В том отеле, по вторникам

Глава 1

Молодой человек

Он шёл по мосту. Он не знал, куда шёл. И я тоже не знаю. Зато я знаю, кто он. Но не скажу. Так что придётся тебе, уважаемый читатель, удовлетвориться тем, что он шёл по одному из парижских мостов, ветер задувал ему в дыру в пальто под мышкой и за шиворот, фонари так же настойчиво и мерзко лезли в глаза, как в уши – радостные визги кокеток и бархатное бубненье господ, которые их сняли. Суббота. А в четверг студенты. У тех попроще. А сейчас отельчики, кафешантан, театры. Но потом отели и отельчики….

Плевал я.

Мимо проплыла со скоростью его шага фигура, с любовью наклонившаяся к воде. Это даже любопытно! Неужели вот так… Люди же вокруг; не дадут. Видимо, он (или она? Осенью все люди со спины на одно лицо) совсем уже, никого не замечает. Всё это вдруг стало до карикатурности похоже на сон: выше фонарей ничего не видно, только темнота, под мостом тоже; лица девушек как на подбор все пошлы и безвкусны; кони все рыжие… И этот самоубийца. Глупо пытаться утопиться в чужом сне. Особенно, когда не знаешь, кому ты снишься. Вдруг это сон нежной школьницы, начитавшейся толстого и фанфиков к нему, где князь Андрей всё же счастлив с Наташей. Ах да, Толстого, простите! Сожалею!» – и он поклонился очередной рыжей кобыле, изящно сняв шляпу, которой у него, впрочем, не было. Прохожие не оборачивались. Ну так и есть, сон. А раз так, то можно выпить, не расплачиваясь!

***

– Что желает Мсьё?

– Мсьё? Мсьё, кажется, заказал у вас чашку кофе и сигару. А вот я хочу жрать! Блюдо дня, пожалуйста, и бутылку кальвадоса.

«Чёртов оригинал! Его рожу и впрямь не один час придётся оттирать с мылом, если кто-то, кроме меня, захочет назвать его «мсьё». Но этот парень что-то смыслит… Ведь Дюфок действительно заказал у меня кофе и сигару…»

А язык тем временем,

в тридцать шестой раз за последние полчаса

без запинки и размышлений:

– Наше специальное предложение от шеф-повара: Свиная грудинка в белом вине!!!

– Фак! *роясь в карманах*

– Простите?

– Прощаю, неси скорее грудинку.

«Да сейчас, принёс, ага, а вдруг сбежит, подлец! И какого дьявола я его вообще впустил?!»

– Простите за нескромный вопрос, но будет ли у Мсьё достаточно средств для ужина?..

– Ты не хуже меня знаешь, что у Мсьё денег хватит, даже если он захочет привести к вам десять самых прожорливых дам Парижа. А вот силёнок у него не хватит ни на одну. У меня же есть только 50 франков, и я собираюсь на них как следует пожрать, потому что завтра меня убьют на дуэли, и они мне больше не пригодятся. Так что пошевеливайся.

– Одно мгновение, Мсь...кхмм

«Этот парень нравится мне всё больше! – лавируя между столиками, – Если он не оставит мне чаевых, я не огорчусь, его шуточки про свинью Дюфока дороже денег!!! Надо Жаку рассказать,

– Грудинку от шеф-повара!

он обхохочется! Нет, а если серьёзно, я официант, а не шпион, и даже если он мне отвалит за это деньжат, выслуживаться перед Дюфоком я не буду. – вынимая кальвадос изо льда. – Но проследить за этим малым с острым язычком стоит...»

***

– А ты заметил, какая дама была сегодня с Мсьё Дюфоком?

– Да ты слушай, что тебе говорят, Жак! Что дама? Дамы всегда красивые и блещут бриллиантами. А вот видел ты хоть раз, чтоб так часы блестели? Разноцветными огнями?

– Да ты брешешь, Жюль… Нет, какая у неё улыбка…

– Я брешу? Это я брешу?! Да я тебе чем хочешь поклянусь, я своими глазами видел! Он сидел и тыкал пальцем в свои часы, а они светились!

– Стой, смотри, это она!

Отошли обратно, в темноту угла.

– Кто – она?

– Да вон, в карете! Какая красавица!

– Жак, тут свалкой воняет, пойдём…

– Да погоди!.. Она... курит?

Она правда курила сигаретку в длинном изящном мундштуке. Она думала о том, хотя нет, я вам не скажу.

