Звёздный час подкрался незаметно

Глава 1

«Когда спросят нас, что мы делаем, мы ответим:

мы вспоминаем. Да, мы память человечества,

поэтому мы в конце концов непременно победим;

когда-нибудь мы вспомним так много,

что выроем самую глубокую могилу в мире.»

(Р. Брэдбери)

Конец 80-х, Москва

Чернявый возник на очередной лекции. Удобно устроился на втором ряду и стал наблюдать, как и кем заполняется зал.

Лев Моисеевич Серебрянц считал это своей привилегией. Он приходил сильно заранее, вставал за кафедру и встречал будущих слушателей пристальным, горящим взором. Каждого нового человека он считал своим приобретением. А тут вдруг, будто обокрали: такое чувство возникло через десять минут наблюдения за типом на втором ряду.

На фоне большинства публики чернявый казался до неприличия красивым. Вернее, вызывающе породистым и элегантным. Умница жена терпеливо вдалбливала своему Лёвушке понятия хорошего вкуса и стиля. Если верить ей, на втором ряду восседало живое воплощение того и другого. Даром, что очень молодое, лет двадцати на вид. Но у парня, похоже, в крови текло то, что историк, внезапно став публичным человеком, кое-как усваивал под давлением жены. Хотя и физиономией-то чернявый, если приглядеться, не особо вышел. Слишком глубоко посаженные тёмные глаза, слишком хищный вырез ноздрей, слишком бледные губы. Вот они по-волчьи изогнулись, когда парень что-то ответил соседу слева. А вот белобрысая девочка, которую очередные слушатели придвинули к чернявому справа, что-то робко пискнула. Чернявый тут же сверкнул ослепительной улыбкой, наклонился к соседке, шепнул ей что-то на ушко. Та зарделась, спрятала взгляд в раскрытую на коленях тетрадочку…

«Пора!» — Серебрянц посмотрел на часы, на битком набитый зал. Солидно откашлялся, проверил микрофон и начал вещать. По хорошо заученному, почти не заглядывая в конспект, поэтому в полной мере наслаждался вниманием слушателей.

Он говорил о древних, могущественных расах магов, заселивших Землю прежде людей. О великих, всепланетных империях, не упомянутых ни в одном учебнике истории. О свирепых войнах нелюдей друг с другом, а позже — с набирающим силу человечеством. О том, что все эти асуры, навы и прочая нечисть до сих пор здесь, среди нас! Да не просто где-то на Земле, а прямо здесь, в Москве, которую недобитые твари именуют своим Убежищем или Тайным Городом…

Это был звёздный час Льва Моисеевича Серебрянца. Вчерашний книжный червячок блистал красноречием перед публикой. Конечно, историк предпочёл бы коллег. Но и обыватели, внимающие с раскрытыми ртами, тешили его самолюбие.

Только на сей раз взгляд лектора упорно возвращался в одну и ту же точку на втором ряду. Чернявый слушал, весь внимание. Иногда едва заметно кивал, делал пометки в блокноте. Но сохранял на лице скептическую мину. И вопросов в конце задавать не стал.

После лекции Лев Моисеевич некоторое время продолжал купаться в лучах славы. Раздавал автографы, отвечал на вопросы экзальтированных особ, которые жаждали ещё тайн. Ещё! И ещё! Не только тайн — личного контакта с лектором, да потеснее, это ясно читалось в глазах у некоторых. Серебрянц говорил жене, что никто, кроме неё, любимой, ему не нужен. Чистую правду говорил. И сегодня снова позариться не на что. Отбившись от поклонниц, потом ещё от парочки существ мужского пола — с идеями — утомлённый Серебрянц скрылся за кулисы.

Верный «Москвичок» поджидал историка на стоянке: «Надо бы сменить машину на что-нибудь попрестижнее. Вот, например…»

— Лев Моисеевич! — окликнули его из того самого авто, которое он завистливо разглядывал.

Правая передняя дверь тёмно-синей иномарки, припаркованной вплотную к потрёпанному «Москвичу», распахнулась, перекрывая историку возможность сесть в его машину. Водитель — тот самый чернявый — похлопал рукой по сиденью:

— Лев Моисеевич, присядьте, есть разговор.

— А? — душа историка почему-то разом ушла в пятки. Не в силах отказаться или хотя бы задать вопрос, Серебрянц подчинился, с ужасом глядя на молодого мужчину за рулём.

