Она пошла с ним. Когда они добрались до Долгого луга, Уолтер ударил ее ножом выше левого уха».

Брачные обеты, хотя они и ставились несколько ниже обета целомудрия, было нелегко расторгнуть. В английских церковных судах фигурируют несколько поводов для расторжения брака, но не все с одинаковой частотой. Слишком ранний брак и брак по принуждению достаточно редко появляются в прошениях о разводе – возможно, это свидетельствует о том, что подобные браки и заключались нечасто, поскольку общество, как и церковь, питало отвращение к таким союзам. Расторгнуть брак из-за родства было возможно, но не так просто. Зато двоеженство/двоемужество и наличие более раннего сговора – в ту пору, когда согласие сторон было достаточным условием для того, чтобы брак считался состоявшимся – вели к многочисленным спорным ситуациям и не раз становились поводами для развода.

Наличие предыдущего сговора было весьма распространенной причиной для расторжения брака – или, как минимум, расследования его законности. Церковный суд расследовал подобные дела тщательно и осторожно, потому что, к сожалению, они не раз становились полем для злоупотреблений и мошенничества. Одна из сторон могла заручиться поддержкой третьих лиц, готовых подтвердить наличие предыдущего сговора, и, таким образом, добиться расторжения брака. В одном случае, в Или, Уильям Чилтерн, два года назад обвенчавшийся с Амисией Нен, внезапно объявил, что уже был женат до того и потому его брак с Амисией надлежит считать незаконным, и что он «сделал это со зла». Некто Джоан Сквайр, условившись с Уильямом, подтвердила, что они были женаты на момент заключения брака с Амисией и что от этого союза были дети. Суд аннулировал брак Уильяма и Амисии. Однако вскорости Джоан сама вышла за другого и тем разоблачила свое мошенничество. Суд был вынужден признать свою ошибку и объявить союз Уильяма и Амисии действительным с самого начала.

В случае с внебрачным сожительством суды обычно старались сподвигнуть мужчину и женщину к официальному заключению брака, если только к тому не было препятствий. Зачастую при разборе таких дел в суде пара объявляла, что она уже жената, или же ей предписывалось сделать это как можно скорее. Но, однако ж, стороны могли и проявить упорство. Так, в 1376 году Томас Барбо и его возлюбленная Джоан Сестер предстали перед судом по обвинению в сожительстве. Джоан объявила, что они поженились в прошлом году в Стоурбридже, и попросила, чтобы Томаса официально объявили ее мужем. Но Томас оспорил слова подруги. Он сказал, что незадолго до праздника Крестовоздвижения объявил Джоан, что между ними все кончено. Однако, увидев, что она уходит, он впал в такое уныние, что чуть не покончил с собой. Явившись в слезах к Джоан, он сказал: «Если ты останешься со мной, я буду тебе верен». Джоан ответила, что не прочь остаться. Томас продолжал: «Джоан, я клянусь, что хочу жить с тобой», и Джоан ответила, что она согласна. После этого они стали жить как прежде. В суде Томас утверждал, что не намеревался вступать в брак, а только сожительствовать с Джоан. Суд добился компромисса, вынудив Томаса поклясться, что он откажется от «блудного сожительства» – или, в случае рецидива, возьмет Джоан в законные жены. Через два года Джоан стала женой Томаса. Видимо, он и впрямь не мог жить без нее .

Вообще характерно, что священнослужители в подобных случаях играли, скорее, роль семейных консультантов, нежели строгих судей, хотя, разумеется, признавали, что некоторые пороки способны сделать узы брака непереносимыми. Показателен случай Роберта Хенденбая и его жены Маргарет, которая обратилась в йоркский суд в 1390 году, прося разрешения разъехаться с мужем из-за его жестокости. Суд посоветовал им попытаться «достичь примирения»: «если помянутый Роберт в будущем станет дурно обращаться с Маргарет и это докажут два надежных свидетеля, тогда помянутая Маргарет вправе получить развод». Суд зачастую требовал, чтобы муж в качестве гарантий примерного поведения в будущем нашел поручителей или внес залог деньгами или имуществом. Конечно, не все споры завершались примирением супругов. Так, Джон Колуэлл и его жена попросили о дозволении разойтись, потому что они «жили в ежедневном страхе за свою жизнь и предпочли бы жить в тюрьме, чем вместе». Им было разрешено жить отдельно, однако суд позаботился о том, чтобы детям Джона было выделено содержание. В плане соблюдения интересов детей характерен следующий случай: Гавиза, дочь Уильяма из Шеррингтона, вышла замуж и получила в приданое некую семейную недвижимость. Затем она оставила мужа и ушла жить к Томасу из Ширфорда. У них родился внебрачный сын, потом еще трое детей. Хотя церковные и светские власти порицали Гавизу (ее безуспешно увещевал даже знаменитый Роберт Гроссетест, канцлер Оксфордского университета и епископ Линкольнский), они не стали возражать, когда сын Гавизы предъявил свои права на материнское имущество в качестве законного наследника. Здесь, конечно, сыграло свою роль то, что у Гавизы не было детей в первом, официальном браке.