– Интересно, как ей не противно с таким толстым?

– Противно, наверное, а что делать? Ты-то её не накормишь таким обедом. Так бы она сразу к тебе в объятья кинулась.

– ?

Холодный взгляд, сжатые губы.

– Не обижайся, Жюль. Но про светящиеся часы у какого-то обормота я тебе не поверю.

– О, смотри-ка, это он как раз!!! Жюль засуетился и даже забыл про вонь из мусорки. Жак тоже вытянул шею. Казалось, даже дама Дюфака отвлеклась от своей сигаретки и разглядывания брошки на перчатке, чтобы взглянуть на светящиеся часы на запястье высокого, нескладного, грязного, но сытого, и потому как никогда самоуверенного юноши.

Часы не светились.

По крайней мере, парни ничего не увидели.

– Ты говоришь, они светились, как люстра?

– Да…

А вот дама, видимо, увидала что-то особенное.

– Если они светились, как люстра и всеми цветами, мы бы увидели хотя бы отблеск от них.

Что-то такое, чего она никогда не видела.

– Да вижу я, что ничего нет! Может, они под перчаткой? Или под рукавом пальто?

Может, она как раз увидела те самые часы?

– Под рукавом, который кончается у него чуть не на локте?

Во всяком случае, лицо у дамы сильно изменилось.

– Ладно, пойдём Жюль, вон толстяк-Дюфак идёт. Не хочу смотреть, как он с ней разговаривает...

– Прости, дорогуша, что так долго. Генерал всегда такой болтливый, когда выпьет…

– Ах, Леон, сегодня это я вас задержу! Я забыла свою шаль в дамской комнате, придётся вернуться.

– Не беспокойтесь, я пошлю слугу.

Её смех, как колокольчик. Даже неестественно изящный.

– Ах, Леон, вы сама прелесть! – вылезая из кареты. – Как же вы отправите слугу в дамскую комнату? Не волнуйтесь за меня, Леон, я пройдусь лишний раз, у меня ещё много сил, – и подмигнула так пошленько.

Мимо лица Леона быстро промелькнули её аромат и кудри, обладавшие, видимо, какими-то волшебными свойствами, потому что усевшись в карете, он тотчас уснул.

Отель

– Подожди, подожди меня! – спешно застучали каблучки, то и дело застревая между камнями мостовой.

Несколько голов обернулось, и всё не те. Он же только ссутулился и зашагал быстрее. Всё хорошее настроение от сытного ужина развеялось без следа.

Через пару секунд нежная бархатная перчатка с брошкой прикоснулась к грязному запястью, торчавшему между карманом пальто и оборванным рукавом.

– Ну чего ты?

***

Это был обычный субботний вечер, то есть время, когда отель, сам по себе имевший гадкий вид, становился похож на кишащую клопами подушку. Всё из-за обилия постояльцев и их пугающего вида: пьяные в стельку матросы, каждого из которых вели под ручку две-три престарелые шлюхи, с трудом добирались до номеров на третьем этаже; в холле скопились вонючие клошары (бомжи, просто-напросто. Это по уставу надо было так к ним обращаться: «Мсьё клошар, будьте любезны выметаться отсюда»), проскочившие в толпе мимо швейцаров и теперь, когда все разбрелись, не знавшие куда себя деть; нетрезвые коммивояжеры – элита этого местечка – сегодня, кажется, решили сделать из всех номеров четвёртого этажа один банкетный зал – так они ломились в стены; что творилось на первых двух лучше и не думать. Горничные уже давно не справлялись, и если часть из них отчаялась собирать помои хотя бы в коридоре, то другая охотно перешла ко «второй работе».

Именно в такой час в этот смердящий кусок цивилизации, называемый отелем, зашли они. Администратор даже взглянуть поленился на оборванного поэтика в слишком узком пальто, хоть вид у него и был на удивление сытый и уверенный.

– Мест нет. Мсьё может забронировать на ночь вторника, если желает.

– Да, пожалуйста. – Такой спокойный голос. Что «да»? Администратору, этой сутулой надменной шпале, понадобилось какое-то время, чтобы вспомнить смысл зазубренных им слов и понять, что лохматый поэтик действительно хочет забронировать на вторник.

– Так сколько стоит самый скромный одноместный номер на втором этаже?

– Сейчас посмотрим.

Записав юношу в журнал, он стал вежливо прощаться с клиентом, но не тут-то было.

– А на сегодняшнюю ночь мы хотим двухместный номер тоже на втором этаже.