Тот сверкнул веселой и хищной улыбкой:

— Ну зачем же так волноваться, Лев Моисеевич? Вам ровным счётом ничего не грозит. Надолго я вас не задержу. Просто не захотел беседовать при толпе.

— А… Э… — дар речи не спешил возвращаться к историку, который всегда был трусоват, а сейчас впал в настоящую панику.

— Меня зовут Роман. Я увлекаюсь археологией, но работа с письменными источниками меня тоже привлекает. Хочу выразить восхищение проделанной вами работой, — речь чернявого лилась, как по писанному, и так же плавно, уверено выруливала со стоянки машина.

Серебрянц, чуть совладав с ужасом, смотрел сбоку на водителя и тщетно пытался отыскать ему место в знакомой и понятной классификации человеческих типов. Машина, новая и дорогая, так же безупречно подходила Роману, как все его вещи. «Нет, не взял покататься у богатенького папаши. Либо своя, либо служебная. А не из Конторы ли он? Или из бандюков? Что хуже?»

Пару фраз Романа историк прослушал, включился обратно на:

— Лев Моисеевич, давайте поставим мысленный эксперимент? Допустим, что найденная вами информация и выводы, которые вы сделали, соответствуют действительности.

— А как же иначе? Конечно, соотвествует! — возмутился Серебрянц, разом забыв о страхе.

Чернявый не стал спорить, лишь ухмыльнулся, не отрывая взгляда от дороги. Машина неслась по Ленинградке, ловко перестраивалась из ряда в ряд.

— Предположим, найдутся подтверждения вашим теоретическим выкладкам, — как бы, не замечая возмущения историка, продолжил чернявый. — Лев Моисеевич, вы понимаете, насколько это взрывоопасно? Представляете политические последствия?

— Я учёный, а не политик. Не моё дело думать об этом.

Взгляд вполоборота и сверкание белых зубов:

— Лев Моисеевич, вы сами живёте в мире, который готовы с энтузиазмом перевернуть вверх тормашками. Вы слыхали про комплекс Оппенгеймера?

— Оппенгеймер… Физик, изобретатель ядерной бомбы?

— Да, один из них. Говорят, он сильнее всех ужаснулся содеянному.

— Хиросима и Нагасаки — на совести политиков и вояк! А история — не такая взрывоопасная наука, как физика!

Радостная улыбка:

— Да, ничего настолько взрывоопасного история пока не раскопала. И по первому пункту я тоже с вами соглашусь. Я за разделение труда. Пусть учёные изучают, политики принимают политические решения, люди действия действуют. Однако координация усилий им всем необходима. Продолжим наш с вами мысленный эксперимент. Предположим, ваши теоретические выкладки заинтересовали властные структуры. Те самые, которые отвечают за безопасность государства и общества.

— Вы оттуда? — спросил Серебрянц, обмирая от собственной смелости.

Чернявый фыркнул:

— Не важно. В рамках нашего эксперимента, допустим. Итак, люди там конкретные. Самой-самой красивой и стройной теории им будет мало. Они захотят практического подтверждения. Доказательств. Где бы вы их посоветовали добывать? А, Лев Моисеевич?

— Я работал с подлинными документами в архивах. С дневниками и письмами семнадцатого — девятнадцатого веков.

— Архивные документы — это здорово. Как историк историка я вас понимаю. Но конкретные люди захотят чего-то более конкретного и современного. Сами понимаете: их интересуют имена, явки, пароли. А ещё, самое главное, процедура опознания нелюдей среди прочего населения.

— Но там же все маги. И поднаторели в обмане…

— Все? Абсолютно?

— Н-не знаю, — сведения, которые Серебрянц собрал по крупицам с обрывков пожелтевших рукописей, складывались в очень красивую картину. Но сейчас, беседуя с чернявым, Лев Моисеевич с особой ясностью ощутил, насколько картина неполна. Правы, ох, правы были старшие коллеги! Он слишком рано вытащил свою находку на всеобщее обозрение.

— Но у вас есть идеи, как это узнать? — не унимался Роман.

— Во времена Инквизиции нелюдей и примкнувших к ним колдунов и ведьм определяли очень просто, — промямлил историк.

— Вам известны детали?