В плане достигнутого хотя бы временно компромисса интересен пример знаменитой визионерки Марджери Кемп: после четырнадцати родов она добилась от мужа, донимавшего ее требованием плотских утех, права хранить целомудрие при том условии, что они останутся жить в одном доме, будут есть за одним столом и она выплатит его долги. (Впрочем, в дальнейшем Кемпы все-таки разъехались и жили порознь, пока муж не состарился – тогда Марджери взяла его к себе и ухаживала за ним.)

Что характерно, разногласия свекровей и невесток, столь часто и драматически описываемые в фольклоре, в реальности возникали куда реже. Не в последнюю очередь это было связано с тем, что родители мужа редко жили с ним и его семьей – в большинстве случаев старики предпочитали жить отдельно от взрослого сына, пока у них хватало сил. Ссоры со старшим поколением редко возникают в судебных записях и почти никогда не становятся причиной преступлений. Марджери Кемп, при всех ее семейных сложностях, была доброй и любящей свекровью. Ее сын женился на немке и привез жену домой, чтобы познакомить с матерью, но спустя месяц после приезда скончался. Марджери лично отвезла вдову к ее родне в Германии, сочтя неприличным отпускать молодую женщину в путешествие одну.

Перевод главы из книги Барбары Ханауолт The Ties that Bound: Peasant Families in Medieval England (какие-то фрагменты уже были, теперь свожу воедино) http://tal-gilas.livejournal.com/233299.html

порнография для короля

Кстати, там случился довольно занятный анекдот. Венецианцы битву проиграли, но захватили у французов... богато изданный порнографический журнал короля! "Плейбой" эпохи Возрождения цопнули балканские наемники во время налета на французский обоз. Трофей оказался то ли очень нетипичным, то ли очень богато изданным, раз эта подробность дошла до нас через пять столетий, и срамные картинки вошли в перечень возвращаемых королю по условиям перемирия вещей, рядоположенные с церемониальным мечом и знаменами. http://p-chuchundrin.livejournal.com/95059.html?mode=reply#add_comment

троюродное родство

В целом, по приблизительным подсчётам, 80% браков в истории человечества были заключены мужчиной и женщиной, состоящими между собой в троюродном родстве или более близком.

полностью здесь

steissd.livejournal.com/4291137.html

Роль проституции в экономическом и социальном развитии Дикого Запада

Главы "Роль проституции в экономическом и социальном развитии Дикого Запада" в школьных учебниках по истории Америки вы не найдете. А зря: страницы эти важные, а иногда даже и славные. К тому же уникальные: пожалуй, нигде и никогда, по крайней мере в относительно недавнем прошлом, продажная любовь не существовала в таких золотых условиях, как на фронтире второй половины позапрошлого века.

В 1850 году население Калифорнии, не считая индейцев, на 93% состояло из мужчин. А перепись населения шахтерских городков в районе серебряного рудника Комстока (штат Невада) в 1860 году зарегистрировала 2306 мужчин и 30 женщин. Сами понимаете, с таким спросом, к тому же платежеспособным, любая девица легкого поведения была обречена на головокружительный успех, в том числе и коммерческий. И другой фактор — собственно фронтир. Полная свобода. Полиция, официальный закон, даже религия, не говоря уже о предрассудках и приличиях, где-то очень далеко, за скобками. В результате проститутки пользовались как чем-то само собой разумеющимся многими правами, за которые приличные дамы лишь начали бороться много, много позже.

Во-первых, проституция вплоть до начала ХХ века оставалась самой высокооплачиваемой из всех работ по найму, доступных для женщин. Например, в городке Хелена (штат Монтана) ночные бабочки зарабатывали в среднем $223 в месяц, в то время как самая дорогая продавщица — лишь $65. Кстати, для сравнения: мужчины-рабочие (плотники, каменщики и т. п.) получали $90–100, банковский клерк — $125.

Во-вторых, если замужние женщины не могли владеть собственностью, то у "падших" таких проблем не было. В той же Хелене за тот же период женщинам было выдано 20 банковских кредитов под залог недвижимости. Догадайтесь, кто получил все 20. Самые успешные проститутки со временем сами становились держательницами борделей и в этом качестве скупали землю и здания, а некоторые даже финансировали строительство ирригационных систем и железных дорог. Дорасти до статуса мадам удавалось, конечно, далеко не всем, но уж когда удавалось... Мэтти Силкс, начинавшая уличной проституткой, к 19-летнему возрасту уже владела собственным заведением в Денвере, это 1876 год. Для посетителей в гостиной борделя играл самый настоящий симфонический оркестр! Позднее Силкс открыла еще три публичных дома и держала конюшню скаковых лошадей.