– Я же вам объяснял, мест н-не… – замер на полуфразе администратор. Он увидел её. В холле горели звёзды. Её глаза. По низу лился утренний туман – её платье. Бутонами чёрных роз трепетали её искусные кудри. Нежный аромат женского тела рассекал скисший воздух помещения, как долгожданная молния рассекает свинцовые тучи. На заднем плане клошары от восхищения разевали рты шире собственных ширинок. Она приближалась.

– Мсьё, вы понимаете, что мы хотели бы снять номер сейчас? – Этот спокойный голос! Зависть к молодому человеку обожгла администратора болью, почти физической. Но очарование продолжало действовать.

– Я-я-я-я, эмм… Я посмотрю, что можно сделать.

***

Через пять минут несуразная пара уже шла по коридору, заставляя весь этаж высовываться из дверей и провожать их изумлённым взглядом. Сказать, что дама была красива, – это ничего не сказать. Она была нереальной. Она была настолько непостижимо иной, что мозг любого из этих людей не смог бы воспроизвести её очарование даже во сне. Но и юноша полностью соответствовал. Никто ни на секунду не подумал, что он отхватил кусок не по размеру (а вот глядя на того же Леона Дюфока, такие мысли иногда рождались). Он был хоть и неказист, но статен, хоть и грязен, как многие другие здесь, но не лишён ни самоуважения, ни гордости. Он не просто шёл рядом с красавицей. Он вёлсвою даму в номер отеля, и она послушно шла за ним, шурша шёлковыми юбками в такт.

Это был фурор.

Стоило двери заветного номера тихо закрыться, как все сплетницы отеля были тут, горничные и местные шлюхи, со стаканами и без. Две-три дрались за место у замочной скважины, ещё несколько отчаянно искали любые щели, остальные прильнули ушами к двери в постороннюю жизнь. Итак, представление начиналось.

Вначале зашуршали юбки. Это он подошёл к ней поближе и сказал на ухо тихо, но отчётливо: «Пусть они уйдут». Все женщины, подслушивающие за дверью вдруг изменились в лице.

– Вот ещё, буду я слушать теперь их стоны, ага, как же!

– Больно нужно, лучше уж самой к мужику пойти.

– Не очень-то приятно смотреть на таких красавцев, когда знаешь, что за тебя уже алкаш заплатил!

– Да и ничего в них особенного и нет. Будто я не видела, как это делается.

И все разбрелись как ни в чём не бывало. Все, кроме одной. Поэтому их начальнице, вскоре подоспевшей проверить что да как, осталось лишь прикрикнуть слегка для порядка: «Кристина! Нечего подслушивать! Ступай в свою комнату, твоя смена окончена». И последняя тоже ушла.

***

Она вышла, только когда услышала выкрик в ночи, а начав слушать, уже не смогла оторваться, заинтригованная необычным разговором.

– Ты никогда не поймёшь, как мне было больно! Все эти люди… Я был там своим, понимаешь? О, да о чём я говорю! Ты никогда этого не испытывала. Ты всегда приходишь и уходишь, распоряжаешься чужими жизнями, как дешёвой монетой, и никогда не несёшь ответственности. Тебе наплевать на всех и каждого, кто был в любом из миров. Тебе наплевать на всех тех, кто умирал там, у меня на руках так же, как на этого Леона, которого ты сейчас трахаешь. Ты их не различаешь, не так ли? И там и тут тебе важно лишь наличие члена. Не так ли? А ведь они были моими друзьями. Да ты хоть слово-то это знаешь?

В грязной тёмной комнатке отеля бушевала немая буря. Чем дольше он молчал, тем больше эмоций, слой за слоем, поднималось из глубин души и, в обход логике и жизненным принципам, буйствовало сейчас у него в мозгу. Она видит их все. Вот свинцово-синяя волна страха. Не за себя, за всех этих милых людей, его «друзей», к которым он так привык. Боль, лимонно-жёлтая волна, накрывающая с головой. Безнадёжность светло-жемчужного, звенящего цвета. Последних выживших согнали в города как рабов, ни одному не удалось спастись. И наконец последняя, сравнимая с цунами волна. Ненависть. Он ненавидит её. Она пришла и разрушила его рай, его мир. Она принесла войну и рабство. Эта ненависть переливается чёрно-зелёным, в точности как чешуя рептилоидов, против которых он сражался, а запах – горелых костей. Пару слоёв стыда: за то, что они одной расы; за то что, проиграв войну, он просто ушёл не в силах что-то изменить, не в силах оставаться на опустошённом поле битвы. И наконец тонкая полоска разочарования.