Серебрянц почувствовал себя двоечником, «поплывшим» на экзамене. Но вкусив успеха перед полными залами, теперь он не собирался сдаваться:

— Это не мой период и тематика. Большая часть архивов, сами понимаете, за границей. Но если бы ваши конкретные деятели выделили грант, то мне видится целая программа исследований. Думаю, нам понадобятся не только историки. Медики, биологи, генетики. Судя по тому, что я узнал, эти существа очень похожи на людей, но отличаются анатомией и физиологией. Не знаю, скрещиваются ли они с людьми. Если да, то гибриды, случайные потомки будут отличным следом к ним.

Машина припарковалась у какой-то обочины. Теперь чернявый смотрел на Серебрянца в упор, заинтересованно приподняв бровь:

— Каким образом?

— Я предполагаю, сообщество нелюдей замкнуто, блюдёт свои границы и строго учитывает всех своих. Но если гибриды возможны, отследить случайных потомков на стороне сложнее. Особенно, когда через «эн» поколений кровь разбавляется до почти неуловимой примеси. А современная генетика учится отслеживать такие вещи. Знакомый рассказывал мне интереснейшие вещи про изучение человеческих миграций. Он говорил, что даже наследственные заболевания маркируют переселение народов в дописьменные времена. Естественно, не только заболевания — разные генетические особенности. Подробно я не запомнил, но если будет нужно…

— Нужно. Я бы почитал публикации. Мне, как археологу, это ближе, чем вам. Очень интересно, помимо наших мысленных экспериментов, — чернявый подмигнул, а у Серебрянца снова мурашки побежали по спине. — Как фамилия вашего приятеля? Он работает только с живым материалом или с ископаемыми останками — тоже?

— Эээ… Ощепков Виктор Петрович. Статьи у него были. Но лаборатория два года сидит без финансирования. Когда мы последний раз виделись, Витя собирался уходить из науки в бизнес.

— Какая жалость! — воскликнул Роман.

Историка царапнула ехидная нота. Серебрянц возмущённо поджал губы, но не решился высказать, что думает про «археологов» на таких роскошных машинах и с такими холёными руками: впору на фортепьянах играть, а не в земле копаться!

А чернявый продолжил, подбавив ехидства:

— Да, мне очень жаль. Однако мы с вами, Лев Моисеевч, прекрасно понимаем, что кушать хотят все. Желательно, каждый день! Но продолжим наш мысленный эксперимент. Под эгидой конкретных людей ваш друг генетик смог бы продолжить работу по специальности. За очень приличную зарплату. Одно «но»: тема «горячая»! Все исследования будут глубоко засекречены. Никаких открытых публикаций, поездок на международные конференции и прочих выездов за границу. Никаких научно-популярных лекций. Кстати, и вам, Лев Моисеевич, придётся свернуть ваши выступления. Вероятно, на какое-то время даже уехать из Москвы. В тихое место с пропускным режимом, — пристальный взгляд пугающе тёмных глаз.

Серебрянц вспомнил, как любимая Софочка из двух своих ухажёров выбрала именно его. Коренная москвичка предпочла талантливому физику, с распределением в «ящик» — столичного историка.

И во вкус публичных выступлений Серебрянц только-только начал входить. Но спросил он чернявого Романа о другом:

— А как же доступ к архивам? Они же, по большей части, в Москве и в Ленинграде? Ну, и зарубежные?

— Командировки. Под пристальным контролем и охраной. Но работать и жить с семьёй лучше в безопасном месте. Между прочим, сделать его безопасным от магии, от существ, чьи возможности доподлинно не известны — очень нетривиальная задача. Лев Моисеевич, как вы думаете, учёных каких специальностей нужно включить в рабочую группу? Чтобы разобраться, чем вам смогут навредить потенциальные противники? И что им противопоставить?

— Потенциальные? Противники? — захлопал глазами Лев Моисеевич.

— Конечно! Нелюдям наверняка не понравится, что кто-то пытается вывести их на чистую воду. Как только узнают, что дело зашло дальше развлечения для любопытствующих домохозяек — сразу начнут противодействовать. Вы не боитесь?

Серебрянц проглотил даже обидное «развлечение для домохозяек», так окатило его очередной волной ужаса! Молодой мужчина в роскошном авто вёл себя весело и непринуждённо, через фразу поминал «мысленный эксперимент». Но у историка крепло ощущение, что разговор у них идёт предельно серьёзный. Из тех, что резко и радикально меняют судьбу.