В-третьих, статус публичной женщины гордо и даже нагло перечил патриархальному укладу, в котором место женщины — на кухне. Именно проститутки изобрели множество танцевальных движений, которые позже станут общепринятыми, пользовались декоративной косметикой, о чем ни одна девушка из хорошей семьи помыслить не могла, открыто и наравне с мужчинами играли в азартные игры (и выигрывали).

Но самое, на мой взгляд, невероятное, — вклад владелиц борделей в, как мы бы выразились сегодня, "социалку". Анна Уилсон, "королева полусвета Омахи", завещала городу особняк, ставший больницей скорой помощи. Лу Грэм финансировала первые общественные школы в Сиэтле. После землетрясения 1906 года в Сан-Франциско Бриллиантовая Джесси Хейман, скооперировавшись с другими мадам, оплачивала еду и одежду для оставшихся без крова. А уж сколько на доходы от продажной любви обихожено больных, накормлено голодных и построено церквей в маленьких городках — и вовсе не счесть. К движению за гражданские права бандерши тоже приложили руку. Мэри Эллен Плезант, квартеронка, беглая рабыня из Джорджии, в 1852 году обосновалась в Сан-Франциско и очень быстро стяжала не только богатство, но и влияние. Среди клиентов ее борделей были сильные мира сего, а цветных, обращавшихся к ней за помощью, Мама Плезант не только кормила, но и пристраивала на работу. Она регулярно жертвовала крупные суммы аболиционистам и даже сама боролась в суде против расовой сегрегации в городском общественном транспорте. Золотой век проституции на Западе был недолгим, как, впрочем, и золотой век Дикого Запада сам по себе. В начале ХХ века бум, связанный с освоением новых земель и сказочными обогащениями на серебряных шахтах, пошел на спад. Демографические диспропорции сгладились, воцарились закон и порядок. На публичные дома и "индивидуалок" стали давить, вытесняя на социальное дно, а потом и вовсе запретили. Проституция, конечно, никуда не делась (и никогда не денется), но ничего ни романтического, ни героического в ней не осталось.

Осталась лишь память, несколько имен женщин, вошедших в историю благодаря красоте, широкой душе, яркой судьбе или всему этому вместе взятому. Таких, как Молли Би-Дэм.

Ее настоящее имя — Мэгги Холл. Она родилась в Дублине в хорошей семье и получила отличное по тем временам образование. В 20-летнем возрасте в поисках приключений отправилась покорять Америку и поначалу устроилась в Нью-Йорке, но там таких, как она, был вагон и маленькая тележка. Мэгги, сменив имя на более звучное Молли, с трудом устроилась официанткой в бар, где и познакомилась с человеком по имени Бердан, отпрыском богатых родителей, его содержавших. Они поженились тайно, ибо Бердан боялся, как бы папаша, узнав о мезальянсе, не снял его с довольствия. Боялся не напрасно: папаша таки узнал и таки отказал в финансировании. Молли хотела было вернуться в бар, но у мужа были на нее другие виды. Несложно догадаться, какие: мерзавец принялся торговать собственной женой. Католический священник отказал бедняжке в отпущении грехов, и она сбежала на Запад, где продолжила грешить, правда, работая теперь уже на себя, а не на мужа-альфонса. В 1884 году — Молли был 31 год — она прочитала в газете о золотом месторождении, открытом в Мюррее (штат Айдахо), и направилась туда. В поезде Молли встретилась с другой знаменитой куртизанкой тех времен, Отчаянной Джейн. Дамы рассудили: вдвоем им в одном городке будет тесно. Они разделили сферы влияния, Молли поехала, как и собиралась, в Мюррей, а Джейн вернулась к себе в Дакоту.

Чтобы проделать последнюю часть пути там, где железной дороги уже не было, Молли купила лошадь и присоединилась к обозу. По пути начался сильный снегопад. Одна женщина, шедшая пешком с маленьким ребенком, начала замерзать, отставать и падать. Молли вытащила из сундуков свои меха и велела обозу ехать дальше, а сама осталась с этой женщиной и малышом в придорожной хижине, служившей приютом, где они переночевали, укрывшись шубами, а на следующий день добрались до Мюррея, где их уже не чаяли увидеть живыми.

Молодой ирландец с искрой в глазах спросил красавицу, как ее зовут. "Молли Бердан", — ответила та. "О, Молли Би-Дэм!" — воскликнул он, не расслышав (игра слов: получилось "Молли Будь-Ты-Проклята".

Молли открыла бордель. Заведение пользовалось огромным успехом — и не только из-за отсутствия конкуренции. Вот, например, как Молли принимала ванну, приурочивая представление (а это было именно представление) к дням больших выплат на рудниках и сопровождая большой рекламой. Она собирала гостей у себя во дворе, вытаскивала на улицу ванну и наполняла ее водой. "Мальчики" бросали в ванну монетки, и, когда дно оказывалось полностью ими покрыто, Молли раздевалась и залезала в ванну, где и сидела, болтая с восхищенной публикой обо всяких пустяках и обмениваясь непристойными шуточками. В качестве особой привилегии и за особую плату дозволяла какому-нибудь симпатичному старателю потереть себе спинку.