Поток эмоций, цветов, воспоминаний вдруг прервался на секунду и возобновился. Юная горничная осознала, что сейчас она проникла в голову к этим людям совершенно не по своей воле. Людям… Словно кто-то ослабил контроль над силой, сдерживавшей этот извечный поток, и теперь то, что должно было проливаться по капле из специального краника, разорвало все трубы и мчится бурной рекой.

Им обоим было трудно. Но ему трудно вдвойне, потому что его собственные чувства, уже всколыхнувшиеся в душе из-за её появления, теперь рикошетом отскакивали с помощью её силы и накрывали измученную психику второй раз.

– Ты думаешь, я не способна понять?! – Она кричала. Нет, она орала. Совсем не по-дамски. – Это я-то не способна понять?

– Прекрати. – Скрип кровати: он сел.

– Нет. Ни за что! Я разнесу и это место в клочья, если хочешь. Ты не думал, что я потому и закатила войну? Все эти, как их там, люди и остальные, они ведь слушают грустную музыку, когда им грустно, и агрессивную, когда они злы. Ты думаешь, мы чем-то отличаемся? Мы такие же ничтожества, поверь. Я устроила ту войну только потому, что хотела заставить миллионы душ страдать в унисон моей, хотела достойный аккомпанемент для моего отчаяния, усталости, ненависти и тоски.

Каждое её слово было как толчок. Удар волны. Волна может опрокинуть, с силой бросить об камень, протащить лицом по дну беззащитную душу. И молодой человек, и Кристина (и многие другие постояльцы, метавшиеся сейчас в одном на всех кошмарном сне) поняли, что этот поток затянул их в самую бездну. Это были сырые, неконтролируемые эмоции.

– И поэтому надо было уничтожить прекрасную расу и вознести до небес пресмыкающихся?

– Ч-что?! – она просто опешила. – Да какая нахрен разница!

– У тебя дома кронинберги скрещиваются с эльфами. Тебе явно никакой.

Прежде чем ответить, он смерила свой пыл. Поток эмоций стал леденящим.

– Тебя сейчас нет у меня дома. – Каждое слово было сказано отдельно, с нажимом.

– А ты не думала, что я потому и ушёл?

– Из-за эльфов? Или из-за кронинбергов? – спросила она, смеясь, и тоже села на кровать. Это был нехороший смех, звонкий и блестящий как лезвие кинжала.

– Из-за того, что ты там устроила, – прошипел, взметнулся от злости он. – Ты развязала войну дома! Ты думаешь, наш мир бы это выдержал? Ты, наверно, до сих пор считаешь, что просто подралась несколько раз с моей бывшей, да? Но это уже не детские игры, Ари. Лорды из самых отдалённых концов материка начинали съезжаться, чтобы выбрать, кого из вас поддержать. Ты бы разнесла наш мир в клочья!.. – Он встал. Прошёлся по комнате несколько раз в ночной тишине. Буря эмоций стихла, оставив лишь ровный туман задумчивости. – Пойми, на пути войны ты никогда не доберёшься до моего сердца.

Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Дама, оставшись одна, бухнулась всем телом на кровать. Потом перекатилась на другой конец и шмякнулась об пол. Минут пятнадцать спустя, когда горничная, подслушавшая весь их разговор, уже лежала в кровати, раздался громкий смех.

– Так это не всё! У меня есть второй шанс!

Кристина

Никто не помнил, когда она появилась в отеле, хотя почти все помнили то время, когда её не было. Внешность Кристины настолько сочеталась с обшарпанными интерьерами, что часто её попросту не замечали. А когда замечали, удивлялись её здоровому виду: блестящие светло-русые волосы, румяные пухлые щёки, пышное тело -- как ей удавалось так хорошо выглядеть в этих нечеловеческих условиях?! Однако стоило посмотреть в её глаза, и становилось понятно, что она самое несчастное и прибитое жизнью существо в этом отеле. Было в её взгляде что-то, что пугало людей; не агрессия или злоба, а понимание. Она как будто бы знала, что всё вокруг – не что иное, как глупый страшный сон, что все люди, предметы и действия лишены смысла; и когда один из постояльцев случайно встречался с ней взглядом, то чувствовал себя бездомно и глупо, как атом фосфора или кальция, затерявшийся без связей и смысла в пустом космическом пространстве. О, как их было много! Толстые и худые, прыщавые и гладковыбритые, старые и юные, все они снимали номер, замечали случайно Кристину, загорались желанием хорошо провести время с аппетитной горничной, вызывали её за какой-нибудь мелочью, но потом, уколовшись об этот всеведающий взгляд, вдруг дрефили, говорили робко: «Спасибо, на этом всё...», а после маялись долгой бессонной ночью, не в силах отделаться от страха перед вечностью.