В мозгу билось: «Одно из двух: либо я таки сделал открытие, способное изменить мир. Заинтересовать конкретных людей… И прочих существ… Поставить под угрозу моё благополучие и саму жизнь… Либо оно вовсе не открытие! Зато годится, чтобы развлекать домохозяек, имея с этого приличный доход!»

Мыслишка была неприятная, скользкая…

А Роман молчал, ждал ответа, сверлил историка беспросветно чёрным взглядом. Внешне — вылитый нав, самый опасный «сорт» нелюдей, описанных в старинном дневнике. «Может, он не из Конторы, не из бандюков, а вообще оттуда?» Серебрянц зябко передёрнул плечами, промямлил:

— Если ваши конкретные люди обратятся ко мне, я, вероятно, продолжу свои изыскания, но…

— Если вы попадёте в сферу интересов конкретных людей, они могут не оставить вам выбора, — усмехнулся чернявый. — Но ведь научное сообщество не приняло ваших выкладок? Попросту говоря, сочло их бредом сивого мерина? Верно я понимаю ситуацию?

— Не приняло! — с облегчением отозвался Серебрянц. — Сочло доказательства недостаточными.

Перед любой другой аудиторией историк стал бы гневно обличать ретроградов коллег. Перед этим типом… «Да ну его к чёрту! Знать не хочу, из какой норы он выполз! Кто или что он такое!»

— Значит, так и запишем. Лев Моисеевич Серебрянц, артист разговорного жанра. То есть, шут гороховый. Безопасен. Бесполезен, — вздохнул чернявый и заглушил мотор машины. Гибко, по-кошачьи потянулся. На историка он больше не смотрел, разом утратив к нему всяческий интерес.

Серебрянц тоже оторвал внимание от собеседника — оглянулся и узнал место. Иномарка Романа стояла перед большим красивым зданием недалеко от метро «Сокол». Историк кое-как набрался смелости, и запинающимся голосом попросил:

— Роман, отвезите меня, пожалуйста, обратно к моей машине!

Чернявый как бы вспомнил о существовании пассажира. Несколько томительных секунд разглядывал его, словно присохшую к сиденью грязь. Вроде, и пальцем не шевельнул, щёлкнула, открываясь, правая дверь:

— Доберётесь на общественном транспорте, здесь не далеко. А лучше, поезжайте-ка вы сразу домой. В вашем нынешнем состоянии садиться за руль вам небезопасно.

— Да, наверное… Я так и сделаю…

— Завтра выступаете в том же зале?

— Д-да.

— Увидимся, — напоследок подмигнул ему чернявый. — Берегите себя, Лев Моисеевич!

Серебрянц не помнил, как очутился на тротуаре. И дорогу домой запомнил с пятого на десятое. Дома Софочка долго отпаивала его валокордином.

***

Назавтра лектор, против обыкновения, не спешил выходить к залу. Занял кафедру лишь перед самым выступлением. Обшарил взглядом ряды, с ужасом высматривая знакомое лицо, но чернявого не было. Вздох облегчения, и тут же мысль о подвохе…

Лекция шла по накатанной колее. Минуте на пятой Серебрянц перестал запинаться и путать слова. Всё хорошо, но после основной части выступления на лектора пираньями налетела дружная студенческая компашка. Недоросли представились историками и филологами. Мол, ведут совместное исследование по мистификациям конца девятнадцатого — начала двадцатого века… Окаянные студиозусы забросали его такими заковыристыми вопросами, что историк реально «поплыл». Не ожидал таких глубоких познаний и хватки… Растерялся, начал терять лицо перед публикой — тут-то паршивцы и передали ему привет от Романа Чернова, пожелали новых научных успехов и смылись.

***

Ни чернявого, ни тех студентов Серебрянц никогда больше не встречал. Однако был уверен: они, нелюди проклятые, продолжают приходить. Разные, но в чём-то неуловимо похожие. Иногда являются с неприкрытым намерением поиздеваться. Иногда — с каверзными вопросами, на которые у него нет ответов. Иногда просто смотрят… «Или это один и тот же нелюдь в разных обличьях? В тех документах были свидетельства, что они могут! А физиономии-то одинаково наглые и самодовольные. Нет, пусть тёща помалкивает, что мне пора лечить паранойю!»