В свободное от работы время Молли помогала нуждающимся: кормила, лечила, утешала. И даже спасла город, когда в нем началась эпидемия оспы. Люди в испуге попрятались по домам, тогда Молли собрала городское собрание, где наорала на трусливых обывателей. Некоторым стало стыдно. По крайней мере, когда Молли и ее "девочки" оторвались от обычных занятий, переквалифицировавшись в медсестер, к ним присоединились и единственный в городе доктор, и О’Рурк, тот самый ирландец, с чьей легкой руки ее стали звать Молли Будь-Ты-Проклята, а позднее и другие. Они разбили полевой госпиталь, куда привозили больных и лечили их всем, что было под рукой. Моли работала с утра до ночи, забывая поесть и переодеться, падая с ног от усталости, не обращая внимания на холод.

И эпидемия отступила. Зато сама Молли заболела чахоткой и умерла в январе 1888 года в возрасте 35 лет. Даже после смерти католическая церковь, от которой ее отлучили еще в Нью-Йорке, не согласилась отпустить грехи, и поминальную службу провел методистский священник, навещавший Молли на смертном одре. В день похорон в городе были закрыты все увеселительные заведения. На похороны собралось несколько тысяч человек. Умирая, Молли попросила выбить на могильной плите ее настоящее имя — Мэгги Холл, что и было сделано. Но до сих пор в немногочисленных сохранившихся салунах Мюррея поют песни о Молли Би-Дэм — проститутке с золотым сердцем.

Чтобы никто не подумал, будто жизнь публичных женщин времен золотой лихорадки была сплошным праздником, а если и случались трагедии, то красивые и героические, как история Молли Би-Дэм, как-нибудь в другой раз я расскажу про китайских секс-рабынь.

Пост составлен по материалам книг Anne Seagraves — Soiled Doves. Prostitution In The Early West и Thaddeus Russell — A Renegade History of the United States.

отсюда bolivar-s.livejournal.com/635089.html

Дело Катарины Кеплер

В 1610-х годах Германию захлестнула волна охоты на ведьм, и множество женщин подвергались преследованиям по обвинению в колдовстве, общении с нечистой силой, порче скота и людей. Подавляющее большинство из них оканчивало свою жизнь на костре. В родном городе астронома Вайле-дер-Штадт с 1615 по 1629 год казнили 38 «ведьм», при том что население городка составляло всего несколько сот человек. Жертвой массового психоза чуть не стала и Катарина Кеплер.

Она жила вместе с сыном-оловянщиком Кристофом в Леонберге, область Вюртемберг. Толчком для ее преследования стала обычная женская месть. Ее соседка Урсула Рейнгольд как-то заказала 12 тарелок у Кристофа, осталась недовольна назначенной ценой и начала скандалить. Катарина встала на сторону своего сына, и Рейнгольд ее возненавидела. Вскоре после того, как мать великого астронома напоила ее травяным настоем, злопамятная соседка публично объявила ее виновницей своей болезни. Несмотря на то, что всем было известно о легких нравах неуравновешенной Рейнгольд, 69-летнюю Катарину все равно заподозрили в колдовстве.

Мать Кеплера была не первой «ведьмой » в семье: на костре сожгли воспитавшую ее тетку. Это обстоятельство вместе с необщительностью и родом занятий Катарины стало причиной того, что слухи о ее зловещих поступках расползлись по городку мгновенно. Нашелся могильщик, сообщивший, что она просила раскопать могилу своего отца, чтобы оправить его череп в серебро и подарить сыну-астроному в качестве кубка. К несчастью Катарины, это происшествие не было домыслом: как-то она услышала, что древние народы делали такие подарки на счастье. Всего обвинение насчитывало 40 подобных историй. Едва ли не самое страшное из обвинений заключалось в том, что однажды она сказала соседке, что рая и ада не существует. Жители Леонберга стали видеть в Катарине причину всех своих бед: у одного заболела нога, когда он проходил мимо нее, у другого умерли благословленные ею дети, третий пил приготовленные ею напитки, а потом сломал позвоночник, перепрыгивая канаву.

Летом 1615 года брат Урсулы Рейнгольд Урбан Кройтлин заехал после охоты в Леонберг поужинать. Во время застолья разговор зашел о ведьмах, и когда Кройтлин рассказал, что Катарина «сделала» с его сестрой, пирующие послали за четой Рейнгольдов и матерью астронома. Кройтлин потребовал у Катарины вылечить сестру, а когда та стала протестовать против обвинений, начал угрожать ей саблей. Безобразие остановил присутствовавший в помещении местный судебный чиновник, младший фогт Лютер Эйнгорн, поскольку действия Кройтлина противоречили законам Вюртемберга.

Его мать и один из братьев, Кристоф, по-прежнему проживали там, где прошло детство ученого, а сестра Маргарита, которая была замужем за пастором Георгом Биндером, жила в пяти часах езды от них в Геймадене.