Но эти двое были другими. Молодой человек, небритый и оборванный, всегда шагал смело, говорил тихо и прятал лицо под полами старой шляпы. Она ходила в своих бархатных туфельках так, будто привыкла ходить по звёздам, смотрела на всё с презрением и усмешкой и никогда не опускалась до разговоров – замашки императрицы.

Раз в две недели, всегда по вторникам, ближе к вечеру он снимал простенькую комнатушку с одной кроватью, окном и умывальником. Она всегда приезжала после полуночи, дефилируя в новом наряде среди темноты и копоти коридора перед несколькими специально выскочившими ради этого служанками, в числе которых всегда была и Кристина. Всю ночь они занимались любовью, и как минимум семь комнат вокруг не могли уснуть от шума и чувства одиночества. Утром он уходил на заре. Она просыпалась после полудня, возилась ещё около часа и уходила, молча швырнув ключ на стойку. И не было такого работника, который бы посмел заикнуться о том, что выселение, вообще-то, в одиннадцать.

Очень скоро Кристина захотела разгадать эту пару. Это казалось так легко: стоит лишь посмотреть в глаза, и она, как и все остальные, распадётся на части, и станет ясно, «актриса» или «аристократка» или «роскошная проститутка»; «стерва» или «добрая»; «умная» или «пустышка»; точно «сытая», но вот «счастливая» ли? Ну и так далее. Кристина видела с первого взгляда нагромождение шаблонов, которые здесь назывались человеческой душой. А как же тот разговор?.. Она не знала. Для этого и надо было их разгадать.

И однажды она так и сделала. Просто вышла в коридор на пути этой дамы и заглянула в её глаза, не стесняясь такого странного поведения. Всё равно всё забывается после встречи с её пронизывающим взглядом. Ничего подобного не произошло. Дама посмотрела на Кристину в ответ и слегка улыбнулась ей, словно сообщнице, словно той, кто всё поймёт без слов. Может быть, так оно и было?

***

Ночь. Кристина не спит. В окно колотит дождь. За стеной направо они. Эти двое. Кровать ходит ходуном, половицы скрипят, иногда чей-нибудь локоть или колено с размаху ударяется в стену как раз под ухом горничной. Она кричит, он негромко и редко постанывает. Она кричит, она никогда не сдерживается. Ей наплевать, что они делают это в отеле. Ей на всех наплевать. Она будет кричать, пока не кончит, а завтра, после обеда Кристина уберёт простыни.

За окном всё льёт и льёт. Они затихли наконец. Кристина не спит. Она никогда не спит. Эти мелкие люди тихо терпят всё, что вытворяет безумная пара по вторникам. Они могут жаловаться и материться две недели кряду, но во вторник никто не вымолвит ни слова. Светает. Вдруг Кристина слышит за стенкой направо тихий гул незнакомого голоса. Он не похож на человеческий. Это нежный женский голос, но тембр таков, что если его владелец пытается говорить тихо, как сейчас, то он отдаёт басовым бубнением, больше свойственным молодому мужскому голосу или даже какому-то духовому инструменту. Может, фагот? Кристина, встаёт и выходит из комнаты, чтобы услышать получше. Нет, фагот не такой... Прикладывает ухо к их двери. Дверь приоткрывается бесшумно; кажется, никто не заметил. Кристина видит их: он лежит лицом на её правой груди и поглаживает, сжимает левую. Его жёсткие светлые волосы торчат во все стороны, колют ей шею и нежную кожу плеч. Её, чёрные и волнистые, струятся повсюду. Ноги идеально переплелись и изредка обмениваются прикосновениями. Бёдра неразличимы в свете дождливого утра.

– ...Ну ты и дурочка, – шёпотом произносит молодой человек. Дама в ответ смеётся. Она старается потише, но для этого голоса шёпот просто невозможен.

– Давай я расскажу тебе сказочку, милый.

Кристина садится на пол, спиной к их изголовью, по ту сторону ветхой стены. Она тоже послушает сказочку женщины, не раскладывающейся на стереотипы.