Кристоф и его сестра Маргарита, проживавшая с мужем в Геймадене в пяти часах езды от Леонберга, подали гражданский иск в суд, чтобы наказать издевавшихся над матерью чиновников и опротестовать обвинения в ее адрес. Это было довольно рискованное предприятие, так как их противники пользовались поддержкой властей, а единственный свидетель обвинения младший фогт Эйнгорн был другом Кройтлина и имел личные счеты с Катариной.

К 1615 году придворный математик и астроном Иоганн Кеплер уже несколько лет жил со своей второй женой в Линце. Письмо от сестры Маргариты с известием о том, что его мать обвинили в колдовстве и дело может принять серьезный оборот, дошло до него 29 декабря. Через четыре дня Кеплер отправил полное негодования письмо леонбергским властям с требованием срочно разобраться с мучителями его пожилой матери, однако его оставили без внимания.

Вокруг астронома тогда тоже ходили довольно опасные слухи о том, что он занимается запрещенными искусствами. Еще в 1609 году Кеплер написал рассказ, в котором описывал астрономические явления глазами человека, который находится на Луне. Чтобы до нее добраться, главный герой обратился к своей матери-колдунье, и «перелет» к спутнику Земли ему организовал один из ее приятелей-демонов.

Несмотря на настойчивые требования Кеплеров и членов его семьи, следствие началось только 21 октября 1616 года. Противная сторона уже в конце месяца обнаружила новое свидетельство злобных колдовских деяний матери астронома. Идя по узкой полевой тропинке, она случайно задела девочку, которая вместе с подругами тащила домой кирпичи для обжига. Девочка оказалась дочерью знакомых Урсулы Рейнгольд, и вызванная тяжестью ноши боль в ее руке была объявлена следствием порчи. Младший фогт Эйнгорн, осмотрев руку пострадавшей, обнаружил на ней признаки колдовства.

Положение Катарины стало критическим, и она вместе с Кристофом бежала к Иоганну Кеплеру в Линц, однако не выдержала разлуки с родными местами и через девять месяцев поселилась у Маргариты в Геймадене.

Только в середине 1618 года благодаря показаниям четырех советников городского управления удалось доказать несправедливость обвинения. Однако спокойствие семьи Кеплеров длилось недолго: сторонники Рейнгольд готовились к новому судебному разбирательству, где Катарине предстояло стать обвиняемой в уголовном деле. Обвинительное письмо содержало 49 пунктов, которые говорили о связи Катарины с дьяволом, богохульстве, некромантии и других преступлениях. В течение двух лет были допрошены около 40 свидетелей и составлены сотни страниц протоколов.

Весной 1620 года Кеплер обратился к герцогу Вюртембергскому с просьбой ознакомить его с показаниями свидетелей, прежде чем под пытками допрашивать его мать. Вместо этого герцог приказал ускорить процесс, и в конце июля вышел приказ арестовать старую «ведьму» и подвергнуть ее допросу с пристрастием.

Катарину арестовали в ночь на 7 августа в доме Маргариты. Чтобы не привлекать внимания, старую женщину вынесли из дома в сундуке. На допросах Катарина категорически отрицала все обвинения в колдовстве, связи со злыми духами и порче скота. Находясь в Линце, Кеплер узнавал о происходящем из писем Маргариты и Кристофа. К тому времени до Линца добралась Тридцатилетняя война, и положение императорского астронома стало весьма шатким. Несмотря на то, что его приглашали в Англию и в Прагу, он поехал в Вюртемберг, чтобы участвовать в суде над своей матерью в качестве ее адвоката.

Процесс начался 4 сентября и длился больше года. Прокурор дополнял обвинение все новыми пунктами. В вину Катарине ставилось то, что за 40 лет до этого она причащалась у католического священника (княжество было протестантским), ни разу не плакала во время допросов и отводила глаза от свидетелей, а также пользовалась в камере столовым ножом.

Сторона защиты во главе с Кеплером представила свое окончательное заключение 22 августа 1621 года. Их стратегия заключалась в том, чтобы, не отрицая существования ведьм и не опровергая свидетельских показаний, дать рациональное объяснение каждому поставленному в вину Катарине проступку. Последовательные и логичные аргументы, которые приводил всемирно известный математик, предвещали благоприятный исход дела.

Юридический факультет Тюбингенского университета, которому герцог Вюртембергский передал дело на рассмотрение, признал, что собранные улики недостаточны ни для допроса обвиняемой с пристрастием, ни для вынесения оправдательного приговора. Суду было необходимо признание Катарины, которое у нее пытались выбить под угрозой пыток, однако пожилая женщина упорно настаивала на своей невиновности. Поскольку устрашение не сработало, герцог приказал прекратить судебное преследование обвиняемой и выпустить ее на свободу.

Измученная Катарина вышла из тюрьмы 4 октября 1621 года. В Леонберг она вернуться больше не могла — местный фогр и семья Рейнгольдов подбивали бюргеров расправиться с 75-летней женщиной с помощью самосуда. Через полгода она умерла в доме дочери в Геймадене.

http://olenenyok.livejournal.com/7513069.html

Брак и власть: предпочтения и запреты в династии Рюриковичей

С принятием христианства такого рода неписаные правила очень любопытным образом начинают взаимодействовать с письменными, нормативными запретами и ограничениями, которые церковь налагает на такое явление, как княжеский брак. Для родового жизненного цикла он, разумеется, не менее важен, чем смерть и рождение. Женитьбы вновь и вновь скрепляют род по горизонтали. Основные категории и терминология политических союзов вырастают из категорий и терминологии родства и свойствá, причем в домонгольское время именование «сват» или «брат» у князей никогда не вырождаются окончательно в чисто этикетные дипломатические формулы — за ними всегда маячит некая родовая действительность. Если наречение новорожденного — это, так сказать, попытка долгосрочного стратегического планирования, то женитьба может как преследовать сиюминутные политические цели, так и подразумевать длительный династический расчет.

Сразу выделим несколько черт, отличающих домонгольских Рюриковичей от многих других правящих домов средневековой Европы. Во-первых, всякий княжеский отпрыск мужского пола должен был жениться. Это утверждение, на первый взгляд, может показаться совершенно тривиальным, однако на самом деле во многих славянских и неславянских династиях того времени, находившихся в орбите Западной церкви, широко практиковалось добрачное пострижение в иночество одного, а то и нескольких сыновей правителя. У русских князей, повторимся, ничего подобного не было. Княжна могла посвятить себя служению церкви, не вступая в брак. Достаточно вспомнить Ефросинью Полоцкую, но пример ее отнюдь не уникален. Князь же мог принять постриг, лишь отдав дань женатой жизни. Единственное, пожалуй, исключение это печальная участь Судислава, брата Ярослава Мудрого, который постригся в монахи, просидев бóльшую часть своей взрослой жизни в порубе (тюрьме). Скорее всего, он никогда женат не был. Характерно, что его имя навсегда исчезло из княжеского именослова, поскольку воспроизведение такой династической судьбы едва ли могло показаться заманчивым!

Мог ли русский князь женится на вдове?

Относительно женитьбы у Рюриковичей была и другая, куда более своеобразная черта — ни один русский князь-христианин не мог жениться на вдове другого русского князя, хотя церковь никак не воспрещает такие браки правителям, а в Византии и в Западной Европе женитьбы на вдовах правителей были крайне популярным и эффективным средством легитимизации власти, округления земельных владений, установления политических союзов. В Скандинавии, например, знатная женщина могла не успокаиваться до тех пор, пока не побывает замужем за парой конунгов и еще двумя-тремя аристократами и не нарожает от всех них детей. Чемпионом в этом смысле может, пожалуй, считаться вдова норвежского конунга Харальда Гили по имени Ингирид, которая, заметим, приходилась двоюродной сестрой двум киевским князьям — Изяславу и Ростиславу Мстиславичам. В Западной Европе повторные замужества царственных вдов формировало целую сеть связанных между собою пасынков, отчимов, единоутробных и сводных братьев, часть из которых были сыновьями правителей, а часть — просто знатных и могущественных людей. Все они могли опираться друг на друга в борьбе за власть и часто играли немалую роль в конкуренции претендентов на престол.

Русские князья сами отсекают для себя все эти возможности разветвленной политической поддержки. Ни один Рюрикович, благодаря нашему неписаному запрету брать в жены овдовевших княгинь, не является отчимом или единоутробным братом другого Рюриковича. Отнюдь неслучайно, например, что в древнейшем летописании самим словом «отчим» не называется ни один князь, коль скоро речь идет о домонгольском времени. Этот термин появляется здесь вообще лишь единожды. Русская княгиня, внучка Владимира Мономаха, чьего имени мы не знаем, а знаем только отчество — Всеволодковна, внезапно овдовела и, как сообщает летопись, бежала в половцы, где вышла замуж вторично, за хана Башкорда. Заметим, что этот случай, уникальный в своем роде, только подтверждает общее правила, поскольку вторым мужем Всеволодковны становится отнюдь не русский князь, но половец. При этом наша Всеволодковна не теряет связи не только со своим сыном от первого брака, но и со всей семьей покойного мужа. Ее новый супруг, Башкорд, в нужный момент приводит на помощь своему пасынку и его дяде, который борется за власть над Киевом, 20 000 человек. Тогда-то он и именуется отчимом юного князя.

От всей ситуации в целом веет чем-то, так сказать, сугубо скандинавским, и так и хочется вообразить, что это вот-вот войдет в обычай, и отчимы, к примеру, станут сажать на престол пасынков, как это бывало у норвежцев, датчан или шведов. Однако ничего подобного, повторюсь, не происходит. В матримониальной стратегии Рюриковичей возможны самые разные повороты и комбинации — овдовевший князь как правило, хотя и не всегда, женится вторично; князья могут вступать в брак со вдовами иностранных правителей; более того, русская княжна, если ее выдали замуж за границу, овдовев, легко может заключить союз со следующим иностранцем. Создается впечатление даже, что они проделывают это с какой-то особой охотой. С этими княжнами, если они после смерти первого мужа не возвращались на родину, по-видимому, срабатывал эффект «отрезанного ломтя» — организация их дальнейшей брачной жизни уже не входила в компетенцию русской родни. Характерно также, что в Древней Руси некняжеским вдовам отнюдь не возбранялось снова выходить замуж, о чем мы хорошо знаем из «Русской Правды».

Откуда же взялась эта дискриминация овдовевших княгинь? Скажу коротко, что здесь свою роль, по-видимому, тоже сыграл семейный прецедент, когда Владимир Святой, еще будучи язычником, «залеже жену братьню» (то есть вдову убитого им брата Ярополка), от чего родился Святополк Окаянный. Однако здесь не обойдешься без рассмотрения библейских левиратных браков и их осмысления в русской книжности. На рассказ о них требуется время, и я не буду останавливаться на этом, а попытаюсь показать, на ком еще нельзя было жениться русскому князю.

Близкородственные браки в династии Рюриковичей домонгольской поры

Запрет на вдов — это уникальная черта русской династии. Но при этом князья так или иначе соблюдали и более общие церковные ограничения, касающиеся браков. Как же было устроено это «так или иначе»? Как достигается компромисс между политическими интересами, родовыми обычаями и каноническими предписаниями? С точки зрения стратегии власти очень выгодны были браки внутридинастические, когда Рюрикович женился на Рюриковне. Однако церковь, как известно, налагает запреты на союзы между слишком близкими кровными родственниками. Сами по себе эти письменные и, казалось бы, твердо определенные правила не так уж определенны и тверды. Ни Евангелие, ни первые Вселенские соборы, ни древние отцы церкви никак специально не запрещали, например, женитьбу на троюродных. Подобные ограничения сложились в церковной традиции позже и потому были подвержены всякого рода толкованиям, изменениям во времени и варьированию. Так, в 12 веке в Византии для брака стали запретны семь степеней родства, а на Руси оставались неразрешенными всего лишь шесть, то есть князю нельзя было жениться, например, на троюродной сестре или внучке своего кузена, а византийскому императору еще и на дочери своей троюродной сестры.

При этом в обеих традициях срабатывал эффект «последнего вагона». Как известно при железнодорожных катастрофах чаще всего страдает последний вагон поезда, поэтому некоторые рационализаторы советовали отцеплять его заранее и оставлять на станции. Так вот большинство нарушений приходится на последнюю из запрещенных степеней — в Византии на 7-ю степень, а на Руси — на 6-ю. То есть, попросту говоря, князьям все-таки иногда случалось жениться на троюродной или, иными словами, соблюдение этой нормы, как и в других правящих домах, было достаточно последовательным, но все-таки не абсолютным. На европейской почве сложилась даже своеобразная практика манипуляции брачным правом, когда сперва запрет нарушался, а потом, когда в таком браке отпадала политическая необходимость, заинтересованная сторона как будто спохватывалась и инициировала дело о разводе по причине вдруг открывшегося родства между супругами. Русь вплоть до начала XIII века таких ухищрений не знала — нарушили правила, так уж и живут в нарушении.

На весь массив внутридинастических браков мы находим только четыре случая браков между троюродными. Как же эти княжеские пары решились на то, что запрещала церковь? Если мы бросим взгляд на истории женитьбы князей Святослава Владимировича Вщижского, Рюрика Ростиславича, Глеба Святославича и Романа Мстиславича — а это и есть наши нарушители — то мы найдем в них массу частных сходств. Во-первых, всегда есть очень высокая политическая необходимость такого брака и она прямо и непосредственно объясняется в летописи. Во-вторых, часто мы находим разные смягчающие обстоятельства: то князь — сирота, и некому с его стороны следить за генеалогическими подсчетами, то митрополита нет на Руси или он только что приехал и не успел разобраться в обстановке. Однако подобные частные объяснения покрывают не все примеры и при желании могут быть подобраны практически к любому браку. По-видимому, здесь вновь в дело вмешался пресловутый семейный прецедент.

В этих браках один из супругов — всегда прямой потомок, внук или правнук, одного и того же лица, Агафьи Владимировны, дочки Мономаха (см. таблицу). Когда-то одному из ее внуков, Святославу Вщижскому, тому самому пасынку половца Башкорды, в действительно совершенно особых обстоятельствах, в осажденном городе, пришлось просить руки своей троюродной сестры, дочери могущественного Андрея Боголюбского. От будущего тестя он немедленно получал спасительную военную помощь. Позднее его женитьба оказалась своего рода извинительным образцом для его семейной линии, отнюдь не для всего княжеского рода. Таким образом, нарушения запрета на брак с троюродными у Рюриковичей оказываются не произвольными и случайными. В известном смысле, мы имеем дело с, так сказать, закономерной погрешностью системы. Этот милый семейный обычай, противоречащий церковным установлениям, совсем было вошел в локальную традицию, пока не разразилась катастрофа и в начале 13 столетия сразу два таких брака, родителей и дочери, были принудительно расторгнуты возмущенным зятем, Романом Мстиславичем.

Проблему драматических взаимоотношений зятьев с тестями и тещами, а также сватьев и шуринов, или, говоря другим языком, роль свойствá в династической стратегии Рюриковичей, я затрону совсем бегло, хотя именно этим я сейчас в основном и занимаюсь. Каждый выразительный казус здесь нуждается в объяснении довольно громоздкой и запутанной генеалогической схемы, что совершенно невыносимо на слух. Однако сама эта запутанность совсем не случайна и весьма симптоматична. В 12 столетии род разросся, ветви его отдалились, и князья стремятся как бы вновь сплести его в тесную, густую сеть свойствá, обновленного родства через брак. При этом Рюриковичи достаточно последовательно соблюдают церковные ограничения на браки с уже имеющимися свойственниками. Как и в случае с именами, династия старается не оставлять, так сказать, «незаполненных», пустых клеточек — как только возникает возможность заключить брак с Рюриковной, не нарушая канонов, такой брак заключается. Не всегда князь женится по политическим расчетам, иногда и по генеалогическим, а уж затем текущая политика подстраивается под имеющийся семейный союз. Я затронул лишь некоторые черты того, что можно назвать структурой династического обихода. Замечу напоследок, что большинство этих черт родового поведения, присущих Рюриковичам, по отдельности можно найти и в других культурных традициях. Уникальна их совокупность, именно их замысловатая комбинация и создает неповторимый облик русской княжеской династии домонгольской поры. http://shano.diary.ru/p180123786.htm

о курьезах и трудностях в процессе расторжения брака в США в 50-х годах

До 1970 года в Калифорнии (да и во всех остальных штатах) действовал закон, по которому для развода требовались веские основания, простого желания сторон было недостаточно. Один из супругов должен быть представить доказательства того, что другой супруг совершил проступок не совместимый с понятием брака - например, совершил измену или нанес побои. Супругам, которые решили просто разойтись, приходилось совместно с адвокатами создавать юридические фикции, а проще говоря, инсценировать несуществующие проступки для обхода существующего законодательства. В Нью-Йорке одно время было популярно "прелюбодеяние по предварительному сговору", когда жена приходила в определенное время домой и "внезапно" находила там мужа с любовницей. Раздавались крики на весь дом, в свидетели призывались соседи. На суде жена давала показания об измене мужа, супруг признавал вину и пару разводили. Такая сложная схема нужна была для того, чтобы не угодить в тюрьму по обвинению в даче ложных показаний. В Калифорнии вопрос решался немного проще, там активно эксплуатировалась статья о домашнем насилии (в Нью-Йорке такой статьи не было). По разработанной схеме, жена в течении длительного времени регулярно заявляла на мужа, обвиняя его в нанесении побоев и жестоком к себе отношении. После подавала на него в суд прикладывая в качестве доказательства кучу заявлений. По статистике, в 50-х годах в Калифорнии более 70% браков расторгалось именно по этой статье. Конец мучениям положил тогдашний губернатор Калифорнии Рональд Рейган, когда в 1969 году подписал закон упразднявший необходимость доказать причину развода. С этого момента в Калифорнии, а после и в остальных штатах, расторгнут брак стало гораздо проще, и количество разводов резко увеличилось. Последним штатом до конца упразднившим сложности с разводом был Нью-Йорк. Губернатор Паттерсон подписал соответствующий закон только в 2010 году. Кстати, Рональд Рейган был единственным президентом за всю историю США, в биографии которого был развод. Видимо поэтому он и стал пионером брачного законодательства, так как сам в свое время испытал все прелести процесса. Интересно, что первой страной в мире законодательно принявшей развод по обоюдному согласию была Советская Россия. До октябрьского переворота всеми брачными делами занималась исключительно церковь (мечеть или синагога), вся регистрация была церковно-приходской, и расторгнуть брак безо всяких основания было довольно проблематично. Например, православным требовалось разрешение Святейшего Синода, а для развода веская причина, типа прелюбодеяния, судимости за тяжкое преступление, или монашества. В довершение, после развода было нельзя повторно вступить в брак. Соответственно и статистика по разводам была фантастически низкой - на 1000 человек приходился всего один разведенный. Когда к власти пришли большевики, то церковный брак был заменен на гражданский, а все дела по регистрации были переданы в ведение ЗАГСов. В 1917 году был издан Декрет о расторжении брака, по которому развод предоставлялся по заявлению одного или обоих супругов, а в случае обоюдного согласия развод давали немедленно. Позже, при Сталине, законы вновь ужесточились, и развод можно было получить только через суд, при этом надо было обязательно еще и давать объявление в газету. При Хрущеве процедура развода вновь упростилась. http://samsebeskazal.livejournal.com/110612.html